Kitobni o'qish: «Дай нам Бог»

Москва, как и любой большой город, просыпается рано. Даже в летние воскресные дни, когда наступает пора отпусков, и столица могла бы приутихнуть и отдохнуть, она продолжает бурлить. С раннего утра, да что там с утра, уже с ночи во дворах беспокойных москвичей начинают урчать машины – люди торопятся из душного города, закованного в асфальт, за город: на дачу, на реку, на пруд или в лес. В аэропортах, на вокзалах, на причалах толпятся отъезжающие, хотя, конечно, не меньше и приезжающих.

В такое вот замечательное летнее, но уже душноватое утро, среди спешащих людей неторопливым шагом подходила к причалу речного вокзала красивая стройная шатенка среднего роста. Не обращая внимания на восхищённые взгляды мужчин, она шла, глядя прямо перед собой.

Благодаря изящной фигуре, белому ухоженному личику с лёгким румянцем на щеках и достающим до талии темным рыжеватым волосам, её вполне можно было принять за молодую женщину лет тридцати. Но обманывались на её счёт только мужчины. Женщины, в отличие от них, подмечали на её лице две скорбные бороздки, протянувшиеся вниз от уголков губ, и едва различимую сеточку под нижними веками.

В её выразительных глазах цвета морской волны горел добрый мягкий свет, а на устах застыла чуть заметная улыбка. Казалось, что ей открылась какая-то тайна, которую теперь она бережно хранит в своём сердце.

Когда женщине оставалось всего несколько шагов до решётки, закрывающей пустой причал от праздно слоняющихся людей, откуда-то, совсем не далеко от неё, раздался радостно звенящий молодой голос. Его эхо прокатилось по пустующему причалу, оттолкнулось от здания речного вокзала и догнало её. Она неторопливо и грациозно оглянулась. Увидев спешащую к ней и светящуюся от радости круглолицую сероглазую девушку с короткой стрижкой густых крашенных в песочный цвет волос, она приостановилась и приветливо махнула рукой.

Подбежав к женщине, сероглазая, не спрашивая разрешения, порывисто обняла её. Та нежно ответила на объятия и, гладя девушку по голове, как маленького ребёнка (девушка оказалась несколько ниже ростом отнюдь не высокой женщины), ласково проговорила:

– Я тоже очень рада тебя видеть, Лерочка.

– Лариса Валентиновна, – обиженно, слегка отодвинувшись от своей знакомой и глядя ей в глаза, затараторила Калерия, – как же так? куда вы пропали? Я вам звонила! А вы, оказывается, номер телефона поменяли. А здесь – то вы как?

Не дожидаясь ответа на заданные ею почти скороговоркой вопросы, девушка с притворным весельем, пряча от женщины, набегающие на глаза слёзы, сообщила:

– Можете меня поздравить, – я развожусь. Помните, вы говорили после моей свадьбы, что мой муж – настоящий и достойный человек?! Так вот, сегодня утром этот достойный человек сказал мне, что я не жена, а бабочка, которая целыми днями порхает на работе, вечерами прилетает домой сонной мухой, а на все выходные упархивает в область к родителям. Как вам? А я, между прочим, менеджер по продажам с высшим экономическим образованием. И на работе меня ценят! Что касается родителей… так он не хочет понять, что я у них одна и… В общем, я ему посоветовала найти жену из детдома. Когда он выскакивал из квартиры, то так дверью хлопнул, что даже люстра на потолке закачалась. А я пошла и подала заявление о разводе. Скажите, на кой мне муж, который совсем не хочет меня понимать?

Лера умолкла. Заметив сочувственный взгляд своей бывшей учительницы, она тряхнула головой и, повернувшись навстречу лёгкому ветерку, дабы осушить навернувшиеся слёзы на глаза и остудить покрывшееся красной краской лицо, бодро заявила:

– Плевать! Возьму и назло ему выйду замуж. Поверьте, мне есть за кого выйти. Всё, тема закрыта. Теперь давайте поговорим о вас. Мы с вами сколько не виделись? Вспомнила – целых три года! В последний раз – на моей свадьбе. А вы… почему из школы уволились? Где вы теперь? Чем занимаетесь? Решили на пароходе покататься? Я тоже за билетами пришла. Может, тогда вместе, а? или вы уже билет взяли?! Так можно же поменять! Я в Мышкин думаю, а вы? Так как? Ну почему вы всё время молчите?

– Я не молчу, – с улыбкой ответствовала бывшая учительница, – я думаю: на какой из твоих многочисленных вопросов мне отвечать? и когда ты предоставишь мне возможность сделать это?

– Вот, Лариса Валентиновна, хоть вы и ушли из школы, а по вашим ответам сразу поймёшь, что вы преподаватель да ещё и классный руководитель.

– Лера, господи, да когда же ты уже повзрослеешь? – воскликнула Лариса Валентиновна, с ностальгическим умилением глядя на ставшую уже взрослой, бывшую ученицу.

– Ничего себе… – сверкнув глазами и удивлённо подняв тёмные бровки вверх, заговорила в ответ Калерия, – а кто нам всё время твердил в школе, чтобы мы никогда не старели, а всегда оставались молодыми?

Бывшая учительница смущённо развела руками и попыталась объясниться:

– Я вообще –то о душе говорила.

– Да и ладно… – отчего-то нахмурившись, ответила Лера, нервно дёрнув рукой в сторону реки, будто выбрасывая в её тёмные воды свою боль и обиду, – вы не ответили: где вы сейчас трудитесь?

– Методистом в Управлении образования.

– А… – отчего-то разочарованно протянула Калерия и тут же неунывающе спросила: – Так что насчёт общей поездки?

Заглянув в её глаза, Лариса Валентиновна прочла в них смятение и просьбу о помощи. Тем не менее, отрицательно покачав головой, ответила:

– Во-первых, слова: «ехать» и «пароход» несовместимы. И ты это отлично знаешь. Во-вторых, ничего, Лерочка, не получится – я уже совершала экскурсионную прогулку на пароходе в город Мышкин.

–Здорово! – воскликнула Лера, с грустным лицом, продолжая изображать непобедимую оптимистку. – Интересно было? На экскурсии ходили? Вы что – то там себе купили? А когда вы туда… как это… правильно: «плавали» или «ходили?».

– Думаю, что «ходит» в плаванье капитан корабля и его команда, ну а отдыхающие наслаждаются плаваньем на корабле. Что же касается самого путешествия, то всё было, как у всех: и экскурсии, и магазины, и сувениры. Хотя нет… – При последних словах лицо Ларисы Валентиновны изменилось: на него легла тень, произошедших с ней в путешествии непростых событий.

В это время, вынырнувшее из-за лёгкого пухового белого облака, июльское солнце залило ярким светом пустынный причал, укутав жаркими лучами двух одиноко стоящих наверху женщин.

Лариса Валентиновна подняла голову и тут же, ослеплённая светилом, поспешно прикрыла глаза. Не обратив внимание на мимолётную неприятность, она, удивив бывшую ученицу, неожиданно проговорила с душевным надрывом:

– Было ещё кое – что… то, о чём я никому и никогда не рассказывала. Но с тобой поделюсь, – ты же всё равно не отстанешь! – И, немного помолчав, предложила: – Давай так: ты бежишь за мороженым, а я буду тебя ждать вон там, на лавочке (кивком головы она указала на небольшой тенистый сквер позади них и лавочку под старым деревом, поражающий глаз густотой многочисленный веток с большими зелёными листьями). Вернёшься – и я тебе всё расскажу.

Когда Калерия возвратилась с двумя порциями мороженого и устроилась рядом с Ларисой Валентиновной, та начала свой рассказ:

« …Июль в том году выдался таким же жарким, как и в этом. Мы с мужем давно мечтали совершить экскурсионную прогулку по реке. Вот я и решила реализовать нашу мечту.

Трёхпалубный пароход выглядел вполне современным, к тому же он был только после ремонта. Я стояла на палубе, когда пароход стал отходить от причала. Я равнодушно смотрела на медленно удаляющийся берег, на оставшихся на берегу, машущих руками и что-то кричащих людей. Мне некому было ни кричать, ни махать рукой. Дочь, забросив мою дорожную сумку в каюту, ушла – у неё, студентки первого курса института, были свои дела. Ещё немного постояв на палубе, я спустилась в каюту.

Это был третий год после трагедии, отнявшей у меня мужа. Для себя я решила, что никому не буду портить настроение и очень постараюсь изображать довольного жизнью счастливого человека. Втайне я надеялась, что мне самой станет легче от этой игры и боль утраты перестанет терзать меня.

Через какое-то время пассажиров пригласили на обед. Ресторан располагался на третьей палубе, там же, где и моя каюта. Правда, места на корме оказалось не так уж много, поэтому столам пришлось почти прижаться друг к другу. За столом со мной сидели ещё три человека: муж с женой и женщина лет шестидесяти. Мы познакомились. Семейная пара (оба строители) не произвела на меня никакого впечатления. Впрочем, я их тоже мало интересовала, так как они были заняты только друг другом. Кстати, с первого взгляда я их приняла за брата и сестру – так они были похожи. А вот женщина: высокая, худощавая, широкая в кости, с короткой стрижкой крашенных в пепельный цвет густых волос, с высоким выпуклым лбом, со слегка опавшими щеками, с прямым носом с узкими ноздрями, обладательница пронизывающего взгляда кофейных глаз с красными прожилками не оставила меня равнодушной. По правде говоря, взгляд её немигающих глаз меня постоянно пугал. По мере того, как она говорила, глаза её постоянно меняли цвет. Когда она сердилась, они сужались и становились чёрными; когда удивлялась,– широко раскрывались и синели; радовалась, – они становились ясными и голубыми, как небо. Впрочем, может быть, что всё это мне только казалось.

При знакомстве каждый из нас сказал о себе несколько слов. Не желая сочувствий и ненужных расспросов, я солгала, что мой муж неожиданно был отправлен в служебную командировку, поэтому я путешествую в одиночестве.

На протяжении всего обеда я чувствовала, что меня бесцеремонно разглядывают. Эти взгляды не были похожи на праздно – любопытные. В них я ощущала искреннюю заинтересованность моей скромной персоной. Стол, за которым я сидела, находился ближе к окнам, и я могла любоваться гладью реки и проплывающими мимо берегами. Но увидеть тех, кто сверлил меня глазами, было возможно, лишь повернув голову, так как их столик находился у входной двери и сбоку от меня.

Недолго думая, я смело оглянулась. И сразу же натолкнулась на весёлый искрящийся взгляд красивого молодого человека, внешне очень похожего на артиста Домагарова в начале его киношной карьеры. Возраст я не умею определять, но на мой взгляд, ему было больше двадцати пяти, может, даже тридцать. Около него сидела ничем не примечательная девушка, которой я дала бы больше тридцати, и тоже разглядывала меня. Тогда я точно поняла, что это были за взгляды. Я бы назвала их оценивающими. Такими взглядами оценивают вещь, решая, подходит она человеку или нет, и я… -

Лариса Валентиновна вдруг прервала рассказ и с улыбкой обратилась к возмущённо поднявшей брови слушательнице: – Да, Лерочка, да. И не смотри на меня с таким изумлением. Представь себе – меня тоже покоробил тот факт. В общем, если не возражаешь, то я, пожалуй, продолжу. Итак, рядом с описанной мною парой был ещё мужчина, но я не решилась взглянуть на него. Расстояние до их столика было не более двух метров, но я отчётливо чувствовала вязкое тягучее горе, окутавшее его плотным коконом. Его состояние, так похожее на то, что я испытывала три последних года, словно подлив масло в огонь, усилило мою боль… – Бывшая учительница умолкла, но после небольшой паузы вновь заговорила, обращаясь к разволновавшейся Калерии: – Я думаю, что вся школа знала о моей трагедии, а уж ты, с твоей потрясающей «любознательностью», знала больше других. Я жила… хотя назвать жизнью моё существование в те годы, значит погрешить против истины. Я никак не могла, да и не хотела, смериться с утратой любимого человека. Показывать свою боль на людях я тоже не имела права, поэтому…

– Я помню, – перебила её Лера, – вы тогда хоть и улыбались нам, а глаза были грустными-грустными.

– Ну, если ты всё помнишь… ты же, кажется, у нас в тот год школу оканчивала? Ну да, точно, ты была выпускница. Только помнишь ты то, что было на виду, а то, что творилось у меня внутри… ни видеть, ни знать ты не могла. А там было темно, холодно и очень страшно: разрывалось кровоточащее сердце и мучилась душа.– По мере того, как она говорила, её голос тускнел, утрачивая привычное интонационное многообразие, а глаза, только недавно полные жизни, меркли. – В тексте одной из песен певца Стаса Михайлова есть такие слова: «Дай нам бог не хоронить любимых». Лучше не скажешь. Дай бог и тебе, девочка, не знать этого мучительного ада!

Если бы ты знала, Лерочка, как мы были счастливы! Муж всегда безоговорочно доверял мне, хотя возле меня постоянно крутились воздыхатели. Я, в свою очередь, никогда не обманывала его доверия. Он был верным, заботливым и нежным мужем, хорошим отцом и прекрасным семьянином. Теперь можешь представить весь мой ужас, когда я его потеряла… – Женщина опять замолчала, но уже через минуту тихо произнесла: – Извини, я, кажется, отвлеклась. Я просто хотела, чтобы ты… в общем, думаю, сейчас ты поняла, почему чужая боль с такой лёгкостью проникла в моё сердце. Итак, в ресторане мне стало нехорошо; и я поторопилась покинуть его.

Шли дни, наш пароход двигался к заданной цели – городу Мышкину. По пути мы делали много остановок. На берегу нас обычно ждали экскурсоводы, и мы, разделившись на несколько групп, дружно отправлялись знакомиться с городом и его достопримечательностями.

Всё это время я жила в каком – то тумане: что – то говорила, что-то спрашивала, с чем- то не соглашалась, о чём-то спорила. Но о чём говорила, что видела, где была… – ничего не помню. Я с головой проваливалась в прошлое, не замечая настоящего. Хотя нет. Я по-прежнему ловила на себе всё те же взгляды и тут же забывала о них. Да и какое мне было дело до их хозяев?! Я стремилась к свету и бежала от своего горя. Зачем же мне нужно было ещё обжигаться о чужое?!

Увы, как я ни обходила незнакомца, утонувшего в страданиях, наша встреча состоялась. Произошла она неожиданно как для него, так и для меня. Спустившись вместе с соседями по столу на первую палубу, чтобы посмотреть расписание остановок, я лоб в лоб столкнулась с двумя друзьями, смотревшими на меня в упор. Меня, как магнитом, притянули красивые, подёрнутые скорбью печальные глаза. Странно, но я, не замечавшая за собой ранее никаких экстрасенсорных способностей, прочла в его глазах рвущую сердце трагичную историю. Я славно увидела непоправимую драму молодой счастливой семьи: рождение ребёнка, смерть его матери и безутешное горе молодого мужчины, оставшегося на руках с младенцем.

Мне стала понятна и причина пристального внимания ко мне его друзей: они искали для друга мать ребёнку. Как я это поняла? Объяснить сложно. Видимо, одинаковое состояние наших с тем мужчиной душ подсказало её мне. В своей догадке я убеждалась каждый раз при случайной встрече с ним. Я видела, как он мечется, желая и не желая подходить ко мне. Ища мать ребёнку, он понимал, что она должна будет стать и его женой. Но всё существо его сопротивлялось: прошло слишком мало времени – ещё кровоточила рана утраты, и любовь к матери ребёнка жила в сердце.

Однажды, укутавшись в тёплую шаль (несмотря на жаркую погоду, на воде было весьма прохладно и ветряно) я сидела одна на палубе, погружённая в свои невесёлые мысли. Краем уха я услышала, как друзья скорбящего мужчины уговаривают его подойти ко мне. Но он так и не вышел на палубу. Плакала и моя душа.

Чтобы отвлечься от горьких мыслей, я часто посещала так называемую музыкальную гостиную. Там пассажиры демонстрировали свои таланты: кто читал стихи, кто пел, кто играл на фортепиано. Однажды я направилась туда с большим опозданием, но услышав, что кто-то уже поёт, осталась стоять за дверью, чтобы не мешать певцу.

Пел мужской голос под аккомпанемент фортепиано. Слышно было, что аккомпанировал себе сам поющий. Интуитивно почувствовав, кто был обладателем красивого голоса, я чуть приоткрыла дверь и, убедившись в правильности своей догадки, поспешила вернуться в каюту.

За ужином соседи с восторгом рассказали мне, какое удовольствие они получили от пения красивого молодого человека. Пожалев, что я не пришла, они заметила, что исполнитель, видимо, кого-то ждал, так как иногда поглядывал на дверь. И высказала предположение, что, скорее всего, он планировал обворожить одну из юных пассажирок, но та так и не пришла.

Вторая наша встреча – такая же неожиданная, как и первая – произошла на экскурсии и носила чисто визуальный характер.

На одной из остановок, всех пассажиров парохода пригласили посетить картинную галерею. Прежде чем попасть в здание, где разместилась галерея, мы должны были взобраться вверх по высокому и довольно крутому холму. Было жарко, и подъём, несмотря на первозданную красоту окрестностей, не для всех оказался лёгким.

На этот раз нас не поделили на группы; и все пассажиры парохода оказались в небольшом зале картинной галереи. Было очень тесно, и я, чтобы хоть что-то увидеть, попыталась найти хоть какой-нибудь зазор между тесно сомкнувшимися телами. Наконец мне это удалось: я кое-как боком протиснулась между людьми и застряла.

Но здесь мне уже стало не до картин. Лицом к посетителям на низкой скамейке под картинами сидел он. Вид у него был совершенно потерянный: рубашка на груди расстёгнута, лицо бледное с серым нездоровым оттенком, потухшие глаза. Мне в тот момент подумалось, что у него от жары и сложного пешего подъёма стало плохо с сердцем.

Блуждающий взгляд мужчины натолкнулся на меня и замер. Глядя в мою сторону затуманенными глазами, он жестом рук неосознанно просил тех, кто загораживал мне видимость, расступиться.

Страшно и больно было видеть представителя сильного пола в состоянии прострации и отрешённости. Я почувствовала, как спазм сдавил мне горло, стало нечем дышать. Захотелось срочно покинуть душный зал. Я, как могла, выбралась из рядов, плотно прижавшихся друг к другу, людей. Заметив соседку по столу, шепнула ей, что я пошла на пароход, и вышла на улицу.

Бегом спустившись вниз и подойдя к реке, я присела на большой камень, отполированный любителями полюбоваться красотами полноводной реки. Было тихо; пахло травой и полевыми цветами. На пустынный песчаный берег, едва не касаясь моих ног, с тихим плеском набегала прозрачная вода, перекликались птицы. Время, далеко оставив позади полдень, потянулось к вечеру. Неожиданно лёгкий ласкающий ветерок стал крепчать, прошелестев по листьям дремавших под солнцем деревьев, взвился вверх и принялся гонять по небу кудрявые, как барашки, небольшие облака. Сталкиваясь друг с другом, они превращались в высокие, тёмные, пугающие тучи.

Возможно, смена погоды вызвала у меня чувство жалости к талантливому красавцу – вдовцу. Это плохое чувство, и я его ненавижу – оно унижает человека. Я приемлю: сострадание, сочувствие, только не жалость. Но в тот момент, как я ни противилась, оно наполнило моё сердце.

«Почему я? – рассуждала я про себя, – неужели правда, что подобное притягивает к себе подобное? Ведь на пароходе есть красивые молодые девушки… Так почему же не они?».

Мои размышления постепенно привели меня к убеждению, что ранее я всё правильно поняла. Его не интересовали молоденькие длинноногие красавицы – ему нужна была мать его ребёнку. Конечно, она должна была быть чем-то похожа на маму малыша. Но, как я понимала и чувствовала, речь не шла о внешнем сходстве. Претендентка на роль жены и матери должна была быть одинокой, не уродиной и, самое главное, чтобы от неё веяло добром и надёжностью. Вероятно, всё это его друзья увидели во мне. Не знаю, насколько я была права, но интуиция измученного горем человека подсказывала, что – права. Такой вывод не порадовал меня, а привёл в смятение. Стон непонятной обиды вырвался у меня из груди, а на глазах выступили слёзы.

Не понимая, у кого просить защиты, я подняла глаза к небу. К моему изумлению, солнце уже было закрыто тучами. Поднявшийся сильный ветер стал бесцеремонно трепать мои волосы. Когда же на лицо упало несколько редких холодных капель, я решила не испытывать судьбу; и поспешила на пароход.

…Вскоре мы благополучно прибыли в город Мышкин. Там я как-то совсем расклеилась. На душе было муторно. Угнетало то, что это была последняя остановка – после неё пароход поворачивал назад, в Москву, а там меня ждала наша с мужем квартира с той же мебелью, но без любимого; те же улицы, дороги, люди, но… без него.

Итак, в Мышкине пассажиров разделили на группы, и я смогла отдохнуть от угнетающих меня взглядов. Скажу тебе по секрету – я очень брезгливо отношусь к мышам. Когда вижу живую мышь, то визжу так, что пугаю всех, кто находится в тот момент со мной рядом. И никакая легенда о доброй мышке не могла поменять моего отношения к ним. Так что, ни о каких сувенирах с изображением этого существа речи быть не могло и я…– оборвав себя на полуслове, Лариса Валентиновна, смущенно улыбнулась и, порозовев лицом, проговорила: – Я опять отвлеклась. В общем… дальше и рассказывать – то особенно нечего, – уставившись на цветы, дразнящие своей яркой красотой, с загадочной улыбкой изрекла бывшая учительница и умолкла.

Калерия, только что со слезами на глазах слушавшая исповедь истерзан-

ной горем женщины, от удивления высоко подняла брови, поразившись тому, как круто изменилось выражение лица Ларисы Валентиновны. Теперь перед ней сидела спокойная, всё понимающая классная руководительница, которую любили все ученики. Лера же, разом утратив присущую ей сообразительность, широко открытыми глазами полными непонимания смотрела на неё, не отводя взгляда.

Осознав её растерянность, рассказчица, чуть заметно усмехнувшись краешком губ, вновь продолжила говорить, круто поменяв тему, тем самым сильно удивив бывшую ученицу.

Она стала вспоминать совсем о другом человеке и разговоре с ним. Этим человеком оказалась её пожилая соседка по столу. А разговор с ней состоялся в городе Мышкине, когда они оказались рядом в пешей экскурсии по городу.

«Ольга Ильинична, – повествовала Лариса Валентиновна тихим грудным голосом,– устав от долгой ходьбы и жаркого солнца, крепко держащего всех нас в своих жгучих объятиях, стала спотыкаться и замедлять шаг. Тогда я взяла её под руку и предложила присоединиться к экскурсантам, когда они повернут назад.

Обнаружив пустую лавочку под раскидистым деревом, такую же, как и эта (Лариса Валентиновна похлопала рукой по лавочке, на которой они сидели), и решили ждать своих именно там. Ольга Ильинична поначалу чувствовала неловкость (как мне казалось) от того, что лишает меня интересной экскурсии. Но сдалась, когда я с честными глазами заверила, что здесь уже была и всё видела, а сейчас и сама очень устала.

Скользнув по моему лицу быстрым, всё постигающим взглядом, бывшая фельдшерица (так в первый день знакомства представилась Ольга Ильинична) согласно кивнула. А мне вдруг пришло в голову, что соседка ничуть не устала, и идти ей было легко, но зачем-то ей непременно понадобилось поговорить со мной. Позже моя догадка подтвердилась.

Некоторое время мы молча отдыхали, радуясь большому старому дереву, закрывающему нас от палящих лучей солнца. Это благостное молчание первой прервала Ольга Ильинична:

– Знаете что, Лариса… Я могу вас так называть? – начала женщина таким

тоном, что мне подумалось, что она видит во мне не педагога со стажем, а сопливую курсистку. Себя же мнит человеком, прошедшим все свои жизненные университеты. Обижаться я не стала (у всех есть свои причуды) и кивком головы выразила своё согласие.

Ольга Ильинична тотчас объяснила причину своей просьбы:

– Я, всё–таки, намного старше вас,– провозгласила она,– 89 лет, знаете ли, это вам не тридцать с хвостиком.

У меня тогда от удивления чуть глаза не вылезли из орбит, потому как

более 60 лет, сидящей рядом со мной даме, трудно было дать.

Ольга Ильинична, видя мои округлившиеся глаза, заговорщицки подмиг-

нула и шепнула мне на ухо: « Прошу вас, никому ни слова».

И мне вновь пришлось согласно кивнуть, так как от изумления у меня

даже голос пропал. А она продолжила говорить: «Мне не нравится, что вы

постоянно грустите. Неужели вы думаете, что наш с вами мир – это есть всё,

что рядом с нами на самом деле? Вы плачете здесь, а ваш муж мучается там.

Я ведь сразу поняла, что вы вдова. Не удивляйтесь. Просто я кое с кем имела

встречу, и они меня многому научили. В общем, не буду сотрясать воздух

пустыми словами, а расскажу вам одну историю, и тогда вам многое станет

понятно. Её мне рассказал сам герой этой истории, за которого я впоследст-

вии и вышла замуж. Начну со свадьбы».

Вероятно, по выражению моего лица она поняла, о чём я подумала, пото-

му как тут же запротестовала: « Нет, нет, не с моей свадьбы». Далее её рас -

сказ протекал спокойно и рассудительно, как тихо журчащий ручеёк.

Если бы рассказывала эту историю я, то мои эмоции зашкаливали бы.

«Вы, как я полагаю, не знаете, что такое деревенская свадьба,– продолжила Ольга Ильинична с обыденной часто звучащей фразы, глядя на меня кофейными глазами. – Это когда гуляет вся деревня, включая стариков и детей. Итак, в один из жарких летних дней случилась такая очередная свадьба у нас в деревне с многообещающим названием «Рассвет». Было шумно, весело, пока пятеро наших молодых деревенских бездельников, изрядно выпив и получив замечания от односельчан за слишком буйное поведение, заскучали и решили покататься на машине. Не на своей – таковой у них ещё не было, но имелась у родного дядьки одного из них. Спрашивать разрешения они не стали. Зная, что ключи хозяин всегда оставляет в машине, сами потихоньку выкатили Жигули со двора. Настроение у парней было приподнятое – и не только от количества уже выпитого спиртного, но и от того, что вместе с приятной прогулкой их ждали ещё три бутылки водки и одна – самогона, которые они утащили с праздничного стола. Незаметно подкрался вечер. Птицы стали готовиться ко сну. Одни заспешили в гнёзда, другие расселись на облюбованные ими ветки деревьев. Где-то пискнула птичка и смолка. Вскоре небо опустело. На нём стали одна за другой появляться яркие звёзды.

Жигули, прозванные в народе «Копейка», на полной скорости мчались по пыльной просёлочной дороге, пролегающей вдоль леса. Вихляя задком, подобно пьяной женщине, возвращающейся с гулянки нетвёрдым шагом, машина заезжала на засеянное поле, безжалостно подминая колёсами несмелые ростки молодой пшеницы. Из её окон, нарушая хрупкую тишину ночи, неслось громкое пение пьяных мужчин, больше похожее на дикие вопли.

В это время старая бездомная вислоухая овчарка по кличке Дези, уснувшая посреди просёлочной дороги, заслышав рёв мотора в столь позднее время, удивленно приподняла голову с повисшими ушами и седыми бровями. В следующую секунду, поджав усеянный колючками репейника хвост, она, собрав все силы, едва не сбитая машиной, отскочила с дороги.

Когда рёв машины стал отдаляться, Дези, дрожа всем телом, чихая от покрывшей её пыли, села на обочину и обиженно завыла, глядя на крупные звёзды на тёмном небе. Она дожила до того времени, когда никто её уже не боялся и не любил. Ей стало казаться, что даже далёкие звёзды, издеваясь над её немощностью, перемигиваются друг с другом, а одна, оторвавшись от них, стала стремительно падать на неё. Яркий луч света, исходящий от падаю- щей звезды, дотянулся до собаки и замер на ней.

Закрыв глаза, псина приготовилась к скорой смерти. Но время шло, и ничего не происходило. Устав ждать, Дези устроилась на краю поля, свер- нувшись калачиком. Её грязного цвета уши, когда-то гордо торчащие вверх на зависть всем собакам, уныло поникли. Согревшись на тёплом, нагретом за день песке, Дези уснула. Во сне овчарка увидела себя молодой и сильной. Она физически ощутила, как грозно лая, легко бежит вровень с едва не задавившей её машиной, пугая обидчиков.

В это время, добавив ещё спиртного, деревенские лоботрясы про – должали свою бесшабашную поездку вдоль леса.

Неожиданно всё вокруг осветилось ярким светом, и с неба – как им показалось – что-то стремительно упало в чащу. Любопытство взяло вверх над страхом перед неизведанным. Оставив машину, дружно, покачиваясь из стороны в сторону и постоянно спотыкаясь, они двинулись в лес.

Выйдя на поляну, замерли: перед ними стоял огромный дом, круглый, как тарелка, светящий яркими огнями. Вдруг к ним потянулся луч. Молодые люди попятились назад. Луч исчез. Стало светло как днём. Парни, плохо соображая, увидели рядом с собой очень высоких приветливых людей. Там были и мужчины, и женщины. Женщины обладали белоснежными лицами, яркими миндалевидными глазами и длинными светлыми густыми волосами.

Один из великанов спросил: не хочет ли кто – нибудь из них полететь на их планету. Говорил с ними чужак, не открывая рта, но они отлично слышали его. В ответ все дружно отрицательно замотали головами. «Не хотите?– усмехнулся он.– Тогда предлагаю выбрать себе невесту, и она останется здесь, с вами».

Парни оцепенели от такого предложения. «Девушки у вас, конечно, очень красивые,– ответил за всех самый храбрый из них – демобилизованный солдат – черноглазый парень, только как два дня назад вернувшийся из армии, – но, как я понимаю, вы слышите наши мысли. Какая же это будет жизнь, если жена будет знать обо всём, что ты думаешь?».

В ответ инопланетяне улыбались, дружески похлопывая парней по плечам.

А вот, что было дальше, – они и не помнят. Помнят лишь, как раннее летнее солнце разбудило их, крепко спящих в машине. Первым проснулся демобилизованный солдат, сидящий за рулём. Сначала он тупо смотрел в окно машины, пытаясь понять, каким образом они могли попасть в птичье гнездо немыслимых размеров. В голове блеснула глупая мысль: колдовством их превратили в очень крупных птиц. Храп, спящих рядом друзей, заставил парня признать себя полным идиотом. И ребёнку было понятно, что они находятся внутри копны сена. Успокоившись, он стал вспоминать, как их сюда занесло. Картинки из прошедшей ночи быстро пронеслись перед глазами: «Вот они мчатся на машине по безлюдной пыльной просёлочной дороге; вот чуть не задавили любимицу всей деревни овчарку Дези, пожелав ей при этом поскорее сдохнуть и не путаться под ногами». Здесь его воспоминания оборвались. Но парень не сдавался. Он, во что бы то ни стало хотел вспомнить, как они оказались в копне сена, и что происходило с ними в период между встречей с Дези и нынешним положением. Напрягаясь, юноша почувствовал страшную, раскалывающую пополам голову, боль. С трудом, но стали всплывать отдельные фрагменты произошедших с ними событий: «Поляна в лесу, очень высокие красивые люди (или не люди), говорившие с ними, не открывая рта. Потом… потом животный страх, охвативший его с друзьями, а вслед за ним, точно такая же, как и сейчас, раскалывающая голову нестерпимая боль. Схватившись за головы, они бросились прочь из леса. Кое-как ввалились в машину и помчались назад, в деревню. Перед самой деревней откуда-то выскочила собака с серой, блестящей под светом луны шерстью, с торчащими вверх ушами. Она бежала вровень с машиной, скалила зубы, сверкала налитыми кровью глазами и так лаяла, что кровь от ужаса застывала в жилах».

Активное шевеление приятелей прервали его воспоминания. Словно испугавшись их пробуждения, головная боль у бывшего солдата так же внезапно исчезла, как и появилась. Его внимание переключилось на товарищей. Дабы они не пережили те же эмоции, что и он сам, юноша открыл рот, чтобы предупредить о случившейся с ними оказии, как один из приятелей сонным, придушенным голосом испуганно спросил: «А мы… это… в чьём гнезде? Мы теперь кто: орлы или вороны?». И сейчас же получил такой же сонный ответ от приятеля, который ответил ему с всё ещё закрытыми глазами: «Ты, может, и ворона, а я, точно, орёл».

«Мужики, спокойно – мы в копне сена. Давайте думать, как выбраться», – поспешил успокоить их демобилизованный солдат. Он ждал от приятелей шуток, ругани, но они молчали. Наконец один из двух белокурых двойняшек спросил водителя:

–Завести пробовал?

–Да, но безуспешно. Вообще-то просвет сзади есть, значит, мы в начале копны. Думаю, что весь задок остался на поле.

– Ваня, открой окно и попробуй разгрести руками сено, – попросил второй близнец своего брата – копию, сидящего рядом с ним на заднем сиденье, возле окна. Тот, без обычных пререканий, принялся за дело.

–Есть!– доложил Ваня через несколько минут.– Володька прав – мы в копне только наполовину. С моей стороны дверца заблокирована снизу, а окно я освободил.

– Вот и лезь в него,– продолжал командовать брат, – аккуратно! Мы за тобой.

Вскоре все пятеро благополучно покинули Жигули. Молча, без привычного балагурства, они руками откопали машину и вытолкали её на дорогу. Переведя дух, вытащили из машины спиртное. Но тут случилась ещё одна странность: поднося спиртное ко рту, они морщились, чувствуя позывы рвоты, и отводили руку. Не сговариваясь, молодые люди стали выливать всё оставшиеся спиртное на землю

Наблюдая столь диковинную для деревни картину, рядом с ними остановился дедок – местный пастух, гнавший на пастбище коров. Видя такое кощунство, дед, боясь что- либо сказать молодым деревенским хулиганам, только жалко шмыгал носом, и из глаз его текли слёзы обиды и разочарования. От расстройства он не заметил, как к нему подошёл демобилизованный солдат. Увидев рядом с собой молодого мускулистого парня, он попробовал улизнуть от него, двигаясь боком к своим коровкам. Но Володька, которого дед знал ещё бесштанным пацаном, схватив его за рукав, сунул ему в руку толстую шоколадку и назидательно проговорил: «Хватит тебе, дед, в бутылки заглядывать. Смотри, узнаю – накажу».

Пастух приниженно закивал и поспешил ретироваться от сошедших с ума молодых людей

Как только он отошёл на приличное расстояние, один из приятелей – худой парень с нездоровыми мешками под глазами, спросил: «Мужики, а что вчера было-то, что мы сегодня совсем никак?».

Вместо ответа, те, к кому он обращался, во все глаза уставились на него – впервые за свою сознательную жизнь первый матершинник в деревне (по словам деревенских острословов, начавший ругаться сразу, как только стал говорить) сейчас не произнёс ни одного неприличного слова. «Чего уставились?– продолжал тот, не понимая их ошалевших взглядов,– не хотите говорить – не надо. Сам виноват – напился так, что ничего не помню. Тогда, хоть, давайте решим, что с машиной – то будем делать? Нам-то что… а Володьке перед дядькой отвечать придётся. До деревни-то мы её дотолкаем, а чинить-то, кто будет?».

«Я и буду,– ответил Владимир, – я же в армии водителем был. Всему и научился».

«А мы на что?– загалдели парни.– И мы поможем».

Совсем рядом раздался собачий лай. Всё одновременно повернули головы. К ним с заливистым радостным лаем бежала… молодая Дези.

«Господи, прости! Мужики, ущипните меня, может, я сплю? – потрясённо воскликнул складно скроенный сероглазый высокий юноша, но уже с явными признаками алкоголизма на лице. – Гляньте-ка, он серый, как тот волк, что был отцом Дези. И уши у него такие же торчащие, с чёрным ободком, как у Дези в молодости!».

«Точно, это её дочь! Один в один!» – вторили ему наперебой близнецы. Пока друзья разглядывали подбегающего к ним пса, Владимир узнал в нём ночное лающее чудище, которое сейчас неслось прямо на него. Скован- ный страхом, он стоял без движения. Подбежав к окаменевшему юноше, собака встала на задние лапы, положила ему передние лапы на грудь и дружелюбно лизнула в нос, чем вызвала весёлый смех приятелей.

«Всё, Вовка,– засмеялись близнецы,– Дези выбрала хозяина. Теперь не отвертишься!».

Владимир в некотором замешательстве глянул на овчарку. На него смотрели преданные собачьи глаза. Он погладил её по голове и шутливо скомандовал: «Дези, к ноге!». К изумлению шутника овчарка тотчас выполнила команду. Новый хозяин ласково потрепал собаку по холке. «А что,– с улыбкой сказал он, – верный друг в жизни никогда не помешает. Кстати, парни, а кто из вас точно помнит, что сегодня ночью было?

– А что было? Ничего хорошего не было. Надрались, как свиньи, чуть её (кивок в сторону пса) мамашу не угробили. Вот и всё»,– с оттенком брезгливости ответил один из близнецов, сморщив лицо в гадливой гримасе.

– Всё? – переспросил бывший солдат, машинально почёсывая затылок.

– Всё! – хором ответили все четверо.

«Странно, – подумал Владимир и тут же сам себе удивился,– а я–то к ним, что пристал с глупым вопросом? Сам-то, кроме того, что чуть не покалечил старушку Дези, ничего не помню. Глупо!».

Чувствуя неловкость из-за ночного пиршества, юноши, понурив головы, стали толкать машину по пыльной стезе в деревню.

Между тем летний день, оттеснив прохладное утро, начинал разгораться. Поднявшееся солнце протянуло к ним ещё не жаркие приятные лучи.

Вскоре молодые люди с удивлением заметили – насколько легко им удаётся толкать машину по изуродованной рытвинами просёлочной дороге. Машина словно сама ехала, а они лишь слегка придерживали её сзади и по бокам.

Солнце, затеяв игру с уставшими парнями, то светило им в глаза, то пряталось за лёгкое белое облако. В конце концов, устав от игры, оно ласково осветило хмурые лица молодых людей, стирая с них выражение недовольства жизнью и собой.

… Прошло время. В одном из цирков большого города пятеро гимнастов вместе с овчаркой Дези, показывали чудеса циркового искусства. Чтобы попасть на их представление, люди выстаивали огромные очереди».

Окончив рассказ, Ольга Ильинична, наклонив голову, хитро улыбаясь, проговорила: «Я надеюсь, вы не скажите, что всё это выдумки пьющих людей? В общем, зря спросила. Знаю, что не скажите. Вы, конечно, поняли, что инопланетяне подарили деревенским шалопаям цель жизни, отвратили от пьянства. Меня одарили способностью видеть то, что не видят другие».

« …В общем, существование инопланетян, их посещение нашей планеты нам как- то донесли, а вот насчёт наших близких, ушедших в другой мир, мы всё ещё сомневаемся. Напрасно! Уверяю вас – вы грустите, плачете, а ему там плохо. Отпустите и живите своей жизнью, а он пусть строит там свою. Что смотрите? Не верите? Напрасно. Ничего, пройдёт время, наберётесь ещё больше жизненного опыта и поймёте».

Фельдшерица, насупившись, свела брови к переносице, немного помолчала, бросив недовольный взгляд в её сторону, и неожиданно расцвела улыбкой. «Ишь ты! – воскликнула она, – приходил, значит, муж-то».

…Лариса Валентиновна на мгновение оборвала воспоминания, почувствовав, как у неё вспотели ладони, а на лбу появились капельки пота, будто её поймали на месте преступления с поличным. То же самое с ней уже происходило, когда она услышала восклицание Ольги Ильиничны. Но, немного помолчав, всё- таки продолжила: «Однажды ночью, – рассказала я ей,– я проснулась от того, что мне тяжело дышать. Открыла глаза и села на кровати. Я увидела мужа. Странно, но я ничуть не удивилась и не испугалась. Он ходил по комнате, и мне казалось, что он что-то ищет.

– Ты что ищешь?– спросила я.

Он ответил непонятно:

– Мне надо,– и ушёл в комнату, где обычно спала дочь. Но там её не было, так как она училась в университете в Москве, а живём мы в пригороде и, чтобы не тратить время на дорогу, она снимала в столице квартиру вместе с подругой. В общем, походив по комнате, муж направился на кухню и вновь вернулся в спальню.

Сама не понимая, зачем, но я вновь задала ему вопрос:

–Ты один пришёл?

– Нет, нас по одному не отпускают. Они меня торопят,– ответил он и исчез».

Честно рассказав о визите мужа с того света, я спросила у Ольги Ильиничны: «Это был сон?»

«Нет, дорогая,– глядя куда-то в сторону изменившими цвет газами, ответила женщина,– ваш муж не успел проститься с вами, вот и пришёл, чтобы сделать это. Поэтому же и искал дочь».

Делясь своими непростыми воспоминаниями с бывшей ученицей, Лариса

Валентиновна вновь вспомнила, как при каждом ответе у фельдшерицы ме-

нялся цвет глаз от светлого до тёмного с краснотой и обратно. Совсем дру-

другими глазами она смотрела на неё во время их последнего откровенного -

разговора перед расставанием в конце путешествия. Тогда её глаза были

голубые, ясные, наполненные ярким светом. В них горело торжество жизни.

«Вы умная женщина, Лариса, – сказала она мне,– и наверняка знаете, что

каждый человек может внушить себе всё, что угодно. Вот и вы внушили,

что несчастней вас нет никого на белом свете, а посему вам и осталось

только плакать и страдать. Виду-то вы не показываете, а внутри постоянно стонете. А ведь вы должны знать, что ничего случайного с нами произойти не может. Если происходит, то это для чего-то нужно. Увы, то, что нам суждено, то обязательно сбудется. Вот и наша встреча с вами тоже не случайна». Лариса Валентиновна замолчала; и Калерии показалось, что она закончила свой рассказ о разговоре с соседкой по столу, поэтому решила задать ей свои вопросы, но бывшая учительница неожиданно продолжила:

«В тот последний день нашего плавания, глядя на Ольгу Ильиничну, я впервые за время нашего путешествия улыбнулась. И она , ответив мне на улыбку, благодушно подметила: « Я вижу у вас крестик на груди. Крещёная значит. Это хорошо – с богом легче жить. А плакать и стенать перестаньте, – хватит уже мужа топить. Дайте ему там спокойно жить. Всё надо уметь пережить. Деревья и те кровоточат, но ничего, по весне опять зеленеют».

Лера на всякий случай согласно закивала головой; её вопрос вот- вот должен был сорваться с губ, но бывшая учительница вновь заговорила:

– Знаешь,– отчего-то смущаясь, обратилась она к Калерии,– мне тогда показалось, что меня превратили из учительницы в ученицу, и я решила сменить тему. Мысленно ругая себя, я спросила Ольгу Ильиничну о судьбе её мужа Владимира – того, демобилизованного солдата. По-моему, даже природа рассердилась за это на меня, потому что сильно качнуло корабль, а низко пролетевшая чайка испачкала мне лоб. Но она мне ответила очень просто и обыденно:

– Ещё в 60 лет в цирке выступал, а потом раз – и всё. Правду говорят: «что написано там (она подняла к небу глаза), то и будет». И никакие инопланетяне ничего не смогут изменить». Так что жить надо сейчас. Никто не знает, сколько нам отпущено. Я тут на старости лет читать много стала – не вашу современную дребедень, а русских классиков. Они и расскажут, и помогут, и успокоят, и жизни научат. Мне повезло прочесть прекрасное стихотворение русского писателя. Я специально не называю его имени,– хочу, чтобы вы сами нашли или вспомнили это стихотворение. Всё не пом- ню, а вот две строки запали в душу:

«…Мы мало видим, знаем.

А счастье только знающим дано».

Вы не подумайте, Лариса, что «знающие»– это люди со сверхспо – собностями; речь о людях, живущих сердцем. Они не думают о сиюминутной выгоде, им неинтересен расчёт. Только любовь! Любовь к жизни, к Родине, к друзьям, к человеку, к природе. С этой любовью познается и настоящее счастье».

Лариса Валентиновна светло улыбнулась и поведала Калерии о своих наблюдениях: « Как ни удивительно, но когда она говорила (а мы стояли на палубе), пароход рассекал тихие воды реки, и они успокаивающе плескались о корпус парохода. При последних же её словах волна, поднятая ветром, сильно ударилась о корму и фейерверком брызг обрушилась на палубу. Мне даже подумалось, что это был салют природы в честь настоящего понимания человеческого счастья. Извини, я, кажется, опять отвлеклась,– спохватилась Лариса Валентиновна. – В общем, Ольга Ильинична при прощании, не скрою, сильно удивив меня, сказала: « Что же касается молодого мужчины, который, как я понимаю, наметил вас в жёны, вы совершенно правы. Ещё наш великий русский поэт Александр Пушкин писал: «Нет истины, где нет любви»».

Окончив рассказывать о своём путешествии на пароходе, Лариса Валентиновна внимательно посмотрела на Калерию, как будто спрашивая,– полностью удовлетворила она её любопытство или нет. Оказалось, что нет.

Калерия, не совсем поняв, или невнимательно слушая бывшую учительницу, постоянно думая о ссоре с мужем, не моргнув глазом спросила, как сложились отношения у самой Ларисы Валентиновны с красивым молодым мужчиной.

Бывшая классная дама, проводив восхищённым взглядом стройный косяк, куда-то летящих птиц, вздохнув, продолжила с постным лицом воспоминания о своём круизе по реке:

« …На обратном пути вдовец (а я уверена, что это так) лишь один раз «случайно» подошёл ко мне на палубе, точнее к нам – я была со своими соседями по столу. Он стоял молча, а я, стараясь быть весёлой, несла какую – то чушь, уже и не помню о чём,– очень хотелось ему не понравиться.

Через какое-то время наше путешествие завершилось. Я распрощалась с соседями и с Ольгой Ильиничной, которую у причала встречали внуки и правнуки. Пароход причалил к знакомому причалу. Все заторопились к выходу. Поспешила и я. Подойдя к трапу, я увидела его. На лице – растерянность, отчаяние. Вероятно, понимание того, что он напрасно потратил время, привело его в такое состояние. Его глаза с надеждой скользили по выходящим пассажирам в надежде всё исправить.

Я натянула на голову бейсболку с большим козырьком, скрывающим лицо, и благополучно покинула пароход». Завершив рассказ, Лариса Валентиновна окинула взглядом окружающие их деревья с блестящими на солнце листочками, вновь задержала взгляд на клумбе и, видимо, забыв о предыдущем опыте, вновь подняла голову к небу – навстречу вынырнувшему из-за облака солнцу, но тотчас снова ослеплённая его светом, прикрыла глаза.

Калерия, не обращая внимания на слепящие лучи и таившие в её руках две порции мороженого, подняв высоко брови и округлив от удивления глаза, застывшим взглядом смотрела на неё.

– Обалдеть! – наконец заговорила она, – Лариса Валентиновна, а….

– Лерочка, – перебила её бывшая учительница, – мороженое-то есть будем или дадим ему безвременно погибнуть? По-моему, там осталось совсем чуть – чуть, а остальное всё на твоём платье и руках.

– Плевать, – ничуть не смутившись, произнесла Лера и протянула женщине всё, что осталось от большой порции сладкого и холодного лакомства. – Вот, как вы любите: без наполнителей и прочей гадости. А себе я взяла с прочей гадостью – в шоколаде. Жарища какая! Под деревом… и то свариться можно. Лариса Валентиновна, а сколько лет прошло с той поездки, то есть прогулки… ну плаванью на пароходе, о которой вы мне рассказали?

– Кажется… десять.

– Ого! А вы всё такая же красивая. Издалека смотритесь как девушка. Мне бы такую талию! А то, как платье шить, мама её у меня полчаса ищет. Найдёт и кричит: «Лерка, держи талию, я за сантиметром сбегаю». А вы… вон какая! Ни за что не скажешь, что ваша дочка уже сама мама.

– Комплемент какой-то сомнительный… но я поняла: сзади – пионерка, спереди – пенсионерка, – шутливо ответила Лариса Валентиновна, и её голос снова раскрасился интонационным многоцветием, а глаза засветились жизнью. – Да! – весело вскричала она, – я вспомнила, что было интересного! Мне кажется, что я там встретила по – настоящему счастливого человека. Помнишь, я тебе обмолвилась о молодом мужчине, похожем на известного артиста? Так вот, он так радовался путешествию: много двигался, смеялся, танцевал. В общем… сломал ногу. Ты думаешь, что, прыгая на костылях, он приуныл? Ничуть не бывало! Всё так же радовался всем и всему, и даже умудрялся пританцовывать.

– Ага, вы сейчас опять вспомните слова из песни Михайлова: «Дай нам бог встречать людей счастливых!». Дался вам этот Михайлов! Можно подумать, что, глядя на того бесшабашного счастливчика, вы сами стали счастливее, – пробурчала Лера, недовольная тем, что их разговор уводится в сторону.

Лариса Валентиновна, несколько озадаченная тоном бывшей ученицы, с недоумением посмотрела на неё. Чётко очерченные брови педагога поднялись вверх, за ними потянулись уголки потемневших глаз. Но спустя всего несколько секунд, всё вернулось на свои места; и она с улыбкой ответила:

– Глядя на него, Лерочка, хотелось жить! – и добавила шутливо: – А Михайлов-то снова оказался прав! А! вот ещё… – снова воскликнула она, – чуть не забыла! Мы Геннадия Зюганова видели на проходящем в обратную сторону пароходе. Пассажиры ему что- то кричали, и он что-то им отвечал. Что именно – было плохо слышно. Забавно, да?

– Не знаю, – равнодушно ответила Лера и перевела разговор на интересующую её тему: – А вы ещё когда-нибудь видели того мужчину или что-нибудь слышали о нём? Кстати, вы говорили, что он был красивый. В чём его красота? Интересно просто: какие у него были глаза, нос, рост, возраст?

– Ну, Лерочка, у тебя вопросы! Если честно, то я не помню, какого цвета были у него глаза. Впрочем, кажется – карие. Нос… нос прямой. Рост? Выше среднего, стройный. Но фигура явно не спортивная. Волосы прямые тёмные. Возраст? Наверно, где-то за тридцать. Это всё, что я помню. Что ты ещё спросила? Ах да… Нет, Лера, я больше не видела его и ничего о нём не слышала.

– Всё равно мне непонятно, – настойчиво допытывалась Калерия, машинально потирая ладонью лоб,– ведь вы до сих пор одна. Почему же было не протянуть руку тому мужчине? Вы сказали, что он был красив и талантлив, но и вы ведь то же красивая, талантливая и добрая. Вас все ученики любили. Помните, у нас мальчик один учился… у него ещё мама умерла. Как он хотел, чтобы вы его мамой были! Я так думаю: вышли бы вы замуж за того вдовца, и сейчас были бы не одна; и вообще… нормальные люди, вроде артистов, по десять раз женятся и замуж выходят. А вы… вы, может, от счастья своего убежали!? Ну что опять молчите? Неужели не жалеете?

Лариса Валентиновна продолжала сидеть молча, искренне сожалея о том, что её любимая ученица, вроде бы слушала о её разговорах с Ольгой Ильиничной, но, как оказалось, ничего не слышала или не поняла. «Значит,– решила она,– надо объяснить ей ещё раз и немного иначе».

– Нет, Лерочка, не жалею, – наконец ответила она.– И ещё хочу заметить, что красота здесь совсем не при чём. И не верь тем, кто говорит, что красота спасёт мир. Хотя нет, обязательно спасёт, но то будет не внешняя красота, а красота души каждого человека, в которой заключено всё: доброта, честь, справедливость, служение людям и своему отечеству. И ещё… ещё ты должна знать… в общем, я хочу вернуться к твоей ремарке о моём одиночестве…

Калерия, напрягшись, ожидая продолжения, однако Лариса Валентиновна неожиданно резко прервала так горячо начатый ответ. В её ясных глазах засветился необычный свет открывшейся ей истины, что она так бережно хранила в своём сердце. Когда же она заговорила, то речь её была спокойна, в глазах продолжал гореть всё тот же загадочный свет:

– Знаешь, за время работы передо мной проходили и проходят разные судьбы разных людей. Появился опыт, развилась интуиция. Но настоящую тайну истинного счастья мне открыла Ольга Ильинична: «Только настоящая любовь между супругами может сделать их жизнь и жизнь их детей счастливой». Я очень надеюсь, что понял это и тот мужчина. Если он женился по любви, то жена, любя его, полюбит и его ребёнка, и сделает их брак счастливым.

– Ладно, с этим парнем всё понятно, – не унималась девушка, – но за кого- – нибудь другого… вы, почему – то не вышли? Я же знаю (земля слухами полнится) – вам многие делали предложение.

– Я? Я, Лера… – это трудный случай. Все годы после ухода мужа в другой мир я жила работой и стенаниями об ушедших счастливых временах. И только недавно до меня наконец-то дошло, что я мучила любимого, топя его в слезах, не давая ему быть спокойным там, где он находится сейчас. К тому же, я чувствую, что он всегда рядом. Не удивляйся моим словам и закрой ротик. Ещё Николай Гоголь писал: «Что живёт в сознании людей,– может существовать».

Что касается моего одиночества… Я, по-моему, уже объяснила: если нет любви, то… Пойми: любовь – это огромное счастье. Её надо ценить… ценить каждый миг, проведённый с любимым! Беречь любовь! Любовь – это чудо, которое не всем дано испытать… Что так смотришь? Высокопарно?

– Не знаю, как-то неожиданно, – промямлила Калерия и, стремительно вскочив с лавочки с телефоном в руках, сделала несколько быстрых шагов в сторону.

«Андрюшенька, – зазвенел её надтреснутый голос, – ты сегодня на работе не задерживайся: я взяла отгул, приготовлю что-нибудь вкусненькое. Знаешь, а ты прав: хватит тянуть с ребёнком – семья должна быть полной. Да плевать мне на карьеру. И по выходным я больше не буду ездить к родителям – по скайпу поговорим. Ну… если только иногда и вместе с тобой. Да здорова я! Никуда приезжать не надо. Просто я тебя очень – очень люблю!».

Убрав телефон в сумочку, молодая женщина с радостным смущением

обернулась к бывшей учительнице.

Лариса Валентиновна задумчиво сидела со светлой улыбкой на устах; её взор был обращён к ясному голубому небу, а губы едва заметно шевелились.

И Калерии казалось, что она слышит: «Дай нам Бог…».