Kitobni o'qish: «Долгая жизнь Саймона»

Shrift:

ПРЕДИСЛОВИЕ

Время — самый жестокий судья и самый циничный палач. Мы привыкли мерить свою жизнь внешними, обманчивыми признаками: новыми морщинами у глаз, размеренным тиканьем каминных часов в уютной гостиной, увяданием осенних листьев и сменой правительств за окном. Нам кажется, что этот неудержимый поток физических изменений контролирует всё вокруг. Но что произойдет, если время однажды споткнется о человеческое сердце? Что, если законы биологической деградации, веками правившие миром, внезапно дадут сбой перед силой человеческой памяти?

Эта книга — вовсе не просто фантастическая история о биологическом бессмертии, секретных формулах или заговорах теневых элит. Это роман о людях. О живых, израненных человеческих душах и о том, как слепая судьба порой ломает их через колено, проверяя на излом. Это повествование о мужчинах, которые умеют держать удар до самого конца, не прогибаясь под гнетом обстоятельств, и о женщинах, чья любовь и проницательный ум способны переписать законы эволюции и противостоять давящему колесу истории. Это книга о вечных, незыблемых ценностях: о любви и верности, о подлинной дружбе, о тихом героизме обычных солдат и о разрушительном человеческом коварстве.

Перед вами развернется масштабное полотно, сотканное из аромата прелых яблок Массачусетса, бостонских туманов, порохового дыма и циничных кулуарных войн современных элит. На страницах этого романа вы встретите и реальных исторических личностей, чьи имена навсегда вписаны в мировую летопись. Их присутствие здесь — это не дань художественному вымыслу, а знак глубочайшего авторского уважения к их наследию и масштабу личности. Мне искренне хотелось побудить читателя ещё раз внимательно заглянуть в историю, перелистнуть её драматические страницы и вдуматься в суть ушедших эпох. Пусть их великий, сложный и вдохновляющий жизненный пример помогает каждому из нас сегодня — в нашем непростом, ускоряющемся мире — принимать правильные решения, стоически держать удары судьбы, оставаться людьми и по-настоящему жить. Каждую главу закончил одним словом, словом связанное с судьбой, чтобы на миг задуматься об этом.

Особое место в этой истории занимает пронзительная, великая любовь. О том, как тяжело нести в себе живой, первозданный образ любимой женщины через десятилетия, когда окружающий мир рушится и стремительно меняет свои маски. Саймон Миллер получил страшный, пугающий дар — его тело навсегда застыло в возрасте двадцати девяти лет. Но его душа навсегда осталась лежать на той самой окровавленной поляне у лесной реки в далеком 1932 году, рядом с Земфирой. И это бессмертие оборачивается для него не благословением, а бесконечным каменным застенком американской судебной системы — архивным парадоксом.

Переворачивая эти страницы и погружаясь в тайны прошлых лет, спросите себя: какова настоящая, подлинная цена вечной жизни на земле, если за нее приходится платить вечным одиночеством? Способна ли живая человеческая память одолеть безжалостное время и вернуть израненному сердцу долгожданный покой на самом краю бушующего океана?

Марат Флуров

Глава 1. Кофейная клякса и выстрелы в Далласе (1963)

Пятница, 22 ноября 1963 года, выдалась в штате Массачусетс на редкость сырой, пронизывающе ветреной и насквозь пропитанной тяжелым, серым предзимним туманом. Этот густой белесый саван плотным кольцом окутал массивные бетонные стены недавно выстроенной государственной тюрьмы строгого режима Уолпол, превращая часовых на угловых вышках в едва различимые силуэты. В тесном, унылом казённом кабинете тюремной канцелярии, расположенном на втором этаже административного корпуса, было на редкость шумно и людно. В комнате стоял спертый воздух, застоявшийся запах дешевого табака и хлорки, слышен был пулеметный стук десятка печатных машинок, доносившимся из общего коридора сквозь приоткрытую деревянную дверь.

За массивным, холодным металлическим столом, заваленным стопками циркуляров, сидел инспектор Сэм Клейтон (официально в федеральном реестре он значился как Сэмюэль Клейтон). Это был худощавый, смертельно уставший от бесконечных командировок мужчина лет пятидесяти в узком, безупречно отутюженном сером костюме-тройке и тонких роговых очках, которые то и дело сползали на кончик его острого носа. Перед ним, занимая почти все свободное пространство стола, лежала раскрытая, изрядно пожелтевшая и обтрепавшаяся за долгие десятилетия папка личного дела Саймона Миллера. Инспектор лениво, чисто механически перелистнул очередную хрустнувшую страницу, мельком открыл регистрационную анкету заключенного, а затем медленно поднял глаза на стоявшего напротив него арестанта.

В ту же секунду Сэмюэль Клейтон замер с полуоткрытым ртом. Он судорожно поправил пальцем дужку очков, вглядываясь сначала в маленькую, выцветшую и покрытую сеточкой трещин фотографию 1932 года, вклеенную в Чарльзстауне, а затем снова перевел ошеломленный взгляд на Саймона. Согласно строгим тюремным бумагам человеку, родившемуся в Бостоне в далеком 1903 году, в этот самый ноябрьский день шли уже седьмой десяток и шестьдесят первый год земной жизни — ведь на казенном календаре канцелярии чернел ноябрь 1963-го. Время безжалостной старости. Но в серой, грубой хлопковой робе перед его столом стоял абсолютно крепкий, подтянутый и статный мужчина лет тридцати, не больше. У него была безупречно гладкая, здоровая кожа без малейшего намека на старческие пигментные пятна, густые, жесткие тёмные волосы без единого признака благородного серебра и тяжелый, пугающе прямой взгляд глубоких глаз. Глядя на его мощный разворот плеч, инспектор Клейтон поймал себя на дикой, совершенно не клерковской мысли: казалось, будто еще неделю назад этот сильный парень во весь опор мчался на блестящем чёрном жеребце по бескрайним диким прериям, и яростный вольный ветер играл в его волосах. Сэм почувствовал, как липкий, необъяснимый и суеверный холодок медленно, капля за каплей прополз по его спине под рубашкой. Списав это странное, мистическое наваждение на отвратительное неоновое освещение канцелярии и общую усталость глаз, инспектор поспешно отвёл взгляд в сторону бумаг, громко прокашлялся и заговорил, решив во что бы то ни стало сразу перейти к официальной сути дела:

— Заключённый Саймон Миллер, — Сэмюэль Клейтон постарался придать своему голосу максимальную твердость и значительность, постучав сухим пальцем по пожелтевшей папке. — Я приехал сюда, в Уолпол, напрямую из Вашингтона вовсе не ради проведения очередной скучной федеральной ревизии или проверки условий содержания контингента. Мой визит имеет совершенно конкретную и очень серьёзную цель. Прямо сейчас в Белом доме, на самом высоком уровне, готовится к подписанию особый указ президента Джона Кеннеди. Администрация в рамках новой гуманитарной программы собирается полностью помиловать и выпустить на свободу лиц, отбывающих пожизненный срок заключения более двадцати пяти лет, при условии их безупречного поведения и исправления. По данным, поступившим из архивов Уолпол в столицу, вы, Миллер, занесены в этот эксклюзивный список одним из первых. Подумать только: за тридцать один год, проведенный вами за решёткой в двух разных тюрьмах, у вас нет ни одного взыскания от надзирателей, ни единого мелкого нарушения лагерного режима или участия в склоках. Я лично уполномочен проверить каждого кандидата перед тем, как положить итоговые бумаги на подпись на стол президенту. Вы вообще понимаете, Саймон, что всё это значит для вас? Вы можете выйти на свободу, за эти ворота, еще до наступления этого Рождества.

Саймон стоял перед металлическим столом инспектора абсолютно неподвижно, привычно заложив большие руки за спину. За долгие десятилетия одиночества он научился замирать подобно гранитному изваянию. Только когда из уст столичного чиновника прозвучало имя Джона Кеннеди, Саймон едва заметно, на какой-то дюйм повернул голову в сторону инспектора, словно это имя пробудило в его памяти какие-то старые, довоенные бостонские эхо — ведь он помнил клан Кеннеди еще совсем молодыми, амбициозными политиками Массачусетса. На его лице, обрамленном густой бородой, не дрогнул ни один мускул, а в глазах не вспыхнуло ни капли радости. Та долгожданная свобода, о которой ежеминутно, до кровавых слез и безумия мечтал любой смертный в этих мрачных застенках, Саймона больше совершенно не волновала и не грела. Его душа навсегда, безвозвратно осталась лежать на той заброшенной поляне у реки в 1932 году, рядом с Земфирой, его суженной. Инспектор Клейтон, посчитав это глухое молчание обычным проявлением многолетнего тюремного оцепенения и психологического шока, устало, разочарованно вздохнул и потянулся рукой к тяжелой фарфоровой чашке, стоявшей на краю стола. Густой чёрный кофе в ней давно остыл, покрывшись тонкой маслянистой плёнкой — его сварили в автомате еще ранним утром.

Сэм приподнял чашку за ручку, собираясь сделать большой глоток, чтобы хоть как-то взбодриться. Из старого лампового радиоприёмника «Zenith» на деревянной тумбе за его спиной в этот момент негромко, убаюкивающе звучала музыка — передавали трансляцию какого-то классического концерта. В динамике приёмника время от времени отчётливо, резко потрескивало статическое электричество: верный признак того, что где-то неподалёку, в тяжелых предзимних облаках над Массачусетсом, проскакивают первые грозовые молнии. И вдруг мирный музыкальный эфир на полуслове грубо оборвал прерывистый, задыхающийся от паники и волнения голос диктора экстренных новостей:

— Внимание всем радиостанциям! Чрезвычайное, экстренное сообщение из Техаса! Буквально несколько минут назад в Далласе, во время официального проезда открытого президентского кортежа по площади Дили-Плаза на Элм-стрит, были произведены выстрелы из винтовки! Президент Джон Кеннеди тяжело ранен в голову! Повторяю, совершено покушение на жизнь президента Соединенных Штатов!.. На месте покушения царит полная паника!..

Инспектор Клейтон мгновенно оцепенел в своей позе с поднятой чашкой. Лицо его в секунду побелело, став цвета казенной промокашки, а худая рука судорожно, крупно дёрнулась от шока. Остывший чёрный кофе от этого резкого движения выплеснулся через ободок фарфора. Одна тяжелая, маслянистая тёмная капля сорвалась вниз и упала точно на раскрытую пожелтевшую анкету Саймона — прямо в графу «Дата и год рождения».

Пористая, старая бумага тридцатых годов мгновенно, жадно впитала в себя въедливую кофейную жидкость. Тёмное пятно на глазах начало стремительно расплываться вширь. Саймон и инспектор молча смотрели, как казенные фиолетовые чернила поплыли под воздействием влаги, превращаясь в грязную, размытую кляксу. Всего за несколько кошмарных секунд кофе полностью растворил роковые цифры прошлого, навсегда превратив четкое «1903» в абсолютно нечитаемое, круглое тёмное пятно.



А из динамика радиоприёмника сквозь нарастающие рыдания обезумевшей техасской толпы и крики репортеров уже доносились новые, оглушительные и страшные подробности далласской трагедии: пуля снайпера оказалась смертельной, Джон Кеннеди скончался, не приходя в сознание. Проект масштабного президентского помилования старых узников рухнул и превратился в прах в одно это ужасное мгновение. Голова инспектора Клейтона раскалывалась от накатившей паники, его руки мелкой, неконтролируемой дрожью тряслись. В коридоре канцелярии уже вовсю кричали клерки, хлопали двери, назревал исторический хаос. Глядя на расплывшуюся кофейную кляксу, а затем на стоящего перед ним молодого, сильного парня, которому на вид никак нельзя было дать шестьдесят один год, Клейтон принял лихорадочное, чисто чиновничье решение. Измученная логика его уставшего бюрократического ума подсказала ему единственный «разумный» и безопасный для его карьеры выход. Инспектор подумал, что клерки из Чарльзстауна просто допустили грубейшую опечатку в документах при оформлении личного дела, банально перепутав цифры местами, ведь этому человеку напротив него от силы можно дать тридцать лет, он его ровесником быть никак не может! Не писать же в Вашингтон в отчете, что он встретил в Уолпол неумеющего стареть монстра? Его самого сочтут сумасшедшим и уволят без пенсии.

Инспектор судорожно, ломая ногти, схватил со стола свою перьевую ручку с черными чернилами и прямо поверх еще подсыхающего кофейного пятна, размашистым, уверенным министерским почерком исправил размытые цифры «1903» на четкие «1933». Он лично, своей рукой зафиксировал в анкете год рождения Саймона как тысяча девятьсот тридцать третий.

Спрятав трясущуюся ручку во внутренний карман пиджака, Сэмюэль Клейтон, тяжело и прерывисто дыша, с грохотом захлопнул картонную папку личного дела. Он, забыв про заключенного, лихорадочно выбежал из кабинета в коридор, где уже вовсю разгоралась всеобщая паника из-за гибели президента. Саймон Миллер остался стоять один посреди кабинета под надсадный, хрипящий плач радиоприёмника. Инспектор Клейтон, банально пытаясь скрыть свою случайную кофейную кляксу и спасти отчет, сам того не ведая, совершил должностной подлог и намертво, железно замуровал Саймона в глухих застенках американской судебной системы. Отныне по всем официальным документам штата тот железно числился молодым мужчиной тридцать третьего года рождения — а это означало, что юридически он никак не мог быть осуждён за то самое преступление, которое было совершено на реке в июле 1932 года, ведь он тогда еще даже не родился! Дело Саймона Миллера в один миг превратилось в пугающий, неразрешимый архивный парадокс, который в будущем заставит всю лагерную систему тщательно прятать его от посторонних министерских глаз ещё долгие десятилетия, переводя из блока в блок. А за узким решетчатым окном канцелярии густой ноябрьский туман медленно превращался в ледяной, косой дождь, уносивший растерянную Америку в совершенно новую, тревожную и жестокую эру.

ЖЕСТОКОСТЬ …

Глава 2. Призрак времени и эхо имён (2023)

Прошли долгие шестьдесят лет. Для стремительного, неудержимого бега мировой истории этот срок промелькнул как одно короткое, мимолетное мгновение, но для человека, запертого в четырех стенах, он растянулся в целую вечность. Наступил душный сентябрь 2023 года. Начало осени принесло в Массачусетс небывалую, изнуряющую жару, которая неохотно и тяжело отступала лишь к поздней ночи, сменяясь густыми, плотными ночными туманами, насквозь пропитанными запахом раскаленного за день асфальта и влажной травы.

Новая государственная тюрьма максимального уровня безопасности Суза-Барански, куда на исходе века перевели Саймона, встретила этот футуристический двадцать первый век монотонным, глухим гудением мощных серверных стоек, бесконечными рядами сферических видеокамер высокой чёткости и мертвенным, холодным неоновым светом, струящимся с потолка. Американская пенитенциарная система нового столетия окончательно и безвозвратно лишилась своего прежнего человеческого лица. Старые, пахнущие кожей и чернилами пожелтевшие папки сменились плоскими жидкокристаллическими мониторами, биометрическими сканерами сетчатки глаза и бездушными алгоритмами цифровых баз данных, где живые люди превратились в сухие двоичные коды.

Тяжёлая, герметичная бронированная дверь центрального блока медленно, с едва слышным гидравлическим шипением открылась, впуская утренних гостей в чистый бетонный коридор. Первым, строго согласно протоколу министерской инспекции, шёл грузный, угрюмый начальник тюрьмы в отглаженной темно-зеленой форме, а сразу за его широкой спиной следовала Симона. Этот быстрый ознакомительный обход жилых корпусов входил в её жёсткий служебный регламент: перед тем как полностью погрузиться в цифровые архивы, специальный инспектор из Вашингтона должна была лично оценить оперативную обстановку в блоках, проверить строгость режима и обязательно заглянуть в глазки камер к некоторым заключённым, чтобы своими глазами посмотреть, чем именно дышат и живут объекты её текущих проверок.

Агент ФБР и специальный инспектор департамента юстиции из Вашингтона Симона Делани была удивительно молода и чертовски красива — с первого взгляда ей едва ли можно было дать около тридцати лет. Высокая, стройная, с короткой, стильной стрижкой тёмных волос, она была одета в строгий, безупречно скроенный тёмно-синий брючный костюм, белоснежную шелковую блузку и классические чёрные кожаные туфли-лодочки на высоком, тонком каблуке. На мрачном фоне тяжёлой, шаркающей поступи грузного начальника тюрьмы её изящные каблуки отбивали по идеально гладкому наливному бетонному полу сухой, ритмичный и резкий дробный звук, эхом разлетавшийся по переходам: тук... тук... тук...

Заключённые в камерах мгновенно затихли при этих звуках, прильнув к смотровым окнам и провожая эту необычную процессию жадными, оценивающими взглядами. Кто-то из молодых парней насмешливо, цинично оскалился, кто-то из татуированных лидеров банд угрюмо отвёл глаза, не желая смотреть на власть. Один из глубоких стариков-арестантов, всю жизнь проведший за решеткой, крепко ухватившись костлявыми пальцами за железную решётку ограждения, тихо, но отчетливо хмыкнул вслед удаляющемуся начальнику и его грациозной спутнице:

— Эй, парни, поглядите... Будь её туфли сегодня белыми, я бы точно решил, что эту красотку-невесту ведут по нашему коридору прямо к алтарю...

Но туфли инспектора были строгого чёрного цвета, а за хрупкими плечами мисс Делани незримо стояла вся холодная, безжалостная и сокрушительная мощь федеральной исполнительной системы.

Успешно завершив беглый осмотр жилого блока и поставив первую электронную отметку в своем рабочем планшете, Симона во время короткой беседы настолько очаровала стареющего, уставшего от вечных стрессов начальника тюрьмы, что тот в виде исключения из всех строгих правил любезно уступил ей на время проверки свой собственный просторный кабинет со всеми удобствами, кондиционером и отдельным выходом. Инспектор Делани поначалу вежливо попыталась отказаться от столь щедрого и обязывающего жеста, но хозяин тюрьмы мягко, но твёрдо настоял на своём решении. Он с понимающей улыбкой пояснил, что сейчас в дальних корпусах идут масштабные ремонтные работы, он сам всё равно практически весь рабочий день проводит на строительных объектах с прорабами, и этот кабинет ему сейчас фактически не нужен.

Начальник тюрьмы лично сопроводил молодую особу в свой кабинет, с гордостью показал ставшее её временным рабочим местом пространство: широкий дубовый стол, удобное кожаное кресло, а затем, вежливо откланявшись, ушел по своим неотложным делам.

Она внимательно осмотрела просторный кабинет, быстро и профессионально освоилась на новом месте. На ламинированном столе она аккуратно разложила свою тонкую рабочую папку с предписаниями и открыла легкий ноутбук. Через пару минут дверь кабинета тихо приоткрылась, и хмурый, вооруженный конвоир аккуратно ввёл внутрь заключённого. Саймон Миллер вошёл спокойно, без малейшего страха, конвойного вызова или привычной зековской сутулости — за долгие бесконечные десятилетия в неволе он полностью отвык считать летящие годы и разучился бояться казенных кабинетов.

Симона несколько долгих секунд оглядывала его фигуру внимательным, цепким и профессиональным взглядом инспектора, а затем едва заметным, вежливым жестом тонкой руки указала на свободный пластиковый стул напротив себя:

— Присаживайтесь, пожалуйста, мистер Саймон Миллер. Я специальный инспектор Симона Делани.

Он молча, с достоинством опустился на стул. В кабинете мгновенно повисла густая, тяжелая и давящая тишина, нарушаемая лишь ровным, тихим гудением потолочного кондиционера.

— Знаете, мистер Миллер... — Симона первой нарушила молчание, внимательно вглядываясь в лицо заключенного. — Мне сейчас чисто визуально очень трудно определить ваш реальный биологический возраст. Эта густая, окладистая борода и длинные, до плеч, тёмные волосы полностью скрывают черты вашего лица.

Саймон спокойно, не мигая выдержал её пронзительный взгляд и абсолютно ничего не ответил, оставшись безмолвным. Симона слегка нахмурилась, повернулась к яркому монитору ноутбука и открыла центральную федеральную базу данных. На экране в окне закрытого сектора светилась лишь одна скупая, одинокая строка: «Саймон Миллер», а ниже, где должны были находиться подробные данные, на многие страницы тянулись абсолютно пустые цифровые поля.

— По тем старым архивным бумагам, которые я приехала сюда лично проверить из Вашингтона, — Симона постучала длинным ногтем по корпусу ноутбука, — вам сейчас должно быть... ни много ни мало, девяносто лет. Но я своими глазами вижу, что вам точно нет девяноста. Да и потом, вы и сами прекрасно знаете, мистер Миллер: в тюрьмах строгого режима люди физически так долго не живут, это медицинский факт. Сейчас вся наша система полностью оцифрована, алгоритмы работают идеально, и ваше дело в этой базе — словно огромный загадочный айсберг в чистом океане, который своей аномалией напрочь рушит всю идеальную картину нашей министерской отчётности. В базе данных о вас практически ничего нет, понимаете? Вы успели за свой огромный срок сменить три разные федеральные тюрьмы штата, но в вашем электронном файле нет ни единой нормальной, четкой фотографии — лишь сухие, короткие казённые отметки о переводах из корпуса в корпус.

Она решительным движением закрыла ноутбук и строго, в упор посмотрела на него:

— Чёрт возьми... Кто вы такой на самом деле, Саймон Миллер? И откуда вы вообще взялись в нашей системе? Ладно, сделаем так. Я сейчас лично попрошу начальника тюрьмы, чтобы вас сегодня же отвели в парикмахерскую, постригли, побрили и привели в надлежащий человеческий порядок. А завтра утром мы здесь же продолжим наш разговор.

На следующее утро Симона вошла в предоставленный ей кабинет начальника с той же неизменной тонкой папкой в руках. За узким окном стояла уже тяжёлая, пасмурная и серая погода, обещавшая затяжной осенний дождь. Она спокойно села за стол, мысленно настраиваясь на сложный, затяжной разговор с молчаливым узником, но стоило тяжелой двери открыться, как вся её хваленая вашингтонская профессиональная выдержка едва не дала мгновенную глубокую трещину.

Конвоир аккуратно ввёл в кабинет чисто выбритого и коротко подстриженного мужчину. Саймон спокойно, своей ровной и уверенной походкой подошёл к дубовому столу. Теперь, без густой многолетней бороды и длинных волос, его лицо полностью открылось, обнажая удивительно чёткие, правильные и мужественные черты: волевой, сильный подбородок, густые тёмные брови и безупречно гладкую, здоровую кожу без единой возрастной морщинки или старческой складки. Перед ошеломленной Симоной Делани сидел молодой, полный сил мужчина лет тридцати, не больше.



Симона буквально замерла на месте, перестав дышать. Она судорожно перевела взгляд со старого, чудом уцелевшего чарльзстаунского снимка начала века, который она распечатала из архива, на живого Саймона, а затем снова перевела взгляд на старую карточку сепии. Человек, стоящий сейчас перед ней в робе, и тот молодой парень с архивной фотографии почти вековой давности были абсолютно, пугающе одним и тем же лицом. Время не изменило его ни на йоту. В кабинете воцарилась звенящая, удушающая тишина.

Симона медленно поднялась со своего кожаного кресла и прошла в дальний угол кабинета, где на тумбе тихо журчала современная кофеварка. Ей жизненно необходимо было выиграть хотя бы несколько секунд и силой заставить свой рациональный мозг вернуться к привычной логике и здравому смыслу. Она аккуратно налила две чашки крепкого ароматного напитка. Одну чашку она с напускным спокойствием поставила перед собой, а вторую чашку осторожно, скользящим движением подвинула по столу Саймону.

Этот тихий, сугубо человеческий ритуал действительно помог ей немного собраться с мыслями и вернуть самообладание. Но эта вторая чашка, предложенная арестанту, с головой выдала её внутреннее состояние: под строгой, бездушной маской федерального клерка и жесткого инспектора всё же билось живое, сострадательное женское сердце. Симона сделала этот жест абсолютно бессознательно — просто потому, что в этот потрясающий миг она смотрела на Саймона не как на опасного пожизненного арестанта или досадную архивную ошибку ведомства, а как на невероятного, загадочного человека.

Для самого Саймона её этот тихий, искренний жест стал той самой долгожданной, спасительной искрой, что наконец-то пустила глубокую, неминуемую трещину по ледяному, кристаллическому защитному саркофагу, который намертво заковал его израненную душу за долгие десятилетия одиночества после гибели близких ему людей.

Симона медленно положила свою тонкую ладонь на папку документов и, нахмурившись, тихо произнесла:

— Тут явно что-то не так, мистер Миллер. Происходит какое-то безумие. На вид вам сейчас объективно не больше тридцати лет. А по всем официальным государственным бумагам — девяносто. За свою долгую карьеру в департаменте юстиции я проверила тысячи самых запутанных личных дел. В моей практике бывали разные нелепые ошибки, фальшивые паспорта, хитрые самозванцы, пластические операции... Но ничего подобного этому я не видела в своей жизни никогда. Это за гранью возможного. Я... я еще раз вынуждена повторить свои вчерашние вопросы, Саймон. Чёрт возьми... Кто вы такой на самом деле? И откуда вы взялись в Массачусетсе?

Саймон внимательно, с бесконечной глубиной посмотрел в глаза Симоны. И впервые за весь их долгий, напряженный разговор на его лице появилась очень мягкая, теплая и искренняя человеческая улыбка:

— Вы мне очень понравились, мисс Симона. В вас есть то, чего я давно не видел в людях. Вы... вы своей пластикой, взглядом и этой гордой осанкой невероятно напоминаете мне одного близкого мне человека... Очень дорогого, любимого человека, которого я трагически потерял в своей прошлой жизни, много десятилетий назад. Именно поэтому... глядя на вас, я готов нарушить свое молчание и рассказать вам всю правду. Мне сейчас не девяносто лет, мисс Делани. Мне — ровно сто двадцать.

Симона нервно, сорвавшись, коротко усмехнулась от сильнейшего психологического шока:

— Сто двадцать лет?.. Но вы ведь сами прекрасно понимаете, насколько безумно и невероятно всё это звучит из ваших уст?

— Да, я отлично это понимаю, — спокойно согласился Саймон, сделав глоток из чашки. — Но это абсолютная правда. Я родился весной тысяча девятьсот третьего года. Именно поэтому в тех старых документах, которые проверял вашингтонский инспектор в роковом 1963 году, никак не могло быть две цифры «три» в графе года рождения. Там изначально, чернилами Чарльзстауна, стоял... ноль и три. 1903 год. Капля кофе тогда просто смыла мою настоящую жизнь.

Симона очень долго молчала, гипнотизируя взглядом чашку кофе и отчаянно пытаясь разумом осознать масштаб услышанного. Наконец, подняв на него свои огромные глаза, она тихо спросила:

— Хорошо. Допустим на мгновение, что я вам поверила, Саймон. Тогда объясните мне только одну вещь, которая не укладывается у меня в голове. Если вам действительно сто двадцать лет... почему вы физически выглядите значительно моложе меня? Как это возможно?

Саймон слегка, снисходительно усмехнулся:

— Знаете, мисс Делани... это вовсе не первый и не самый главный вопрос, который вы должны были мне сейчас задать.

— А какой же вопрос, по-вашему, должен быть первым? — удивилась Симона.

— Первый вопрос должен звучать так, — Саймон выделил слова голосом: — Почему человек, проживший на этой земле сто двадцать лет и не совершивший зла, до сих пор сидит за решёткой строгого режима? Почему система держит его?

Симона на мгновение замолчала, внезапно понимая и веря в железную и страшную правоту его слов, а потом тихо спросила:

— Я не знаю ответа... А вы сами, Саймон, как думаете — почему так вышло?

Саймон медленно перевёл свой глубокий взгляд на узкое решетчатое окно кабинета, за которым свинцовые тучи уже начали изливаться холодным дождем:

— Потому что этот огромный мир вокруг менялся гораздо быстрее, чем его законы и неповоротливые бумажные инструкции. Каждый раз, когда кто-то из надзирателей, врачей или начальников тюрем начинал всерьез догадываться или подозревать, кто я такой на самом деле, в мире за стенами обязательно случалось что-то грандиозное, масштабное, что мгновенно заставляло всю государственную систему напрочь забыть обо мне. Великие войны, мировые кризисы, страшные пожары, полные смены поколений чиновников, новые правительства, цифровой документооборот... А я просто оставался в своей камере, застыв как призрак. За все эти бесконечные, мучительные годы я еще никому не рассказывал свою историю целиком, от начала и до конца. Сначала меня просто никто не спрашивал, потом я понимал, что никто в здравом уме не поверит мне, а со временем мне и самому стало казаться, что эта моя жизнь уже никому не нужна в этом новом компьютерном мире... Но сегодня, глядя на вас, мисс Симона, я внутри себя чувствую: вы сможете не просто выслушать старого узника, но и сможете по-настоящему понять. Если у вас действительно есть время — я расскажу вам свою жизнь.

Симона медленно, но решительным движением выключила мерцающий экран ноутбука, закрыла крышку и отодвинула чуть влево по ламинированному столу. Взглянув на настенные часы, а затем снова прямо посмотрев в глаза Саймона, она твердо произнесла:

— Сегодня... у меня есть ровно столько времени, сколько вам потребуется, Саймон. Я никуда не спешу. Если вы не против, я прямо сейчас включу этот диктофон на телефоне — возможно, мне самой придётся переслушать вашу невероятную историю ещё не один раз, чтобы поверить в неё до конца.

Саймон едва заметно, с облегчением кивнул головой и глубоко, полной грудью вдохнул прохладный воздух кабинета:

— Что ж, хорошо... Тогда нам с вами придётся начать с самого-самого начала. С прекрасной и далекой весны тысяча девятьсот третьего года. Я родился в самой обычной, бедной фермерской семье здесь, в Массачусетсе. Мой отец ушел из жизни слишком рано, оставив нас с матерью в полной нищете. О моем раннем детстве и юности рассказывать сейчас почти нечего, там была лишь тяжелая работа на земле... Вся настоящая, истинная моя история началась гораздо позже. В тот благословенный день, когда я впервые в жизни увидел её. Она с первой секунды стала моим чистым светом, моим ангелом-хранителем, моей единственной судьбой. Её звали Земфира.

СВЕТ …

Глава 3. Железная воля (1914)

Осень 1914 года в Массачусетсе выдалась затяжной, пронизывающе сырой и насквозь пропитанной густым, сладковато-гнилостным запахом прелой падалицы бостонских яблок «Болдуин». Опавшие плоды багровели в жухлой траве, растрескавшиеся от первых ночных заморозков. На небольшой сельской ферме, затерявшейся в глуши тридцати милях к западу от Бостона, предзимняя страда была в самом разгаре. Время неумолимо утекало, и каждый погожий, относительно сухой день ценился здесь на вес золота. Небо над бескрайними убранными полями висело низкое, свинцово-серое, тяжело набрякшее холодными атлантическими дождями, которые в любой момент готовы были обрушиться на уставшую землю ледяной крупой.

Саймону едва исполнилось одиннадцать лет, но его руки, покрытые первыми жесткими мозолями, уже уверенно и привычно держали тяжелые крестьянские вилы с отполированным до блеска деревянным черенком. Мальчик старался не отставать от взрослых. Его отец, Томас Миллер, вставал задолго до первых петухов, в тот глухой предрассветный час, когда над промерзшей землей еще стлался плотный, молочно-белый туман, скрывающий очертания амбаров.




Последние дни Томас сильно, пугающе изменился. Некогда суровое, но дышащее здоровьем лицо мужчины сильно осунулось, обтянулось кожей, под глазами залегли глубокие серые тени, похожие на несмываемую копоть. На лбу его, вопреки осенней прохладе, то и дело выступала крупная, липкая испарина. Он почти ничего не ел, лишь изредка пил ледяную колодезную воду большими, жадными глотками. Когда Томас думал, что сын отвернулся и занят работой, он судорожно прижимал тяжелую мозолистую ладонь к правому боку и замирал на месте, шумно, с надрывом выдыхая сквозь плотно сжатые зубы.

— Отец, ты бледный совсем, лица на тебе нет, — Саймон остановился, опершись грудью на холодный черенок вил и с тревогой вглядываясь в осунувшуюся фигуру отца. — Может, приляжешь в доме хоть на час? Я сам раскидаю этот силос, честное слово, справлюсь.

Томас через силу, превозмогая сковывающую судорогу, распрямил свои широкие, привычные к труду плечи. Он выдавил блёклую, едва заметную улыбку одними губами и дрожащими пальцами поправил ворот поношенной фланелевой рубахи. В его лихорадочном взгляде, несмотря на разрывающую внутренности боль, горело то самое упрямое, глубинное мужество, которое Саймон позже, уже взрослым, будет тщетно искать во всех окружающих мужчинах, а найдет лишь однажды — в своем собственном зеркальном отражении.

— Ничего, парень, все в порядке, пройдёт, — хрипло, едва дыша, отозвался отец, снова с силой хватаясь за рукоять вил. — Обычная колика, поболит и отпустит. Сейчас лежать нам последнее дело, сынок. Не уберём сочные корма до настоящих заморозков — зимой вся скотина падёт в хлеву. А нам нельзя этого допустить. Мы же хотим, чтобы Меган ни в чём не нуждалась, чтобы у неё было всё необходимое. Мы же мужчины, Саймон. А мужчины обязаны держать удар до самого конца, чего бы им это ни стоило. Работай, не отвлекайся.

Саймон покорно кивнул и снова принялся за дело. Он работал, крепко стиснув зубы от катящейся к горлу обиды за отца и непрестанно думая о маме. Меган была истинной душой их скромного, побеленного дома. Она заметно, разительно отличалась от местных фермерских жён, чьи разговоры редко выходили за рамки обсуждения удоев и цен на птицу. Уроженка Канады, выросшая в тех удивительных местах, где бескрайние дикие леса Квебека близко соседствовали со старой, утонченной европейской культурой, она принесла в их глушь частицу другого мира. Меган свободно и изящно говорила не только по-английски, но и на певучем французском языке.

В их скромной, чисто прибранной гостиной на деревянной полке, сколоченной отцом, бережно хранились её главные сокровища — несколько потрёпанных, зачитанных до дыр книг и сборников старинных стихов. Вечерами, когда за окнами свирепствовал осенний ветер, Саймон засыпал на своей лежанке под её тихий, баюкающий голос. Иногда Меган читала эти стихи вслух — просто так, для себя и для уставшего после тяжелой смены Томаса. Совершенно непонятные маленькому мальчику, но невероятно мелодичные, гладкие звуки чужой речи казались ему настоящим волшебством посреди суровых, серых фермерских будней. Мать часто повторяла одну фразу, которая врезалась Саймону в память на всю его оставшуюся жизнь: «Французский — это язык чистой любви, сынок. На нём нужно говорить только тогда, когда твоё сердце поёт от искреннего любви и счастья».

Когда Саймон был совсем мал, Меган часами усаживала его на свои теплые колени у жарко растопленного камина и читала удивительные сказки французских писателей. Она сама, на ходу, плавно переводила для сына старинные истории о благородных рыцарях, неприступных каменных замках и далёких, таинственных лесах её предков, бережно сохраняя их особую европейскую изящность и шарм. Для мальчика, чьё детство с малых лет проходило в изнуряющем, монотонном труде среди суровой, не прощающей ошибок природы Новой Англии, эти тихие вечера оставались единственным окном в прекрасный мир чудес. И ради того, чтобы на лице этой хрупкой, утонченной женщины никогда больше не появлялись горькие слёзы нищеты и безысходности, Томас и Саймон готовы были без колебаний свернуть любые горы.

Томас работал эти последние дни, буквально стиснув зубы от нечеловеческой муки. Он превозмогал себя каждую секунду: поднимал пудовые, холщовые мешки с сухим зерном, чинил под проливным дождем тяжелую деревянную телегу, ворочал обледенелые бревна для нового загона скота. Каждый шаг, каждое малейшее движение отзывалось в его правом боку невыносимой, режущей болью, но железная, несгибаемая воля крепко держала слабеющее тело в узде. Вечером, зайдя в дом после бесконечного дня, он просто замертво упал на кровать в одежде, не найдя в себе сил даже для того, чтобы стянуть тяжелые, испачканные грязью рабочие сапоги.

Когда потерявшего сознание, горящего в бреду Томаса наконец довезли на растрясшейся телеге до ближайшего окружного госпиталя, седой доктор в белом фартуке лишь беспомощно развёл руками. Было слишком поздно. Воспалившийся аппендикс разорвался ещё несколько дней назад из-за непосильных, варварских физических нагрузок, которые мужчина на себя взвалил. В брюшной полости начался стремительный перитонит — в те годы у медицины против этого не было никаких шансов, начался сепсис, не излечимый недуг в те времена, когда ещё не были изобретены антибиотики.

Маленькая палата старого окружного госпиталя быстро погрузилась в густой вечерний полумрак. Воздух здесь был насквозь пропитан тяжелым, удушливым запахом карболки, лекарств, иода и подсыхающих марлевых бинтов. Солнце медленно зашло за далекий горизонт, напоследок окрасив побелённые известкой стены палаты в холодный, зловещий багровый цвет. Саймон пришёл сюда за день до неминуемой смерти отца. Меган осталась сидеть в коридоре на деревянной скамье, тихо, одними губами молясь по-французски и перебирая четки. Одиннадцатилетний мальчик переступил порог палаты совершенно один.

Томас сидел на жесткой госпитальной кровати, тяжело опершись широкой спиной о высоко взбитые подушки — в таком неестественном, полусидячем положении его воспаленным легким было хоть немного легче ловить воздух. Саймон сделал робкий шаг к кровати и замер, не в силах отвести потрясенного взгляда. Отец сидел в постели такой белый-белый, словно чистый, еще не тронутый ничьими шагами снег, внезапно выпавший на раннем рассвете.

Удивительно, но вся болезнь и страшные, изнуряющие физические нагрузки последних дней словно полностью, без следа стёрлись с его побледневшей кожи. Ни одной привычной морщины не осталось на лице отца, куда-то бесследно ушла вся прежняя суровость и видимые следы многодневной муки. Измученные черты полностью разгладились. Лицо Томаса теперь казалось величественным, гладким и пугающе прозрачным, словно из глубины его плоти исходил какой-то внутренний свет — мягкий, едва уловимый свет чистой души, постепенно очищающейся от земной, мирской тяжести. Только много лет спустя, и лично увидев десятки смертей, Саймон окончательно понял: по-настоящему хорошие, праведные люди перед самым своим уходом выглядят именно так — удивительно красиво, спокойно и чисто, словно их души проходят искупление еще до последнего земного вздоха, за которым следует последний выдох с обрывом струны жизни.

Томас медленно поднял свою тяжелую, горячую от жара руку и положил её на плечо сына. Голос его теперь шелестел тихо-тихо, точно сухая осенняя трава на пронизывающем ветру, но каждое произнесенное слово навсегда, словно раскаленным железом, впечатывалось в податливую память мальчика. Мужчина посмотрел Саймону прямо в глаза глубоким, пронзительным взглядом и негромко произнёс:

— Запомни, сынок, запомни одну вещь на всю жизнь: ты должен всегда, несмотря ни на что, защищать свою мать. Наш мир устроен сурово, в нём слишком много лжи, фальшивых обещаний, предательства и несправедливости. Запомни крепко: на этом свете человек по-настоящему обязан не своему отцу, не кровным братьям, не какому-то там правительству и уж точно не государству. Человек, во-первых, по гроб жизни должен своей матери, ведь именно она в муках подарила тебе эту жизнь. И во-вторых — Всевышнему Богу, потому что Он сотворил весь этот мир вокруг нас. Все прочие людские законы, бумаги и правила — это прах и суета. Помни эти два главных долга, Саймон, соблюдай их, и ты никогда, слышишь, никогда не сойдёшь с правильного пути. Будь сильным ради Меган. Обещай мне.

Саймон безмолвно кивнул, глотая слезы, и пронёс эти скупые слова через всю свою дальнейшую жизнь. Томас Миллер умер той же ночью, тихо и не приходя в сознание, оставив свою маленькую семью без единственного кормильца на пороге зимы. Он был, пожалуй, самым честным, работящим и справедливым человеком во всей округе, но этот честный, праведный труд принёс его самым близким людям лишь горькую нищету и кучу долгов. Именно тогда, у постели умирающего отца, в неокрепшей душе одиннадцатилетнего мальчика завязался первый, тугой и непримиримый узел конфликта с этим несправедливым, жестоким миром.

Томаса Миллера похоронили в простом, наспех сколоченном дубовом гробу на старом городском кладбище, под сенью раскидистых вязов. Перед разрытой сырой могилой стояли лишь несколько человек: старый местный священник, монотонно читавший заупокойную молитву, сам Саймон, крепко державший за руку бледную мать Меган, расчетливый сосед, уже вовсю планирующий за бесценок выкупить их опустевшие земли, и два угрюмых могильщика, с виду бывшие отцом и сыном.




Тот безрадостный год казался мальчику самым тяжёлым испытанием, которое только можно вообразить, но Саймон ещё не ведал, какие страшные потрясения готовит ему судьба впереди. Он не знал еще, что именно этот, 1914-й год положил начало кровавой и страшной Первой мировой войне там, далеко за океаном. Войне, которая вскоре принесёт миллионам людей безвременную смерть, а оставшимся в живых — лишь бесконечную горечь невосполнимых потерь.

Мать пережила отца совсем ненадолго. Словно лишившись своей главной опоры, через три долгих года Меган тихо, угасла в своей постели от непреходящей тоски, одиночества и непосильной, изнуряющей работы на ферме. Её похоронили там же, на городском кладбище, рядом с Томасом. Четырнадцатилетний Саймон остался круглой, беззащитной сиротой — один на один с равнодушным миром и неподъёмными, огромными долгами, которые накопились за время долгого и безрезультатного лечения его родителей.

Местные лавочники и городские банки безжалостно требовали немедленного возврата денег, угрожая судом. Расчётливый и предприимчивый сосед быстро прибрал все их хозяйство к своим рукам. Он формально погасил текущие долги Сэмми — так Саймона ласково звали дома родители — и выкупил их родовые земли за сущие копейки, мгновенно сделав осиротевшего, убитого горем мальчишку обычным бесправным батраком. Но идти Саймону было абсолютно некуда, мир за пределами фермы пугал своей неизвестностью, и ещё два долгих года он продолжал жить в своем родном, но теперь уже чужом доме, со слезами на глазах гнул спину на землях, которые еще вчера по праву принадлежали его семье.

Наступило тяжёлое, суровое, но вместе с тем закаляющее характер время. День за днём шестнадцатилетний подросток брал в руки старые, хранящие тепло отцовских рук инструменты и с утра до ночи гнул спину на полях. Чтобы хоть как-то прокормиться и втайне собрать хоть какой-то начальный капитал для будущего выкупа родной фермы, Саймон по вечерам, скрываясь от хозяина, подрабатывал на дальних соседних хуторах: колол дрова, чистил конюшни. Он постоянно недоедал, жестоко экономил на каждой мелочи, но бережно, цент к центу, откладывал каждую заработанную монету в тайник под половицей.

За эти долгие, унизительные годы батрачества на собственном разоренном пепелище в душе Саймона окончательно выковалась его железная воля. В 1919 году шестнадцатилетний, повзрослевший парень навсегда покинул родные края, уходя в большую жизнь. В глубоком кармане его старой куртки лежала единственная память о доме — материнская книжка французских стихов, а в груди, вместо раненного сердца, билась нерушимая, священная клятва: вернуться сюда во что бы то ни стало, сокрушить любую несправедливость и вернуть себе законное отцовское наследие.

НЕСПРАВЕДЛИВОСТЬ …

Глава 4. Бостон, зима 1926 года

После двух долгих, изнурительных лет, проведенных на тяжелой работе в мрачном бостонском порту, Саймону порой казалось, что его легкие насквозь и навсегда пропитались удушливым запахом гнилой рыбы, сырой морской соли и дешевого черного мазута. Ежедневная каторжная работа грузчиком на обледенелых пирсах выматывала тело до полного изнеможения, но именно там, среди оглушительного грохота стальных лебедок, скрипа канатов и отборной ругани просоленных матросов, он окончательно научился главному жизненному правилу — в этом суровом мире можно полагаться только на силу собственных рук.

Однако его молодую душу с каждым днем всё сильнее тянуло к совершенно другой плоти — к холодному, тяжелому и податливому металлу. Когда он, скопив первые гроши, впервые робко пришел наниматься в старую автомастерскую О’Лири, расположенную на глухой окраине рабочего района Саут-Энд, пожилой ирландец-хозяин лишь скептически сплюнул под ноги, с недоверием разглядывая худощавого, молчаливого парня. Но Саймону хватило всего одной рабочей недели, чтобы наглядно доказать старому мастеру: он понимает внутреннее устройство сложных машин гораздо лучше, чем их собственные заводские создатели.

У юноши обнаружился редкий, почти мистический инстинктивный дар. В то время как другие опытные бостонские мастера часами растерянно копались в чертежах и пачкали руки, Саймон просто спокойно закрывал глаза, наклонялся над открытым капотом, слушал неровный, чихающий стук мотора и безошибочно, с точностью до дюйма определял, какой именно клапан барахлит, где забился топливопровод или в каком месте перескочила шестеренка в коробке передач. Спустя полгода к нему в плотную очередь на две недели вперед выстраивались состоятельные владельцы новеньких глянцевых «Фордов» и тяжелых, мощных «Бьюиков» со всего Саут-Энда. Саймон трудился здесь официальным помощником мастера, пропадая в масляной яме с утра и до позднего вечера.

Всё в его размеренной жизни круто изменилось сырым, леденящим ноябрьским субботним вечером 1926 года. Поздней ночью, когда Саймон после тяжелой смены возвращался к себе домой по безлюдному, окутанному сырым туманом переулку, гробовую тишину спящего квартала внезапно разрезали звуки глухих, тяжелых ударов человеческих тел и прерывистый, болезненный хрип. Саймон мгновенно среагировал: он инстинктивно вжался спиной в холодную тень старой кирпичной стены и поудобнее перехватил пальцами свой тяжелый стальной гаечный ключ, который он всегда по привычке носил во внутреннем кармане куртки.

Чуть дальше по переулку, в тусклом, колеблющемся желтом свете одинокого газового фонаря, прямо на грязной, скользкой мостовой, разворачивалась короткая, жестокая и будничная для этих мест расправа. Трое дюжих, широких в плечах мужчин в одинаковых низко надвинутых кепках и наглухо застегнутых темных драповых пальто методично, с явным животным удовольствием избивали какого-то молодого человека. Тот несчастный уже совершенно не держался на ногах, то и дело падал в грязные лужи, беспомощно закрывая голову израненными руками. Лицо его под ударами давно превратилось в сплошное багровое кровавое месиво. Нападавшие мужики никуда не торопились — они с расстановкой наносили тяжелые, ломающие удары носками своих ботинок под дых и по ребрам лежащего, изредка переглядываясь между собой и мерзко, приглушенно усмехаясь.

Рядом с местом избиения, мягко покачиваясь на своих длинных рессорах, стоял новенький, шикарный лакированный автомобиль. На переднем пассажирском сиденье, за широко открытой дверцей салона, совершенно неподвижно сидел еще один человек. По всему его холеному виду — дорогому кашемировому пальто с меховым воротником, безупречно сдвинутой набок фетровой шляпе и импортной длинной сигарете, тонкий, ароматный дым которой струился из темного салона автомашины — было сразу ясно, что это их непосредственный босс. Он сам не вмешивался в грязное дело. Он просто равнодушно, с легкой скукой наблюдал за процессом экзекуции, лишь изредка лениво стряхивая серый пепел сигареты прямо на лакированную подножку своей дорогой машины. В этот момент один из громил напоследок с размаху, с хрустом наступил лежащему парню тяжелым каблуком на растопыренную ладонь. Только благодаря глубокой осенней грязи и лужам тонкие пальцы у пострадавшего чудом не сломались в щепки, а просто глубоко вдавились в пластичный, податливый и влажный грунт мостовой.

Саймон, не раздумывая больше, чуть-чуть ускорился и уверенным, твердым шагом вышел из глубокой темноты переулка прямо в круг желтого света фонаря.

— Эй, мужики, вы чего там делаете? — громко, свинцовым голосом крикнул он, перекрывая предсмертные хрипы лежащего в луже бедолаги. — Зачем человека-то толпой избивать? А ну, хорош!

Бандиты от неожиданности резко остановились и опустили руки. Один из них, самый плотный, с огромными тяжелыми кулаками, медленно повернулся всем корпусом к Саймону.

— Не твое собачье дело, парень, — процедил сквозь зубы громила, делая угрожающий шаг навстречу механику. — Иди куда шел, вот и топай дальше по своей дороге, пока ноги целы. Если, конечно, сам прямо сейчас не хочешь получить в лицо и лечь рядом.

Мужчина в фетровой шляпе, лениво сидевший в сухом салоне машины, не спеша перевел свой холодный взгляд на Саймона и прищурился:

— Да, парень. Парни тебе дело говорят. Лучше разворачивайся и иди домой к мамочке. Целее будешь, поверь мне на слово.

Однако Саймон не отступил назад ни на один шаг. Он спокойно обвел всех троих бандитов своим тяжелым, немигающим взглядом и зло сплюнул под ноги:

— Да вы же просто убьете его через минуту! Что вы за мужики такие после этого? Если так сильно хотите драться — так давайте один на один, по-честному, на кулаках. А так, прыгать втроем на одного лежачего? Гнилое это дело, трусливое.

Разумеется, честный спортивный бой в этих криминальных трущобах ночного Бостона давно уже никого не интересовал. Но босс в машине от такой дерзости медленно повернул голову к Саймону. В его глубоких глазах, скрытых широкой тенью полей фетровой шляпы, вдруг промелькнуло живое, холодное любопытство заядлого игрока. Он медленно выпустил из рта последнее густое облако ароматного дыма и щелчком выбросил окурок на мокрую мостовую. На его тонких губах змеилась едва заметная, ироничная усмешка.

— Видишь, парень, теперь честно один на один уже никак не получится, — негромко, но поразительно отчетливо произнес босс, небрежно кивнув пальцем на окровавленное, обмякшее тело у ног своих громил. — Этот придурок уже физически на ногах не стоит, он труп. Или ты у нас такой жалостливый самаритянин, что искренне хочешь сам занять его место в этой луже? Ну же, выбирай.

Из троих стоявших в круге света бандитов один выделялся особенно ярко: он был на целую голову выше остальных своих подельников, обладал широченными, как у портового портера, плечами ломовика и тяжелым, квадратным подбородком бойца. Саймон спокойно, без суеты поднял руку и указал пальцем прямо на грудь этого гиганта.

— Драться, если надо, всегда стоит только с самым сильным в банде, — твердо, без дрожи в голосе сказал механик. — Тогда, даже если ты проиграешь бой — хотя бы будет потом не обидно перед самим собой.

Босс в салоне машины от такого невиданного ответа от удивления даже высоко приподнял тонкие брови. Он по-настоящему, как истинный мужчина, оценил эту безрассудную, чисто наглую мужскую смелость.

— Ладно, парень, будь, по-твоему, — гангстер забавлялся. — Того высокого парня зовут Гризли. Правило нашего поединка простое: кто из вас первый упадет на камни и не сможет самостоятельно встать, тот и официально проиграл. Но учти сразу, механик: если ты проиграешь, этому козлу на земле сегодня не жить. Мы добьем его прямо здесь, у тебя на глазах. А ты... Что ж, если сможешь после Гризли потом сам на карачках добраться до своего дома — может, и останешься в живых. А не доберешься — до утра тут в грязи околеет твое тело и замерзнешь. Ноябрь в Бостоне чертовски холодный.

Босс внимательно, профессиональным взглядом прикинул разницу в их физических габаритах. Саймон был сухим, жилистым, но заметно ниже ростом и значительно легче этого двухсотфунтового тренированного быка мафии. В глазах гангстера внезапно вспыхнул яростный азарт. Он неожиданно громко, раскатисто рассмеялся на весь переулок:

— А знаешь, что, парень? Мне чертовски нравится твоя наглость! Знаешь, я в этот раз, пожалуй, рискну и поставлю свои деньги на тебя! Уговор у нас такой, если ты сейчас выиграешь этот бой и чисто уложишь моего лучшего быка — я не просто отпущу этого козла Боба на все четыре стороны и спишу ему все его долги до последнего цента. Я лично тебе сверху дам сто долларов чистыми наличными. Прямо из этого кармана. — И он два раза выразительно похлопал ладонью над сердцем, указывая на тугое кожаное портмоне во внутреннем кармане пальто.

— Принято, — коротко, как удар топора, бросил Саймон.

Он молча снял свою тяжелую рабочую куртку, аккуратно положил её на кирпичный выступ стены переулка, оставив стальной гаечный ключ в кармане, и мгновенно встал в классическую боксерскую стойку. Босс лениво мигнул высокому великану. Тот зловеще, обнажая желтые зубы, ухмыльнулся, сбросил на грязную землю свою кепку и с глухим, тяжелым топотом разъяренного буйвола ринулся вперед.



Вся драка продолжалась от силы минуты три-пять — недолго. Гризли много и яростно махал своими огромными ручищами, словно кувалдой, надеясь с одного удара размазать наглого парня по кирпичной стене. Сырой воздух вокруг буквально свистел от его тяжелых ударов. Саймон, однако, двигался на удивление легко и грациозно. Он то и дело нырял под занесенные кулаки гиганта, очень хорошо уворачивался корпусом и вовремя уходил на ногах в стороны, раз за разом заставляя разъяренного Гризли со всего маху бить по пустому воздуху переулка.

Но в какой-то момент Гризли все же улучил секунду, его кулак скользнул и вскользь попал Саймону прямо в лицо. Удар пришелся по касательной, но от страшной силы великана с правого края рта механика мгновенно пошла темная кровь. Саймон лишь зло сплюнул багровую слюну на камни и снова жестко поднял кулаки к лицу. Босс, который всё это время неотрывно, с волнением следил за поединком из салона автомобиля, аж подался всем телом вперед, панически боясь проиграть свою крупную ставку:

— Эй, сынок! Ну, как тебя там звать-то, черт дери?! — крикнул он сквозь зубы.

— Саймон! — тяжело дыша, сквозь зубы бросил механик, уклоняясь от очередного выпада.

— Ну, Саймон! Я же, мать твою, на тебя деньги поставил! Ты что творишь? Давай, давай, кончай этого быка! — азартно, во весь голос прикрикнул гангстер.

Саймон нагло, зло ухмыльнулся сквозь физическую боль:

— Босс, постараюсь не разочаровать вас!

Саймон снова мгновенно встал в плотную стойку, сделал несколько быстрых, обманных шагов вперед и пошел на опасное сближение. Гризли с победным ревом замахнулся всей правой рукой для сокрушительного удара, но Саймон именно этого момента и ждал. Он легко, кошачьим движением качнулся влево, пропуская пудовый кулак великана мимо своей головы. Гризли от страшного промаха потерял равновесие, завалился вперед и полностью открылся. Саймон среагировал молниеносно. Мощнейшим двойным коротким ударом снизу в челюсть он отправил Гризли в глубокий нокаут. Огромный бандит на долю секунды замер на месте с остекленевшим, глупым взглядом, а затем плашмя, со всего размаху рухнул лицом прямо в холодную ноябрьскую грязь мостовой. Великан больше не шевелился.

В переулке воцарилась немая, гробовая тишина. Двое оставшихся на ногах бандитов стояли с разинутыми от шока ртами, не веря своим глазам. Босс в своем дорогом кашемировом пальто медленно, со вкусом вышел на грязную мостовую. Он подошел почти вплотную к тяжело дышащему Саймону, окинул его фигуру уважительным оценивающим взглядом и спокойным движением протянул ему пять зеленых двадцатидолларовых купюр прямо в руки.

— Смотри, Саймон, ты мне сегодня чертовски понравился, — негромко, но веско произнес босс, и на его суровом лице появилась редкая, по-настоящему уважительная усмешка. — Мне сегодня даже ни капли не жалко отдавать тебе эти сто долларов, ты их честно заработал. Оказался бы на твоем месте в этом переулке кто-то другой — я бы ему и цента не дал. Просто приказал бы застрелить на месте из автомата несмотря на то, что он выиграл бой. По-нашему, по-сицилийски, это было бы то же самое, что честный исход. Слушай, парень, если хочешь, я могу прямо завтра найти тебе очень хорошую, денежную работу. Мне здесь, в Бостоне, всегда позарез нужны такие крепкие, умные парни с характером. Подумай об этом на досуге.

Саймон спокойно принял деньги, мельком взглянул на зеленые купюры и не спеша спрятал их в глубокий карман своих рабочих брюк.

— Благодарю вас, сэр, — твердо ответил Саймон, вытирая кровь с разбитой губы. — А за честные деньги... за деньги еще раз спасибо. Теперь я могу наконец забрать этого парня, Боба? Кажется, его так вы назвали.

Босс равнодушно, с полным потерей интереса махнул рукой в сторону лежащего в луже тела:

— Ладно, хрен с ним, забирай этого козла себе. Но если вдруг передумаешь насчет денежной работы у меня — спроси у этого самого Боба, где именно в Норт-Энде нас можно найти. В любое время дня и ночи подходи. Ребята на входе мне сразу скажут, что пришел Саймон. Бывай, парень.

Босс резко развернулся, прыгнул назад в теплый салон, и тяжелая лакированная дверь с глухим стуком захлопнулась. Двое громил к этому моменту уже накинули чистый шерстяной плед на переднее пассажирское сиденье, чтобы случайно не испачкать кровью дорогой кожаный салон, и вдвоем кое-как затащили туда вырубленного Гризли. Автомобиль с мощным ревом сорвался с места и быстро, без следа растворился в густом ночном бостонском тумане.

Саймон кое-как, надрывая спину, дотащил хрипящего Боба до своей маленькой подвальной коморки при мастерской. Тот едва держался на ногах, то и дело теряя сознание от боли. Саймон помог ему привести себя в порядок: аккуратно стёр кровь с избитого лица, тщательно промыл чистой водой глубокие раны на ребрах. Когда Боб наконец окончательно пришел в себя и смог сидеть на стуле, они по-простому познакомились и разговорились. У Саймона в тайнике за старыми книгами на полке было припрятано полбутылки крепкого нелегального спиртного. Лицо самого механика после жестокой драки с Гризли тоже прилично ныло и опухало. Саймон достал из шкафа два чистых стакана, хитро ухмыльнулся и сказал своему новому ночному другу:

— Давай-ка примем внутрь наше жидкое обезболивающее, друг. Я себе чуть-чуть на донышко налью, а тебе — ровно в два раза больше. Видимо, тебе сегодня это обезболивающее гораздо нужнее, чем мне.

Они глухо звякнули толстыми стаканами, залпом выпили обжигающий горло крепкий алкоголь и впервые за эту ночь тепло, облегченно рассмеялись. В эту бурную ноябрьскую ночь они окончательно, без слов подружились на всю жизнь, а вскоре тяжелая физическая усталость взяла свое — они, не раздеваясь, крепко заснули прямо на стульях.

Утром Саймон проснулся от тихого, деликатного звяканья фарфоровой посуды и, главное, от удивительно приятного, бодрящего запаха свежезаваренного кофе, который плотным облаком заполнил всю его каморку. Он открыл глаза, сначала со спросонья вообще не понимая, где находится и что произошло. Боб, сплошь покрытый сине-желтыми страшными синяками и кровоподтеками, отыскал где-то на полке Саймона остатки кофейных зерен, аккуратно сварил кофе в жестянке и как раз бережно ставил дымящуюся кружку на стол. Он уже собирался осторожно будить Саймона, чтобы тот выпил горячего кофе и пришел в себя после вчерашнего боя. Саймон сел на матрасе, глубоко вдохнул этот божественный аромат, сразу во всех деталях вспомнил вчерашние ночные события в переулке и первым делом проверил свои карманы. Деньги гангстера были на месте. Он окончательно успокоился и понял — это было настоящее, твердое начало их подлинной мужской дружбы.

Поскольку это было воскресенье, их официальный выходной день, торопиться парням было совершенно некуда. За чашкой горячего кофе Боб без утайки рассказал Саймону всю свою нехитрую жизненную историю. Оказалось, что ради того, чтобы хоть как-то вылезти из дерьма беспросветной городской нищеты, он год назад взял у местных бандитов под большие проценты деньги на покупку подержанного автомобиля Ford Model T. Он искренне хотел заниматься прибыльными перевозками нелегального канадского спиртного по ночам, заработать капитал, вернуть долги мафии и навсегда выбиться в порядочные люди. Целый год он честно, неделя за неделей отдавал бандитам половину всего заработанного, выплатил уже больше половины основного долга, но недавно у него в семье случилось страшное горе — банки за долги окончательно забрали старую ферму его отца. Больного старика-отца пришлось со слезами устроить в убогий дом престарелых, потому что никаких других возможностей прокормить его у Боба просто не оставалось. От этого дикого отчаяния Боб в прошлую субботу сильно выпил в баре, сел пьяным за руль и попал в жуткую дорожную аварию. И вот уже две недели он физически не мог внести обязательную еженедельную плату бандитам.

Боб горько, опустив голову, добавил:

— Спасибо тебе огромное, Саймон. Век я буду тебе обязан жизнью, до гроба. Если бы не ты и твой левый хук, они точно меня там вчера в грязи до смерти забили бы.

Саймон нахмурился, не понимая логики бандитов:

— Но почему, Боб? Ты же всё равно больше половины денег им честно отдал, машину разбитую они бы и так у тебя забрали в счет долга. Зачем им нужно было тебя калечить и убивать?

— А ты разве до сих пор не знаешь их главный звериный принцип? — грустно ответил Боб, глядя на свои разбитые пальцы. — Это делается в назидание всем остальным должникам города, чтобы все остальные смертельно боялись нарушать сроки. Если ты у них деньги взял и должен им — у тебя не должно быть никакой просрочки, никаких уважительных причин, аварий или смертей близких. Хоть из кожи вон вылезь, хоть из-под земли достань, но ты обязан вовремя отдавать то, что должен. Иначе — смерть.

Тогда Саймон, подумав, спросил:

— А ну-ка слушай, вот насчёт этой твоей машины... Ты её сам насколько сильно в той аварии разбил? Восстановить можно?

— Да на самом деле не так уж сильно, Саймон, если честно признаться, — оживился Боб. — Я с перепугу и пьяни сначала думал, что всё, в щепки. А там в реальности на кузове вмятины, ходовую немного повело от удара об пень, да кардан сильно повредился, когда колесом в глубокую яму залетел. А так-то сам мотор весь целый, заводится, кузов крепкий, целый.

— И что эти парни Чезаре теперь с ней будут делать? Что, под пресс и в металлолом сдадут?

— Нет, зачем, они практичные, — вздохнул Боб. — Просто разберут на запчасти в своих гаражах и распродадут барыгам на рынке.

Саймон надолго задумался, глядя в окно и быстро подсчитывая что-то в своем уме.

— А зачем им разбирать и возиться? А что, если нам её у них выкупить обратно? Ну, я думаю, за полцены наличными они с удовольствием её отдали бы прямо сегодня, чтобы с разбором и деталями долго не возиться. Так ведь? То, что я сам за этот год накопил в тайнике в мастерской, да плюс те сто долларов, что вчера босс мне сам дал — я думаю, нам более-менее хватило бы на выкуп. Если ты, Боб, не будешь на меня в обиде, я попробую этот «Форд» у них выкупить.

Боб от такого невероятного известия едва снова не лишился дара речи, горячо, со слезами на глазах подтвердив, что ни о какой обиде с его стороны и речи быть не может:

— Да ты что, Саймон! Конечно, пробуй! Какие могут быть обиды, ты же меня от смерти спас!

Саймон кивнул и спросил:

— Их босс вчера сказал, что ты можешь мне подсказать, где их можно найти в городе. Не объяснишь мне подробно, куда именно мне нужно сейчас подойти?

Боб подробно, по улицам рассказал, как найти их тайное логово:

— Их главная контора находится на старой упаковочной фабрике в Норт-Энде, у доков. И их босса зовут Дон Чезаре, он чистокровный итальянец. Он, надо признать, относительно других городских бандюков гораздо справедливее и умнее. Я сам во всем кругом виноват, Саймон... Надо было мне сразу после аварии не пить, а честно к нему прийти в кабинет и по-человечески объяснить всю ситуацию с фермой — он бы сто процентов дал мне отсрочку на ремонт. Он очень деловой человек и коров, исправно дающих ему жирное молоко, просто так со зла никогда не режет и не пускает в мясо. А то, что я две недели от них бегал, не заходил и не платил долю — у них сам знаешь, по их законам, это уже считается нанесением личного оскорбления Дону.

— Ладно, главное — всё в итоге обошлось. Что-нибудь обязательно придумаем. Может, теперь вместе нам будет гораздо легче вылезти из этого дерьма. — С твердой надеждой в глубоких глазах сказал Саймон.

После этого разговора они разошлись, твердо договорившись встретиться здесь же вечером.

Саймон не стал зря терять драгоценного времени. Он сразу вышел на шумную бостонскую улицу, громко свистнул, чтобы остановить проезжающую попутную попутку. Второй по счету машине оказалась полностью по пути, он быстро сел на нее и поехал прямо к боссу мафии в их Норт-Эндское логово.

Когда он подошел к массивным воротам упаковочной фабрики, вчерашняя троица громил уже была там на дежурстве. Из них троих вперед спокойно вышел тот парень, кто был физически самым слабым и щуплым, но явно имел в голове побольше мозгов, чем остальные. Саймон только потом случайно узнал, что его зовут Пит. Он окинул Саймона цепким, уважительным взглядом, понимающе ухмыльнулся в усы и сказал:

— А, я понял, ты пришел к нашему боссу. Отличный был вчера бой, парень. Пойдём со мной, я проведу. — И он лично провёл механика на второй этаж административного здания, прямо к кабинету Дона.

По дороге в узком коридоре Саймон случайно столкнулся лицом к лицу с Гризли. Огромный громила с туго перевязанной белыми бинтами челюстью посмотрел на своего вчерашнего обидчика, добродушно ухмыльнулся здоровой стороной лица и крепко, по-мужски похлопал Саймона по плечу. Он сделал это как настоящий, честный мужик, давая понять, что не держит на него зла — Саймон вчера боролся честно и победил в открытом бою.

Когда Саймон аккуратно зашел в просторный кабинет, Дон Чезаре как раз сидел в кресле и разговаривал о чем-то важном по телефону. Черную трубку он держал в левой руке, а в правой, зажатой двумя пальцами, у него дымила наполовину выкуренная сигара. Сигара была чертовски дорогая и импортная, это Саймон сразу понял по тонкому, богатому и горьковатому аромату табачного дыма, полностью заполнившему весь кабинет. Завидев вошедшего механика, босс мафии коротко, властно бросил в телефонную трубку:

— Давай мы этот вопрос попозже обсудим, я занят, — и решительно поставил её на рычаг аппарата.

Для Саймона это был первый явный знак большого личного уважения со стороны мафии — вряд ли ради кого-то другого в Бостоне Дон Чезаре стал бы прерывать свой важный телефонный разговор.

Босс вальяжно откинулся на кожаную спинку кресла и приветливо улыбнулся:

— Ну, теперь давай будем знакомы официально, Саймон. Я думаю, ты из рассказов Боба уже отлично знаешь, как меня зовут. Здесь все меня называют уважительно Доном Чезаре. Я искренне рад, что ты всё-таки пришёл ко мне. Значит, ты решил принять мое вчерашнее предложение и хочешь работать у меня в команде?

Саймон уважительно снял кепку, но твердо и прямо ответил:

— Дон Чезаре, ну, простите меня, пожалуйста... Я сегодня пришёл к вам совсем по другому вопросу. Если вы позволите, я хотел бы официально выкупить у вас разбитый «Форд» Боба.

Дон Чезаре удивленно прищурился сквозь сигарный дым:

— Хм, парень... Мы вообще-то с ребятами хотели его завтра разобрать на запчасти и выгодно распродать барыгам. Зачем он тебе?

— Лучше вы продадите его целиком мне, прямо сейчас, — уверенно сказал Саймон. — Я бы очень хотел его выкупить у вас, сам отремонтирую в мастерской и буду честно работать на нём, возить грузы.

Дон Чезаре, мгновенно почувствовав свою прямую коммерческую выгоду и не желая возиться с разбором хлама, назвал цену заметно выше той, на которую изначально рассчитывал Саймон. У Саймона вместе со вчерашним стодолларовым выигрышем и всеми личными накоплениями за год работы в тайнике было всего-навсего около двухсот долларов наличными. А босс жестко, как топором, отрезал: «Давай триста долларов, парень, и забирай этот металлолом прямо сейчас».

Саймон, не раздумывая, выложил все свои двести долларов наличными ровными стопками на стол перед Доном:

— Дон Чезаре, если вы позволите, я сейчас вам все двести отдам до цента, заберу машину на буксир, отремонтирую её за свой счет, а оставшиеся сто долларов — я обязуюсь честно отработать у вас или заносить частями.

Дон Чезаре внимательно, пронзительно посмотрел ему прямо в глаза, оценивая парня на предмет честности и гнильцы, а затем удовлетворенно кивнул и первым протянул свою руку для рукопожатия:

— Хорошо, Саймон. Мне нравится твой подход. Можешь забирать тачку. Срок тебе на всё — ровно полгода. За полгода ты весь остаток долга мне внесешь, каждую неделю будешь заносить клерку остаток по частям. Смотри, не разочаруй меня, я дважды шансов не даю.

— И еще одна просьба, Дон Чезаре... У меня где-то две недели уйдет только на сложный ремонт ходовой, поэтому, если вы позволите, я начну выплачивать этот остаток долга только через две недели, как только тачка гарантированно встанет на ход.

— Хорошо, пусть будет, по-твоему, — улыбнулся Дон.

Саймон вежливо поблагодарил мафиози и уже направлялся к выходу из кабинета, когда Дон Чезаре добавил ему вслед:

— Моим ребятам внизу на проходной скажи, они тебе помогут. На нашем грузовике тросом дотянут этот хлам до твоей мастерской, куда пальцем укажешь.

Уже к самому вечеру тяжелый грузовик бандитов Чезаре на стальном буксире притащил помятый, скрипящий «Форд» во двор автомастерской О’Лири, где Саймон работал помощником. Когда усатый старый мастер — мужчина лет сорока пяти, с сильной сединой в волосах от тяжелых нагрузок и накопленных житейских гор на плечах — вдруг своими глазами увидел, что его молодого помощника тянут на буксире люди самого грозного мафиози города, он от дикого шока не смог вымолвить ни единого слова.

Когда суровые бандиты Чезаре отцепили трос и уехали, усатый механик подошел к машине, нервно вытирая грязные руки ветошью, ухмыльнулся и тихо спросил:

— Что это за машина, Саймон? И что это за вооруженный эскорт у тебя, черт дери?

— Я купил её у самого Дона Чезаре, мастер, — спокойно, как о покупке хлеба, ответил Саймон. И добавил: — Можно я здесь, у нас в дальнем углу мастерской, буду в свое свободное время её по ночам чинить?

Мастер понимающе, хитро ухмыльнулся в свои густые усы:

— Конечно, парень, о чем речь! Если ты теперь личный друг самого Дона Чезаре — это само собой разумеется. Закатывай этот хлам в самый дальний угол, я тебе помогу с инструментом.

Поздним вечером к Саймону в каморку снова пришел Боб. Он принес с собой нехитрую дружескую закуску — свежий хлеб, домашнюю колбасу — и целую бутылку крепкого нелегального белого виски. Они по-простому посидели, нарезали еду на газете, и Саймон, хитро подмигнув другу, сказал:

— Ну, поздравь меня, напарник. Я ту самую машину, которую ты так удачно разбил, сегодня полностью выкупил у Дона Чезаре на свои деньги. Я её за две недели полностью переберу, отремонтирую, и мы будем на ней вместе работать. Если ты обязуешься помогать мне жирные заказы на перевозку спиртного в порту находить, я твою честную долю обязуюсь отдавать тебе до последнего цента.

Боб от такой оглушительной неожиданности едва полный стакан из дрожащих рук не выронил на пол:

— Да ты что, Саймон... А когда... когда она реально будет готова к первому рейсу? И за сколько ты в итоге договорился с Доном?

— Ну, я думаю…, постараюсь уложиться за неделю, максимум за две недели, ходовую полностью переберу, кардан заменю и все. На счет итоговой цены — я теперь остался должен Чезаре ровно сто долларов в рассрочку, — спокойно ответил Саймон.

Тогда Боб мгновенно оживился на глазах, в его побитом лице и взгляде снова появился прежний азарт настоящего портового дельца:

— Отлично, Саймон! За эти две недели ремонта я из кожи вон вылезу, но поищу для нас самый лучший, надежный контракт в порту. Найду серьезное, жирное дело с нормальной суммой, чтобы наш первый куш был по-настоящему жирным. Хочу, чтобы нам обоим с лихвой хватило с запасом — и тебе на безбедную жизнь и на быструю выплату долга Дону Чезаре, и чтобы мне оттуда перепадало достаточно денег, чтобы тебе самому было ни капли не больно мне мой честный кусок отдавать!

Саймон широко, искренне улыбнулся и решительно встал из-за стола, высоко поднимая свой стакан:

— Ну, давай тогда за нашу общую удачу выпьем, Боб!

Они в один глоток выпили крепкий, обжигающий горло контрабандный белый виски до самого дна. Саймон вытер рот тыльной стороной ладони, а затем уверенно и крепко протянул Бобу свою широкую, мозолистую руку механика:

— Давай руку, партнёр.

Боб с силой, намертво пожал его ладонь в жестком, мужском и надежном замке. С этого самого исторического момента, в маленькой, прокуренной и душной подвальной комнатке под мерный стук холодного бостонского дождя за окном, они официально стали преданными друзьями навеки. Настоящая мужская дружба, которую не смогут сломать ни пули, ни долгие годы грядущих испытаний...

ДРУЖБА …

Глава 5. Шаг на опасный путь (1927)

Бостон 1927 года встретил Саймона оглушительным, непрекращающимся железным грохотом портовых кранов, хриплыми, яростными криками жирных чаек над грязной водой и тяжелым, удушливым угольным смогом, который плотным покрывалом висел над промышленными кварталами. Ему исполнилось ровно двадцать четыре года — возраст, когда мужчины строят планы или окончательно ломаются под гнетом каторжной реальности.

Долгих тринадцать лет, пролетевших со дня трагической смерти отца, он беспрерывно батрачил на чужих, эгоистичных фермах Массачусетса: гнул неокрепшую спину от рассвета до позднего заката, убирал вонючий навоз, чистил холодные хлева и пахал каменистую, неплодородную землю Новой Англии за жалкие центы. И прошло ровно десять лет с того леденящего, серого дня, когда скромный гроб с его матерью опустили в чёрную, мокрую от ноябрьского дождя могильную землю.

Саймон свято, вопреки любым обстоятельствам, каждый год два раза посещал это тихое городское кладбище: строго в день смерти родителей и в дни их земного рождения. Стоя в эти скорбные дни один на один с покосившимися каменными плитами, он первым делом снимал кепку и тихо, едва шевеля губами, читал ту самую маленькую, певучую молитву, которой его в далеком детстве у камина научила Меган. А затем, закрывая глаза и отчетливо представляя отца и мать живыми, здоровыми, сидящими на веранде их старого дома, он по-простому начинал рассказывать им обо всех своих текущих проблемах, скромных достижениях и маленьких трудовых победах. Вслед за этим Саймон подробно делился своими планами на будущее, сомнениями и опасениями. Эти безмолвные кладбищенские исповеди могли занимать у него иногда полчаса, а иногда и целый час, пока ноги не начинали каменеть от холода.

В ту пору юноша еще не понимал до конца, что эти регулярные ментальные беседы с ушедшими родителями давали его одинокой душе мощнейшую, ни с чем не сравнимую подпитку для постоянного внутреннего роста духа и разума. Вопреки суровым обстоятельствам, он вырос удивительно крепким, коренастым, молчаливым парнем с тяжёлым, прямым взглядом из-под густых бровей и быстрыми, экономными, чисто кошачьими движениями. Саймон всегда работал честно и на совесть, но каждый субботний вечер, пересчитывая на своей шконке скудные, мятые и пахнущие чужим потом однодолларовые купюры, парень отчетливо понимал: эта честность позволяет ему лишь не умереть с голоду прямо сейчас, в эту конкретную минуту, но она никогда, ни при каких обстоятельствах не даст ему построить достойное будущее.

Он страстно хотел свой собственный дом. Настоящий, крепкий, просторный семейный дом с глубоким каменным фундаментом, способным выдержать любые атлантические шторма, а не эту жалкую арендованную портовую каморку с клопами и сырыми стенами. Саймон мечтал встретить хорошую, порядочную женщину, завести троих детей и сделать всё возможное и невозможное, чтобы они никогда, ни единого дня в своей жизни не узнали той унизительной, голодной и удушающей нищеты, которая в своё время безжалостно загнала в могилу его трудолюбивого отца.

Иногда по ночам Саймон садился за щербатый деревянный стол, зажигал огарок свечи, брал огрызок простого карандаша и начинал тщательно, скрупулезно считать на обрывке газеты: стоимость хорошей земли на побережье, просушенные сосновые доски, прочный кирпич для камина, теплая зимняя одежда, учеба будущих детей в приличной городской школе, оплата услуг квалифицированного доктора в случае болезни. Цифры на бумаге неизменно выходили огромными, астрономическими, совершенно неподъёмными для обычного портового рабочего или помощника автомеханика.

Америка в это безумное время буквально бурлила и задыхалась в тисках жесткого Сухого закона. Неповоротливая федеральная система и ее суровые запреты окончательно раскололи некогда единую страну на два непримиримых лагеря: на тех, кто слепо подчинялся казенным параграфам и прозябал в нищете, и тех, кто нагло нарушал их и зарабатывал огромные состояния. По извилистым ночным дорогам штата, разрезая мощными фарами густой, липкий атлантический туман, с диким рёвом форсированных моторов проносились тёмные автомобили контрабандистов — легендарных «ром раннеров».

Саймон принял свое решение абсолютно осознанно, взвесив все риски. Он вовсе не презирал закон как таковой, он просто ставил безопасность, сытость и покой своей будущей семьи гораздо выше сухих параграфов в уголовном кодексе. На все скопленные за годы тяжелого портового труда деньги в конце прошлого года он выкупил у Дона Чезаре подержанный, изрядно помятый и невзрачный седан Ford Model T. Машина была после тяжелой аварии, но его золотые руки механика полностью починили её всего за пару недель.



Каждый раз, садясь за руль своего автомобиля, Саймон первым делом ласково высовывал руку из открытого окна и нежно похлопывал широкой ладонью по черной металлической дверце — точно так же, как в далёком фермерском детстве он успокаивающе похлопывал по крупу свою любимую рабочую лошадь. При этом он тихо, с искренней мужской любовью шептал в салон: «Ну, давай, моя умница, Лиззи... Поехали». Саймон принципиально, наотрез отказывался называть её, как все вокруг в Бостоне, пренебрежительной кличкой «Жестянка Лиззи», всерьез опасаясь, что его машина может кровно обидеться. А если она обидится, то в самый опасный, критический момент ночной погони как будто незримо существующая, тонкая душа его автомобиля просто не захочет ему помочь, заглохнув. А это обстоятельство Саймон считал равнозначным полной потере удачи — а ведь именно в слепой удаче в этом суровом криминальном мире он сейчас нуждался больше всего на свете.

Целую неделю после сделки с Чезаре он почти не выходил под солнце из арендованного темного гаража в портовой зоне, целенаправленно модернизируя свою Лиззи под нужды контрабанды. Саймон своими собственными руками по винтику полностью перебрал весь двигатель, добившись от него идеальной, ровной и поразительно тихой работы на высоких оборотах. Но главное его инженерное новшество заключалось в другом — он установил на заднюю ось мощные, усиленные стальные рессоры от тяжёлого грузовика и значительно укрепил раму швеллерами. Теперь, даже если в глубокий багажник и под заднее сиденье Лиззи под завязку загружали три сотни килограммов тяжелого контрабандного канадского виски в ящиках, машина внешне не проседала к земле ни на один дюйм. Внешне это был самый обычный, скучный и пошарпанный семейный автомобиль мелкого лавочника, ни единой деталью не привлекающий внимания бдительных дорожных патрулей или шерифов.

Когда Саймон наконец полностью закончил работу и с легким сердцем погасил в гараже тусклую лампу, на Бостон уже опустилась глухая, беспросветная осенняя ночь. Он с трудом толкнул тяжёлые, обитые ржавым железом ворота бокса и вышел на темную улицу. Шёл густой, затяжной, истинно бостонский дождь, стремительно превращавший портовые переулки в сплошное глянцевое месиво из грязи и воды. Холодные, крупные капли гулко стучали по козырьку его старой кепки и струйками стекали за воротник замасленной рабочей куртки.

Извилистая серая улица, выныривавшая из кромешной темноты гаражных кооперативов, была в этот час абсолютно пуста. Редкие уличные газовые фонари горели тусклым, болезненно-жёлтым светом, который туманно размывался в сплошной дождевой взвеси и сиротливо дрожал в глубоких лужах на разбитой брусчатке. Но сильнее всего здесь, у побережья, ощущалась неповторимая атмосфера самого великого порта. Влажный ночной воздух был насквозь, до тошноты пропитан тяжёлым, густым и въедливым запахом свежей рыбы, йода и гниющих на камнях водорослей — этот запах плотной стеной шёл от недалёких рыбных доков и консервных складов. Он намертво въедался в одежду, в кожу, в сами деревянные стены гаражей, причудливо смешиваясь с густым ароматом машинного масла, дегтя и бензина. Сырой, солёный дух Бостона проникал в самые легкие с каждым глубоким вдохом парня.

Несмотря на хлеставший в лицо ливень и пронизывающий до костей холод, Саймон уверенно шёл вперед по разбитой мостовой, и на душе у него в эту минуту было удивительно, непривычно хорошо и спокойно. Никакая скверная погода не могла испортить его приподнятого настроения. Да, сегодня он немного не успел доделать всё, что планировал по электрике. Да, его верная машина пока ещё стоически стояла на приколе в сыром холодном боксе. Но внутри него с этого дня жила абсолютная, железобетонная уверенность в своем завтрашнем дне. Он точно, до секунды знал: завтра утром он вернётся сюда, быстро закрутит последние гайки, окончательно настроит карбюратор, заведёт мотор и своим ходом, с гордо поднятой головой выйдет из этого гаража прямо на городскую улицу — навстречу своей новой, богатой судьбе. Это сладкое предвкушение грядущей победы согревало его изнутри лучше любого контрабандного бостонского виски.

И Саймон начал возить опасные грузы. Он возил ящики со спиртным с пустынного ночного побережья вглубь штата. Он принципиально не пил ни одной капли алкоголя во время ответственных рейсов, никогда не берёг себя, но свято, намертво держал некогда данное Бобу слово — никогда не брал в машину случайных попутчиков на дороге, не болтал лишнего в кабаках с девками и никогда, ни на цент не пытался обмануть своих заказчиков. Парень за короткий срок наизусть выучил каждую грунтовую дорогу, каждый скрытый лесной овраг, объездной путь и полуразрушенный деревянный мост лучше любого окружного шерифа. Очень скоро среди портовых бутлегеров и контрабандистов Бостона уважительно заговорили о новом надежном водителе:

— Если ваш груз взял этот молчаливый парень Саймон — можете спать спокойно и забыть о проблемах со сроками. Он точно доедет, сквозь любые кордоны легавых прорвется.

К началу 1931 года Саймон успешно занимался этими ночными перевозками уже целых четыре года. Его старенький Форд трудился буквально на износ, моля о пощаде, но парень упрямо, шаг за шагом шёл к своей заветной цели, бережно откладывая каждый заработанный доллар на будущий выкуп отцовской фермы у соседа. Он уже давно не был тем робким, неуверенным в себе юношей — бесконечные ночные дороги, погони с копами и постоянный смертельный риск закалили его характер как сталь, сделав взгляд тяжелым, а все движения — скупыми, экономными и пугающе точными.

Иногда слепая судьба делает человеку поистине царские подарки — заслуженно или незаслуженно, в виде одного единственного верного шанса изменить жизнь. Это случилось глухим, морозным ноябрьским вечером в грязном, прокуренном пивном баре на самой окраине Бостона, неподалёку от рыбных доков. В заведении, как обычно по пятницам, стоял невыносимый, оглушительный гул: матросы с иностранных судов, портовые грузчики и мелкие карманники глушили дешёвое пойло, матерились, дрались и с грохотом стучали кружками по липким дубовым столам. В воздухе плотным сизым облаком висел удушливый дым от дешевого махорочного табака, насквозь пропитанный тем самым въедливым, солёным запахом рыбы, который преследовал Саймона с первого дня его появления в порту.

Саймон сидел в самом дальнем углу заведения, плотно прижавшись спиной к бревенчатой стене, чтобы полностью видеть весь зал и входную дверь. Рядом с ним на скамье сидел его близкий друг и верный напарник Боб. Сегодня был особый, многообещающий день. Они пришли в этот паб гораздо раньше обычного времени и теперь напряжённо, в молчании ждали, медленно цедя из тяжелых кружек прохладное пиво. Боб нервно наклонился ближе через деревянный стол, косясь на входную дверь, и тихо, полушёпотом заговорил:

— Слушай, Саймон... сегодня днём меня на пирсе тайно перехватили люди в доках. Расспрашивали очень подробно про тебя, про твои рейсы. Причём люди, судя по всему, очень важные, из самой высшей лиги, приехали на огромных дорогих машинах. Я сначала дико напрягся, нагрелся, подумал — легавые под прикрытием или наводчики чужой банды. Но потом быстро поспрашивал своих портовых ребят, проверил тайные каналы и точно узнал: они не представляют для тебя вообще никакой угрозы. Это люди самого Кеннеди, понимаешь? Того самого. Я им немного, без лишних деталей, рассказал про тебя — что ты никогда не треплешься языком в борделях и всегда доставляешь ящики вовремя, минута в минуту. Они внимательно выслушали и передали, что сегодня вечером в этом самом пабе к тебе лично подойдет их доверенный человек для серьезного разговора. Из-за этого мы с тобой и пришли сюда пораньше, парень. Лови момент, Саймон, это твой единственный реальный билет на самую вершину, к большим деньгам Кеннеди.

Саймон лишь молча кивнул в ответ, его взгляд стал ещё более холодным и сосредоточенным. Сердце его глухо, мощно колотилось в груди, но внешне он оставался абсолютно спокоен. Они прождали в напряжении ещё полчаса, пока общий гул пьяных голосов вокруг их углового стола внезапно, словно по команде, не приутих. К их столу уверенным шагом подошел незнакомый мужчина.

Он совершенно не был похож на местную нищую портовую публику. Серьезный, плотного, спортивного сложения мужчина лет сорока, одетый в дорогое, идеально отглаженное шерстяное пальто тёмно-серого цвета и качественную фетровую шляпу, низко надвинутую на самый лоб. На его волевом лице не было ни тени дружелюбия или, наоборот, злости — только холодная, каменная профессиональная сосредоточенность человека, который всю жизнь привык отдавать приказы, не терпящие возражений.

Мужчина остановился у их стола, небрежно опустил правую руку в карман пальто и посмотрел на Саймона сверху вниз своим тяжёлым, сканирующим взглядом опытного сыщика.

— Ты Саймон Миллер? — спросил он негромко, но его низкий, вибрирующий баритон легко перекрыл весь трактирный шум зала.

Саймон лишь медленно поднял на него глаза, сохраняя ледяное, непоколебимое хладнокровие:

— Допустим, я, — спокойно ответил Саймон, не убирая мозолистой ладони с тяжелой кружки. — А кто, собственно, спрашивает?

Незнакомец полностью проигнорировал его встречный вопрос. Он слегка наклонился вперёд над столом, и из-под темных полей его шляпы остро блеснули цепкие глаза:

— О тебе ходят очень хорошие слухи в наших доках, парень. Ребята говорят, ты вообще не треплешь языком, и твоя старая колымага всегда приезжает на точку вовремя. Хочешь получить настоящую, серьезную работу? Не эту твою мелкую возню с парой ящиков ради грошей на бензин, а настоящее дело для очень серьёзных людей Бостона. С настоящими, большими деньгами.

Саймон едва заметно прищурился, краем глаза четко заметив, как Боб едва заметно, но настойчиво кивнул ему головой и ещё продублировал своё полное одобрение лёгким, но ощутимым толчком ноги под столом, означающим — «Даже не думай, соглашайся скорее!». В этом настойчивом, дружеском жесте Боба сработал главный неписаный закон их сурового портового мира: помоги другу подняться наверх — и обязательно наступит день, когда ты сам сможешь опереться на его крепкое плечо. Будь Боб последним ублюдком и завистником, он из мелкой зависти наговорил бы людям Кеннеди кучу гадостей про Саймона и навсегда утопил бы его репутацию. Но он, рискуя собой, дал другу этот великий шанс. И Саймон прекрасно, до глубины души понимал истинную цену этому толчку ноги под столом: принять такую помощь от Боба — значит навеки связать себя мужской честью. А отказаться потом помочь Бобу в ответ в будущем означало бы признать самого себя конченным, гнилым ублюдком, у которого нет ни совести, ни чести, ни гордости.

— Я всегда готов к работе, если за неё люди честно платят оговоренные деньги, — ровно ответил Саймон, глядя в глаза посланнику.

— Отлично, — коротко буркнул мужчина в шляпе. Он аккуратно вынул из кармана руку, положил на дубовый стол маленькую, чистую карточку из плотного белого картона и властно придавил её пальцем. — Если ты действительно так чертовски хорош в деле, как о тебе болтают бездельники в порту, завтра ровно в девять часов утра подойди вот по этому адресу. Портовый закрытый сектор, ангар номер четыре. Тебя там будут ждать. Смотри, не опаздывай, парень. Серьёзные люди очень не любят ждать, и одно приглашение они дважды никому не дают.

Мужчина резко повернулся на каблуках и легкой, бесшумной, почти кошачьей походкой направился к выходу из паба, мгновенно растворившись в прокуренном полумраке бара. Саймон аккуратно взял со стола карточку с адресом, перевернул её, прочитал строчки и бережно спрятал в нагрудный карман своей рабочей куртки, прямо у самого сердца. Боб с шумным облегчением выдохнул воздух и изо всей силы радостно хлопнул друга по плечу. Они быстро допили свое пиво, Саймон пониже натянул кепку и двинулся к выходу. Боб остался в баре переговорить со знакомыми матросами, а Саймон вышел на ночную улицу совершенно один.

Холодный, пронизывающий бостонский ливень с мелкой крупой резко хлынул ему в лицо, едва Саймон переступил порог паба. Уличные редкие фонари тускло желтели в сплошной дождевой взвеси, сиротливо отражаясь в глубоких лужах на разбитой брусчатке, а въедливый, тошнотворный запах рыбы и мазута от недалеких доков стал ночью ещё резче и пронзительнее. Саймон быстро завернул за угол бара, намереваясь дворами уйти в сторону своего сухого гаража, как вдруг из кромешной темноты глухого, тупикового переулка раздались испуганные крики о помощи, пьяный хохот и тяжелые, глухие удары человеческого тела.

В полумраке переулка, безнадежно прислонившись спиной к мокрой, склизкой кирпичной стене, из последних сил отчаянно отбивался пожилой портовый счетовод — хрупкий, седой мужчина в помятых очках, которые чудом еще держались на его носу. Его зажали в угол трое пьяных, огромных, провонявших дешёвым элем и табаком матросов с зашедшего в порт судна. Один из дебоширов уже держал в руке увесистый, обломанный деревянный брус от ящика, намереваясь проломить старику череп, а у несчастного счетовода из разбитого в кровь носа уже вовсю хлестала кровь, заливая воротник рубахи. Саймон по законам улиц мог бы совершенно спокойно пройти мимо, не связываясь с пьяной матросней, но в его голове в эту секунду мгновенно, яркой вспышкой вспыхнули предсмертные слова отца: «Ты должен всегда защищать слабых... Человек должен Богу и Матери».

Он не стал тратить драгоценное время на бесполезные разговоры и предупреждения. Саймон молча, стремительно и бесшумно шагнул из темноты в проулок. Первый матрос, стоявший спиной, даже не успел понять, что происходит, и повернуться — Саймон с размаху, со всей своей фермерской силой впечатал ему тяжелый, как кувалда, кулак точно в угол нижней челюсти. Раздался отчетливый глухой хруст ломающейся кости, и дебошир мешком рухнул без чувств прямо в грязную глубокую лужу. Второй матрос, дико взревев от неожиданности и злобы, яростно замахнулся на Саймона своим обрубком бруса. Саймон легко, профессионально уклонился корпусом вниз, почувствовав, как дерево со свистом пронеслось в каком-то дюйме от его уха, жестко перехватил руку нападавшего и коротким, страшным встречным ударом колена снизу сломал ему ребро. Матрос с воем повалился на камни.

Однако третий матрос, оказавшийся самым крупным и сильным из всей троицы, со спины ринулся на Саймона, навалившись на него всей своей огромной пьяной тушей. Они вместе с грохотом покатились по мокрой, скользкой брусчатке переулка. Завязалась бешеная, грязная и беспощадная портовая драка без правил. Противник в какой-то момент сумел извернуться сверху и наотмашь, с хрустом ударил Саймона по лицу тяжелым свинцовым кастетом, который он тайно успел вытащить из кармана. Удар пришёлся по касательной, но с жуткой, первобытной силой глубоко рассёк Саймону левую сторону губы. Рот механика мгновенно до краев наполнился соленым, горячим металлическим вкусом крови. Но Саймон от боли даже не поморщился, его взгляд стал безумным. Бешеная ярость лавиной затопила его сознание: он мертвой хваткой перехватил горло гиганта-матроса, силой прижал его голову к земле и трижды, с оттяжкой вбил свой жесткий кулак ему прямо в переносицу, ломая кости, пока тот окончательно не обмяк под ним.

Тяжело, прерывисто дыша, Саймон с трудом поднялся на ноги. Ночной дождь быстро смывал грязь и чужую кровь с его куртки. Испуганный, дрожащий счетовод, заикаясь от пережитого ужаса, пытался было горячо благодарить своего неожиданного спасителя, но Саймон лишь молча махнул рукой, сплюнул багровую кровь на камни мостовой и быстрым шагом пошёл к своему гаражному боксу. Его разбитая свинцовым кастетом левая губа на глазах быстро опухала, превращаясь в рваную, сочащуюся сукровицей рану, которая завтра утром на ответственной встрече с Кеннеди станет лучшим безмолвным доказательством его мужской силы и характера.

Всю оставшуюся ночь Саймон провёл в своем закрытом гараже: как мог, смыл чистой водой кровь с разбитого лица и привел одежду в относительный порядок. Левая сторона губы налилась багровой, синей опухолью и жутко саднила при каждом минимальном движении рта, но взгляд парня в зеркале оставался абсолютно твёрдым, собранным и спокойным. Укутавшись в гараже двойным шерстяным одеялом и положив под голову свое сухое пальто вместо подушки, он лёг спать прямо на заднем сиденье своей верной Лиззи.

Едва самый первый, блеклый серый рассвет с трудом прорезал плотный бостонский туман над портами, Саймон уверенно завёл мотор своей «Лиззи» и покатил по пустынным улицам прямо к дому Боба. Остановившись точно под его окнами, Саймон специально, озорно с размаху со всей силы налёг ладонью на большой резиновый клаксон автомобиля: медный изогнутый рожок выдохнул резкий, ошеломительно громкий, трескучий и противный гудок, в один миг разорвавший утреннюю тишину засыпающего рабочего квартала. Не прошло и двух минут, как из дверей подъезда в панике вывалился сам Боб — жутко взъерошенный, злой, помятый и совершенно невыспавшийся, с перекошенной на один бок курткой и со слипающимися от перепоя глазами.

— Да ты что, совсем из ума выжил на ночь глядя, Саймон?! — яростно заорал Боб на всю улицу, судорожно потирая затекшую во сне шею и быстро забираясь на пассажирское сиденье Форда. — Чёрт тебя дери, придурок! Я только-только часик назад прилёг поспать! Зачем так дико сигналить этой медной дрянью под самыми окнами приличных людей?! Я же только к полуночи как из паба на карачках вылез! Чего тебе вообще надо от меня в такую рань, маньяк?

Саймон в ответ лишь нагло усмехнулся своей разорванной, багровой губой, уверенно поворачивая руль машины в сторону закрытого портового сектора:

— В машине по дороге выспишься, Боб, не ори. У нас сегодня очень важная встреча. Сегодня, парень, решается вся наша дальнейшая жизнь.

— Какой же ты после этого друг... Садист ты, Саймон, — Боб ворчал. — Лучше бы сам один съездил к этим людям, поговорил, а потом после обеда спокойно приехал бы ко мне с хорошими новостями. Я тогда бы с огромной радостью поехал с тобой вечером в паб отметить твой грандиозный успех за твой же счёт!

Боб ещё долго недовольно бурчал что-то невнятное себе под нос, плотнее закутался от холода в воротник своего старого пальто, прислонился головой к боковому стеклу машины и уже через две минуты сладко, безмятежно и оглушительно захрапел под ровный, басовитый и привычный рокот двигателя Лиззи.

Ровно за десять минут до назначенных девяти часов утра их «Лиззи» мягко, без скрипа затормозила у массивных, обитых толстым ржавым железом ворот ангара номер четыре. Вокруг пирсов стелился густой, непроницаемый прибрежный туман, насквозь пропитанный запахом соли, мазута и гниющих водорослей. Боб продолжал с большим аппетитом храпеть на переднем сиденье, уткнувшись носом в отворот пальто. Саймон тихонько, чтобы не будить уставшего напарника, прикрыл за собой дверцу машины и чеканным, твердым шагом направился внутрь огромного ангара.

Внутри склада царил прохладный полумрак, прорезанный редкими лучами света из окон под крышей. Воздух здесь был насквозь пропитан хорошо знакомыми Саймону запахами портовой жизни: солью, сырой древесиной новых ящиков, машинным мазутом и очень дорогим, качественным английским трубочным табаком.

У высоких, бесконечных штабелей с ящиками отборного виски суетился худой, хрупкий мужчина в помятых очках и с конторским планшетом в дрожащих руках — тот самый пожилой счетовод, которого Саймон прошлым вечером так удачно вырвал из рук пьяных матросов в глухом тупиковом переулке. Как выяснилось чуть позже, бедняга был совсем новым, неопытным сотрудником в подпольной организации Кеннеди. Он ещё толком не освоился в этом криминальном портовом районе Бостона и вчера от дикого страха перед побоями даже не вспомнил, что надо было просто громко сказать пьяным мужикам одну фразу: «Я работаю на мистера Кеннеди», чтобы те в ужасе разбежались.

Внезапно заметив вошедшего Саймона, счетовод на секунду замер на месте, от неожиданности едва не выронив свой планшет на пол, а затем его бледное, избитое лицо мгновенно вспыхнуло искренней, глубокой человеческой благодарностью.

— Вы... — тихо, с замиранием сердца прошептал старик, мгновенно и безошибочно узнав в полумраке своего ночного спасителя по его рослой фигуре, широким плечам и свежерассечённой багровой губе. — Боже мой, это действительно вы! Я вчера в темноте от страха даже толком не успел сказать вам человеческое спасибо... Если бы не вы и ваши кулаки, эти дряни с кастетом меня просто искалечили бы до смерти или сделали калекой! Спасибо вам!

Саймон лишь сдержанно, спокойно кивнул ему в ответ, аккуратно приложив указательный палец к своим губам и давая понять парню, что не стоит поднимать здесь лишний ненужный шум перед начальством.

И именно в этот самый момент из глубокой тени ангара, из-за штабелей, неторопливо вышел сам Джозеф Патрик Кеннеди-старший. Заложив руки глубоко за спину и мерно выдувая тонкую струйку сизого дыма из своей дорогой трубки, легендарный босс спокойным, проницательным и очень умным взглядом сначала смерил смущенного счетовода, тут же бросившегося исправлять свою ошибку в накладных, а затем перевёл свой тяжелый, одобрительный и понимающий взгляд на Саймона.

Опытный, прожженный теневой магнат Бостона оценил всю эту картину мгновенно и без лишних слов: он заметил и то, как нерешительный счетовод буквально преобразился и засиял при виде простого водителя, и железную, абсолютную пунктуальность Саймона, явившегося на встречу ровно минута в минуту к девяти, и его свежую рассеченную губу. Джозеф Кеннеди уже с утра был подробно информирован о том, что кто-то неизвестный спас его ценного сотрудника вчера вечером в бостонских трущобах.

— О тебе, Саймон Миллер, слухи в порту явно не врут, — весомо, гулким басом произнёс Кеннеди, медленно вынимая правую руку из кармана пальто и с глухим звоном бросая на деревянный стол новенькую, блестящую связку ключей. — Я уже сегодня утром думал: кто же это в нашем районе за новый герой, бескорыстный защитник слабых объявился? Ты, как я вижу, парень, не только всегда приходишь вовремя и умеешь держать удар, но и хороших людей в беде никогда не бросаешь. Вся твоя мелкая возня с парой ящиков на старой колымаге отныне официально окончена. Мне в организации позарез нужны надежные, железные люди, способные уходить от патрулей легавых на бешеной скорости и возить большие объемы качественного товара. Вот, держи — это ключи от абсолютно новой, только что с конвейера «Модели А». Четыре цилиндра, сорок лошадиных сил, форсированный мотор. Это твой новый рабочий инструмент, Саймон. Пользуйся с умом.

Саймон осторожно, с замиранием сердца взял со стола тяжелые ключи. В глубокой тени ангара стоял новенький, шикарный седан — сверкающий свежей чёрной эмалью, с хромированными ободками фар и невероятным, дурманящим запахом дорогой заводской кожи в салоне. Это была машина его мечты.

Быстро и четко решив все организационные вопросы с помощниками босса, Саймон буквально выскочил из душного ангара на сырой морской воздух. Зажатая в его кулаке связка ключей приятно, надежно холодила ладонь механика. Быстрым шагом подойдя к своей старой «Лиззи», он осторожно, но крепко потрепал затекшее плечо спящего Боба:

— Эй, соня, просыпайся давай. Приехали.

Боб испуганно вздрогнул, судорожно протирая кулаками заспанные глаза, и удивлённо огляделся вокруг по сторонам:

— Ох и придавило же меня во сне... Саймон, ты куда пропал-то? Мы где вообще находимся, у Кеннеди?

Саймон в ответ с тихим, чистым металлическим перезвоном подбросил на ладони блестящие ключи с фирменной эмблемой Форда:

— Просыпайся скорее, напарник, открывай глаза. Дело полностью сделано. В ангаре меня прямо сейчас ждет новенькая, мощная «Модель А» лично от мистера Кеннеди. А наша верная старая «Лиззи» отныне официально будет скакать только под твоим чутким руководством, Боб. Мы теперь с тобой партнеры в одной большой команде.

Боб буквально застыл на месте, уставившись круглыми от дикого изумления глазами сначала на блестящие ключи в руке друга, а затем на родной руль «Модели Т»:

— Ты... ты это сейчас серьёзно говоришь, Саймон?! Я... я теперь буду полноценным водителем за рулём нашей «Лиззи»?!

— Абсолютно серьёзно, Боб, — твёрдо ответил Саймон, улыбаясь. — Забирай её прямо сейчас, поезжай к себе домой, выспись наконец-то как следует и приведи все дела в порядок. А я пока останусь здесь, в ангаре — оформлю путевые бумаги, подпишу накладные документы у людей Кеннеди и лично обкатаю новый мотор. Вечером ровно в семь встретимся в нашем пабе «Багровый рассвет», обмоем это великое дело по бокалу хорошего пива и подробно обсудим первые маршруты.

— Договорились, Саймон! Чёрт меня дери, ну ты просто даёшь, парень! — расплылся в счастливой, широкой ухмылке Боб, на ходу радостно поправляя кепку и уверенно перебираясь на водительское место «Лиззи». — Не зря я в тот ноябрьский вечер встретил тебя в переулке! Ты для меня теперь не просто верный друг, Саймон... ты мне больше, чем родной брат!

Саймон долго, с теплотой провожал взглядом уезжающую со двора старую машину и друга, физически чувствуя, как внутри его груди лавиной растет железная, непоколебимая уверенность в завтрашнем дне. Заслуженное счастье и настоящая большая удача впервые за все эти долгие, мучительные годы одиночества наконец-то пришли к нему как огромная, спасительная океанская волна, уносящая его прочь от нищеты...

УДАЧА …

Глава 6. Глаза цвета шторма (1931)

Октябрьский холодный вечер лениво расплескал над притихшим Массачусетсом косой, бьющий наотмашь дождь. Небольшое, примостившееся у самой дороги деревянное кафе «Багровый рассвет» (на его выцветшей деревянной вывеске красовалось готическое «Crimson Dawn»), стоявшее на глухой окраине провинциального городка в тридцати милях к западу от Бостона, казалось в этот час единственным живым, теплым островком света посреди стремительно подступающей ночной темноты. Это заведение исторически принадлежало зажиточной семье Марты — суровой, властной и тяжелой на руку женщины, законной жены местного шерифа Дика. Сама Марта железной, поистине диктаторской рукой единолично управляла всеми делами кафе, вечно и бдительно следя за малейшим порядком и кассой из своего крошечного, душного кабинета, расположенного сразу за кухонным блоком.

В округе Марту все без исключения откровенно побаивались, но и глубоко уважали за крутой нрав. Её покойный отец в свое время владел огромным, процветающим фермерским хозяйством и обширными земельными угодьями в штате, так что их семья всегда по местным меркам считалась весьма зажиточной. Но настоящий финансовый триумф пришел к ним в самом конце двадцатых годов, когда её прозорливый старик-отец вовремя, вопреки всеобщему скепсису, инвестировал все свободные семейные капиталы в перспективные нефтяные синдикаты Восточного Техаса прямо перед самым открытием тамошних великих месторождений. И теперь, пока вся остальная рабочая Америка буквально тонула в беспросветной нищете и голоде затянувшейся Великой депрессии, техасская бьющая из скважин нефть превращала семью Марты в абсолютных хозяев положения в округе.

Внутри уютного зала «Багрового рассвета» в этот вечер приятно пахло старой, натёртой пчелиным воском дубовой древесиной, шкворчащим на плите жирным беконом, крепким табаком и фирменным, только что из печи, сладким яблочным пирогом с корицей. Народу в этот ненастный, штормовой час в заведении было немного: пара уставших, молчаливых дальнобойщиков у самого окна, лениво ковырявших вилками в тарелках, да местный старый фермер, мирно дремавший лицом над своей недопитой кружкой темного эля. А в самом дальнем углу, за сдвинутыми массивными столами, шумно сидели постоянные завсегдатаи — патрульные копы Дайсон, Кирк и рослый, рыжеволосый Дэвид с густыми, закрученными кверху рыжими усами. Мужики в форме уже успели слегка, тайком от хозяйки, пригубить из принесённой с собой нелегальной серебряной фляжки, окончательно расслабились после тяжёлого и опасного трудового дня и теперь вели шумный, слегка завистливый спор о чужих миллионах.

Дайсон, надо сказать, раньше крайне редко заходил в это заведение, предпочитая бары Бостона, но последние две недели он буквально зачастил сюда каждый вечер. Всё дело было в том, что за барной стойкой кафе начала работать молодая сирота Земфира, родная племянница шерифа Дика. Всего две недели назад, сразу после внезапной смерти своей матери в провинции, она вынуждена была переехать жить в дом Дика и Марты. Марта, несмотря на свой тяжелый характер, всё же взяла осиротевшую родственницу мужа под своё крыло, хотя и заставляла её работать по-настоящему, без поблажек, с утра до ночи. Это была восемнадцатилетняя девушка из тех редких, удивительных и благородных красавиц, про каких в народе восторженно говорят: «днём с огнём по всему миру не сыщешь». На неё Дайсон сразу же, с первой секунды положил свой хищный глаз, прекрасно понимая в уме, что такая породистая Земфира станет в будущем не только главным украшением его жизни, но и отличной, выгодной партией для его карьерного роста. Дайсон уже вовсю метил на место стареющего шерифа Дика — не прямо сейчас, конечно, но в самом обозримом будущем.

Кирк, уже прилично и хмельно прищурившись, обвёл сытым взглядом уютный зал, посмотрел в темное окно на ярко светящуюся в тумане багровую неоновую вывеску около дороги и, громко стукнув тяжелой кружкой по дубовому столу, авторитетно выдал:

— А что, парни? Вот я смотрю сейчас на весь этот стабильный бизнес Марты и думаю: до чего же хорошо быть единственной дочкой богатого нефтяного магната! Ей всё это наше придорожное кафе — так, глупая игрушка для скуки, чтобы дома не сидеть, пока папашины техасские вышки качают «чёрное золото» миллионами прямо из-под кукурузных полей! Вот увидите, парни, накоплю я скоро деньжат на контрабанде и открою в Бостоне своё собственное шикарное заведение!

Дэвид в ответ густо, раскатисто расхохотался на весь зал, забавно тряся своими рыжими усами и от души хлопнув хмельного приятеля по плечу:

— И как же ты его тогда назовёшь, Кирк? «У старого легавого»? Или «В гостях у бутлегера»?

— Ну уж нет, — гордо, с обидой вскинул подбородок Кирк. — Надо всегда мыслить масштабнее, с шиком, как джентльмен! Раз у Марты тут «Багровый рассвет», то я своё заведение из принципа назову строго наоборот — «Багровый закат»! «Crimson Sunset», усекли игру слов, олухи? Будем поить портовых бродяг и матросов от самого заката до пения первых петухов!

Дайсон лениво, цинично ухмыльнулся, прикуривая сигарету:

— Отличный, сука, план, Кирк. Только смотри мне, как бы Марта на следующий же день не заставила Дика прикрыть твое заведение к чертям собачьим. При таких огромных нефтяных деньгах кобура Дика в этом штате весит гораздо больше, чем весь наш портовый док вместе взятый. Наливай давай из фляги, бизнесмен хренов...

Мужики дружно, громко заржали, весело звякнув стаканами. Именно под этот их пьяный, беззаботный гул Саймон и толкнул плечом тяжёлую входную дверь кафе, заставив маленький медный колокольчик над головой призывно звякнуть и впустить внутрь теплая зала порцию сырого, холодного прибрежного воздуха. Он не спеша снял свою промокшую кепку, сильным движением стряхнул крупные капли воды с плеч кожаной куртки и внимательно огляделся по сторонам. Его суровое лицо, обветренное безжалостными ночными ветрами, хранило на себе жёсткую, совсем свежую отметину. Левая сторона губы была сильно, глубоко рассечена в недавней жестокой портовой драке за счетовода, рана прилично раздулась, опухла и посинела, а по краям уже запеклась тёмная, багровая корка крови. Саймон давно привык к тому, что обычные люди при виде его тяжелого, неподвижного взгляда инстинктивно и пугливо отводили глаза.

Он сделал уверенный шагнул к деревянной барной стойке и вдруг замер на месте как вкопанный.

За баром стояла совершенно новая, незнакомая ему девушка. Саймон из-за постоянных рейсов крайне редко заходил в «Багровый рассвет» и увидел её сегодня впервые в жизни. Ей было на вид всего восемнадцать лет. По ее мимике было заметно, как тяжело девушке даётся каждый шаг по залу, но она отчаянно, всеми силами пыталась скрыть свою глубокую личную боль от недавней потери матери. Саймон сразу заметил, что на ее маленьких ножках были надеты очень изящные, дорогие туфли на высоких каблуках. Смотрелось это, спору нет, невероятно красиво и подчеркивало ее точеную фигуру, но для такой тяжелой, изнурительной работы официантки совершенно не подходило: за целую рабочую смену ноги молодой девушки просто не выдержали бы такой адской физической нагрузки. Саймон в ту же секунду отчетливо вспомнил старые рассказы своей матери Меган, которая в Канаде, ещё до своего замужества, тоже успела немного поработать в подобных шумных портовых забегаловках. Мама всегда с глубоким сочувствием вспоминала те далекие годы и часто говорила сыну, какая это тихая, незаметная, но изнуряющая мука для женщины — простоять весь божий день на каблуках за стойкой перед пьяными мужиками. Но вопреки дикой усталости и боли, каждому новому посетителю эта девушка дарила мягкую, удивительно искреннюю улыбку, словно пыталась своим теплом согреть этот холодный, угрюмый зал.

Саймон подошёл ближе к стойке и встретился с ней глазами. У неё были невероятные, просто колдовские глаза-хамелеоны. Прямо сейчас, под тусклыми жёлтыми казенными лампами кафе, они казались глубокими, серовато-зелёными, точь-в-точь как штормовое осеннее море у бостонских пирсов. В их глубине дрожали едва заметные, удивительные искорки чистого золота, причудливо смешанные с затаённой девичьей грустью.

Земфира мягко, приветливо улыбнулась вошедшему новому незнакомцу, но, скользнув беглым взглядом по его мужественному лицу, сразу же сочувственно задержалась на его разбитой губе. К удивлению Саймона, в её глазах не промелькнуло ни капли привычного женского страха, отвращения или брезгливости к побитому бутлегеру. В них вспыхнуло самое искреннее, глубокое сострадание, а сами глаза-хамелеоны словно в миг изменили свой оттенок, став чуть более зелёными, теплыми и глубокими, как молодая весенняя трава после теплого дождя. Она внимательно посмотрела на его опухшую рану и тихо, с мягкой, почти материнской укоризной покачала своей красивой головой.

— Добрый вечер, сэр, — сказала она, и её чистый, благородный голос прозвучал в ушах Саймона как божественная музыка в самую тихую, звездную ночь. — Я вижу, вам чертовски крепко досталось где-то совсем недавно...



Саймон от неожиданности судорожно сжал в своем кулаке мокрую кепку, внезапно почувствовав себя глупым одиннадцатилетним мальчишкой перед матерью, и с огромным трудом сглотнул сухой комок, мгновенно образовавшийся в горле.

— Большой бокал холодного пива, пожалуйста... — негромко проговорил он, стараясь из-за сильной боли почти не шевелить разорванной губой.

Земфира понимающе, едва заметно кивнула. Она грациозно повернулась к пивному блестящему крану, ловко наполнила тяжёлую стеклянную кружку густой, пенной янтарной жидкостью и аккуратно поставила её перед Саймоном. Но вместо того, чтобы сразу отойти к другим столам, она слегка, как бы невзначай, нагнулась всем телом и на время полностью скрылась за высокой деревянной барной стойкой, тщательно пряча свои быстрые движения от редких посетителей в зале и особенно от взгляда грозной хозяйки Марты. Там, внизу, в тайнике у ног, негромко звякнуло стекло. Саймон, как опытный портовый бутлегер, мгновенно по звуку узнал этот характерный перезвон бутылок, но даже бровью своей не повёл. Земфира быстро налила рюмку прямо там, под надежным прикрытием тяжёлой дубовой столешницы, так и не показав залу саму бутылку. Затем она плавно выпрямилась, аккуратно вытащила снизу уже наполненную до самых краёв стопку крепкого прозрачного напитка. Как бы в обиходе простые люди на улицах ни называли этот нелегальный алкоголь, на самом деле это был настоящий, качественный домашний бурбон, выгнанный фермерами из кукурузного дистиллята. Лёгким, совершенно незаметным для посторонних глаз скользящим движением она пододвинула рюмку к его кружке с пивом.

Саймон удивлённо поднял свои густые брови, посмотрев сначала на крепкий алкоголь, а потом прямо в её серовато-зелёные глаза.

— Простите, мем, но это не мне, — буркнул он вполголоса, подыгрывая её осторожности и конспирации. — Я ведь заказывал только пиво.

Земфира слегка наклонилась вперёд через деревянную стойку, обдав его тонким ароматом свежести, и на её губах появилась едва заметная, удивительно тёплая улыбка:

— Виски — это вам от заведения, — так же тихо, почти шёпотом, одними губами произнесла она. — А этот виски пить сейчас не надо, сэр. Вам лучше как можно скорее обработать эту вашу страшную рану крепким спиртным, пока внутри не началось опасное воспаление. Возьмите сейчас чистый платок, обмакните его в рюмку и хорошенько, сильно протрите губу. Будет очень сильно щипать, я знаю, зато опухоль спадёт гораздо быстрее. Вот этим протрите рану.

Земфира быстро залезла пальцами в карман своего белого фартука, аккуратно достала оттуда маленький, безупречно чистый, пахнущий лавандой белый платок с изящными кружевами по краям, бережно протянула его парню и тихо добавила:

— Вот, возьмите, пожалуйста.

И после короткой, многозначительной паузы, глядя ему прямо в душу, добавила:

— Можете этот платок оставить себе.

Саймон, будучи абсолютно, до глубины души зачарован её благородным голосом, манерами и этим штормовым взглядом, заворожённо смотрел на Земфиру. Он даже близко не подумал обмакнуть этот подарок в алкоголь, чтобы грубо прижечь рану — этот белоснежный платок показался ему слишком чистым, нежным, почти святым, чтобы марать его портовой грязью, мазутом или собственной кровью. Инстинктивно он опустил руку вниз и бережно спрятал невесомое кружево в правый внутренний карман куртки. Снова встретившись с ней взглядом, он глухо, с трудом вымолвил:

— Спасибо ...

На его суровом лице впервые за много лет появилась едва заметная, жёсткая, но предельно искренняя мужская улыбка. Саймон в несколько глотков допил свое пиво, оставив рюмку с кукурузным бурбоном абсолютно нетронутой на стойке, пониже натянул кепку и быстрыми шагами вышел из кафе прямо в сырую, штормовую бостонскую ночь.

Земфира застыла на месте, по-настоящему заинтересованным, долгим взглядом провожая Саймона до самой двери. Потом, когда колокольчик затих, она аккуратно взяла рюмку бурбона, снова низко нагнулась и под баром аккуратно перелила его обратно в потайную бутылку.

Он сел за руль своей новой «Лиззи», с силой захлопнул тяжёлую металлическую дверцу, мгновенно отсекая весь внешний шум проливного ливня, но заводить мотор не спешил. В полумраке холодного салона Саймон дрожащей рукой запустил руку в правый карман, медленно вытащил кружевной платок Земфиры и бережно, словно хрусталь, поднёс его к своему лицу. Он приблизил его к губам и к носу, действуя предельно осторожно, едва касаясь ткани, чтобы случайно не испачкать белоснежное кружево запёкшейся на ране кровью. Саймон закрыл глаза и глубоко, полной грудью вдохнул тонкий, удивительно чистый аромат её духов, пахнущих дикими полевыми цветами, речной свежестью и лёгким сладким сливочным кремом. В ту же секунду ему подсознательно показалось, что этот запах был с ним всегда, всю его жизнь, самым любимым, родным и долгожданным ароматом на всем белом свете. Какое-то невероятное, давно забытое им тепло лавиной разлилось по его уставшему, изломанному телу. На Саймона в этой тёмной бутлегерской машине, сквозь железную крышу Форда и грозовые бостонские туманы, как будто прямо с неба пролилась чистая, исцеляющая душу Божья благодать.

Он бережно, в несколько раз сложил платок и спрятал его во внутренний карман робы — прямо к самому сердцу. Затем уверенно завёл двигатель и включил передачу. Всё его прошлое одинокого, циничного волка ночных дорог в этот миг навсегда осталось позади — теперь у Саймона наконец-то появился истинный, великий смысл жить и бороться. В это мгновение он даже напрочь забыл про их уговор с Бобом и их запланированную встречу здесь, в кафе. Абсолютно всё в этом мире было сейчас не важно для него, кроме нее одной.

Прошло несколько дней. Октябрьские проливные ливни постепенно сменились затяжными, по-настоящему сырыми и холодными предвестниками скорой суровой зимы. В один из таких поздних вечеров на улице стеной шёл ледяной дождь с ветром. Саймон, промокший до нитки после ремонта машины и насквозь продрогший от промозглого атлантического ветра, снова нерешительно толкнул тяжёлую дверь кафе. Внутри зала было тихо, тепло и уже совершенно пусто — рабочий день заведения подходил к своему логическому концу, и Земфира как раз собиралась закрывать кафе на ключ.

Увидев вошедшего Саймона, бледного от холода и буквально дрожащего всем телом, она на секунду замерла с полотенцем в руках. Он медленно подошёл к стойке и негромко, с робкой надеждой в голосе спросил:

— Слушай, Земфира… у вас есть что-нибудь поесть горячего? Пожалуйста. Я весь день в гараже провел.

Земфира заботливо заглянула на стеклянную витрину кухни и виновато вздохнула — из готовых блюд из-за позднего часа вообще ничего не осталось, всё продали дальнобойщикам. Но оставить его голодным в такую собачью погоду она просто физически не могла себе позволить. Она лукаво, с прищуром взглянула на него, мило наклонила голову набок и с мягкой улыбкой произнесла:

— Ладно, бутлегер, я тебя накормлю, так и быть. Но только с одним условием: пока я буду для тебя готовить на плите, ты расскажешь мне какую-нибудь интересную историю. Договорились? Не переживай, я сейчас быстро всё устрою. Пожарю тебе свежую яичницу с ветчиной и сделаю сладкие блинчики по старому маминому рецепту. И, конечно, заварю самый горячий кофе. Садись пока к бару.

Саймон радостно, согласно кивнул и послушно опустился на высокий стул около барной стойки. Пока Земфира быстро и ловко хлопотала у горячей плиты, он не мог оторвать от неё своего взгляда. Он заворожённо наблюдал за каждым её шагом и жестом — то, как она двигалась по кухне, казалось ему невероятно элегантным, благородным и грациозным, словно она была принцессой, а не сиротой-служанкой. В её движениях не было суеты, только природное изящество. А когда по всему залу поплыл умопомрачительный, живой аромат жареных яиц, свежей выпечки и свежемолотого горячего кофе, у Саймона окончательно перехватило дыхание. В этот дождливый, холодный вечер этот запах показался ему вдвойне запоминающимся на всю жизнь. Это был истинный аромат подлинного домашнего уюта — того самого, которого ему так отчаянно и больно не хватало всю его сиротскую жизнь. Он отчетливо подумал в ту секунду, что точно так же вкусно и тепло должно пахнуть утром в его собственном доме в будущем.

Земфира сотворила на кухне настоящее маленькое чудо за считанные минуты. На стойке перед Саймоном появились большая шкворчащая яичница, стопка пышущих жаром блинчиков и чашка с ароматным, дымящимся кофе. Сама она тоже налила себе кофе в фарфоровую чашку в пару к нему, плавно прошла под стойкой, присела на соседний стул, и они начали легко, непринужденно разговаривать, обсуждая всё на свете.

Саймон с жадностью голодного человека принялся за еду, и в этот самый момент с его сознанием произошло нечто странное, пугающее и прекрасное. Весь окружающий мир вдруг полностью перестал для него существовать. Стены полутёмного кафе Марты, барная стойка, шторм и ливень за окном — всё это мгновенно размылось, превратившись в нечёткие, блёклые и неважные пятна. Саймон словно провалился сквозь время и пространство, очутившись в каком-то совершенно другом, благословенном месте.

Вместо ночного пустого кафе ему вдруг с абсолютной, пугающей чёткостью привиделся большой, залитый ярким утренним солнцем обеденный стол. За широким окном веранды шумел настоящий океан и раздавались мерные звуки прибоя. Он сидел здесь, Земфира была рядом с ним в красивом платье, а вокруг них царило непередаваемое ощущение абсолютного покоя и счастья. Несмотря на то, что на часах кафе было уже одиннадцать ночи и за порогом свирепствовал холодный ливень, Саймона с головой накрыло мощное, осязаемое чувство, будто он прямо сейчас физически находится в своем далеком будущем. Будто это их собственный, честно заработанный уютный дом, обычная семейная кухня, а он просто мирно, без спешки завтракает со своей любимой женой. Всё остальное пространство мира вокруг них полностью стёрлось, стало блеклым и неважным. Были только они двое на этой земле, этот солнечный стол и невероятное тепло семейного очага, который гарантированно ждал их впереди.

Саймон потряс головой, моргнул, наваждение слегка отступило назад в темноту, но это щемящее, сладкое чувство дежавю из будущего осталось в его сердце навсегда. Они продолжали мирно сидеть рядышком на стульях, пить горячий кофе и легко болтать обо всяких пустяках. Наконец она оперлась локтями о стойку прямо напротив него, лукаво посмотрела в его глаза и хитро прищурилась:

— Ну вот, бутлегер, я спасла тебя от голодной смерти. Теперь ты мой должник — я всё ещё жду твою обещанную интересную историю!

Затем, внезапно взглянув на настенные круглые часы, она испуганно вспомнила, что давно уже пора было запереть кафе на замок.

Саймон тепло, открыто улыбнулся в ответ. Земфира соскочила со своего стула и со смехом добавила:

— Ладно, Миллер, придёт время — расскажешь мне всё. А теперь давай вместе закроем кафе и пойдём на улицу. Пора домой, а то Марта будет злиться.

В пустом, гулком полумраке закрывающегося заведения Саймон уже совершенно точно знал: эта удивительная девушка с глазами цвета шторма — его единственная, Богом данная судьба. Он предложил подбросить Земфиру на машине, и она с радостью согласилась, хоть до её дома было и совсем недалеко.

СУДЬБА …

Глава 7. Газета вверх ногами

Ноябрь ворвался в сонный округ сырыми, пронизывающими до самых костей атлантическими ветрами и первыми настоящими ночными заморозками. Густая сочная трава по обочинам разбитых дорог в один миг пожухла, потемнела и каждое утро покрывалась плотным, колючим слоем белого инея. Тяжелые туманы, непрерывным потоком шедшие со стороны бескрайнего океана, с каждым днем становились такими густыми, вязкими и липкими, что ночные бутлегеры вынуждены были сверять свои опасные маршруты на трассах буквально на ощупь, ориентируясь по верхушкам придорожных деревьев.

В небольшом придорожном кафе «Багровый рассвет» в эти предзимние дни было удивительно тепло, пахло дровами и почти полностью пусто. Старые круглые часы на бревенчатой стене надсадно, гулко тикали в тишине, стремительно приближаясь к полуночи — официальному времени закрытия заведения. Последний случайный посетитель, смертельно усталый коммивояжер в помятом плаще, расплатился у стойки пару минут назад и лениво, шаркая подошвами, побрёл к выходу, оставив после себя на столе недопитый холодный чай, кучку пепла и стойкий, едкий запах дешевого табака.

Земфира осталась за барной стойкой совершенно одна. Весь этот суровый месяц её удивительные глаза-хамелеоны послушно меняли свой оттенок вместе с капризной, переменчивой новоанглийской погодой за окном: в редкие, благословенные солнечные дни они внезапно вспыхивали яркой, чистой изумрудной зеленью, а в такие сырые, глухие и туманные вечера становились серыми, глубокими и холодными, как стылая речная вода. Она лениво, чисто механически протирала влажной ветошью гладкую дубовую столешницу, но её взгляд, вопреки воле, то и дело украдкой возвращался к самому дальнему, затемненному углу зала. Мыслями она до сих пор была там, и никак не могла забыть сегодняшний важный разговор с родным дядей во время его обеда.

Было ровно без десяти два пополудни, когда в пустующее кафе с улицы быстро зашёл шериф Дик, шумно протирая озябшие руки друг о друга и пытаясь хоть как-то согреть пальцы после патрулирования. Он с теплой улыбкой подошёл к стойке и по-отцовски нежно, крепко поцеловал Земфиру в бледную щёку.

— Здравствуй, звёздочка моя! Как твои дела и здоровье сегодня? «Марта тебя не сильно гоняет?» —спросил он, снимая тяжелую форменную шляпу.

— Здравствуйте, дядя! Всё просто замечательно, не переживайте. Присаживайтесь скорее к столу, я вас сейчас горячим накормлю, — Земфира ласково улыбнулась ему в ответ.

— Дай мне, если осталось на кухне, хороший сочный бифштекс и побольше жареной картошки с луком. Но сначала — налей-ка мне большую кружку самого горячего кофе, а то я на этом ветру у реки совсем замёрз, пальцев не чувствую.

— Хотите, дядя, я вам прямо сейчас налью кофе, а пока вы его не спеша пьёте, я как раз на кухне ваш обед на сковороде разогрею и принесу?

— Давай, моя родная, это будет просто отлично, — кивнул Дик, устало опускаясь на стул. — А после обеда, Земфира, я хотел бы с тобой с глазу на глаз поговорить об одном деле.

Земфира понимающе кивнула, налила и протянула дяде большую кружку горячего кофе с сахаром и жирными сливками, добавив туда маленькую щепотку ароматной корицы, и тихо сказала:

— Хорошо, дядя.

Дик поднес кружку к лицу, вдохнул пар и удивленно приподнял брови:

— Хм, ты что-то особенное добавила в этот кофе, звёздочка? «Пахнет просто замечательно!» —спросил Дик и с видимым удовольствием сделал первый большой глоток.

— Да, я добавила туда совсем немного корицы, чтобы вы с мороза быстрее согрелись, — с улыбкой пояснила девушка.

После сытного, плотного обеда Дик сыто откинулся на спинку стула, потом встал и снова подошел вплотную к барной стойке и очень серьезно, внимательно посмотрел Земфире прямо в её серые штормовые глаза:

— Я слушаю вас, дядя, — Земфира отложила полотенце. — Вы о чём-то конкретном хотели со мной поговорить?

— Да, Земфира, разговор серьезный, — Дик вздохнул, понизив голос. — Ты ведь сама отлично понимаешь: я остался твоим единственным близким родственником, и я от всей души хочу для тебя только настоящего счастья. Я по долгу службы отлично знаю всех парней в округе, и я точно знаю, что нашему Дайсону ты в последнее время очень сильно приглянулась, он только о тебе и говорит в участке. Он весьма перспективный, толковый кандидат в офицеры, парень из хорошей семьи, со временем будет очень надежным, непьющим мужем и заботливым отцом для твоих будущих детей, поверь моему опыту. Придёт время, я уйду на покой — и он гарантированно займет мое место шерифа округа. Подумай об этом предложении хорошенько, я тебя ни в коем случае не тороплю с ответом. Марта тоже полностью одобряет этот вариант.

— Хорошо, дядя Дик, спасибо за заботу... Я обязательно подумаю над вашими словами, — тихо, опустив глаза, ответила Земфира, в глубине души прекрасно зная, что она никогда, ни при каких обстоятельствах не сможет полюбить этого холодного, высокомерного Дайсона.

За этими тяжелыми, невеселыми мыслями Земфира и не заметила, как наступили поздние сумерки, и день стремительно сменился глухой ночью.

Саймон Миллер сидел на своём привычном, излюбленном месте в углу зала, полностью укрывшись в густой тени массивной деревянной колонны. На его столе уже более часа сиротливо и без движений остывала чашка крепкого чёрного кофе. Шрам от удара кастетом на его левой губе к этому времени полностью, благополучно зажил, побелел и теперь выглядел на молодом лице как тонкий, ровный и даже изящный белый росчерк.

Саймон чисто психологически и по-мужски не мог заставить себя просто так, в одиночку приходить в это кафе каждый божий день, садиться за столик в углу и часами молча, как маньяк, сверлить молодую барменшу своим тяжелым взглядом. Это смотрелось бы со стороны крайне глупо, дико и вызвало бы слишком много подозрительных вопросов у патрульных копов. Поэтому чаще всего они заходили в «Багровый рассвет» строго вдвоём с его близким другом и напарником Бобом — крепким, веселым и невысоким парнем, который тоже вовсю промышлял ночной перевозкой нелегального канадского виски вместе с Саймоном и крутил баранку на тех же опасных лесных трассах Массачусетса. Эти двое парней знали истинную цену каждому заработанному доллару и доверяли друг другу безраздельно, как настоящие боевые напарники, готовые прикрыть спину под пулями легавых.

Они чинно садились за самый дальний угловой столик, заказывали у Земфиры нехитрый горячий ужин, шутили, негромко обсуждали между собой цены на новые покрышки и карбюраторы, тем самым искусно маскируя визиты влюбленного Саймона под обычный рабочий отдых усталых бутлегеров после тяжелого ночного рейса. Боб был на редкость весёлым парнем, душой компании и великим любителем свежих городских анекдотов. В основном за столом без умолку говорил он один, активно жестикулируя, а Саймон лишь молча слушал, кивал, пил кофе и неотрывно смотрел на Земфиру.

В этот конкретный ноябрьский вечер они сидели в углу уже около часа. Боб не спеша допил свой темный эль, задумчиво крутанул в пальцах пустую стеклянную кружку и, внезапно посерьёзнев, низко наклонился ближе к Саймону через стол:

— Слушай, Саймон, ты вообще слышал последние слухи из столицы? — тихо, едва шевеля губами, спросил Боб, косясь на стойку барменши. — В порту Бостона среди крупных контрабандистов сейчас только об этом и трут. Говорят, Вашингтон окончательно выдыхается со своим контролем. Скоро, совсем скоро этот чертов Сухой закон в Америке официально отменят. Год, от силы года полтора — и всю нашу лавочку бутлегерскую прикроют федералы. Нам с тобой нужно кровь из носу успеть сорвать самый большой куш, пока эта схема еще работает, парень. Ферму надо выкупать сейчас.

Саймон молча, весомо кивнул головой в ответ, его взгляд стал ещё более жёстким и собранным. Он прекрасно понимал, что время неумолимо поджимает — ферму его покойного отца нужно было выкупать у соседа немедленно, пока колеса его нового Форда приносили шальные, быстрые ночные доллары Кеннеди.

Боб внимательно, с ухмылкой посмотрел на своего напарника, который после этих серьезных слов снова робко перевёл свой взгляд в тарелку, так и не решаясь открыто поднять глаза в сторону барной стойки. Боб тяжело вздохнул, покачал головой и добавил, резко сменив тон на более вкрадчивый и ехидный:

— Ладно, Саймон, с виски и копами мы как-нибудь разберёмся, дело житейское. А вот с этим-то делом ты чего так долго тянешь, а? Ты в конце концов взрослый мужик или девчонка? Ну-ка вставай, иди прямо сейчас к ней и позови её на свидание! Сколько можно этот угол штанами протирать и стул ломать? Разве ты сам, слепец, не видишь — она ведь тоже очень часто на тебя смотрит, когда ты отворачиваешься! Я лично весь вечер за вами двумя внимательно наблюдаю со стороны и давно это заметил. Она глаз с тебя не сводит, стоит тебе только к стене отвернуться! Хватит трусить как школьник перед доской, иди к ней! Или я тебе прямо сейчас врежу по шее за то, что ты из-за неё меня вчера напрочь забыл и уехал, не дождавшись меня! Помнишь этот момент, а?

От этих внезапных и громких слов Боба Саймон в одно мгновение предательски покраснел до самых корней своих темных волос. Настоящий, грозный ночной волк дорог, не боявшийся пуль, вдруг физически почувствовал, как к его щекам, ушам и шее мощной волной хлынула горячая, стыдная кровь. Ему в ту же секунду с диким ужасом показалось, что Земфира из-за своей стойки через весь этот пустой полутёмный зал прямо сейчас пристально смотрит на него и видит во всех деталях эту его нелепую, мальчишескую краску стыда. Саймон от досады сильно сжал челюсти так, что жесткие желваки заходили под кожей, и, лихорадочно спасая свою маскировку, судорожно схватил со стола свежий, только что принесенный Бобом выпуск газеты «Бостон Глоб». Он резко, с размаху развернул большие печатные листы перед самым своим лицом, упрямо и неподвижно уставившись в ровные строчки букв, чтобы только надежно спрятать от её взгляда свои пылающие щеки.

Боб довольно хмыкнул в кулак, поднялся со скамьи, с силой по-дружески похлопал оцепеневшего друга по плечу и не спеша направился к выходу из кафе:

— Ладно, виртуоз, любитель газет, сиди думай. Мне пора к Лиззи. Если завтра вечером ты снова будешь молчать как пень — я клянусь, я сам её на танец приглашу в субботу! Или, может, мне сразу завтра пойти к шерифу Дику и официально просить у него руки Земфиры для себя? А что, парень я видный...

Тяжелая дверь кафе закрылась, медный колокольчик над головой звонко звякнул, и Саймон остался в углу зала в полном одиночестве. Слова Боба горели и взрывались в его уме, как зажжённый пороховой фитиль. Саймон сидел, буквально оцепенев на стуле, и лихорадочно, по кругу думал только об одном: Боб абсолютно прав, отступать больше некуда, закон скоро отменят, время летит вперёд со свистом. Из-за колоссального, удушливого волнения, пока он следующие полтора часа неотрывно сидел и прокручивал в голове первые фразы для разговора, его пальцы на бумаге полностью одеревенели, и он сам даже не заметил, как в порыве мыслей перевернул зажатые в руках газетные листы ровно вверх ногами.

Внутри него словно наконец-то сработал какой-то тугой, ржавый стальной тумблер характера. Хватит быть трусом.

Саймон глубоко, до боли в легких вдохнул теплый, пахнущий корицей и уютом воздух кафе. Его пальцы крепко, до хруста бумаги сжали края газеты. Он медленно, заставив себя силой преодолеть сковавшую все тело свинцовую тяжесть, опустил руки вниз. Спокойно свернул листы в плотную трубочку и решительно поднялся со своего стула. Тяжёлые рабочие сапоги Саймона глухо, весомо стучали по деревянным половицам пустого зала. Земфира сразу же заметила это его движение, мгновенно перестала тереть столешницу и медленно, с бьющимся сердцем повернулась всем корпусом к нему навстречу.

Саймон подошёл вплотную и остановился у барной стойки — гораздо ближе, чем когда-либо за весь этот мучительный месяц их знакомства. Вблизи её прекрасные глаза казались глубокими, чисто серого, спокойного оттенка, а на пухлых губах блуждала мягкая, загадочная и выжидающая улыбка. Саймон снова почувствовал, как горячая краска подступает к его шее. Он растерянно, неуклюже положил свёрнутую в трубку газету на барную стойку прямо перед собой.

— Добрый вечер, Земфира... — проговорил он, и его собственный голос в этой тишине показался ему чужим, хриплым и надсадным, как у тяжелобольного. — Прости, пожалуйста, что я так долго засиделся у тебя сегодня в углу. Читал... читал там важную статью о падении акций на бирже в Нью-Йорке. Очень... очень интересные экономические новости пишут, знаешь ли.

Земфира, внимательно выслушав этот лепет, не выдержала и негромко, поразительно музыкально рассмеялась на весь зал, деликатно прикрыв рот своей маленькой ладонью. В её серых глазах в ту же секунду яркими искрами вспыхнули озорные изумрудные огоньки.

— Новости на бирже, может быть, и очень интересные, Саймон Миллер, — заговорчески, полушёпотом произнесла она, наклонившись к нему и кивнув головой на лежащую перед ней бумагу. — Только вот эту самую газету с новостями вы последние пару часов упорно держали перед своим лицом строго вверх ногами.

Саймон растерянно опустил свой взгляд вниз на стойку. Крупные, жирные чёрные буквы главного заголовка «BOSTON GLOBE» смотрели на него абсолютно перевёрнутыми, корнями вверх. Вся его напускная, суровая бутлегерская выдержка одинокого волка ночных трасс в один миг с треском рассыпалась в прах. Он снова густо покраснел до ушей и растерянно, по-детски потёр затылок рукой:

— Да... Я... я просто очень сильно задумался о деле.

Земфира наклонилась к нему ещё чуть-чуть ближе через деревянную столешницу, обдав его ароматом лаванды. Её взгляд стал удивительно тёплым, нежным, без малейшей капли обидной насмешки:

— Да не переживайте вы так, Саймон. Вы ведь весь этот месяц вместе со своим веселым другом Бобом исправно приходили сюда и читали все газеты абсолютно нормально, я же видела. Я ведь давно поняла, что вы двое остаётесь здесь каждый вечер подольше вовсе не из-за нашего скверного, горького кофе. И, честно говоря, мне сегодня самой было очень интересно: послушаетесь ли вы наконец советов Боба? Ведь ваш друг абсолютно прав — я действительно очень часто и с удовольствием на вас смотрю со стойки. Я отлично видела из-за бара, как вы залились краской, когда он вам это сказал. Да и слухи ваши портовые про скорую отмену Сухого закона до нашей стойки тоже частенько долетают от шоферов... Сколько же времени вам понадобилось, чтобы просто набраться мужской храбрости, отложить свои важные новости и просто по-человечески заговорить со мной?

Саймон посмотрел в её живые, всё понимающие глаза, окончательно и со стыдом поняв, что она видела его насквозь с самой первой и до последней секунды этого месяца, и вдруг почувствовал, как всё колоссальное, удушливое напряжение последних недель мгновенно испарилось без следа. Он невесело, но с огромным облегчением усмехнулся углом рта, осторожно тронув пальцем свой аккуратный белый шрам на губе:

— И сколько же в итоге мне понадобилось времени, Земфира?

— Целый долгий месяц, один верный и громкий друг Боб и ровно два часа с перевёрнутой газетой в руках, — Земфира ласково улыбнулась и покачала головой. — Очень долго, Саймон, непозволительно долго для такого сильного парня. Но я искренне рада, что сегодня вы всё-таки решились подойти ко мне.

За тонкими стенами придорожного кафе выл ледяной ноябрьский ветер, срывая последние листья, но для них двоих у этой старой барной стойки только что началось совершенно новое, великое и общее время жизни. Саймон сделал свой первый, самый главный и трудный шаг, и теперь ничто на свете не могло заставить его отступить назад в тень.

— Можно... можно пригласить тебя в субботу в кино? — пересилив внутренний спазм в горле, прямо спросил он.

— Нет, — коротко, серьезно ответила Земфира.

Саймон от такого ответа мгновенно опустил голову вниз, и внутри его груди в ту же секунду с грохотом начало рушиться и падать всё его хрупкое мироздание.

Земфира, видя его лицо, тихо, озорно рассмеялась и поспешно добавила:

— Да не так же, Саймон! Всё нужно делать правильно. Сначала порядочный мужчина должен вежливо предложить девушке проводить её после смены до самого дома, и уже по пути, во время прогулки — ненавязчиво предложить вместе сходить в кино. Ну хорошо, а на какой конкретно фильм ты хочешь меня пригласить?

— Фильм называется «Одержимая», — быстро, ловя воздух, ответил Саймон. — В главной роли там играет сам Кларк Гейбл. Его только привезли в город.

— Что ж, хорошо, Саймон Миллер, я с радостью согласна сходить с тобой в кино, — Земфира ласково улыбнулась ему.

Рушившееся мгновение назад мироздание внутри души Саймона за доли секунды засияло заново — ярче, теплее и масштабнее, чем когда-либо в его жизни.

Саймон, как и обещал, дождался закрытия и проводил Земфиру до самого её дома. Сырой ноябрьский туман плотным слоем стелился по тёмным, пустынным улицам округа, но пронизывающий океанский ветер больше совершенно не казался Саймону ледяным и враждебным — ведь совсем рядом звучал её мягкий, певучий голос, а с каждым новым совместным шагом они подсознательно становились всё ближе и ближе друг к другу. Прощаясь у деревянного крыльца, Саймон твердо пообещал, что уже завтра с утра узнает в городском кинотеатре точное время субботних сеансов «Одержимой».

На следующий день Саймон переступил порог «Багрового рассвета» в совершенно ином, праздничном и приподнятом настроении. Прежде всегда хмурый, неразговорчивый и подозрительный ночной волк дорог сегодня буквально светился изнутри чистой радостью, и даже бледный шрам у него на губе казался теперь не суровым боевым росчерком, а частью его тёплой, открытой улыбки.

Он уверенно подошёл к стойке, где Земфира как раз расставляла чистые фарфоровые чашки, наклонился чуть ближе к ней и негромко сказал:

— Я всё узнал, Земфира. В эту субботу, ровно в восемь вечера, как раз идёт сеанс «Одержимой». Если ты сможешь отпроситься у Марты на этот вечер, я лично заеду за тобой на машине прямо к крыльцу, а после фильма сразу же привезу обратно домой в полной целости и сохранности, обещаю.

Земфира взглянула на него со своей неизменной мягкой улыбкой, и в её глазах снова яркими искрами вспыхнули озорные изумрудные огоньки:

— Договорились, Саймон. С тетей Мартой я обо всём сама заранее улажу, не переживай.

В субботу ровно к семи часам вечера Саймон, начистив до блеска кузов, подогнал свой новенький форд Кеннеди «Модели А» к дверям кафе «Багровый рассвет». За барной стойкой Земфиру к этому времени уже сменила сама строгая Марта, добродушно и понимающе отпустив девушку домой чуть раньше ради свидания. Саймон поспешно, как истинный джентльмен, выскочил из-за руля, оббежал автомобиль кругом и галантно открыл перед Земфирой переднюю пассажирскую тяжелую дверь.

Машину по темной вечерней трассе он вёл с особой, тройной осторожностью, ни разу не позволяя себе привычной для его ночных контрабандных рейсов лихой и опасной скорости: сейчас рядом с ним на сиденье сидел живой груз, бесконечно более ценный, важный и дорогой, чем весь нелегальный виски и золото этого подлунного света.

Два билета на «Одержимую» Саймон предусмотрительно купил в кассе заранее, еще три дня назад, чтобы не терять ни одной драгоценной минуты в длинной шумной очереди. В фойе кинотеатра он с улыбкой купил для Земфиры большой пакет сладких кукурузных хлопьев. Девушка с благодарностью приняла угощение, но вдруг внезапно замерла на месте, и её взгляд вмиг затуманился светлой, глубокой грустью. Она тихо, обронила, что в самый последний раз ходила в кино больше трёх лет назад — вместе со своей покойной мамой... В её глубоких серых глазах прямо на глазах Саймона начали быстро набухать крупные капли подступающих горьких слёз.

Увидев эту её нечаянную, искреннюю девичью печаль, Саймон, повинуясь внутреннему порыву, очень мягко, бережно прикоснулся своей правой ладонью к её шелковистым волосам и нежно погладил девушку по щеке, без лишних слов даря ей всю свою мужскую защиту, силу и тепло. Земфира от этого прикосновения чуть зажмурилась, словно кошка, мгновенно отгоняя прочь все тяжелые воспоминания, и её настроение в миг просветлело. Она счастливо, благодарно улыбнулась ему в ответ, и вместе, рука об руку, они плавно шагнули в прохладный полумрак зрительского зала.

В полумраке кинозала Земфира с самых первых же минут полностью, с головой погрузилась в происходящее на белом экране действие, будучи абсолютно заворожённой безупречной, страстной игрой Джоан Кроуфорд и Кларка Гейбла. Мерцающий, дрожащий свет проектора то и дело выхватывал из темноты её точёный, благородный профиль, приоткрытые губы и живой, сопереживающий героям взгляд.



Саймон же весь сеанс оказался в невидимой, мучительной ловушке собственного трепета и восторга. Он крепко, но нежно сжимал в своей руке её изящную ладонь, физически чувствуя кожей всё тепло её тонких пальцев, но так до самого конца фильма и не осмелился обнять её за плечи или прикоснуться губами к её щеке. Весь фильм на экране проплывал мимо его сознания: раз за разом Саймон просто поворачивался лицом к Земфире в темноте зала, абсолютно напрочь позабыв про весь сюжет картины, и просто тихо, затаив дыхание, любовался нежной, ангельской красотой своей спутницы в лучах проходящего сквозь полумрак проекторного света.

Когда в зале наконец зажёгся яркий свет, они послушно вышли на прохладную ночную улицу Бостона и сели в «Форд». Вся обратная дорога до самого дома Земфиры прошла в удивительно тёплой, уютной и понимающей тишине. Подъехав к её крыльцу, Саймон аккуратно заглушил двигатель, поспешил выйти на улицу, чтобы открыть дверь своей спутнице, и бережно проводил Земфиру до самой двери дома. На прощание в темноте он взял её тонкую ладонь и с трепетом прикоснулся к ней губами. Земфира ласково, многозначительно улыбнулась ему, тихо поблагодарила за этот чудесный вечер и скрылась за дверью.

Но едва Саймон остался один на крыльце и поехал к себе домой в мастерскую по пустым ночным дорогам, как вся его напускная мужская выдержка с треском рассыпалась. Сжимая кожаный руль Форда до побелевших костяшек пальцев, он последними грязными портовыми словами вслух ругал самого себя за эту глупую, мальчишескую и необъяснимую трусость! Внутри него всё буквально кипело от дикой досады на себя: за то, что в полумраке кинозала так и не осмелился приобнять её за плечи, за то, что побоялся поцеловать хотя бы в щеку перед уходом, и за то, что сейчас, у самого крыльца, позорно струсил и всего лишь сдержанно, по-рыцарски поцеловал ей руку! Настоящий ночной волк дорог, ежедневно рисковавший своей жизнью под пулями копов и бандитов, перед одной-единственной юной девушкой оказался совершенно беспомощным и робким ребенком.

Впрочем, это самоедство и тоска длились у Саймона совсем недолго — суровый характер бутлегера быстро переключил его разум в привычный, рабочий режим действовать и четко планировать. Вся досада уступила место горячему мужскому азарту, и в голове Саймона уже выстраивался новый, чёткий, почти стратегический боевой план.

Нужно обязательно, кровь из носу пригласить её в кино ещё раз, на следующую же субботу! И на следующем сеансе ни в коем случае не упустить свой шанс: не медлить, не сомневаться, как девка, а просто взять, протянуть руку и уверенно обнять её. А когда Земфира в его объятиях удивленно повернёт свою голову к нему — сразу же поцеловать её прямо в губы. Саймон даже мысленно ухмыльнулся в темноту салона: «В конце концов, не убьёт же она меня за этот поцелуй, верно?».

Завтра же с самого утра он лично заедет в кассу и узнает, какие именно новые фильмы будут крутить в городском кинотеатре на ближайшие недели. Всё, решено окончательно: на следующем сеансе он железно обнимет и поцелует её. А если она в ответ не наградит его звонкой пощёчиной — он прямо там, в полумраке зала, честно признается ей в своей любви.

Этот новый план показался Саймону абсолютно реальным, логичным и безупречным. От нахлынувшей радости и предвкушения победы сердце его заколотилось чаще, и ночной волк дорог, еще крепче сжав руль своего «Форда», с чувством, громко засвистел весёлую портовую мелодию, рассекая колесами ночной ноябрьский туман. С этого самого мгновения началась их великая общая история, сплетённая отныне навеки, словно две гибкие ветви молодой береговой ивы... Настоящая судьба, остановить которую было уже невозможно.

СУДЬБА …

Глава 8. Поездка с шерифом

Декабрь 1931 года ворвался в округ внезапно, принеся с собой настоящую, злую зимнюю стужу. Осенняя грязь в одночасье исчезла: земля промёрзла на много дюймов вглубь до звона, а разбитые бутлегерские дороги покрылись тонкой, коварной глянцевой коркой прозрачной наледи, превращавшей каждый рейс в смертельно опасный аттракцион. В середине первой декабрьской недели Саймон Миллер заехал в придорожное кафе «Багровый рассвет», очень точно, до минуты рассчитав время, когда дневной поток шумных посетителей окончательно утихнет.

На этот раз он подготовился к встрече заранее, как к серьезной операции: специально съездил в город, узнал в кассе кинотеатра весь новый репертуар и теперь, отчаянно сдерживая внутреннее волнение, вкратце, но очень живо пересказал Земфире сюжет новой голливудской картины. Фильм назывался «Ночная сиделка», а в главных ролях там играли блистательная Барбара Стэнвик, Бен Лайон и всё тот же Кларк Гейбл, который так полюбился им в прошлый раз. Земфира слушала его сбивчивый рассказ с живым, озорным девичьим любопытством и в конце с радостной улыбкой согласилась пойти, пообещав без проблем обо всём договориться с тетей Мартой.

В назначенный день долгожданного сеанса Саймон бережно подкатил на своем Форде к дверям кафе чуть раньше обычного времени. Строгая Марта, бывшая сегодня на редкость благодушном настроении, легко отпустила девушку до официального закрытия, так что Земфира мгновенно собралась, накинула теплое пальто, и они в приподнятом настроении отправились в городской кинотеатр.

В прохладном полумраке кинозала на белом экране разворачивалась драматическая, жесткая городская история. Когда по сюжету фильма в клинику на скорой привезли тяжелораненого, истекающего кровью бутлегера по имени Морти, и тот на операционном столе страшно корчился от невыносимой, адской боли, Земфира — которая за этот месяц из рассказов Боба и Саймона уже немало знала о смертельных опасностях ночных трасс, засадах и перестрелках с копами — внезапно сильно вздрогнула. От захлестнувших её нежных чувств и страха за Саймона она инстинктивно, всем телом порывисто прижалась к его плечу.

Сердце Саймона от этого ее движения на долю секунды буквально замерло, а затем забилось в груди с удвоенной, бешеной силой. Преодолев все оставшиеся сомнения и страхи, он уверенно и нежно обнял Земфиру за её хрупкие плечи, без слов даря девушке всё свое мужское тепло и абсолютную защиту, и ласково поцеловал ее в бархатную щёку.

Тогда Земфира медленно подняла свою голову с его плеча, пристально, с бесконечной нежностью посмотрела прямо в его глубокие глаза и медленно, послушно прикрыла веки. Саймон мгновенно, без слов понял этот сакральный безмолвный знак: он трепетно, затаив дыхание, прикоснулся своими губами к ее губам в их первом настоящем поцелуе и крепко, надежно прижал её к своей груди. Земфира тоже порывисто обняла его в ответ за шею, даря парню всё своё накопившееся девичье тепло.

После этого исторического момента весь оставшийся час фильма они так и просидели в темноте зала в обнимку, не разделяя рук. Земфира уютно, доверчиво склонила свою голову ему на плечо, а Саймон бережно, как величайшую хрустальную драгоценность, держал её маленькую ладонь в своей руке, словно панически боялся случайно выпустить это обретенное хрупкое счастье. На белом экране перед ними с шумом догорали и сменялись чужие голливудские страсти, но для них двоих этот молчаливый час вдвоем стал самым светлым, чистым моментом за всё время их жизни. Им было неимоверно, невыразимо хорошо вместе — так тепло, уютно и спокойно, будто все смертельные опасности, ночные бутлегерские рейсы, легавые и тревоги навсегда остались далеко за толстыми кирпичными стенами этого кинотеатра.

Когда по экрану наконец побежали длинные финальные титры, Саймон осторожно наклонился к самому лицу Земфиры и прямо в её маленькое ушко тихо, но с огромным чувством, горячо прошептал:

— Я тебя очень люблю!

Он успел произнести эти самые главные в своей жизни слова в самый последний, критический миг — аккурат за секунду до того, как в зале под потолком с громким щелчком зажёгся яркий электрический свет. Земфира встретила его прямой взгляд своими сияющими, счастливыми глазами, ответила невероятно тёплой, открытой улыбкой и крепко, до трепета в пальцах, сжала его широкую ладонь в знак полного согласия.

Они не спеша вышли из здания кинотеатра на морозный воздух и сели в теплый салон «Форда». Обратная дорога до дома пролегала по совершенно пустынным, скованным льдом подмёрзшим улицам ночного округа. Земфира некоторое время задумчиво, молча смотрела через боковое стекло на мелькающие в темноте силуэты заснеженных деревьев, а затем тихо, с легким вздохом обронила:

— Знаешь, Саймон... Жаль всё-таки, что роль того раненого бутлегера Морти в фильме играл Бен Лайон, а не Кларк Гейбл.

Саймон удивлённо, с улыбкой искоса взглянул на её профиль:

— Почему ты так думаешь, Земфира? По-моему, этот Бен Лайон сыграл свою роль очень хорошо и убедительно.

Земфира смущённо, чисто по-девичьи улыбнулась и, низко опуская свой взгляд на свои колени, тихо, шёпотом пояснила:

— Сыграл-то он, конечно, отлично, я не спорю... Но если бы этого Морти на экране играл Кларк Гейбл, мне в темноте было бы куда проще на мгновение закрыть глаза и представить на месте этих киногероев нас с тобой. Словно там, на большом экране, под пулями борется за жизнь — это именно ты, Саймон.

Саймон чуть усмехнулся углом рта, искренне пытаясь перевести этот серьезный разговор в обычную дорожную шутку, хотя сердце у него внутри от её слов забилось гораздо чаще:

— Это что же получается, звёздочка? Ты подсознательно хочешь, чтобы я тоже однажды ночью пришёл к твоему крыльцу весь израненный и окровавленный, прямо как в этом фильме?

Земфира от этих слов мгновенно, в одну секунду полностью посерьёзнела, лицо её побледнело. В её глазах вспыхнул такой отчаянный, дикий и испуганный огонь, что Саймон от неожиданности даже осёкся на полуслове и притих. Она порывисто, с силой схватила его правую руку, лежащую на рычаге передач, и с глубокой, трепетной и пугающей страстью выдохнула ему в лицо:

— Нет! Что ты такое говоришь! Упаси Бог, Саймон... Лучше пусть пуля попадёт прямо мне в сердце, чем тебе! Я этого не перенесу!

Эти страшные слова Земфиры буквально застряли у Саймона в горле, наполнив его мужскую душу не только горячей, защитной нежностью к этой хрупкой девушке, но и невольным, суеверным леденящим страхом. Саймон по опыту своей фермерской юности отлично знал: никогда нельзя о грядущих бедах, ранениях и смерти говорить вслух в виде пожелания — даже в самом высоком порыве слепой любви и самоотверженности. Ведь существуют на этом белом свете мистические силы куда выше нашего понимания, и недаром старые люди в Массачусетсе шёпотом говорят: «Всегда бойтесь своих поспешных желаний, ибо они имеют ужасное свойство исполняться». Не дай бог, если такие отчаянные слова Земфиры в этот полуночный час случайно будут услышаны невидимыми ангелами на небесах, и они, выслушав её, тихо произнесут над их головами свое вечное: «Аминь»... Саймон мысленно, изо всех сил постарался отогнать от нее эту внезапно набежавшую черную тень и лишь крепче, до боли сжал её холодные пальцы в своей руке.

Подъезжая к темной улице, где стоял дом Земфиры, Саймон уже полностью упивался своими сладкими, горячими мужскими мечтами. В его голове во всех деталях выстраивался пылкий, романтический сценарий неизбежного прощания: как он красиво заглушит мотор, выйдет из машины, трепетно обнимет Земфиру за её тонкую девичью талию и долго, крепко поцелует её в губы прямо здесь, на морозном ночном воздухе, под звездами.

Однако всем этим сладким юношеским мечтам суждено было мгновенно испариться без следа, словно мелкие капли воды на раскалённой чугунной сковородке. Шериф Дик еще днём обо всём подробно узнал от своей жены Марты — та во время обеда случайно, вскользь проговорилась мужу, с кем именно Земфира так радостно отпросилась и поехала вечером в городское кино. Послышавшийся в ночной тишине знакомый, характерный рокот подкатывающего к забору «Форда» лишь окончательно подтвердил все худшие опасения законника — шериф по звуку сразу безошибочно узнал ровный, форсированный гул мотора машины Саймона.

Дик вышел на крыльцо своего дома вовсе не случайно: он был уже полностью, по-боевому одет в своё тяжёлое форменное суконное пальто и шерифскую шляпу, а по его окаменевшему, абсолютно непроницаемому лицу угадывалось, что он несколько часов подряд тяжело готовился к этой встрече и долго вынашивал предстоящий разговор. У самого крыльца их ждал Дик.

Земфира при виде массивной фигуры дяди в луче фар слегка вздрогнула от испуга, но Саймон лишь крепче, до хруста сжал кулаки в карманах своей куртки, сохраняя полное ледяное спокойствие лица. Они вышли из машины и молча подошли к дому. Дик медленно сошёл с деревянного крыльца на замерзшую землю, его суровое лицо в полумраке ночи казалось Саймону высеченным из цельного куска гранита. Но стоило шерифу перевести взгляд на уставшую девушку, как весь этот свинцовый, безжалостный взгляд окружного законника на одно короткое мгновение кардинально дрогнул, наполнившись такой глубокой, щемящей и безумной отцовской нежностью, какую обычные дяди никогда в жизни не дарят своим племянницам. Дик бережно, очень собственнически приобнял Земфиру за плечи, на секунду крепко зажмурился, словно жадно вдыхая родной запах ее волос, и нежно поцеловал её в лоб. Она была его самой большой жизненной тайной, его вечным скрытым грехом и его единственной вселенной, ради абсолютной безопасности которой этот суровый мужчина был готов, не задумываясь, сровнять с землёй весь штат Массачусетс.

— Замёрзла на улице, звёздочка моя? Беги скорее в дом, тётя Марта там на кухне уже приготовила для тебя горячий чай, — негромко, но очень мягко сказал шериф, и в его глубоком голосе проступила глухая, волнительная хрипота.

Земфира послушно обернулась назад на Саймона, бросив на него один долгий, тревожный и предупреждающий взгляд, и тихо, как тень, скользнула за дверь дома. Как только тяжёлая дубовая створка с глухим стуком захлопнулась изнутри, Дик медленно, всем своим массивным корпусом повернулся к Саймону. Вся былая теплота вмиг, без следа испарилась из его глаз, уступив место привычной полицейской стали. В морозном воздухе воцарилась удушливая, давящая и опасная тишина. Было отчетливо слышно только, как ледяной ветер со скрипом раскачивает старый фонарь на столбе у дороги.

Дик, не торопясь достал из жилетного кармана массивные серебряные часы, громко щёлкнул гравированной крышкой, внимательно посмотрел на время и убрал их обратно. Затем он привычным движением поправил широкую кожаную портупею, на которой тяжело и весомо покоилась закрытая кобура с армейским револьвером, и очень внимательно, с ног до головы, буквально сканируя, оглядел Саймона. Его профессиональный взгляд на секунду зафиксировался на белом шраме на левой губе парня.

— Ну, здравствуй, Саймон Миллер, — ровно, безэмоционально произнёс Дик, первым протягивая вперед свою большую, жёсткую ладонь.

— Добрый вечер, шериф Дик, — Саймон спокойно сделал шаг вперед и крепко ответил на рукопожатие. Физическая хватка у Дика была поистине медвежья, ломающая кости, но молодой бутлегер выдержал этот безмолвный вызов с достоинством, даже не поведя своей бровью.

— Мне тут по ходу дела нужно срочно, прямо сейчас съездить в наш центральный участок, бумажные дела ждут, — Дик выразительно кивнул головой в сторону новенького «Форда» Саймона, припаркованного у обочины. Шериф ухмыльнулся самым краем своего рта, и в этой жесткой ухмылке не было ни капли человеческого тепла. — В твоем баке, еще остался чистый бензин? Подвези-ка меня до участка. Заодно по дороге не спеша и поговорим о наших делах.

Саймон мгновенно, на инстинктах понял, что эта внезапная просьба окружного шерифа вовсе не была спонтанной. Дик хотел детально прощупать молодого бутлегера на своей личной территории, без свидетелей, понять его силу и цели относительно Земфиры.

— Прошу в машину, шериф, — спокойно, свинцовым тоном ответил Саймон и первым шагнул вперёд к Форду, чтобы галантно открыть перед представителем закона тяжёлую дверцу салона.



Они молча сели в закрытый салон. Саймон привычным, выверенным до миллиметра за годы рейсов движением руки рванул рычаг, завел двигатель, и «Форд» с глухим, мощным и ровным рокотом тронулся с места, плавно разрезая своими яркими фарами декабрьскую ночную тьму. Внутри машины пахло свежим морозным воздухом, старой замасленной кожей сидений и характерным резким запахом оружейного масла, который отчетливо исходил от портупеи сидящего рядом Дика. Шериф сидел справа от водителя, огромный, мрачный и молчаливый, неотрывно глядя прямо перед собой через лобовое стекло на пустынную, скованную льдом дорогу. Саймон держал руль крепко двумя руками, ведя машину плавно, как истинный виртуоз дорог, но всей своей спиной отчетливо чувствовал — этот короткий ночной рейс с шерифом Кеннеди будет, пожалуй, самым тяжёлым и опасным поединком в его жизни.

В этой удушливой, давящей тишине автомобильного салона, прерываемой лишь мерным, басовитым урчанием мотора «Модели А», Саймон невольно, мысленно раз за разом возвращался к их недавнему откровенному разговору с Земфирой. Она в силу скромности крайне редко откровенничала с ним о своей семье и прошлом, но накануне вечером, зябко кутаясь от ветра в его теплую куртку, доверила ему то, что сама искренне считала лишь красивой, но грустной семейной легендой.

Земфира появилась в их тихом провинциальном городке совсем незадолго до их первой встречи в кафе. После внезапной кончины своей любимой матери, Эльвиры, у восемнадцатилетней одинокой девушки во всем этом огромном мире не осталось больше ни одной живой души, кроме родного дяди Диксона, которого весь округ уважительно звал просто шерифом Диком. Суровый, немногословный и жесткий с преступниками шериф заботился об осиротевшей племяннице как умел, на свой лад, и любил её в глубине своей души так отчаянно, слепо и глубоко, словно она была его собственной, давно потерянной родной дочерью.

Иногда, очень редко, когда они оставались в доме абсолютно наедине, Дик как-то резко мягчел своим каменным лицом, бережно, с трепетом гладил её по длинным волосам и тихо, с придыханием шептал: «Ты наша единственная звёздочка, малышка... Ты — чистая искорка моего покойного брата Дэна». И каждый раз после этих странных слов он надолго, на несколько часов замыкался в себе, уставившись в темное окно своим мёртвым, остекленевшим взглядом, будто до смерти боялся собственных пробудившихся воспоминаний прошлого.

Стоило Земфире завести с ним робкий разговор о покойной матери или о бабушке, как шериф тут же резко, грубо обрывал её на полуслове, молча наливал себе полный стакан виски и глухо ронял в пространство: «Некоторые старые истории, Земфира, лучше навсегда оставить в прошлом. Не вороши их». Лишь однажды, поддавшись её долгим слезным расспросам, он крайне неохотно рассказал ей о её родной бабушке, происходившей из древнего, очень знатного русского графского рода.

После первой революции 1905 года их богатая семья потеряла в России абсолютно всё имущество и, спасая свои жизни от погромов, бежала из полыхающей страны за океан, в Америку, вместе со своей маленькой дочкой — будущей матерью Земфиры. Земфира эту историческую часть знала сама из рассказов матери. Но остальное в рассказе дяди было иным, пугающим. Среди русских эмигрантов в Бостоне о старой суровой графине всегда ходили зловещие, мистические слухи: одни считали её мудрой целительницей и травницей, другие же в ужасе обходили её дом за три версты, шёпотом передавая из рук в руки древнее поверье: того человека, которого проклянёт старая графиня, рано или поздно, но неминуемо покарает жестоко сама судьба.

«Ты ведь не веришь во все эти глупые сказки, дядя Дик?» — спросила тогда с улыбкой Земфира. Дик посмотрел на неё своим тяжёлым, сканирующим взглядом шерифа и глухо ответил: «Я не знаю, звёздочка. Я сам лично не верю в проклятия, но за свою долгую службу в полиции видел слишком много странных, страшных совпадений, чтобы просто смеяться над ними. Запомни раз и навсегда: твоя мать не была никакой ведьмой. И бабушка твоя тоже. Но глупые люди очень часто называют ведьмами тех сильных женщин, чью тайну характера они просто неспособны разгадать в силу своего скудоумия, или когда слабые мужики говорят так со страху о сильных и гордых женщинах».

Дик как мог защищал её от сплетен, но сама Земфира до сих пор не могла забыть один странный, врезавшийся в память случай из своего раннего детства. Когда она была совсем маленькой девочкой, играя в коридоре, случайно подслушала за закрытой дверью кабинета яростную, страшную ссору Дика с его родным братом Дэном. Из всего их яростного крика и мата маленькая девочка тогда не поняла ровным счетом ничего, кроме одной безумной, страшной фразы, которую взбешенный Дик сгоряча, со слезами выплюнул прямо в лицо брату: «Она ведьма, Дэн! Я не виноват в этом! Она меня околдовала!». После этой фразы в кабинете братьев наступила зловещая, долгая тишина, и испуганная мать Земфиры молча, бледная как смерть, увела плачущую дочку за руку обратно в свой дом, запретив задавать вопросы.

Саймон крепче сжал своими пальцами холодный обод руля Форда, возвращаясь мыслями в реальность. Он искоса, мельком взглянул на каменный, застывший профиль сидящего рядом с ним окружного шерифа. Земфира была абсолютно чистой, ангельской душой, у неё в силу возраста даже мысли не возникало о существовании какой-то грязной, страшной семейной тайны прошлого, она просто любила дядю и пыталась строить свою светлую, честную жизнь. Но Саймон, уже умудрённый суровыми бутлегерскими дорогами и законами мафии, физически, кожей ощущал, какой неподъёмный, страшный ментальный груз греха скрывает в своей душе этот молчаливый законник. Машина Саймона мягко, без скрипа затормозила у высокого крыльца кирпичного полицейского участка, и Дик медленно повернул к нему свое каменное лицо... Наступал момент истины.

ИСТИНА …

Глава 9. Наследие Санкт-Петербурга (1907–1918)

I. Пророчество графини

До того как превратиться в бесправных, нищих эмигранток на суровой чужбине, бабушка Земфиры и её маленькая, хрупкая дочка Эльвира по праву рождения принадлежали к самому высшему, блистательному свету Российской империи. Они годами жили в великолепном Санкт-Петербурге — роскошной, надменной столице Империи, которую вихрь бурных исторических событий после рокового 1917 года переименовал в строгий Петроград, а затем, под властью большевиков, в холодный Ленинград. Саймон, черпая знания из тюремных книг, отлично помнил эти вехи: именно с 1918 года древний Петербург навсегда перестал быть сердцем страны, когда столицу новой Советской Империи спешно перенесли в древний город Москву.

Старая графиня Зинаида Николаевна происходила из знатного, старинного рода и имела близкую родственную связь с легендарным родом князей Юсуповых. В семье её ласково назвали Зиной в честь знаменитой дальней родственницы — той самой блистательной княгини Зинаиды Юсуповой, чья невероятная красота, утончённость, аристократизм и баснословные богатства когда-то гремели на всю просвещенную Европу. Юсуповых в Петербурге всегда окружал зловещий, манящий шлейф мистики, спиритических сеансов и древних семейных тайн, и этот загадочный, тяжелый рок Зинаида Николаевна позже в глубине своей души привезла за океан, в суровую Новую Англию.

К началу 1907 года прежний сытый и стабильный мир окончательно начал рушиться под ногами, и этот страшный процесс был запущен кровавыми событиями января 1905 года. Пролилась тогда великая масса невинной народной крови, и эти грозные забастовки позже Владимир Ленин в своих трудах назовет генеральной репетицией к Октябрьской революции 1917 года. На гранитных улицах столицы круглыми сутками гремели выстрелы, вековые дворянские усадьбы грабились бунтующими, а над городом мертвым грузом завис удушливый, липкий страх.

В 1906 году любимый муж Зинаиды Николаевны, кадровый офицер Александр фон Ренненкампф, был расстрелян: военный трибунал вынес суровый приговор, обвинив его в государственной измене за то, что он открыто поддержал идеалы восставших революционеров. Алекс происходил из обрусевших немцев — так называемых остзейских, балтийских дворян, всегда отличавшихся железной верностью долгу. Зинаида тогда, будучи совсем еще молодой, горячей женщиной, всем сердцем поддержала своего мужа в его роковом выборе, но после его гибели горько, до кровавых слез пожалела о том, что вовремя не нашла нужных слов и не отговорила его от рокового выбора.

Кроме маленькой дочки у Зинаиды Николаевны во всей полыхающей России больше никого не осталось. С конца 1906 года, чтобы как-то обеспечивать себя и ребенка, она начала работать переводчицей у богатого американского репортёра, прибывшего из США для освещения беспорядков. Вскоре между ними вспыхнули чувства, она официально вышла замуж за этого американца и вместе с ним и маленькой дочерью в 1907 году навсегда покинула родину, переехав в США. Взяв с собой из огромного разграбленного особняка лишь маленькую серебряную шкатулку с горстью фамильных драгоценностей, Зинаида Николаевна, крепко прижав к своей груди испуганную, плачущую Эльвиру, шагнула в полную неизвестность, уехав в Новый Свет.

Они прожили совместно в Америке всего три года, после чего из-за разности характеров и взаимных обид развелись. Некоторое время Зинаида Николаевна подрабатывала в мелких нью-йоркских газетах переводчицей, так как с детства в совершенстве владела английским, французским и, конечно же, русским языками. В 1910 году они, спасаясь от дороговизны, переехали из шумного Нью-Йорка в Бостон. Суровый, холодный Массачусетс встретил русскую графиню и её дочь лишь оглушительным грохотом портов, сыростью и полным равнодушием. Из прошлой роскошной жизни у них теперь не осталось абсолютно ничего, кроме аристократической гордости, древних фамильных тайн и секретного рецепта тёмно-янтарного бальзама-оберега. В этом же памятном году Эльвире исполнилось семнадцать лет — возраст расцвета женской красоты.

В Массачусетсе никто из соседей даже близко не догадывался, что эта бедная, скромно одетая эмигрантка, которую за глаза звали просто «миссис Зина», когда-то вращалась в высшем свете Российской империи. Она никогда, даже будучи голодной, не хвасталась своим благородным происхождением. Но её изысканные, плавные манеры, гордое молчание, прямая спина и пугающе точный дар предсказания безошибочно выдавали в ней высокую, благородную породу. В их скромном арендованном полуподвальном жилище на окраине Бостона всегда царил особый, мистический полумрак. Из прошлой петербургской жизни у Зинаиды Николаевны уцелела лишь старинная колода потертых гадальных карт с золочёными краями.

Очень скоро по рабочим кварталам поползли странные слухи о загадочной русской женщине с тяжёлым, насквозь проницательным взглядом. К ней в каморку тайком начали приходить местные люди, чтобы она разложила им карты на удачу или погадала на любовь. Уходя, потрясенные посетители сами, без напоминаний оставляли немного денег на самом краю щербатого деревянного стола — пару мятых центов или серебряный доллар, которых женщинам как раз впритык хватало на скромную еду и аренду. Но её предсказания раз за разом поражали местную публику своей пугающей, математической точностью, и вскоре в округе все безоговорочно верили, что «миссис Зина» видит будущее насквозь. Сами набожные американцы обходили её стороной при свете дня, пугливо крестились вслед её темному силуэту и шёпотом называли между собой опасной славянской колдуньей.

Как-то раз молодая Эльвира тихо спросила свою маму, убирая со стола:

— Мама, но почему ты открыто не назовешь этим людям таксу, почему не говоришь посетителям, сколько конкретно нужно платить за твой великий дар? Мы ведь так бедствуем.

Зинаида Николаевна медленно, с шелестом собрала в одну стопку потёртые карты, подняла на дочь свои глубокие глаза и строго ответила:

— Запомни, Эльвира: если у тебя действительно есть дар от Бога предсказывать судьбу или исцелять больного человека, ты не имеешь права просит за это деньги. Люди должны оставлять ровно столько, сколько они сами сочли нужным и сколько позволяет им их сердце. Если ты начнешь нагло продавать свой дар ради наживы, ты очень скоро полностью лишишься этого дара, небо отберет его у тебя.

Младший брат шерифа Дика, Дэн, всегда и во всём был полной, абсолютной противоположностью своего старшего угрюмого брата. Он родился истинным баловнем судьбы и прирождённым красавчиком — с лёгкой, обезоруживающей улыбкой, от которой в миг сходили с ума все девчонки в округе, и правильными, точеными чертами лица, достойными звезды голливудского немого кино. Дэн обладал отличной, развитой атлетической фигурой и был почти на два полных дюйма выше Дика. Когда братья ди стояли рядом, эта разница сразу же бросалась в глаза: Дик казался приземистым, квадратным и тяжёлым, словно был грубо высечен из серого гранитного валуна, а Дэн — высоким, статным, гибким и порывистым.

Дэн органически ненавидел громоздкие, неповоротливые автомобили, его единственной жизненной страстью была бешеная скорость и ветер в лицо. Личной и главной гордостью парня был мощный, пижонский мотоцикл Indian Chief фирменного глубокого багрового цвета. Все хромированные детали его байка всегда блестели на солнце как чистое зеркало, а хищный силуэт обтекаемых крыльев неизменно притягивал к себе восторженные взгляды всего Бостона.

Однажды Дэн переступил порог полутёмной каморки русских эмигранток из самого чистого, глупого мальчишеского любопытства, желая просто в шутку попросить старую графиню раскинуть карты на его удачу. Зинаида Николаевна молча разложила на ветхом зеленом сукне старинные карты, долго и внимательно всматривалась в получившийся сложный расклад, а затем тихо, свинцовым голосом произнесла:

— У тебя очень сильное, здоровое тело, парень, и горячая, благородная кровь. Но в твоём прошлом остался глубокий след от одного тяжёлого детского недуга. В детстве, судя по картам, ты смертельно переболел свирепой свинкой...




Дэн от этих слов инстинктивно, судорожно сглотнул сухой комок в горле. Откуда эта чужая, пришлая женщина могла знать о том интимном факте, как он, будучи семилетним мальчишкой, едва не умер в своей постели от страшной лихорадки?

Старая графиня аккуратно прикоснулась своими тонкими пальцами к роковой перевёрнутой карте у края и глухо добавила:

— И карты говорят мне, сынок... К огромному сожалению, карты четко говорят, что у тебя никогда детей не будет. Пусто в твоем доме.

Дэн низко опустил голову и тихо признался вслух. Да, он во всех деталях вспомнил тот далёкий зимний кошмар, когда он сильно болел свинкой в возрасте десяти лет. Тяжелейшее осложнение тогда возникло исключительно из-за его собственной глупости: зимой, в самый мороз, он налегке порывисто выбежал из натопленного дома на улицу справить нужду — прямо как был, в одной легкой рубахе, босиком на ледяное крыльцо. Он ещё весело рисовал в сугробе круги горячей струей своей мочи, думая, что дело на полминуты и мороз его не догонит. Но ледяной атлантический ветер резко дохнул на распаренное болезнью детское тело, началось страшное воспаление и тяжелейшие осложнения на органы. Доктора тогда лишь чудом вытащили его с того света, но суровая природа безжалостно и навсегда закрыла для него дверь в отцовское будущее. Дэн ушёл от графини в тот день полностью сам не свой, наглухо скрыв эту страшную тайну от брата и друзей, и со временем постарался счесть её слова просто глупым, бабским суеверием.

II. Грех во спасение

Но в тот самый судьбоносный момент, когда бледный, раздавленный пророчеством Дэн сидел за столом, входная дверь квартиры тихо скрипнула. В каморку бесшумно вошла дочка Зинаиды — Эльвира, молодая, невероятно красивая девушка с тонкими, истинно аристократическими чертами бледного лица.

— Я принесла вам горячий чай, — тихо сказала Эльвира, аккуратно поставив на щербатый стол тяжелый фарфоровый чайник с только что заваренным ароматным чаем. На старинном подносе в тишине комнаты деликатно, серебряным звоном позвякивали две чашки, две тонкие ложки, нарезанный кружочками лимон, крупный кусок прессованного сахара и специальные металлические кусачки для него.

Эльвира сама плавным движением налила крепкий чай и вежливо протянула чашки своей маме и замершему Дэну. Пребывая в комнате, она взяла кусачки и начала аккуратно отламывать от большого куска маленькие, ровные кусочки сахара, продолжая это монотонное занятие до тех пор, пока весь кусок сахара на блюдце полностью не закончился.

Дэн медленно поднял свои глаза от роковой перевёрнутой карты, посмотрел на эту тонкую девушку, и в это самое мгновение произошло то, что люди называют великой любовью с первого взгляда. Весь мир вокруг отчаянного бунтаря на багровом мотоцикле в миг перевернулся и засиял новыми красками. Они оба влюбились друг в друга одновременно — безоглядно, безумно и на всю оставшуюся жизнь.

Позже, спустя много счастливых лет, Эльвира с улыбкой тайно призналась мужу в одной своей маленькой невинной девичьей хитрости. Оказывается, в тот памятный день она как раз возвращалась из лавки и ещё на самом подходе к дому издалека заметила у их крыльца роскошный, невиданный красный мотоцикл, весь сияющий хромом. Ей в ту же секунду безумно, до дрожи захотелось лично посмотреть на того смелого человека, который приехал на нём к матери. И только из-за этого жгучего любопытства она, едва переступив порог квартиры, поспешно заварила в чайнике лучший чай, красиво разложила на подносе лимон, сахар и специально, без приглашения зашла в комнату к матери под благовидным предлогом заботы о госте, чтобы просто своими глазами взглянуть на прекрасного незнакомца. Вспыхнувшие чувства сильно повлияли на ее восприятие: если для самого Дэна его байк Indian Chief был глубокого багрового, почти бордового цвета, то влюбленным глазам Эльвиры он показался невероятно ярким, сочным и алым, как пламя страсти.

Потом они начали тайно встречаться, но графиня Зинаида Николаевна с самого начала была категорически против этого союза. Её пророческий дар буквально кричал ей об огромной грядущей опасности для дочери. Как-то раз, во время открытого, тяжелого разговора на кухне, графиня, свято соблюдая профессиональный кодекс гадалки, так и не выдала дочери тайну Дэна о его бесплодии, но твердо сказала, что она против их свадьбы, потому что всем своим существом чувствует — это замужество не принесет им добра. Но влюблённая Эльвира уже не могла и не хотела останавливаться, летя навстречу судьбе.

Вопреки всем запретам матери, Дэн и Эльвира вскоре поженились, съехали в отдельную квартиру и прожили абсолютно счастливо около двух лет. Это было удивительное, светлое время их жизни, но постепенно над их семейным гнездом начала сгущаться тяжелая туча. Вскоре обоим стало очевидно, что у них никак не получаются дети, но об этой беде вслух в доме старались не говорить. Дэн буквально съедал себя изнутри от тайного, удушливого страха подтверждения бесплодия, а Эльвира видела, что их счастливый брак обречён на медленное, мучительное угасание без детского смеха.

Трагическая развязка и отчаянное роковое решение созрели в её голове внезапно, когда они однажды вечером были в гостях у его старшего брата Дика. В тот вечер два брата изрядно выпили крепкого спиртного у камина. Дик, который всегда втайне сгорал от восхищения перед изысканной невесткой, изрядно захмелев, с особым, недвусмысленным интересом взглянул на Эльвиру — взглянул воровато, тайком от брата, надолго задерживая на её фигуре свой тяжелый, свинцовый мужской взор. И Эльвира чутко заметила этот глубокий, вожделеющий интерес брата своего мужа. Вот тогда в её отчаявшуюся голову и пришла безумная мысль. У неё возникла идея, как одним махом решить этот страшный вопрос и спасти их брак с Дэном: Дик и Дэн были родными братьями по крови, а значит, будущий ребёнок унаследовал бы генетику их рода и вырос бы похожим на Дэна, и никто бы ничего не заподозрил.

Вскоре подвернулось идеальное, безопасное окно возможностей: Дэн должен был на несколько недель уехать по делам фирмы коммивояжёром далеко в Канаду. Едва багровый мотоцикл её мужа скрылся за утренним туманом, Эльвира немедленно перешла к решительным действиям. Пока супруга не было в городе, она затеяла в их квартире масштабную перестановку тяжелой мебели. Так как для этого срочно требовалась грубая мужская сила, Эльвира разыграла тонкую, продуманную партию и слезно попросила помощи у старшего брата своего мужа — Дика. Суровый шериф, давно тайно влюбленный в неё, просто физически не смог отказать красавице. Дик зашёл вечером после службы, помог — усердно двигал громоздкие дубовые комоды и тяжелые платяные шкафы в доме своего уехавшего брата.

Когда с тяжелой физической работой было окончательно покончено, Эльвира в знак благодарности накрыла на стол роскошный ужин по старым изысканным обычаям своего народа. На чистую скатерть она выставила лучшие закуски, свежий домашний хлеб, аккуратно расставив рядом фарфоровые чашки и нарезанный лимон. Эльвира сама налила в стопки русскую водку, и вместе с уставшим Диком они выпили. Сначала они выпили за удачу Дэна, затем за общее семейное благополучнее, не спеша делясь планами на жизнь, и под самый конец — выпили за любовь.

Крепкий Дик быстро опьянел — чистая водка в тепле комнат мгновенно затуманила разум сурового шерифа. После этого главную активность проявила сама Эльвира. Она плавно подошла к старому граммофону, поставила пластинку с томной музыкой и начала медленно танцевать, изящно двигаясь в полумраке комнаты, а затем шепотом пригласила на танец самого замершего Дика. Они сошлись в медленном, интимном ритме, выпивший Дик не выдержал такой близости, безумно возбудился, всем своим существом возжелал прекрасную жену своего брата, и дикая страсть лавиной захлестнула его разум. Они в одно мгновение оказались в постели.

Дик полностью поддался соблазну, но в самый последний, критический момент, когда вся одежда уже была сброшена на пол, в его полицейском сознании словно сработал мощный внутренний тумблер. Вероятно, из-за того, что его огромный организм был невероятно крепким и здоровым, он почти мгновенно переработал весь алкоголь, плававший в его крови, и спиртное резко перестало действовать на мозг. Хмельной туман в одну секунду полностью выветрился из его головы, и, с ужасом осознавая, какое страшное предательство он едва не натворил на ложе брата, Дик резко отстранился от Эльвиры. Он в панике хотел немедленно одеться и уйти из этого дома.

Но Эльвира мертвой хваткой перехватила его руку, не дав уйти, прямо в глаза раскрыла ему всю пугающую правду их семьи и со слезами на глазах умоляюще попросила Дика остаться:

— Если ты сейчас просто оденешься и уйдёшь, Дик, ты навсегда погубишь своего брата! Он бесплоден, у него никогда не будет детей. Если у нас в ближайшее время не появится ребёнок, то наш брак с Дэном просто разрушится, он сходит с ума. А я очень, сильнее своей жизни люблю Дэна. Я не хочу потерять его. Я тоже хочу простого материнского счастья. Я хочу, чтобы Дэн воспитывал своего ребёнка, любил его и был счастлив как отец. Спаси нас, Дик!

Дик в полном изумлении посмотрел на обнаженную Эльвиру, замерев посреди темной комнаты с рубахой в дрожащих руках. В его голове никак не могли уложиться эти страшные, дикие слова:

— Что... что ты такое говоришь, Эльвира? — хрипло, со сдавленным спазмом в горле проговорил шериф.

После этого Дик очень долго, молча смотрел на нее в полумраке, постепенно умом понимая, на какую страшную душевную жертву и позор сознательно идет эта гордая женщина ради безумной любви к его брату. И Дик принял свое роковое решение. Он решился остаться в её постели до утра, но глухо попросил её:

— Налей мне ещё.

Тогда Эльвира быстро пошла к шкафу и взяла другую, потайную бутылку с крепким бурбоном. Она отлично знала, что кукурузный бурбон по своему действию на мозг гораздо тяжелее и сильнее, чем обычная водка. Прекрасно понимая, чего именно хочет сейчас несчастный Дик — а он хотел лишь окончательно заглушить проснувшийся и кричащий голос своей совести, — Эльвира решительно сорвала пробку с новой бутылки бурбона и налила в стакан огромную, смертельную порцию — ровно 200 миллилитров тяжёлого американского виски. Дик взял стакан и огромными, тяжелыми глотками, не морщась, осушил его до самого дна. Новая огненная волна алкоголя сокрушительным ударом ударила в его голову, окончательно ломая и сжигая последние барьеры приличия, морали и долга.

Теперь Дик, находясь уже в полном сознании, с абсолютным, трезвым пониманием всего масштаба того, что он делает, осознанно поддался соблазну. Его протрезвевший было разум окончательно сдался под напором неизбежности судьбы и одурманивающего тяжелого бурбона. Дик медленно отложил в сторону одежду и снова страстно прижал Эльвиру к своему телу. В эту тихую, предрассветную ночь у них и произошло зачатие будущей Земфиры.

Рано-рано утром, когда на улице едва затеплился серый рассвет, мама Эльвиры пришла к их дому и трижды громко постучала в тяжёлую деревянную дверь квартиры. Этот размеренный стук Зинаиды Николаевны прозвучал в рассветной тишине для Дика как сокрушительный удар судейского молотка, выносящего смертный приговор. Дик в панике проснулся, быстро, путаясь в пуговицах, оделся. Его сердце бешено, раскатисто колотилось в груди от страшного осознания содеянного ночного греха перед братом. В это самое время из ванной комнаты спокойно вышла Эльвира — уже полностью чистая, умывшаяся холодной водой, с бледным, величественным и абсолютно спокойным лицом истинной графини.

Перед тем как навсегда уйти, Дик просто ещё один раз пристально посмотрел на Эльвиру и ничего не сказал вслух, потому что всё самое важное между ними уже было сказано ночью. В его глазах было отчетливо видно, что он глубоко сожалеет о содеянном, в них навечно застыл немой вопрос: «Боже, что же мы с тобой наделали?» Дик подошёл к выходу, решительно открыл замок двери, чтобы поскорее впустить того, кто стучит, и самому уйти из этой квартиры. На пороге в тумане стояла строгая, всё понимающая Зинаида Николаевна. Дик лишь глухо, не поднимая глаз, поздоровался с ней и быстро пошагал прочь, не став ничего объяснять. Тяжелые звуки шагов его кованых полицейских сапог через несколько секунд полностью смолкли на лестничном пролёте.

А затем Зинаида Николаевна молча зашла в опустевшую квартиру. Эльвира, не говоря ни слова, прошла на кухню, заново заварила свежий горячий чай, накрыла на стол чистую скатерть, аккуратно поставила свежий хлеб, сливочное масло, лимон и фарфоровое блюдце с маленькими колотыми кусочками сахара. Они молча сели за стол друг напротив друга. Эльвира серебряной чайной ложкой не спеша перемешала чай прямо в чайнике, подождала секунд пятнадцать, чтобы чаинки успели осесть на самое дно. Затем она аккуратно налила в две чашки крепкий чёрный чай и одну чашку протянула матери. И минут пять они в абсолютной, звенящей тишине молча пили горячий чай. Старая графиня долго, пронзительно смотрела на дочь, а потом прямо, шепотом спросила:

— Ты сама-то хоть понимаешь, девочка, что ты сейчас наделала?

Эльвира ни на секунду не отвела своего взгляда, гордо подняла на мать свои чистые глаза и ответила, твёрдо, словно чеканя монету, каждое слово:

— Да, мама, я прекрасно знаю, что я сделала, и ни одной секунды об этом не жалею. Другого выхода спасти Дэна и нашу семью у меня просто не было.

Зинаида Николаевна лишь горько, тяжело вздохнула в ответ. Она всё прекрасно поняла без лишних слов. Графиня с ужасом осознала, что её собственное страшное пророчество Дэну о бесплодии подсознательно и подтолкнуло её дочь на этот отчаянный, греховный шаг ради спасения семейного очага. Она сама в глубине своей мудрой души считала, что любой дом без детей со временем неизбежно превратится в холодный склеп. А новый ребёнок, как бы и от кого бы он ни появился на этот свет — это всегда великий дар от Бога и единственный луч света в их нищей жизни.

Вскоре Дэн весело вернулся из своей долгой канадской командировки. Страшная тайна той рассветной ночи так и осталась для всех совершенно забытой, глубоко похороненной под толстым слоем их искренней супружеской нежности и повседневных забот. Ни Дик, ни Эльвира ни единым словом, ни намеком больше никогда не обмолвились о случившемся.

И вот, когда её заветная надежда полностью оправдалась и беременность окончательно подтвердилась врачами, Эльвира с сияющим лицом объявила мужу, что у них наконец-то будет ребёнок. Она окончательно узнала об этом, когда её по утрам начало сильно тошнить и она по нескольку раз в день вынуждена была бегать в ванную комнату. Дэн от этой безумной, счастливой вести буквально потерял дар речи и заплакал — он искренне поверил, что природа или сам Бог сжалились над его любовью, начисто забыв о зловещем пророчестве графини и о свинке из своего детства.

У Эльвиры с Дэном с этого дня началась долгая, чистая белая полоса счастливой жизни, которая пролетела для них как один короткий миг — миг длиной почти в семь лет. Дэн трудился на работе не покладая рук, обеспечивая семью, а Эльвира окружала его бесконечной заботой и любовью.

Затем они долгие, трепетные девять месяцев жили в благовейном ожидании появления ребёнка. А потом на свет родилась Земфира. Маленькая девочка с самого первого дня своей жизни поразила всех окружающих своими удивительными глазами-хамелеонами, меняющими свой цвет в зависимости от освещения от холодного серого до янтарно-зеленого. Она быстро росла, и их дом был до краев полон абсолютного счастья. Дэн в дочке просто души не чаял, постоянно носил её на своих широких атлетических плечах по улицам и с гордостью хвастался перед всеми соседями своей маленькой красавицей. Он любил её так неистово, словно он никогда в жизни не доверил бы её ни одной грозной стихии природы, и ни за что не позволил бы приблизиться к дочке ни коварной воде, ни сырой земле, ни буйному воздуху, а всепожирающей стихии огня — тем более, оберегая её покой круглыми сутками.

Временами в их счастливый дом в гости заходил и сам шериф Дик. Но каждый раз, когда Дик смотрел на подбегающую к нему Земфиру, в его голове неизменно вспыхивал тот самый страшный момент ночного разговора и вкус стакана бурбона. И ему каждый раз становилось физически плохо внутри от подсознательного, мучительного чувства вины, от четкого понимания, что это невероятное, чистое и ангельское чудо природы родилось от их тайного, тяжёлого греха и предательства брата братом. Он любил девочку сильнее своей собственной жизни, его свинцовый взгляд мгновенно теплел рядом с ней, но черная тень той греховной ночи неотступно преследовала его на протяжении всех последующих лет.

Полный мир и покой воцарились над их семьёй на долгие семь лет, пока страшная правда наконец не решила вырваться наружу самым уродливым и разрушительным образом. Все эти годы Дэн подсознательно носил в себе глухое, копившееся раздражение. Он всегда замечал, что старая Зина как-то недобро, с явным осуждением смотрит на него или что-то тайно думает о нём. Из своего постоянного угла у окна старая графиня изо дня в день провожала его слишком тяжёлым, проницательным и скорбным взглядом. Кроме того, Дэн как-то случайно узнал от Эльвиры, что Зинаида Николаевна была категорически против их брака ещё до свадьбы и отчаянно пыталась отговорить дочь от союза с ним. Для уязвлённого, гордого мужского самолюбия Дэна это знание стало настоящим ядом, медленно отравляющим его разум и постепенно распространяющимся под его кожей.

Bepul matn qismi tugad.

50 852,40 s`om
Yosh cheklamasi:
16+
Litresda chiqarilgan sana:
17 noyabr 2026
Yozilgan sana:
2026
Hajm:
491 Sahifa 36 illyustratsiayalar
Mualliflik huquqi egasi:
Автор
Yuklab olish formati: