Kitobni o'qish: «Смерть призрака»

Margery Allingham

Death of a Ghost

* * *

Copyright © 1934 by International Literary Properties UK Limited, through its subsidiary Worldwrites Holdings Limited

This edition is published by arrangement with The Peters Fraser and Dunlop Group Ltd and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© М. Ш. Чомахидзе-Доронина, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Г. Дж. Эллингему с глубочайшим почтением от его усердной ученицы

Все персонажи этой книги вымышлены; любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, совершенно случайно.

ЛАФКАДИО, Джон Себастьян, член Королевской академии художеств, 1845–1912 гг. Живописец. Поступил в студию Уильяма Пакенхема, члена Королевской академии художеств, в 1861 г. Жил в Италии в 1865–1878 гг. Первая выставка состоялась в Королевской академии художеств в 1871 г.; член-корреспондент Королевской академии художеств с 1881 г.; действительный член Королевской академии художеств с 1900 г.; женился в 1880 г. на Арабелле Теодоре, дочери сэра Дж. и леди Рид из Вендон Парва, Суссекс. Сын, Джон Себастьян, 1890 г. р. Убит в бою в 1916 г. Среди наиболее известных работ: «Девушка у пруда» (Национальная галерея), «Группа в солнечном свете» (Тейт), «Прекрасная возлюбленная» (Лувр), «Портрет трех юношей» (Бостон), «Поклонение волхвов» и «Сатирический портрет» (Иокогама) и пр., а также собрание картин из частных коллекций в количестве сорока работ, уничтоженных в Москве в 1918 г. См. «Жизнь и труды Лафкадио», т. 1, 2 и 3, Макс Фустиан; «Викторианский иконоборец», миссис Бетси Фрагонар; «Московская трагедия», Макс Фустиан; «Лафкадио. Человек», Макс Фустиан; «Биография мэтра масляной живописи», Улисс Лафуршардьер; «Послесловие к каталогу избранных работ Джона Лафкадио», Гюнтер Вагнер. (Вебер. «Кто есть кто в искусстве»)

ЛАФКАДИО, Дж., см. Чарльз Танкерей, Письма к Фелпсу, с. 15. («Справочник Дента: писатели»)

«ЛАФКАДИО… человек, который считал себя первым художником Европы и которого мы, осиротевшие без него, признаем последним». (К. Дж. Р. для «Таймс», 16 апреля 1912 г.)

Глава 1
Сцена с действующими лицами

К счастью, лишь немногие могли бы сказать, что им довелось присутствовать при самом настоящем убийстве.

Убийство, совершенное любым человеком, обладающим хоть каплей предусмотрительности, в цивилизованном мире, как правило, является делом частного характера. Возможно, именно этим и объясняется удивительный интерес общественности к подробностям даже самых гнусных и безнравственных убийств, позволяя предположить, что именно тайна, а не само преступление привлекает внимание.

Поэтому в свете исключительной редкости такого события весьма досадно, что бригадный генерал сэр Уолтер Файви, блестящий рассказчик и человек, который, безусловно, оценил бы по достоинству столь странное стечение обстоятельств, покинул прием в Маленькой Венеции в двадцать минут седьмого, миновав в дверях своего старого знакомого Бернарда, епископа Моулдского, и пропустив, таким образом, необыкновенное убийство, произошедшее там менее чем через семь минут.

Как впоследствии заметил генерал, это было тем более неприятно, что епископ, специалист по более тонким разновидностям греха, нисколько не оценил свою удачу.

В двадцать минут седьмого предыдущего дня, то есть ровно за двадцать четыре часа до того, как генерал миновал епископа в дверях, в гостиной на втором этаже Маленькой Венеции горел свет, и сама Белль (та самая «Прекрасная возлюбленная», что изображена на картине, представленной в Лувре) сидела у камина и беседовала со своим давним знакомым мистером Кэмпионом, заглянувшим на чай.

Дом знаменитого человека, давно покинувшего сей бренный мир, при условии, что жилище сохранили в том состоянии, в котором он его оставил, почти неминуемо превращается в музей, если, конечно, не обрастает увядшими венками и потрепанными гирляндами заброшенного святилища. И в этом, пожалуй, лучше всего отражался характер Белль – Маленькая Венеция в 1930 году по-прежнему оставалась домом Джона Лафкадио, словно он все еще находился в своей студии в саду, пыхтя, ругаясь и потея над красками, прежде чем швырнуть их на очередную из своих неистовых картин, которые так завораживали и раздражали его изнеженных и благовоспитанных современников.

Хоть Белль Лафкадио уже не была той Белль с картин, она все еще оставалась очаровательной. Ей, по ее словам, никогда не приходилось страдать от чрезмерной красоты, и сейчас, в семьдесят лет без двух месяцев, полная, в морщинках, поразительно напоминающая портрет матери Рембрандта, она обладала ослепительной живой улыбкой и жизнерадостностью человека, который всегда пребывает в отличной физической форме.

В тот вечер на ней был один из тех накрахмаленных до хруста чепчиков из белого муслина, без которых лет пятьдесят назад не мыслили свою жизнь крестьянки Нормандии. Она носила его, прекрасно сознавая, что это противоречит современной моде, оригинально и убийственно привлекательно. Воротник ее черного платья был отделан скромным белым кружевом, а домашние туфельки украшены своеобразными пряжками ручной работы.

Комната, в которой сидела Белль, отличалась тем же несоответствием какой-либо одной эпохе или стилю. Обладающее яркой индивидуальностью помещение совершенно очевидно являлось частью уютного дома, местом хранения причудливых диковинок и удобных кресел.

Комната имела L-образную форму и занимала весь второй этаж старого дома на Риджентс-канале, и, хотя со времен войны в ней ничего не обновлялось, ей удалось избежать элегантной банальности Морриса¹ и кошмаров эдвардианских условностей. Белль любила похвастаться, что они с Джонни покупали лишь то, что им нравилось, и поэтому комнату украшали дамасские шторы глубокого венецианского красного оттенка, хотя и выцветшие, но все еще прекрасные; на полу красовался потертый шелковый персидский ковер, а гигантская резная панель над камином, занимавшая всю узкую часть комнаты и являвшаяся фрагментом заалтарной перегородки из фламандской церкви, со временем приобрела более мягкий оттенок в тон бежевым стенам, как и положено вещам, привыкшим к совместной жизни.

Как ни странно, карандашный портрет Режан работы Фантен-Латура, небрежный гипсовый слепок ноги, выполненный Роденом, и чучело белого медведя, подаренное Лафкадио Йенсеном после того, как художник написал его портрет в 1894 году, тоже уживались в полной гармонии, как и сотни других диковинок, набившихся в комнату. Да, им это вполне удавалось, и эффект был приятным и на удивление впечатляющим.

Напротив миссис Лафкадио сидел персонаж, которого меньше всего ожидаешь увидеть в такой комнате и в таком обществе. Это был высокий, худощавый и бледнолицый молодой человек с гладкими светлыми волосами и очками в роговой оправе. Его пиджачный костюм являлся своего рода шедевром, но в целом гость производил впечатление хорошо воспитанного, хотя и чуточку рассеянного человека. Он смотрел на хозяйку, немного прищурясь, положив локти на ручки кресла и сложив свои длинные руки на коленях.

Они были давними друзьями, и разговор, затихший на несколько мгновений, вновь возобновился, когда Белль подняла голову.

– Что ж, – сказала она с усмешкой, которой так славилась в девяностые годы, – только посмотрите на нас, дорогой мой, мы с вами две знаменитости. Разве это не забавно?

– Я не знаменитость! – горячо возразил ее собеседник. – Боже упаси. Оставляю это баловство неугомонным пожилым леди, которым оно доставляет столько удовольствия.

Карие глаза миссис Лафкадио, радужка которых начала понемногу тускнеть, улыбнулись остроумной шутке, понятной лишь посвященным.

– Джонни это нравилось, – заметила она. – Во времена непопулярности Гладстона, после дела Гордона², Джонни предложили написать портрет политика. Он отказался от заказа и отписался Салмону, своему агенту: «Я не вижу причин, чтобы сохранить лицо мистера Гладстона для потомков».

Кэмпион задумчиво посмотрел на нее.

– В это время года всегда появляется новая история о Лафкадио, – обронил он. – Это вы их придумываете?

– Нет. – Старушка скромно опустила взгляд на носовой платок в своей руке. – Но иногда я их приукрашиваю, самую малость. – Она внезапно насторожилась. – Альберт, вы ведь пришли не по делу, правда? Вы ведь не думаете, что картину собираются украсть?

– Искренне надеюсь, что нет, – ответил он в некоторой тревоге. – Если, конечно, этот ваш непревзойденный коммерсант Макс Фустиан не замышляет устроить сенсацию.

– Макс! – рассмеялась миссис Лафкадио. – О, дорогой мой, в предприимчивости ему точно не откажешь. Его первая книга о Джонни, изданная после того, как в Москве было утеряно собрание картин из частных коллекций, называлась «Искусство Джона Лафкадио глазами того, кто его знал». Вчера вышла его восьмая книга о Джонни. Она называется «Макс Фустиан: взгляд на искусство. Критический обзор работ Джона Лафкадио от ведущего критика Европы».

– И вы не возражаете? – поднял брови мистер Кэмпион.

– Возражаю? Конечно нет. Джонни был бы в восторге. Он нашел бы это весьма забавным. Кроме того, подумайте, какой комплимент. Макс добился немалой известности исключительно благодаря книгам о Джонни. Я довольно известна благодаря тому, что являюсь супругой Джонни. Бедная дорогая Беатриче считает себя знаменитостью просто потому, что она «муза» Джонни, а моя драгоценная Лиза, которую это волнует меньше, чем любого из нас, знаменита как «Клитемнестра»³ и «Девушка у пруда». – Белль вздохнула. – Полагаю, это радует Джонни больше всего на свете. – Она виновато взглянула на своего гостя. – Мне всегда кажется, что он откуда-то наблюдает за нами, понимаете?

Мистер Кэмпион кивнул с серьезным видом.

– Что касается славы, то тут ваш муж обладал феноменальным талантом, – сказал он. – Удивительно, что она до сих пор не покидает его. Если позволите, с точки зрения вульгарной рекламы, его поразительное завещание – гениальный ход. Согласитесь, еще ни одному художнику в мире не удалось представить двенадцать новых картин через десять лет после своей смерти и убедить половину Лондона приходить и смотреть их одну за другой в течение двенадцати лет!

Белль задумалась над его словами.

– Наверное, вы правы, – согласилась она. – Но знаете, на самом деле Джонни относился к этому иначе. Я совершенно уверена, что его волновало только одно – пустить парфянскую стрелу в бедного Чарльза Танкерея. В каком-то смысле, – продолжила она, – это было своего рода пари. Джонни верил в свои картины и предвидел, что после его смерти их популярность сначала взлетит, а потом они совершенно выйдут из моды, – так и произошло. Но он понимал, что, поскольку картины действительно хороши, то рано или поздно их снова обязательно признают, и он полагал, что общественному мнению потребуется для этого как раз десять лет.

– Гениальная идея, – повторил молодой человек.

– А знаете, он написал об этом не в завещании, – поведала старушка, – а в письме. Разве вы его не видели? Оно у меня здесь, в ящике.

Она поднялась и с удивительным проворством поспешила к большому секретеру, инкрустированному серпентином, и, выдвигая один ящик за другим – в каждом царил полнейший кавардак, – наконец достала конверт, с которым победоносно вернулась к камину. Мистер Кэмпион благоговейно принял реликвию и расправил тонкий лист бумаги, исписанный красивым почерком Лафкадио.

– Он написал это письмо незадолго до смерти, – пояснила старушка, стоя рядом и заглядывая молодому человеку через плечо. – Он любил писать письма. Прочтите вслух. Оно меня ужасно смешит…

– Дорогая Белль, – начал читать Кэмпион. – Когда ты вернешься скорбящей вдовой из Аббатства, где десять тысяч кретинов будут (как я надеюсь) лить слезы над какой-нибудь высеченной в мраморе эпитафией, посвященной их герою (только не поручайте это старому Ффоллиоту – я не хочу, чтобы в память обо мне стояли пузатые путти⁴ или плоскогрудые ангелы), – итак, когда ты вернешься, я прошу тебя прочесть это письмо и помочь мне снова, как и прежде. Оказалось, что этот болван Танкерей, с которым я только что разговаривал, с нетерпением ждет моей кончины – он моложе меня на десять лет, – чтобы беспрепятственно купаться в лучах славы, хвастаться своим отвратительным вкусом и кисельными мозгами, и никто не станет угнетать его сравнением со мной. Не то чтобы он не умел рисовать – ведь мы, академики, ничем не хуже пляжных фотографов, как ни крути. Дело в сюжетах картин, которые выбирает его ущербный мозг, в этой бесконечной веренице деревенских детей, собак, походящих на людей, и моряков, непременно терпящих кораблекрушение, – вот что вызывает у меня отвращение. Я сказал ему, что переживу его, даже если для этого мне придется умереть, и я придумал, как заставить его в кои-то веки понять смысл моей шутки.

В подвале я оставлю двенадцать холстов, упакованных и запечатанных. Вместе с ними ты найдешь письмо к старику Салмону с подробными инструкциями. Не выпускай их из рук в течение десяти лет со дня моей смерти. Затем отправь их Салмону в том виде, в каком они есть. Он распакует их и вставит в рамы. По одной. Все они пронумерованы. И на Воскресном показе на одиннадцатый год после моей смерти я хочу, чтобы ты открыла студию, разослала приглашения, как обычно, и представила первую картину. И так далее в течение двенадцати лет. Всю грязную работу, то есть продажи и прочее, возьмет на себя Салмон. Мои картины к тому времени, вероятно, вырастут в цене, так что толпа соберется хотя бы из простого любопытства. (Если меня забудут, моя дорогая, устраивай показы в память обо мне и посещай их сама.)

В любом случае еще по меньшей мере двадцать два года я буду висеть над головой старика Танкерея, а если он и это переживет, что ж, передай ему мои поздравления.

Многие станут убеждать тебя вскрыть коробки до назначенной даты, утверждая, что я не был в здравом уме, когда писал это письмо. Ты, прекрасно понимая, что я никогда не был в здравом уме в общепринятом смысле этого слова, знаешь, как отнестись к подобным советам.

Люблю тебя, моя дорогая. Если среди гостей на первом показе ты заметишь странную старушку, весьма похожую на покойную королеву (храни ее Господи!), это будет мой призрак в маскарадном костюме. Отнесись к нему с подобающим уважением.

Ваш супруг, мадам,

Джон Лафкадио.

(Пожалуй, величайший художник со времен Рембрандта.)

Мистер Кэмпион сложил письмо.

– Вы действительно увидели это письмо впервые, только когда вернулись с похорон? – спросил он.

– Что вы, конечно же нет, – ответила миссис Лафкадио, пряча конверт обратно в ящик секретера. – Я помогала ему его сочинить. Мы засели за письмо как-то вечером после того, как Чарльз Танкерей и Мейнеллсы отужинали у нас. Но все остальное сделал он сам. То есть я ни разу не видела упакованные картины, а это письмо мне прислали из банка вместе с остальными бумагами.

– И идет уже восьмой год, как демонстрируются картины, – констатировал Кэмпион.

– Да, – кивнула она, и впервые в ее выцветших карих глазах мелькнула грусть. – И конечно, многое мы не могли предвидеть. Бедный старик Салмон умер через три года после Джонни, и через некоторое время Макс принял от его душеприказчиков галерею на Бонд-стрит. А что касается Танкерея, то он пережил Джонни всего на восемнадцать месяцев.

– Что за человек был Танкерей? – с любопытством поинтересовался мистер Кэмпион.

Миссис Лафкадио сморщила нос.

– Умный человек, – сказала она. – И его работы продавались лучше всех в девяностые годы. Но у него напрочь отсутствовало чувство юмора. Добросовестный и болезненно сентиментальный в отношении детей. Я часто думаю, что работы Джонни не были замараны условностями того времени во многом потому, что он испытывал совершенно необоснованную неприязнь к детям. Не хотите ли спуститься и посмотреть картину? Все готово к завтрашнему торжеству.

Мистер Кэмпион встал. Белль взяла его под руку, и они стали спускаться по лестнице.

– Похоже на сказку Андерсена, помните? – шепнула она, взглянув на него с очаровательно доверительной улыбкой. – Мы – фарфоровые фигурки, которые оживают только раз в году. Завтра мы вновь насладимся прежней славой. Я буду хозяйкой приема, донна Беатриче внесет декоративную нотку, а Лиза станет слоняться с несчастным видом, как она всегда делает, бедняжка. А потом гости разойдутся, картина будет продана – возможно, на этот раз в Ливерпульскую галерею, дорогой мой, – и мы снова уснем на целый год. – Миссис Лафкадио вздохнула и устало ступила на кафельный пол холла.

С этого места они видели дверь со стеклянной панелью, ведущую в сад, где находилась роскошная студия, которую Джон Лафкадио построил в восемьдесят восьмом году.

Дверь была открыта, и было прекрасно видно знаменитое «кресло мастера», которое, как говорили, бросалось в глаза гостям, как только они переступали порог студии.

Белль подняла брови.

– Свет? – удивилась она и тут же добавила: – Ах, конечно, это Теннисон Поттер. Вы ведь его знаете, не так ли?

Мистер Кэмпион ответил не сразу.

– Я слышал о нем и видел на частных просмотрах, но не припомню, чтобы нас представляли друг другу, – наконец сказал он.

– В таком случае… – Она отвела его в сторонку и понизила голос, хотя едва ли их могли услышать. – Дорогой мой, у него тяжелый характер. Он живет в саду со своей женой – это такое милое дитя. Джонни разрешил им построить студию в саду много лет назад, когда мы только приехали сюда, – ему было жаль этого человека. Они так и сделали. Построили студию, я имею в виду, и с тех пор живут здесь. Он художник, гравер по красному песчанику. Поттер изобрел особый процесс обработки камня, который, замечу, так и не прижился – чего еще ожидать от этих грубых каменных блоков, – и это сгубило беднягу. – Она сделала паузу, чтобы перевести дух, а затем снова заговорила своим тихим голосом, который так и не утратил юношеской взволнованности: – Он устраивает небольшую выставку своих гравюр, как он их называет, – на самом деле это литографии, – в углу студии, как обычно. Максу это не по душе, но Джонни всегда позволял Поттеру устраивать выставку, когда появлялась такая возможность, так что я самым решительным образом вступилась за Теннисона.

– Не могу себе этого представить.

– Поверьте, так и было. – Глаза миссис Лафкадио задорно блеснули. – Я заявила Максу, чтобы он не жадничал и вел себя, как подобает воспитанному человеку. Время от времени приходится сбивать с него спесь.

Кэмпион рассмеялся:

– И как же он поступил? Бросился к вашим ногам в приступе бурного самобичевания?

– Но на него подействовало! – Миссис Лафкадио улыбнулась с оттенком невиннейшего ехидства. – Боюсь, Джонни сделал бы его жизнь невыносимой. Макс напоминает мне мою милую бабушку: она носила столько оборок и рюшей, что невозможно было понять, что за ними скрывалось. В детстве я гадала, живой ли она человек или вся состоит из фиолетовой бумазеи. Ну вот мы и пришли. Милая студия, не так ли?

Они прошли по узкой, продуваемой сквозняками мощеной дорожке между дверью в сад и студией и вошли в огромный зал, в котором Джон Лафкадио работал и до сих пор принимал гостей. Как и большинство подобных сооружений, снаружи студия была совершенно невзрачной, в основном из гофрированного железа, но внутри она отражала блистательную личность своего владельца.

Это было колоссальное просторное помещение с до блеска отполированным деревянным полом, стеклянной крышей и двумя гигантскими каминами, по одному с каждой стороны. Вдоль северной стены тянулась невысокая галерея с перилами, под которой стояли шкафы с декоративными резными панелями, имитирующими льняную драпировку, – их спасли из перестроенного в девяностые годы фермерского дома. Над галереей возвышалось пять широких окон, каждое высотой около двенадцати футов, через которые открывался великолепный вид на Риджентс-канал. В дальнем западном углу под галереей находились комната для моделей и уборная, к которым вел небольшой сводчатый коридор.

Каркас студии, всегда заметный в сооружениях подобного рода, был гораздо массивнее, чем это принято, и, по сути, спасал пространство от атмосферы недолговечности и ненадежности, присущей армейской казарме.

В тот момент, когда Белль и Кэмпион вошли, горела только одна из больших подвесных электрических ламп, так что углы студии оставались в тени. За каминной решеткой напротив двери огня не было, но большой старомодный очаг в другом камине горел, и после прохладного сада в студии оказалось тепло и уютно.

На почетном месте над резной каминной полкой вырисовывался из тени знаменитый портрет Лафкадио работы Сарджента. Больше натуральной величины, он обладал всей силой, правдивостью и достоинством лучших работ художника, но в нем чувствовалась неожиданная хулиганистость, и зрителю требовалось некоторое время, чтобы понять, что она присуща, скорее, натурщику, а не автору. На этом портрете Джон Лафкадио предстал выдающейся личностью. Не облагороженное красками ничтожество, а запечатленная индивидуальность человека, достигшего величия в свое время.

Бесспорно, как отмечали многие критики, он походил на старшего брата «Смеющегося кавалера»⁵, вплоть до самодовольства. Лафкадио было пятьдесят, когда писался портрет, но в темно-рыжей шевелюре, зачесанной назад, почти отсутствовала седина, а контуры лица казались совсем молодыми. Он улыбался, его губы обнажали ослепительно-белые зубы, а усы были точь-в-точь как у «Кавалера». Его студийный белый льняной халат был расстегнут и свисал небрежными живописными складками, а быстрые темные глаза, хоть и смеялись, выражали высокомерие. Портрет, безусловно, был уже настолько всем известен, что описывать его дальше не имело смысла.

Белль послала мужу воздушный поцелуй. Она всегда так делала, и ее друзья и знакомые относили этот жест к претенциозности, сентиментальности или милой супружеской привязанности – в соответствии с их собственным душевным складом.

Что же касается картины, подготовленной для завтрашнего показа, то она стояла на мольберте слева от камина, спрятанная под покрывалом.

Не успел Кэмпион оглядеть все это, как заметил, что они в студии не одни. В дальнем углу перед дюжиной или около того беленых рамок, расположенных на портьере, висевшей на панелях шкафов, высилась худая мужская фигура без пиджака.

Почувствовав, что на него смотрят, мужчина обернулся, и молодому человеку бросились в глаза тонкое красное меланхоличное лицо с огромным носом и влажные светлые глаза, слишком близко посаженные.

– Мистер Поттер, – обратилась к нему Белль, – вот и мистер Кэмпион. Вы знакомы, не так ли? Я привела его взглянуть на картину.

Мистер Поттер вложил свою тонкую холодную ладонь в руку Кэмпиона.

– В этом году она хороша, очень хороша, – произнес он глухим, невыразимо печальным голосом. – И все же… Не знаю, «хороша», пожалуй, не совсем подходящее слово. Сильна, возможно, исключительна, знаменательна… Даже не знаю, что выбрать. Все же, думаю, хороша. Искусству нелегко угодить. Всю прошлую неделю я занимался тем, что развешивал свои работы. Это очень тяжелый труд. Одна работа убивает другую, знаете ли. – Он бросил отчаянный взгляд в угол, откуда вышел.

Белль тихонько кашлянула.

– Это тот самый мистер Кэмпион, понимаете, мистер Поттер?

Мужчина поднял голову, и его глаза на мгновение оживились.

– Неужели тот… В самом деле? Не может быть! – воскликнул он и снова пожал руку Кэмпиона.

Однако его интерес тут же угас, и он бросил очередной страдальческий взгляд в сторону угла.

Кэмпион услышал рядом с собой легкий вздох миссис Лафкадио.

– Покажите свои оттиски мистеру Кэмпиону, – предложила она. – Он особенный гость, и мы должны провести его за кулисы.

– О, пустяки, сущие пустяки, – мучительно произнес мистер Поттер, но живо повернулся и повел их к своим работам.

При первом же взгляде на его коллекцию Кэмпион проникся унынием мистера Поттера.

Красный песчаник не поддается литографии, и весьма печально, что мистер Поттер, которому рисование на любой поверхности, очевидно, доставляло неимоверные трудности, выбрал столь неподатливый материал. Кроме того, в оттисках присутствовало удручающее однообразие, большинство из них представляло собой довольно неточные и сомнительные ботанические этюды.

Мистер Поттер указал на одну небольшую гравюру, изображавшую чашу с нарциссами и перевернутый винный бокал.

– Герцог Кейтнесский купил оттиск этой работы, один раз, – сообщил он. – Это было на второй год, как мы стали проводить посмертные выставки Лафкадио. Тысяча девятьсот двадцать третий год. Сейчас одна тысяча девятьсот тридцатый: получается, семь лет назад. И больше она не продавалась. С тех пор я каждый год выставляю один экземпляр, но продажи совсем никакие.

– Интересный материал вы выбрали, – заметил Кэмпион, чувствуя, что обязан что-то сказать.

– Мне он нравится, – просто отозвался мистер Поттер. – Нравится. Правда, работать с ним нелегко, – продолжил он, хлопнув в свои тонкие ладони, словно играл на тарелках. – Камни такие тяжелые. Трудно делать оттиски, понимаете ли, и опускать их в кислоту, и доставать обратно – та еще морока. Вон тот камень весил тридцать семь фунтов, и это еще пушинка по сравнению с другими. Я так устаю… Что ж, пойдемте посмотрим на картину Лафкадио. Она очень хороша; возможно, чуть-чуть ярковата по тону, но очень хороша.

Они повернулись и направились туда, где Белль, сняв покрывало с картины, возилась с устройством освещения вокруг рамы.

– Это идея Макса, – сказала она, освобождая себя от проводов. – Люди засиживаются допоздна, и становится очень темно. А вот и она.

Все глаза тут же обратились на картину. Это было большое полотно, изображавшее суд над Жанной д'Арк. Передний план занимали темные спины судей, а между их багряными рукавами виднелась девушка.

– Это моя жена, – неожиданно разоткровенничался мистер Поттер. – Он часто рисовал ее, знаете ли. Прекрасная работа, не находите? Какая концентрация цвета! Это типично для Лафкадио. И огромное количество краски. Я часто говорил ему в шутку, конечно: «Счастье, что вы сами изготавливаете свою краску, Джон, иначе она была бы вам не по карману». Видите синий оттенок на ее шарфе? Это особый синий цвет Лафкадио. Никто еще не разгадал его секрет. Секрет багряного цвета пришлось раскрыть, чтобы оплатить налог на наследство. Балморал и Хаксли раскошелились на него. Теперь каждый дурак может купить тюбик за несколько шиллингов.

Белль рассмеялась:

– Вы с Линдой ругаетесь на всех, кто владеет секретом красок Джонни. В конце концов, мир получил его картины, почему бы ему не получить и его краски? Тогда у них будет и образец, и материал, а если они не смогут повторить его успех, то тем больше чести для художника.

– А вспомните Колумбово яйцо, – парировал мистер Поттер. – Все смогли поставить его вертикально после того, как он объяснил им, что нужно разбить яйцо с одного конца. Секрет прост, понимаете, но Колумб догадался первым.

Белль усмехнулась:

– Альберт, как одному из самых востребованных детективов нашего времени, удалось ли вам разгадать истинный смысл Колумбова секрета?

Мистер Кэмпион покачал головой.

– Яйцо, конечно же, было вареным, – заключила Белль и направилась к выходу, смеясь так, что дрожали белые оборки ее чепчика.

Мистер Поттер посмотрел ей вслед.

– Она не меняется, – заметил он. – Совсем не меняется. – Он снова повернулся к картине. – Я прикрою ее. Лафкадио был одним из тех людей, прислуживать которым всегда доставляет большое удовольствие. Он был великим человеком, великим художником. Я с ним ладил. В отличие от некоторых. Помню, как он сказал мне: «Поттер, в твоей gluteus maximus⁶ больше здравомыслия, чем в голове старика Чарльза Танкерея и его проклятого комитета по искусству, вместе взятых». Танкерей был популярнее в обществе, чем Лафкадио, как вы знаете, но Джон был выдающейся личностью. Теперь все это видят. Его работы хороши, очень хороши. Чуть ярковаты по тону, чуть ярковаты… Но очень, очень хороши.

Он все еще бормотал эту волшебную формулу, когда Кэмпион покинул его и нагнал Белль в дверях. Женщина снова взяла его под руку, и они вошли в дом.

– Бедный Теннисон Поттер, – проговорила она. – Он такой унылый. Лишь одно хуже художника, который не умеет рисовать и думает, что умеет, – это художник, который не умеет рисовать и знает, что не умеет. Такое никому не приносит счастья. Но Джонни он нравился. Думаю, все дело в камнях, которые использует Поттер. Джонни гордился своей силой. Он с удовольствием ворочал ими.

Когда они вошли в холл, ее слова были внезапно прерваны видением, возникшим на верхней площадке лестницы и облаченным, как поначалу решил Кэмпион, в маскарадный костюм.

– Белль! – проверещал трагический женский голос. – Я прошу вас вмешаться. Лиза… О, вы не одни?

Видение спустилось по ступеням, и Кэмпион смог разглядеть его. Он узнал донну Беатриче, даму, которая вызвала определенный ажиотаж в артистических кругах в 1900 году.

Тогда, в возрасте тридцати лет, она обладала той возвышенной красотой, которая, по-видимому, была характерна для того времени, и она вошла в общество избранных лиц, окружавших Лафкадио, вдова со скромным доходом и безграничной способностью сидеть, не шелохнувшись, и выглядеть мило. Лафкадио, который мог мириться с чем угодно, лишь бы это было по-настоящему красиво, приходил в восторг от нее, и молодую женщину стали называть «его музой» те романтические пустоголовые люди, чуждые всякой недоброжелательности и в то же время неспособные понимать факты.

С донной Беатриче было связано две легенды. Согласно первой, в те дни, когда все только и говорили что о прекрасной райской птичке, гордо расхаживающей по студии, она обратилась к миссис Лафкадио и своим милым беззаботным голоском произнесла: «Белль, дорогая, вы, должно быть, неподражаемая личность. Когда мужчина велик, как Мастер, ни одна женщина не в силах заполнить его жизнь. Давайте разделим его, дорогая, и будем вместе трудиться во имя бессмертного Искусства».

И Белль, пухленькая и улыбающаяся, похлопала ее по красивому плечу и прошептала в очаровательное ушко: «Конечно, дорогая, конечно. Но давайте сохраним это в тайне от Джонни».

Другая легенда гласила, что Лафкадио никогда не позволял ей говорить в его присутствии, вернее, убедил не говорить с помощью простой уловки: он сказал, что ее красота достигает своего апогея, когда ее лицо абсолютно неподвижно.

На самом же деле она была англичанкой, совершенно не претендующей на звание донны или имя Беатриче, которое она произносила на итальянский манер, с «е» на конце. Лишь немногие знали ее настоящее имя – этот секрет она ревностно оберегала. Но если при жизни Лафкадио она довольствовалась тем, что оставалась прекрасной, но бессловесной, то после его смерти в ней проявилась неожиданная сила характера, и она ясно дала понять, что не намерена отказываться от славы Мастера, в сиянии которой жила так долго. Никто не знал, какими доводами она убедила Белль разрешить ей поселиться в доме, но, во всяком случае, ей это удалось, и теперь она занимала две комнаты на третьем этаже, где предавалась своему увлечению – изготовлению «художественных» ювелирных украшений – и практиковала различные виды полурелигиозного мистицизма, к которому с недавних пор пристрастилась.

Сейчас на ней было длинное флорентийское платье из парчи цвета увядшей розы, сильно напоминавшее Берн-Джонса, но скроенное в духе модерна, так что истинный характер платья терялся, и оно превратилось в странное невзрачное одеяние, скрывавшее ее тощую фигуру от горла до щиколоток. В завершение туалета она накинула на плечи длинный серебристо-розовый шарф, и его концы развевались за спиной с неряшливым изяществом, словно у нимфы с обложки «Панча».

Ее прическа была явно из 1900-х. Жесткие золотистые пряди потускнели, и среди них появились широкие серебряные полосы, но прическа все еще была как у гибсоновской девушки, совершенно неуместная в обществе, которое еще не доросло до того, чтобы считаться романтичным.

Диссонанс вносил черный шнур, тянущийся из-под волос к аппарату на груди, так как ее слух, никогда не отличавшийся остротой, с годами ухудшился, и теперь она была практически глуха, за исключением тех случаев, когда вооружалась этим устройством, оскорбительным для ее тщеславия. Вокруг ее шеи красовалась кованая серебряная цепочка собственного изготовления, свисавшая до колен под тяжестью эмалевого креста в стиле барокко.

Она отличалась горячностью чувств, вызывавшей смутную неловкость у окружающих, сильно напоминая Кэмпиону высушенную розу, чуть побуревшую по краям и едва ли имевшую хоть какую-то сентиментальную ценность.

– Мистер Кэмпион?

При этих словах он почувствовал решительное пожатие на удивление твердой костлявой руки.

– Вы, конечно же, пришли взглянуть на картину? – Голос донны Беатриче был мягким и нарочито трепещущим. – Я пришла в ужасное волнение, когда увидела ее снова после стольких лет. Я помню, как лежала на шезлонге в студии, пока Мастер писал ее.

Она опустила глаза при упоминании своего кумира, и у Кэмпиона возникло неприятное ощущение, что она вот-вот перекрестится.

– Он любил, чтобы я была рядом, когда он работал, знаете ли. Теперь я понимаю, что в те дни у меня всегда была синяя аура, и это его вдохновляло. Я думаю, что цвет очень важен, вы согласны? Конечно, он сказал мне, что это нужно хранить в секрете – даже от Белль. Но Белль никогда не возражала. Дорогая Белль. – Она улыбнулась ей c нежностью, граничащей с превосходством. – Знаете, я обсуждала Белль с доктором Хильдой Байман, мистиком. Она сказала, что Белль, похоже, древняя душа, то есть, как вы понимаете, она уже много раз воплощалась на Земле.

Кэмпион ощутил смущение, которое мистические откровения донны Беатриче неизменно вызывали у ее более рассудительных знакомых. Избалованное тщеславие и культ непомерного эгоизма вызывали у него отвращение.

– Я очень рада, – рассмеялась Белль. – Древняя добрая душа, как я надеюсь. Точно старая королева Коул⁷. Линда еще не приходила? Она ушла к Томми Дакру, – добавила миссис Лафкадио, обращаясь к Кэмпиону. – Вчера он вернулся из Флоренции после трех лет работы над фресками. Трагично, не правда ли? Раньше студенты расписывали своды соборов, а теперь – потолки кинотеатров.

Лицо донны Беатриче, все еще не утратившее своей красоты, приняло капризно-презрительное выражение.

– Мне ничего не известно о Линде, – проворчала она. – Меня беспокоит Лиза. Поэтому я и хотела с вами поговорить. Эта особа решительно отказывается надевать завтра платье Клитемнестры. Я велела припустить в нем швы. Должна же она хоть немного считаться с обстоятельствами! А без этого платья она похожа на простую итальянскую кухарку. В конечном итоге все мы становимся отражением собственных мыслей… Белль, чему вы смеетесь?

Миссис Лафкадио сжала руку мистера Кэмпиона.

– Бедная Лиза, – сказала она и снова захихикала.

На скулах донны Беатриче выступили два ярких красных пятна.

– Право, Белль, я и не ожидала, что вы оцените сакральность этого события, но, по крайней мере, не усложняйте мою задачу, – изрекла она. – Завтра мы должны послужить Мастеру. Мы обязаны сохранить его имя в памяти потомков, сохранить пламя его искусства неугасимым.

– И поэтому бедной Лизе придется втиснуться в облегающее пурпурное платье и покинуть свою любимую кухню. Вам не кажется, что это слишком сурово? Будьте осторожны, Беатриче. Лиза по материнской линии происходит из рода Борджиа. Как бы вы не обнаружили мышьяк в вашем минестроне, если будете надоедать ей.

– Белль, как вам не стыдно! Да еще в присутствии детектива. – Два красных пятна на щеках донны Беатриче стали еще ярче. – К тому же, хотя мистеру Кэмпиону об этом известно, я думала, мы договорились держать в секрете положение Лизы. Это так ужасно, – продолжила она, – что любимая модель Мастера опустилась до положения кухарки в его доме.

Белль смутилась, но неловкая минута была прервана звоном колокольчика на парадной двери и почти мгновенным появлением самой Лизы в дверях кухни.

Лиза Капелла, обнаруженная Лафкадио на склонах в окрестностях Веккьи однажды утром 1884 года, была привезена им в Англию, где она занимала должность главной модели до тех пор, пока ее красота не увяла, и тогда она взялась за домашнее хозяйство вместо Белль, к которой была глубоко привязана. Теперь, в возрасте шестидесяти пяти лет, она выглядела намного старше – довольно страшная старуха с морщинистым коричневым лицом, быстрыми, темными, злыми глазами и ослепительно-белыми волосами, гладко зачесанными назад. Одета Лиза была во все черное, и безжизненные, словно намертво впившиеся в нее складки, замуровывавшие ее с ног до головы, оживляли лишь золотая цепочка и брошь.

Бросив на Беатриче угрюмый злобный взгляд, она поспешила мимо нее, бесшумно ступая в войлочных тапочках по цветной плитке, и распахнула входную дверь.

Поток прохладного, чуть промозглого воздуха с канала ворвался в холл навстречу им, и мгновенно новое действующее лицо заполнило собой все пространство, столь живо и ощутимо, словно это был запах, а не человек.

Макс Фустиан⁸ вторгся в дом без нахальства и шума, но с неотвратимостью судьбы и той осознанной властью, с какой успешный актер – и антрепренер в одном лице – появляется в первом акте новой пьесы. С порога раздался его голос, глубокий, тягучий, невообразимо манерный.

– Лиза, сегодня вечером вы выглядите умопомрачительно зловеще. Когда Геката откроет адские врата, она будет выглядеть именно так. А, дорогая Белль! Мы готовы? И донна Беатриче! И сыщик! Мое почтение всем.

Он вышел из тени и с нежностью положил свою очень белую руку на плечо Белль, а другую руку распростер так, словно хотел заключить в объятия мистера Кэмпиона, донну Беатриче и незаметно ретировавшуюся Лизу.

Принимая во внимание внешность Макса Фустиана, поразительно, что его личность, при всей своей экзотичности и фантастичности, никогда не казалась до нелепости смешной. Он был небольшого роста, темноволосый, бледный, с посиневшими брылами и большим носом. Его глаза, яркие и гипнотизирующие, выглядывали из глубоких глазниц, настолько темных, что казались нарисованными. Волосы без капли бриолина являли собой традиционную для того времени копну, достаточно обширную, чтобы походить на парик. Одежда на нем отличалась той же смесью тщательности и экстравагантности. Его двубортное черное пальто было небрежно распахнуто, а мягкий черный галстук ниспадал из-под белого шелкового воротничка.

Он бросил свою широкополую черную шляпу и пальто на сундук в холле и теперь стоял перед ними, сияя улыбкой, с приветственным жестом, как человек, осознающий, что появился эффектно. Ему уже исполнилось сорок, но выглядел он моложе и ценил свою удачу.

– Все ли готово? – Ленивая вялость в его голосе оказывала усыпляющее воздействие, и не успели они опомниться, как он снова привел их в студию.

Поттер ушел, и в зале было темно. Макс включил свет и огляделся быстрым, всевидящим взглядом фокусника, проверяющего свой реквизит.

– Дорогая Белль, – нахмурив лоб, обратился он к хозяйке, – почему вы настаиваете на этих тошнотворных литографиях? Вы превращаете торжественное событие в церковный базар. – Макс презрительно указал на злосчастную выставку мистера Поттера. – Ларек с поделками.

– Правда, Белль, я думаю, он прав. – В низком певучем голосе донны Беатриче прозвучали жалобные нотки. – Здесь будет мой маленький столик с украшениями Гильдии, и мне кажется, этого вполне достаточно. В самом деле, чужие картины в Его студии – это же святотатство! Пойдут негативные вибрации.

Вспоминая тот вечер в свете последующих событий, Кэмпион часто ругал себя за отсутствие объективности. Оглядываясь назад после трагедии, он не верил, что мог провести столько времени в самом сердце спящего вулкана и не услышать рокота грядущего извержения. Но в тот вечер он не заметил ничего, кроме того, что лежало на самой поверхности.

Макс не обратил ни малейшего внимания на старания своей союзницы и продолжал вопросительно смотреть на миссис Лафкадио.

Белль покачала головой, точно он был непослушной собачонкой, и оглядела студию.

– Паркет выглядит очень красиво, вы не находите? – заметила она. – Фред Ренни выскоблил его, а Лиза отполировала.

Макс пожал плечами, словно по его телу прошла судорога, но, выразив свой протест, милостиво уступил. В следующее мгновение он снова стал самим собой, и Кэмпион, наблюдая за ним, понял, как этому человеку удалось вкрасться в доверие и стать антрепренером Лафкадио.

Фустиан прошелся по комнате и, откинув покрывало с картины, отпрянул, зачарованный.

– Иногда красота подобна голове горгоны. Душа превращается в камень, когда созерцаешь ее, – изрек он.

Голос его был поразительно непринужденным, и этот контраст придавал экстравагантной фразе страстную искренность, которая изумила всех, включая, похоже, самого говорившего. К удивлению мистера Кэмпиона, маленькие темные глазки Макса Фустиана вдруг наполнились слезами.

– Должно быть, все мы вибрируем зеленым цветом, когда думаем об этой картине, – пробормотала донна Беатриче с обескураживающим идиотизмом. – Прекрасным яблочно-зеленым цветом, цветом земли. Думаю, без покрывала нам не обойтись.

Макс Фустиан тихонько рассмеялся.

– Зеленый – цвет денег, не так ли? – подмигнул он. – Плесните на картину зеленого цвета, и она будет продаваться. Что ж, свою часть работы я выполнил. Завтра здесь соберутся все: военные, поэты, жирные мэры, приобретающие картины для своих городов, интеллигенция, дипломаты – приедут послы, как я слышал сегодня вечером, – и, конечно, церковь. – Он вскинул руку. – Церковь, толстобрюхая, в пурпурном одеянии.

– Епископ всегда приезжает, – мягко пояснила Белль. – Добрая душа, он посещал нас еще до того, как появились картины.

– Пресса, – продолжил Макс, – и критики, мои коллеги.

– Надеюсь, вы посадите их на цепь, как собак, – бросила Белль, теряя терпение. – Напомните мне положить шиллинг в счетчик, иначе после шести весь зал погрузится во мрак. Зря мы установили счетчик для того дрянного танцевального кружка во время войны.

– Белль, вы обещали никогда больше не упоминать об этом. – Донна Беатриче шумно перевела дыхание. – Это было едва ли не кощунством.

Белль фыркнула самым решительным образом.

– Капитал, оставленный Джонни, почти исчерпался, мы сидели без гроша в кармане, и деньги были очень кстати, – отрезала она. – Если бы я не поставила счетчик, мы никогда не смогли бы так быстро оплатить счета за электричество. А теперь… – Она осеклась на полуслове. – О, Линда! Дорогая моя, как ты бледна!

Они тут же обернулись и увидели внучку Джона Лафкадио, которая шла к ним. Дочь единственного сына Белль, погибшего в битве при Галлиполи в 1916 году, была, по словам донны Беатриче, «типичным Овном».

При дальнейшем рассмотрении оказалось, что это определение означает нечто нелицеприятное – дочь Солнца, юная душа, занимающая весьма скромное положение в астрологическом космосе. На непросветленный взгляд, она была крепко сложенной, темпераментной молодой женщиной двадцати пяти лет, имевшей заметное сходство со своим дедом.

Такая же, как он, темно-рыжая, с широким ртом и высокими скулами, она была красива лишь по самым современным меркам, а ее беспокойный буйный нрав проявлялся в каждом движении. Они с Белль понимали друг друга, и между ними существовала сильнейшая привязанность. Остальные немного побаивались ее, за исключением, пожалуй, мистера Кэмпиона, у которого было немало странных друзей.

Сейчас ее бледность почти пугала, а глаза под густыми бровями пылали не иначе как яростью. Она кивнула в сторону Кэмпиона и бросила ледяной, едва ли учтивый взгляд на Макса и донну Беатриче.

– Томас в холле, – объявила она. – Он только что пришел и принес несколько фотографий своих работ для библиотеки Пуччини. Они очень красивы. Полагаю, вы так не считаете, Макс?

Вызов был необоснованным, и в старых глазах Белль мелькнула тревога, как когда-то давно в дни закрытых просмотров.

– У Дакра есть все задатки великого человека. – Макс улыбнулся. – Но ему следует придерживаться одной техники. В темпере ему вполне удается выразить себя. Временами он напоминает мне Ангелику Кауфман.

– Панно для библиотеки выполнены темперой.

– О? Правда? Я видел фотографию фрагмента с фигурой и подумал, что это рекламный плакат для минеральной воды. – В голосе Макса виртуозно прозвучало невозмутимое ехидство. – Я видел и модель. Он привез ее с собой из Италии. В подражание Лафкадио, я полагаю.

Девушка обернулась к нему, инстинктивно принимая столь любимую современниками неестественно угловатую позу, выставив вперед одно бедро. Ее бледность усилилась. Было очевидно, что взрыв неминуем.

– Где же он, кстати? – вмешавшись, спросила Белль. – Я не видела его уже три года, а ведь мы с ним давно знакомы. Помню, как он пришел к нам маленьким мальчиком, такой чопорный, такой серьезный. Он высказал Джонни все, что думал об одной из картин, а Джонни положил его на колено и отшлепал за дерзость, чем ужасно рассердил мать Томми. Но потом Джонни все же переделал картину.

Донна Беатриче тихонько засмеялась из вежливости при упоминании о столь постыдном поведении Джона Лафкадио. И тут в комнату вошла его жертва.

Томас Дакр – человек с большими способностями, тридцати семи лет от роду, непризнанный и одержимый собственными недостатками, – напоминал потрепанную, измученную заботами копию Аполлона Бельведерского с очками в роговой оправе. Он принадлежал к той огромной армии молодых людей, у которых война отняла пять важнейших лет жизни и которые горько возмущались этим фактом, совершенно не осознавая его. Его врожденное неверие в себя усугубляла тяжелая форма военного невроза, который сделал его способным на любые жертвы ради приобретения земных благ.

Когда незадолго до его отъезда в Италию он и Линда объявили о помолвке, все были немало удивлены, но предполагалось, что эти две несчастные души обрели взаимное утешение в сострадании, которое и дарили друг другу.

Он подошел к Белль, встретившую его с тем восторгом, в котором состояла половина ее очарования.

– Дорогой мой, как я рада вас видеть! Я слышала, вы достигли успехов. Вы привезли фотографии? Джонни всегда предсказывал, что вы станете великим человеком.

Он покраснел от удовольствия: Белль была весьма убедительна. Но, тут же устыдившись своей реакции, пожал плечами и заговорил неприветливо:

– Я всего лишь декоратор в кинотеатре. Спросите Макса. У него нюх на коммерческую выгоду, не так ли?

Но Белль была тут как тут.

– Расскажите мне подробнее, – попросила она, взяв Дакра под руку. – Вы остановились в старой студии в Сан-Джиминьяно? Жива ли еще бедная старушка Теодора? Правда, она чудовищно готовит? Знаете, Джонни заставил одного из ее детей съесть весь омлет, который она однажды подала нам на ужин. И конечно, вредной бабенке пришлось весь следующий день выхаживать бедного кроху.

Столь нетрадиционный взгляд на личность великого человека был принят вполне благосклонно, но Макс не хотел надолго уступать первенство на сцене. С озорным блеском в своих маленьких темных глазках он взглянул на девушку, которая закурила сигарету и рассматривала картину своего деда критическим, но беспристрастным взглядом коллеги по ремеслу, и снова повернулся к Дакру.

– Как милая Роза-Роза нашла Лондон? – поинтересовался он. – Такое романтическое имя, мадам: Роза-Роза.

– Ваша новая модель? – спросила Белль, все еще сосредоточенно глядя на молодого человека.

– Да, из семьи Розини, – отозвался он. – Вы их помните? Незаконнорожденная, и, кажется, от немца. Очень современная по фигуре. Тевтонская кровь придает ей потрясающую уплощенность. Я пользуюсь ее услугами уже почти год. У нее уродливые ноги.

Белль, которая выслушала это несколько техническое описание с полным пониманием дела, глубокомысленно покивала своим белым чепчиком.

– У всех Розини короткие, толстые ножки. Помните Лукрецию? Тридцать лет назад она вызвала большую шумиху. Девушка утверждала, что ведет свой род от модели дель Сарто, но она очень быстро уставала и отказывалась работать.

– Должно быть, вы сочли итальянку очень полезной, – проговорил Макс, манерно растягивая слова и снова взглянув на Линду, – раз уж привезли ее домой, несмотря на необходимость получения официального разрешения и прочее.

Дакр посмотрел на него с ленивым удивлением.

– Конечно, девица очень полезна, – сухо отозвался он. – В этом мире нет ничего сложнее, чем найти послушную и невзбалмошную модель. Эта девица сидит неподвижно, как скала.

– Какое необычное пополнение в квартирке на Друри-лейн. Как отреагировал уважаемый д'Арфи на прелести сей дамы? – Макс, казалось, нарочно сыпал оскорблениями и снова бросил косой взгляд на Линду.

Внезапно та осознала, что происходит.

– Роза-Роза – самое прекрасное создание, какое я когда-либо видела, – произнесла она с угрожающим спокойствием. – У нее фигура цыганки Огастеса Джона и лицо дьявольского исчадья. И Мэтт, и Том в восторге от каждого ее слова. А вы – мерзкая маленькая подлая дворняжка – только и знаете, что козни строить. – Решительными шагами подойдя к Максу, Линда влепила ему оглушительную пощечину тыльной стороной ладони, оставив красное пятно на его желтушной щеке.

Нападение было столь неожиданным и неуместным и так окончательно и бесповоротно выдало ее отношение к Фустиану, что изумленная тишина в зале висела до тех пор, пока девушка не скрылась за дверью.

Тогда и только тогда Кэмпион уловил нечто опасное в этой странной, похожей на репетицию пантомиме, исполненной с торжественным почтением к причудам покойного.

Макс угрюмо рассмеялся и, повернувшись спиной к собравшимся, стал укутывать картину покрывалом. Дакр посмотрел вслед невесте, наморщив лоб от ярости. Донна Беатриче провозгласила: «Овен, Овен…» – с возвышенным самодовольством, знакомым лишь тем, кто счастливо убежден, что этот знак не такой, как все, а Белль, чьи губы скривились в гримасе сострадания, а выцветшие карие глаза блестели от слез, пробормотала неодобрительно:

– Родная моя… Ох, родная моя…

Глава 2
Воскресный показ

В блистательные дни девяностых годов, когда искусство и Королевская академия художеств в общественном сознании были синонимами, по воскресеньям, накануне подачи работ на конкурс, устраивался вернисаж. В каждой студии королевства проводилась торжественная выставка работ, предназначенных для удовольствия отборочного комитета. Поскольку зачастую это был первый и последний раз, когда картины где-либо выставлялись, подобные собрания служили полезной цели, и, хотя потреблялось немало чая и хереса, на них обсуждались многие технические секреты мастерства.

Угасание этого приятного обычая ознаменовало конец целой эпохи, и поэтому следует отдать должное организаторским способностям Макса Фустиана, раз он сумел превратить ежегодную традицию в студии Лафкадио в небольшое светское мероприятие и придумать для него маленькую церемонию, знаменующую начало сезона.

Для прессы же это стало благословением, первыми фанфарами перед главным событием сезона – открытием летней выставки Королевской академии художеств. Лафкадио, всегда опережавший свое время, все еще был слишком современным для читателей «Констант ридер» и «Патерфамилиас», и элемент неожиданности, связанный с ежегодным показом картины и ее последующим приобретением каким-нибудь общественным деятелем или филантропом, делал эту выставку одной из беспроигрышных тем для газетных заголовков, сравнимых разве что с прибытием в Патни кембриджской команды по гребле или списком награждений по случаю дня рождения монарха.

Итак, в воскресный мартовский день 1930 года пыльные окна пыльных желтых домов на Своллоу-Кресент блеснули былым величием, когда в них отразился торжественный парад автомобилей, припаркованных у широкой каменной балюстрады канала.

Повседневная невзрачность Маленькой Венеции сменилась притягательным богемным шармом, когда в дверях появился и стал встречать гостей Фред Ренни, неподражаемо самодовольный в своем кожаном фартуке и малиновой рубашке без пиджака.

Этот человек был еще одним обитателем удивительного сада Лафкадио. Спасенный художником в детстве с зараженного лихорадкой судна на канале, он был взят в дом в качестве смешивателя красок. Свое несколько поверхностное образование юноша получил от самого Лафкадио и с тех пор преданно служил великому мастеру, растирая краски и экспериментируя с новыми растворителями в подражание славным традициям прошлых веков. Старый каретный сарай в конце сада превратили в маленькую лабораторию, в комнатушке над которой и жил Фред Ренни.

Когда Лафкадио умер, Фред, отвергнув предложения нескольких фирм по производству красок, остался с Лизой – они и составили прислугу Маленькой Венеции.

Даже военная служба не сломила его. Женское общество он находил исключительно на судах канала, так что его привязанности носили временный характер. Он жил тихо и скромно и, вероятно, наслаждался этими ежегодными церемониями больше, чем кто-либо, кроме самого Макса Фустиана.

Его костюм придумала донна Беатриче, поскольку живописные лохмотья, которые Фред носил в студии Лафкадио, вряд ли подходили для торжественных мероприятий.

Что до остальных деталей портрета, это был невысокий жилистый мужчина с густыми темными волосами, быстрыми глазами и руками, вечно испачканными и изъеденными кислотой.

Поприветствовав мистера Кэмпиона как друга, Фред Ренни почтительно шепнул:

– Сегодня собралось очень много народу, сэр. Полагаю, гораздо больше, чем в прошлом году.

Кэмпион прошел по широкому коридору и направился было в студию, как вдруг в темном углу у подвальной лестницы кто-то схватил его за руку.

– Мистер Кэмпион. Минутку, сэр.

Это была Лиза. Лиза, раздраженная, в неудобном блестящем пурпурном платье, слишком заметно припущенном по бокам. В полумраке, заметив, как сверкнули ее темные глаза, Кэмпион на мгновенье увидел ее такой, какой она, должно быть, предстала перед Лафкадио в то давнее утро на склонах Веккьи. Но в следующий миг она снова стала старой морщинистой итальянкой.

– Поднимитесь к мисс Линде? – Иностранный акцент превратил эту просьбу в вопрос. – Миссис Поттер с ней, в ее комнате. Миссис Лафкадио велела мне дождаться вас и попросить уговорить Линду спуститься. Не хватает людей, чтобы приветствовать гостей. Донна Беатриче не может покинуть свой столик с украшениями.

Последние слова были произнесены с неописуемым презрением. Мнение Лизы о донне Беатриче не укладывалось ни в какие мыслимые рамки и тем более не могло быть выражено печатным словом.

Мистер Кэмпион, чья роль всеобщего дядюшки обязывала его выполнять множество необычных поручений, согласился без раздумий и, сказав Лизе пару слов, поспешил подняться на шесть лестничных пролетов на четвертый этаж, где в одной из крошечных мансард под крышей Линда устроила свою мастерскую.

В комнате без ковров и занавесок на окнах остро пахло масляной краской, и обычная атрибутика рабочей студии, в отличие от выставочного зала, была разбросана по полу. Линда Лафкадио, оперевшись локтями на подоконник одного из окон, смотрела на канал.

Миссис Поттер стояла в центре неприбранной комнаты. Маленькая, неряшливо одетая, с короткими седыми волосами, она обладала умелыми руками и энергичной практичностью, сразу же причислявшей ее к тем расторопным служанкам, мастерицам на все руки, которые способны выполнить любое мелкое поручение – от поиска литографий фирмы «Карриер и Айвз» до сопровождения группы светских барышень-студенток в поездке по Европе. Она была искусной вышивальщицей, знатоком переплетного дела и обеспечивала и себя, и, как поговаривали, своего мужа тем, что давала уроки рисования в модных дневных школах и имела несколько частных учеников.

Она с подозрением взглянула на Кэмпиона, и тот поспешил представиться.

– Я знаю, вы хотите, чтобы я вышла к гостям, – сказала она, прежде чем он успел объяснить, зачем пришел. – Я нужна Белль. Я была моделью для этой картины, знаете ли, страшно сказать, сколько лет назад. Что ж, я оставлю вас наедине с Линдой. Попробуйте уговорить ее спуститься. В конце концов, мы же не хотим испортить сегодняшний день, правда? Мы так благодарны вам, мистер Кэмпион.

Она ушла, оставив Кэмпиона с ощущением, будто с ним разговаривала школьная учительница.

Поскольку Линда не шелохнулась, мистер Кэмпион стал искать, куда бы присесть. Переложив груду тряпок для масляных красок, пепельницу, банку с клеем и небольшой гипсовый слепок, он расстелил носовой платок на сиденье единственного стула и устроился поудобнее. Некоторое время Кэмпион сидел с невинным видом, хоть и чувствовал, что он здесь совершенно не к месту. В попытке обратить на себя внимание хозяйки комнаты он достал из нагрудного кармана бумажник и извлек оттуда газетную вырезку. Поправив очки, принялся читать вслух:

– «МЕРТВАЯ РУКА ВНОВЬ ЗАГОВОРИЛА. Сегодня в старом и всеми забытом уголке нашего замечательного Лондона призрак великого мастера, которого некоторые считают величайшим художником нашего времени, принимает сливки общества в восьмой раз в рамках двенадцатилетней программы. Послы, прелаты, светские дамы… – все они будут наперебой обсуждать новую картину Джона Лафкадио, которая пришла к нам сквозь бездну лет. Вы смущаетесь, встретив герцогиню? Возможно, вам выпала честь общаться с аристократами, или вы занимаете более скромное положение, но, в каком бы кругу вы ни вращались, вы должны быть готовы в любой момент к самым суровым социальным испытаниям. К примеру, что вы скажете, если с вами заговорит королевская особа? Вы будете стоять, проглотив язык, или разразитесь истерическим смехом, тем самым навсегда упустив уникальную возможность, которая больше никогда не повторится…» О, прошу прощения, не та колонка. Здесь речь идет о бесплатном буклете. Сейчас найду; на чем мы остановились? «Заглянув в один из отелей на Стрэнде, я обнаружил леди Гарни, искренне смеющуюся над приключениями своего мужа на Востоке…»

Фигура у окна по-прежнему не двигалась. Кэмпион с отвращением отбросил газетную вырезку.

– И больше ни слова о показе, – усмехнулся он. – Может быть, мне спеть?

После этого наступило долгое молчание, затем Линда развернулась и подошла к нему. Кэмпион был поражен ее видом. Вчерашняя бледность исчезла, и лицо раскраснелось от гнева. В глазах горел опасный огонь, губы были плотно сжаты, а все тело девушки казалось оцепеневшим и неестественным.

– А, это вы… – бросила она. – Зачем вы здесь?

Не дожидаясь ответа, Линда пересекла комнату и, взяв шпатель, принялась счищать кусочки краски с почти законченного холста на мольберте. Приблизив лицо к самому шпателю, она не обращала внимания на ущерб, который наносит картине.

Кэмпион, распознав симптомы, вскочил на ноги и схватил ее за плечи.

– Не глупите, – резко проговорил он. – И ради всего святого, не делайте из себя посмешище.

Неожиданная решительность натиска возымела желаемый эффект. Ее руки безвольно упали.

– Что случилось? – мягко спросил он. – Томми?

Она кивнула, и на мгновение ее взгляд стал откровенно злым и презрительным.

Мистер Кэмпион снова сел:

– Все так серьезно?

– Не было бы серьезно, если бы я не была такой дурой! – выпалила девушка с яростью, и ее отчаяние бросалось в глаза. – Вы ее не видели, – проговорила она после паузы, – не так ли?

– Кого? Модель? – Мистер Кэмпион почувствовал, что коснулся самой сути.

Ее следующее слова поразили его.

– Бессмысленное вмешательство людей, которые даже не понимают фактов, вот что доводит меня до истерики, – сказала она. – Клэр Поттер последние полчаса пыталась объяснить мне, что, по ее мнению, моделей едва ли можно считать людьми и, если мужчина привез такую модель из Италии, это вовсе не означает, что он в нее влюблен. Как будто это имеет значение! Если бы Томми влюбился в Розу-Розу, ситуация была бы очень простой, и я не мечтала бы убить его так, как сейчас.

Подойдя к шкафу и порывшись в его беспорядочном содержимом, Линда вернулась с альбомом для набросков.

– Взгляните.

Кэмпион перелистал страницы, и его поверхностный интерес внезапно обострился. Он выпрямился на стуле и поправил очки:

– Послушайте, они прекрасны. Где вы их взяли?

Она выхватила альбом из его рук.

– Томми нарисовал. Незадолго до отъезда. А сейчас он занимается тем, что стыдно было бы поставить даже на обложку журнала. Вы, похоже, не знали, что он привез сюда эту девицу, чтобы делать упаковки для патентованных лекарств. Разве вы не понимаете? Он закопал свой талант в землю. С его стороны было полнейшим безумием отказаться от масла и перейти на темперу. Теперь это просто самоубийство – заниматься подобными вещами.

Мистер Кэмпион, на которого наброски произвели сильное впечатление, понял ее точку зрения, однако не почувствовал той дрожи негодования, которую испытывала Линда. В конце концов, в нашем холодном мире если в сердце человека и угасло пламя высокого искусства, то коммерческую жилку не следует порицать. Он так и сказал.

Она воззрилась на него, пылая:

– Совершенно верно. И я ничего не имею против коммерции. Но она ставит человека в другую плоскость. Он не вправе ожидать от окружающих тех же жертв. Если бы он не привез сюда Розу-Розу, то всех этих неприятностей, вероятно, удалось бы избежать, – во всяком случае, я не страдала бы так жестоко.

– Если позволите, – тихо произнес Кэмпион, – я не вполне понимаю, какое отношение к этому имеет Роза-Роза.

– Вы удивительно несообразительны, – усмехнулась девушка. – Он женился на ней, конечно же. А как, по-вашему, он смог привезти ее в Англию? Именно на это Макс и намекал вчера вечером. Вот почему я его ударила. Как я сказала, если бы Томми был в нее влюблен, все было бы не так ужасно.

Мистер Кэмпион представил масштабы ее горя.

– Понимаю, – сказал он едва слышно.

Она подошла к нему, на мгновение став похожей на вспыльчивого неряшливого ребенка.

– Неужели вам не ясно, что, если бы он продолжал заниматься искусством, все это не имело бы никакого значения? Я бы не оскорбилась вчера, когда он намекнул, что нам втроем следует поселиться вместе. Привезти эту девицу в Англию на постоянное жительство – достаточная причина для женитьбы, но если она нужна ему просто для коммерческой работы, то оно того не стоит. О, я молюсь, чтобы он умер!

Кэмпион решил, что невозможно не сочувствовать ей, даже если ее точка зрения не совпадала с его собственной. Одно было ясно: ее обида не мнимая.

– Не говорите об этом Белль, – торопливо попросила Линда. – Она будет в ярости, и ничего хорошего из этого не выйдет. Бабка очень старомодна.

– Как и я, – откликнулся Кэмпион, после чего последовала долгая пауза. – Послушайте, мне лучше спуститься, – проговорил он наконец. – Не знаю, что можно посоветовать в этом неприятном деле, но, если я могу чем-то помочь, только скажите – я готов.

Она рассеянно кивнула, и Кэмпион подумал, что девушка вернется к окну, но не успел он дойти до первой лестничной площадки, как она догнала его, и дальше они стали спускаться вместе. Тем временем непрерывный поток приезжающих гостей почти иссяк, и теперь к нему примешался второй поток – уезжающих гостей. Мистер Кэмпион и Линда были вынуждены задержаться на лестнице из-за двух пожилых джентльменов, которые беседовали, заняв нижнюю ступеньку.

Заметив молодых людей, терпеливо ожидавших у них за спиной, двое знакомых торопливо пожали друг другу руки, и бригадный генерал сэр Уолтер Файви поспешил к выходу, а Бернард, епископ Моулдский, направился через холл в студию.

Глава 3
Убийство на приеме

Вечерний туман, поднимавшийся с канала, стал заметно гуще, как заметил Кэмпион, шагая за епископом по мощеной дорожке по направлению к студии, окна которой горели яркими огнями. Лиза задернула высокие шторы, чтобы отгородиться от меланхоличного желтого неба, и благодатное тепло и аромат духов многолюдной студии радовали после мрачного сада.

Прием медленно близился к завершению. Большинство гостей уехало, но просторная студия все еще гудела оживленными голосами и вежливым смехом.

У Макса были все основания поздравить себя. Собрание получилось самым блестящим в своем роде. Посол и его спутники продолжали кружить возле картины, которая доминировала, а среди более мелкой светской и артистической публики тоже было немало выдающихся личностей.

Никто не посмел бы усомниться, что этот показ стал настоящим событием. Удивительно, что сам Лафкадио не присутствовал здесь, расхаживая по залу, приветствуя своих друзей, ошеломительный и ростом, и великолепием.

Но если для Макса это было триумфом, то и для Белль тоже. Она стояла в центре студии, встречая гостей, в своем черном бархатном платье, как всегда строгом и простом, и в крестьянском чепчике из накрахмаленной органди, украшенном валансьенским кружевом.

Епископ подошел к ней с распростертыми объятиями. Они были старыми приятелями.

– Моя дорогая леди, – сказал он, и его знаменитый голос гудел, точно орган в его собственном соборе, несмотря на все попытки говорить тише. – Моя дорогая леди, какой успех! Какой фурор!

Кэмпион обвел взглядом студию. Было очевидно, что он не сможет приблизиться к Белль в течение некоторого времени. Молодой человек заметил донну Беатриче – пугающее видение в зеленом и золотом, – рассказывающую о психомантии недоумевающему пожилому джентльмену, в котором Кэмпион узнал ученого с мировым именем. На заднем плане, незаметный и всеми покинутый, стоял меланхоличный мистер Поттер, чей взгляд постоянно обращался к унылой коллекции оттисков на портьере.

Кэмпион услышал, как Линда перевела дыхание, и, обернувшись, увидел, что она смотрит в другой конец зала. Проследив за ее взглядом, он увидел Томми Дакра, прислонившегося к столу – практически усевшегося на его край, – на котором были представлены ювелирные украшения, изготовленные протеже донны Беатриче – Гильдией женщин, работающих с драгоценными металлами. Одет Томми был небрежно, однако его костюм вполне соответствовал общепринятым представлениям о том, что должны носить художники.

Возле него находилась девушка, столь поразительная, даже пугающая своей внешностью, что Кэмпион сразу же угадал в ней причину яростного негодования в сердце Линды, которой так не хватало сдержанности.

Как ни странно, но Роза-Роза весьма мало походила на итальянку. У нее была несуразная угловатая фигура с удивительно развитой мускулатурой, проступавшей сквозь тонкую ткань серого платья. Курчавые пшеничные волосы, разделенные посередине пробором, обрамляли ее лицо, красивое, но причудливое. Темные скорбные глаза, дугообразные брови флорентийской мадонны, длинный и острый нос… Тонкие и изящно изогнутые губы завершали облик. Как и все прирожденные модели, она двигалась очень мало и то лишь для того, чтобы сменить одну позу на другую, удерживая каждую с удивительной выразительностью.

Сейчас Роза-Роза слушала Дакра, который, откинув голову назад, что-то говорил ей по-итальянски, засунув руки глубоко в карманы и зажав под мышкой черную шляпу.

Она подалась вперед, чуть приподняв подбородок, перенеся вес тела на одну ногу и с руками, свисающими вдоль тела. Словно застывшее движение, безупречное в своем роде, но совершенно неожиданное и шокирующее.

Она походила, подумал Кэмпион, не столько на человеческое существо, сколько на образец декоративного искусства.

Линда направилась через зал к ним, и Кэмпион последовал за ней. При виде невесты улыбка Дакра исчезла, но он не выглядел смущенным, и Кэмпион, как полный профан в этом вопросе, в очередной раз удивился причудам артистического темперамента.

Его представили Розе-Розе, и, разговаривая с ней, он начал понимать, почему Линда в ярости. Роза-Роза обладала еще одной особенностью идеальной модели: она была невообразимо глупа. Ее приучили не думать, чтобы движение мысли не разрушило выражение лица, которое она удерживала. Поэтому на протяжении большей части своей жизни ее ум оставался совершенно пустым.

– Я привела мистера Кэмпиона полюбоваться украшениями, – известила Линда.

Дакр соскочил со стола и лениво обернулся, чтобы взглянуть на представленные образцы.

– Я присматриваю за ними по просьбе донны Беатриче, – объяснил он. – Ей захотелось поболтать с друзьями. Не знаю, может, она боится, что кто-нибудь украдет это барахло – клептоманы и тому подобные. Отвратительные вещицы, не так ли?

Они стояли, разглядывая творения рук трудолюбивых женщин, и их охватила подавленность, вызванная созерцанием бесполезных и уродливых предметов.

– Современный дизайн, если подходить к нему, руководствуясь менталитетом тысяча восемьсот девяностых годов, превращается в нечто ужасное, правда? – Дакр кивнул на пару колец из эмалированного серебра, предназначенных для столовых салфеток.

– Симпатишные. – Роза-Роза ткнула пальцем в пару сережек из ляпис-лазури.

– Не трогай! – Дакр оттолкнул ее, словно нетерпеливого ребенка.

Она воззрилась на него совершенно пустым взглядом и вновь приняла позу, означающую почтительную покорность.

Мистер Кэмпион почувствовал, как Линда рядом с ним задрожала. Ситуация была крайне неприятной.

– Что вы думаете о pièce-de-résistance?⁹ – спросила девушка, указав на ножницы с тонкими голубыми лезвиями длиной около девяти дюймов и ручками, столь щедро инкрустированными крупным кораллом и сердоликом, что пользоваться ими было бы просто невозможно.

– Безделушки, – раздался голос позади них. – Всего лишь глупые безделушки. – Макс на мгновение задержался позади Кэмпиона. – Вам следовало бы смотреть на картину, друг мой. Боюсь, ее увезут из страны. Больше пока ничего не могу сказать, понимаете? Но, по секрету: сумма фантастическая!

Он поспешил вернуться к гостям, а стоящие с удовлетворением увидели, как его подкараулила и перехватила донна Беатриче.

– Напыщенный мерзкий прихлебатель, – бросил Дакр, глядя ему вслед.

Роза-Роза сопроводила его слова на редкость вульгарным жестом, который привел всех в полнейшее изумление. Дакр, покраснев, сделал ей резкое замечание на ее родном языке. Однако модель вовсе не пала духом, а всего лишь смутилась и сделала шаг назад.

Линда все еще разглядывала ножницы.

– Какая напрасная трата стали, – сказала она, – но лезвия прекрасны.

И снова молодой человек в очках в роговой оправе уловил угрозу, витавшую в воздухе. В тоне девушки ничего такого не было, в этом он был уверен, но без всякой видимой причины на него накатила волна тревоги. Мистер Кэмпион не был склонен к экстрасенсорным переживаниям, поэтому подобное ощущение вызвало у него лишь раздражение, и он поспешно выбросил его из головы. Но предчувствие уже зародилось, и оно было невероятно сильным.

В этот момент от подобных мыслей его отвлек Дакр.

– Макс попал в западню! – рассмеялся тот. – Смотрите.

Сцена, на которую он указал, была действительно забавной. Донна Беатриче оживленно беседовала с Максом Фустианом. Зная ее, Кэмпион содрогнулся при мысли о предмете разговора. Было очевидно, что ее жертва не может сбежать.

– Она рассказывает ему о том случае в турецкой бане, когда ее сравнили с «Венерой Рокеби», – с презрительной усмешкой проговорила Линда, внимательно наблюдавшая за ними. – На этом история, в общем-то, и заканчивается, но разглагольствовать старушка может часами. Стоит ей заговорить на любимую тему, ее уже не остановишь. А сегодня Макс даже нагрубить ей как следует не в состоянии, потому что она, как всегда по торжественным случаям, сняла свой слуховой аппарат и теперь глуха, как пробка, да и умом не блещет.

– Пожалуй, я схожу в туалет, – с непосредственностью ребенка выдала Роза-Роза – и ушла, оставив всех в некотором замешательстве.

Мистер Кэмпион заметил Белль, на минуту оставшуюся посреди комнаты в полном одиночестве, и воспользовался случаем, чтобы засвидетельствовать ей свое почтение.

– О, дорогой мой, – проворковала пожилая леди, беря его под руку и произнося слова с тем неповторимым очарованием, которое заставляло каждого гостя поверить, что он и только он один – истинная причина сегодняшнего торжества, – я так рада, что вы пришли! Только посмотрите, какая толчея! Я так устала… Правда, Джонни был бы в восторге? Вон он там, наверху, улыбается во весь рот. – Она кивнула на портрет кисти Сарджента. – Надеюсь, он не мучает Чарльза Танкерея, подглядывая за нами в какую-нибудь небесную щелочку.

Миссис Лафкадио перевела дыхание и, тяжело опираясь на руку Кэмпиона, с тревогой обвела взглядом посетителей.

– На галерее подают виски с содовой, – шепнула она. – Кажется, Макс устроил там коктейль-бар. Мне не следует такое одобрять. Но я сама не знаю, одобряю или нет. Не могу избавиться от ощущения, что джин – это слишком вульгарно. Так было в дни нашей юности. Но теперь, когда джин, так сказать, попал в высшее общество, полагаю – всё в порядке. Взгляните на милого старого епископа, – продолжила Белль практически без паузы. – Вон он стоит. Такой душка, не правда ли? Никому не говорите, но на подошвы его штиблет сапожник ставит слишком тонкие набойки. Я знаю, потому что однажды он пришел к нам на ужин с такими промокшими ногами, что я заставила его разуться. Он сидел перед моим камином, укрыв колени одеялом. Мы говорили о грехах, как я помню.

– Джон Лафкадио должен быть безмерно благодарен вам, – произнес мистер Кэмпион. – Собралось в высшей степени блестящее общество.

Вздохнув, она чуть слышно промурлыкала что-то одобрительное, и ее выцветшие карие глаза заблестели.

– Это замечательно! Я снова чувствую себя на тридцать пять. Весь свет собрался здесь, и все восхищаются Джонни. Все идет гладко – сплошные любезности, приподнятое настроение, комплименты…

Как только последнее слово слетело с ее губ, над их головами раздался слабый гул, и все лампы в студии погасли, оставив блестящее общество в кромешной тьме, если не считать слабого отблеска от каминов. Белль невольно сжала руку мистера Кэмпиона.

– Шиллинг для счетчика! – хрипло воскликнула она. – О Альберт, я совсем забыла про него!

Внезапно наступившая темнота произвела именно тот эффект, какой обычно бывает в подобных чрезвычайных ситуациях: возникла вполне объяснимая пауза в разговорах, раздалось испуганное хихиканье какой-то глупенькой дамочки; где-то зашептались, а где-то споткнулись. Затем учтивость вновь взяла верх, и разговоры возобновились, только чуть тише, чем прежде.

Кэмпион пошарил в карманах.

– У меня есть один, – сказал он. – Предоставьте это мне.

Осторожно, ощупью он стал прокладывать себе дорогу. У большинства людей хватило ума оставаться на месте, но некоторые, казалось, бесцельно бродили по залу.

Кэмпион не без труда добрался до маленькой дверки под галереей, где вынужден был ненадолго задержаться, потому что мистер Поттер, который устал стоять рядом со своими «литографиями», поставил для себя стул, прислонив его спинкой к двери.

Пока Кэмпион устранял возникшее на пути препятствие, он краем глаза заметил суматоху в дальнем конце зала возле стола с ювелирными украшениями. Однако он не придал этому значения и поспешил в холодный забетонированный коридор, где с помощью зажигалки отыскал счетчик и вставил шиллинг.

Вернувшись в зал, вновь ярко освещенный, Кэмпион снова обратил внимание на сутолоку возле стола, и на мгновение ему пришла в голову сумасбродная мысль, что произошло ограбление. В следующую секунду он понял, что дело в чьем-то обмороке. Несколько человек окружили фигуру, скрючившуюся на полу возле стола. Остальные гости усердно не обращали внимания на происходящее, и в мгновенье ока уже выстроилась длинная очередь, чтобы попрощаться с Белль.

Макс, слегка взволнованный инцидентом, но прекрасно державший себя в руках, помогал старушке, а донна Беатриче пробиралась к двери, чтобы пожать руки своим знакомым после того, как они откланяются Белль.

Лиза и Фред Ренни были среди тех, кто стоял возле стола, и, когда Кэмпион взглянул на них, он увидел, как Ренни наклонился и поднял кого-то на руки, а затем через маленькую дверь, из которой недавно вышел Кэмпион, понес его в комнату для моделей. Молодой человек, решив, что его помощь не понадобится, присоединился к очереди.

Церемония прощания с хозяйкой тянулась бесконечно долго, и очередь двигалась очень медленно. Прошло, должно быть, не менее семи минут, прежде чем Кэмпион продвинулся в очереди футов на шесть или около того. Рассеянно оглядывая зал, он вдруг поймал на себе пристальный взгляд Лизы, которая, похоже, пыталась привлечь его внимание силой мысли. Встретившись с ним глазами, она тут же отчаянно поманила его к себе.

Покинув очередь, Кэмпион поспешил на молчаливый зов. Лиза, вцепившись костлявыми пальцами в его руку, повела молодого человека к маленькой двери под галереей. Как только они отошли подальше от остальных гостей, он вопросительно посмотрел на нее и поразился ее виду: глаза маленькой женщины в облегающем пурпурном платье были круглыми от страха, а на желтом лице застыла маска ужаса.

– Это молодой мистер Дакр… – едва шевеля губами проговорила она. – Он мертв. А ножницы… Ох, мистер Кэмпион, ножницы… – Лиза шагнула к нему, и молодой человек обнял дрожащую старушку за плечи.

Глава 4
«Это не я!»

Непрерывный поток уезжающих гостей медленно покидал студию. Ощущение глубокой подавленности охватило собравшихся, хотя большинство даже не подозревало, что произошло нечто необычное, и уж тем более, что один из гостей лежит теперь мертвый в маленькой комнатке для моделей под охраной озадаченного врача и окруженный испуганными домочадцами.

Ощущалась, скорее, холодная негостеприимность, чем ужас, словно свет так и не обрел прежнего блеска, а торжество принесло лишь разочарование.

Тем не менее все, кроме обитателей дома и мистера Кэмпиона, вероятно, покинули бы студию, так и не узнав о трагедии, если бы не Роза-Роза, которая внезапно выскочила из маленькой дверки под галереей, вопя во весь голос. Крик, который она подняла, привлек всеобщее внимание, а ее внешний вид довершил дело.

Работа моделью сделала лицо Розы-Розы выразительным, и теперь оно представляла собой картину столь беспредельного ужаса, что игнорировать это было невозможно. Ее желтые волосы, завитые, точно у ангела Боттичелли, обрамляли лицо, словно у застывшего изваяния; глаза, вылезавшие из орбит, превратились в черные бездны страха, а широкий рот на мертвенно-бледном фоне сложился в отливавшую синевой букву «О».

– Santa Maria! Madri di Dio! È morto! Cosa posso fare? Il mio marito è morto – ucciso!¹⁰

На этом пронзительный итальянский закончился, и она начала визжать по-английски:

– Убит! Убит! Прямо в сердце! Его закололи ножницами!

Фустиану понадобилось всего три секунды, чтобы пересечь зал и схватить девушку за руки. За это же время потрясенная тишина среди гостей переросла в нарастающее ощущение паники.

Макс быстрым шепотом заговорил с Розой-Розой на ее родном языке. Она начала шумно всхлипывать, издавая громкие судорожные звуки, словно затравленный зверь, доведя и без того взвинченные нервы собравшихся до предела.

Несколько самых стойких человек, прошедших суровую школу хороших манер, не изменили своим правилам и, тихо переговариваясь между собой, делали вид, что не замечают происходящего, и в то же время как можно незаметнее продвигались к выходу.

Но большинство гостей напрочь позабыли о приличиях – они молча стояли и разинув рты наблюдали за девушкой и Максом, пока тот решительно вел ее обратно, к двери под галереей.

Через мгновение все они стали свидетелями необычного зрелища: из маленького бетонированного коридора выбежал присутствовавший на приеме сэр Гордон Вудторп – лечащий врач титулованных особ. Его обычно аккуратно уложенные белые волосы были взъерошены, два пунцовых пятна горели на шее, при этом он лихорадочно облизывал губы – нервная привычка, сохранившаяся с детства.

Доктор устремился к Белль, стоявшей на своем месте у двери, неподражаемо галантной и невозмутимой в столь пугающий момент. Он шепнул ей несколько слов, и даже самые стойкие из гостей с тревогой посмотрели в их сторону.

После первых мгновений сэр Гордон, похоже, принялся спорить со старушкой, предлагая, казалось, снять с ее плеч какую-то обязанность, но она вежливо отказалась. Взяв его под руку, миссис Лафкадио тяжело облокотилась на нее и возвысила голос, все еще чистый и мягкий, несмотря на возраст и эмоции.

– Леди и джентльмены, – начала она, и тут же ее голос дрогнул; она молча стояла и смотрела на них, и ее старческие губы едва заметно дрожали.

Тотчас воцарилась тишина. Момент был драматический, и те гости, которые поспешно отмахнулись от вспышки Розы-Розы, сочтя ее прискорбным, истеричным или пьяным инцидентом, внезапно были вынуждены встретиться лицом к лицу с тем смутным страхом, который тайно охватил всех присутствующих.

– Дорогие мои, – жалобно продолжила Белль, – произошло нечто ужасное. Случилось… что ж… случилось несчастье.

Она даже не пыталась унять дрожь в голосе, и неосознанный выбор ласкового обращения сделал ее объявление особенно внушительным, а просьбу – глубоко личной. Она все еще тяжело опиралась на руку доктора, и все слушали ее затаив дыхание, с замиранием сердца и слабым чувством тошноты, которое всегда возникает перед тем, как узнаешь самое страшное.

– Молодой человек, который был с нами несколько минут назад, теперь мертв. Он умер здесь, когда погас свет. Сэр Гордон считает, что… что никому не следует покидать зал до приезда полиции.

Она призывно обвела взглядом гостей, словно умоляя их войти в положение. Удивительно, какое поразительное впечатление производила эта пухленькая старушка в высоком белом чепце и длинном черном платье.

– Конечно, я не могу приказать вам остаться, если вы хотите уйти, – продолжила она. – Это было бы абсурдно. В сложившихся обстоятельствах я могу только просить вас. Больше мне нечего вам сказать. Это все, что мне известно.

Она закончила, и сэр Гордон, прекрасно осознавая свою ответственность и положение, в котором он находился как защитник Белль, проводил ее к креслу в дальнем конце зала.

Другая пожилая женщина, леди Брейн, давняя подруга Белль, поспешила к ней, и сэр Гордон, забыв откланяться, со вздохом облегчения направился к двери под галереей, мастерски избегая взглядов знакомых, которые могли бы его задержать.

Убийство в Маленькой Венеции отличалось рядом любопытных особенностей. Не последнюю роль в этом сыграли уровень и разнообразие интеллектуальных способностей людей, принявших на себя первый удар.

В Англии в среднем происходит около ста пятидесяти убийств в год. Большинство из них носит примитивный и гнусный характер, и коллективная умственная сила тех, кто участвует в их раскрытии, как правило, оставляет желать лучшего.

Но здесь, в Маленькой Венеции, в момент совершения преступления собрались люди в той или иной степени примечательные, большинство из которых было представителями успешных профессиональных слоев общества. Как только стало известно о трагедии и все свыклись с потрясением, реакция последовала вполне обыденная – в том смысле, что мужская половина собравшихся составила группу важных персон с серьезными лицами и внушительными голосами, стремящихся держаться вместе и защищать своих женщин, в то время как дамы держались в стороне и с естественной для их пола скрытностью шептались, разбившись на маленькие группки, опустив глаза и понизив голос.

Как только выяснилось, что жертвой трагедии стал молодой человек, почти никому не известный даже в лицо, начали проявляться особенности данного конкретного собрания.

В девяносто девяти случаях из ста слушатели Белль восприняли, скорее, эмоциональное содержание ее слов, а не их буквальное значение; то есть они поняли, что произошло убийство, причем загадочное и в непосредственной близости от них, и, за исключением двух-трех редких и несколько неестественных субъектов, каждый мужчина и каждая женщина стали рассматривать это дело так, будто оно касалось лично их. Одни пришли в ужас от мысли, что огласки не избежать и это может навредить их репутации, другие стыдливо радовались – и вот уже все закрутилось, завертелось, и на сцене разыгралось пятьдесят маленьких сценок.

Крепкий смуглолицый и довольно глупый молодой помощник посла, чьи глаза заблестели, когда Белль говорила, а мозг имел привычку быстро просчитывать возможности любой ситуации, позволил себе подумать о том, что если бы убедить какого-нибудь глупого полицейского забыться на мгновение и задать его превосходительству непочтительный вопрос, то получилось бы неплохое оскорбленьице, и тогда предотвратить неприятный инцидент удалось бы исключительно благодаря находчивости и такту самого помощника его превосходительства.

Тем временем на другом конце комнаты сидел военный, чей скромный лоск и острый ум сделали его бесценным человеком в министерстве иностранных дел; он наблюдал за помощником посла и размышлял о том, что как можно скорее следует устроить телефонный звонок в контору, а тем временем необходимо использовать все мыслимые средства, чтобы вывести посла и его помощника из дома, пока какой-нибудь дурак-полицейский не успел заявиться сюда. Поэтому он стал незаметно продвигаться к выходу.

В дальнем конце узкого забетонированного коридора, стоя под тем самым счетчиком, в который он так беззаботно опустил шиллинг всего пятнадцать минут назад, медлил мистер Кэмпион. Справа от него находилась дверь в комнату для моделей, из которой он только что вышел, и воспоминание об увиденном внутри нее все еще стояло перед глазами: душное и пыльное помещение, туалетный столик, грязный и обшарпанный, будто из магазина подержанных товаров, диван с зеленым покрывалом и… лежащее на нем тело.

Мистер Кэмпион, несмотря на свой обширный опыт по борьбе с преступлениями, не был настолько бессердечен, чтобы зрелище внезапной смерти молодого человека не тронуло его. Но при этом он не мог не учитывать и свое собственное положение. Лишь немногие что-либо знали о мистере Кэмпионе.

Прежде всего, это было ненастоящее его имя. Большинство друзей и знакомых смутно догадывались, что он младший сын некой известной личности, который выбрал опасное призвание неофициального следователя и всеобщего дядюшки, сперва как хобби, а затем – как карьеру. Его успехи были многочисленны, но по самым веским причинам он держался в тени и избегал публичности, как чумы.

Некоторые утверждали, что на самом деле он – член многочисленной армии тайных агентов Скотленд-Ярда, чья работа проходит исключительно за кулисами, но сам мистер Кэмпион решительно отрицал бы это. Однако факт оставался фактом: у него было много знакомых в Скотленд-Ярде.

Итак, он попал в затруднительное положение, находясь в доме друзей. Очевидно, что его долг – сделать все возможное, чтобы помочь им. Он достаточно знал английские законы и английское правосудие, чтобы понять: в случае убийства следствие будет неумолимым, а наказание неотвратимым.

У Кэмпиона не было никаких сомнений относительно виновника преступления. Он до сих пор помнил лицо Линды, когда она отвернулась от окна и направилась к нему. Временное помешательство, безусловно. Тем не менее ситуация непростая.

Он быстро прикинул шансы на недостаточность доказательств. Ручки длинных ножниц с узкими лезвиями и никому не нужным вычурным орнаментом все еще торчали из серого джемпера Дакра. Сэр Гордон Вудторп был достаточно благоразумен, чтобы не пытаться извлечь орудие убийства до прибытия медицинского эксперта, однако шансы найти на нем отпечатки пальцев невелики.

Кэмпион с тревогой думал о Линде. Она была как раз такой необузданной эмоциональной личностью, которая легко поддается внезапному порыву. Удивительно, что она дождалась темноты. Конечно, даже если бы все сложилось наилучшим образом и дело прекратили из-за отсутствия улик, ее пришлось бы отправить в лечебницу для душевнобольных.

Кэмпион провел рукой по влажному и холодному лбу. Боже, что за ужасное происшествие! Бедная Белль. Бедная Линда. Бедный, несчастный, несносный мерзавец, лежащий мертвым в соседней комнате. А еще эта модель, которая, вероятно, была в него влюблена. Лиза успокаивала ее, сурово вещая на родном языке, и слезы ярко блестели на ее увядших щеках.

Мистер Кэмпион взял себя в руки. Необходимо немедленно что-то предпринять, пока какой-нибудь бестолковый бобби не усложнит ситуацию. Он вспомнил, что телефон находится на лестничной площадке, а дверь слева ведет в сад. Инспектор Станислаус Оутс – вот кто необходим, самый проницательный и в то же время самый доброжелательный сотрудник Скотленд-Ярда. Сегодня воскресный вечер, поэтому он наверняка будет дома. На бегу Кэмпион вспомнил номер: Норвуд, 4380.

В студии атмосфера становилась невыносимой. В большом зале временами повисала тишина. У нескольких человек начиналась истерика. Никто не жаловался открыто, в основном из уважения к Белль, которая с удивительной стойкостью и всегдашним здравомыслием оставалась на своем месте, зная, что только ее присутствие предотвращает открытое возмущение.

Мистер Кэмпион вошел так незаметно, что на его появление никто не обратил внимания, и ему удалось в течение нескольких мгновений украдкой поговорить с Белль.

– Я связался с инспектором Оутсом из Скотленд-Ярда, – шепнул он. – Всё в порядке. Он сказал, что сейчас же приедет, а пока нет смысла держать здесь толпу. В конце концов, все пришли по приглашению, и тот, кто особенно торопился сбежать после того… ну… после того как снова включили свет, мог легко это сделать. Я сам видел, как ушли двадцать или тридцать человек.

Кэмпион не смотрел на нее, пока говорил. Он не мог заставить себя встретиться взглядом с ее теплыми карими глазами, наполненными слезами.

– Я скажу им, – взяв его за руку и поднявшись, сказала миссис Лафкадио.

Она двинулась к двери, такая отважная и такая одинокая, и остановилась под портретом своего улыбающегося супруга.

Постепенно воцарилась тишина, и все взгляды вопросительно обратились к ней. Она открыла рот, чтобы заговорить, но слова ускользнули от нее, и, шагнув к двери и распахнув ее, Белль в ожидании встала, держась за ручку.

Возобновился ровный поток гостей, продвигавшийся чуть быстрее, чем раньше.

Старушка стояла прямо, машинально пожимая руки и слабо кивая на слова сочувствия и сожаления, произносимые едва различимым шепотом, и выглядела именно такой, какой и была, – удивительно галантной старой дамой.

Мистер Кэмпион поборол желание остаться рядом с ней. У него были другие дела. Он исчез за дверью под галереей, выскользнул в сад через черный ход и, нырнув в кухонную дверь, избежал столкновения с разъезжавшимися гостями.

Догадавшись, что здесь должна быть черная лестница, Кэмпион нашел ее и поднялся на площадку перед студией Линды, не встретив ни души. Встав под дверью, он прислушался. Внутри было тихо.

Кэмпион был не дурак. Линда в тот вечер находилась в неуравновешенном, нервном состоянии, и он не питал иллюзий относительно ее вероятного душевного настроя в данный момент. Он был готов к встрече с сумасшедшей.

Постучав и не получив ответа, Кэмпион тихонько открыл дверь и шагнул в темноту.

– Линда, – позвал он шепотом.

Ответа не последовало, и он нащупал за дверью выключатель. Когда комната осветилась, он понял, что, кроме него, здесь никого нет. Он уже собирался уйти, когда дверь на другом конце комнаты отворилась, и из нее вышла девушка. Она была все еще бледна, но выглядела удивительно спокойной.

Увидев Кэмпиона, она приложила палец к губам и прошептала:

– Тише. Роза-Роза здесь, спит в моей спальне. Я дала ей большую дозу брома. Она еще долго не проснется.

Мистер Кэмпион был готов к худшему, но от этих слов его бросило в дрожь.

– Боже правый, Линда! Что вы наделали?!

Слова вырвались сами по себе, и он бросился мимо девушки в маленькую спальню.

Роза-Роза с красным, опухшим от слез лицом лежала на кровати и спала вполне естественно. Кэмпион подошел к ней, внимательно осмотрел ее лицо и проверил пульс. Когда он наконец выпрямился и обернулся, Линда стояла в дверях и смотрела на него с озадаченным выражением лица, сменившимся недоумением.

Когда он вышел в маленькую студию, девушка последовала за ним и коснулась его руки.

– Что вы имели в виду? – спросила она, тяжело дыша.

Кэмпион взглянул на нее с тревогой в глазах.

– Что вы имели в виду? – настойчиво повторила она.

Он провел рукой по лбу:

– Сам не знаю, Линда.

Она ухватилась за дверцу шкафа, чтобы удержать равновесие:

– Альберт, вы же не думаете, что это я убила Томми, правда?!

Он не ответил, и она отшатнулась от него с глазами, округлившимися от ужаса: