Kitobni o'qish: «Новый переломный момент: Социальная инженерия, информационные эпидемии и режиссирование глобальных процессов»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Любовь Макарина

Главный редактор: Сергей Турко

Дизайн обложки: Денис Изотов

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Ольга Улантикова, Мария Стимбирис

Верстальщик: Максим Поташкин

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2024 by Malcolm Gladwell

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

⁂

Посвящается Эди, Дейзи и Кейт

От автора

Четверть века назад вышла моя первая книга под названием «Переломный момент»¹.

В те времена я снимал небольшую квартирку на Манхэттене, в районе Челси. По утрам, перед тем как отправиться на работу, я садился за стол, поглядывая на видневшийся вдалеке Гудзон, и писал. Поскольку это была моя первая книга, я толком не представлял, как к ней подступиться. Писал с тем особым чувством, знакомым каждому начинающему автору, – когда неверие в себя смешивается с эйфорией.

«Переломный момент, – начал я, – это биография идеи, а сама идея очень проста…»

«Она заключается в следующем: чтобы понять, как возникают направления моды, как происходит рост и спад уровня преступности, как книги неизвестных авторов становятся бестселлерами, как распространяется среди подростков пристрастие к курению, как возникает феномен молвы или же любые другие необъяснимые явления, характерные для сегодняшней повседневной жизни, надо рассматривать их как эпидемии. Идеи, товары, информация и типы поведения распространяются точно так же, как вирусы».

Книга увидела свет весной 2000 г. Презентационное турне я начал с выступления в маленьком независимом книжном магазине в Лос-Анджелесе. Пришли два человека: какой-то незнакомец и мать моего друга (самого друга не было, но я его простил). Я подумал: «Что ж, видимо, это провал». Но я ошибался! «Переломный момент» набирал силу и распространялся в точности как описанные в нем эпидемии, – сначала потихоньку, а затем стремительно, лавинообразно. Когда вышло издание в мягкой обложке, книга уже стала частью Zeitgeist, духа времени. Несколько лет «Переломный момент» держался в списке бестселлеров The New York Times. Билл Клинтон назвал его «той самой книгой, о которой все говорят». Само выражение «переломный момент» обрело второе дыхание и стало модным медийным штампом. Я даже шутил, что эти слова напишут на моем надгробии.

Понимаю ли я, почему «Переломный момент» нашел такой живой отклик у читателей? Нет, не понимаю. Могу только гадать: думаю, причина в том, что это была обнадеживающая книга, отвечающая настроениям времени – времени надежд. Новое тысячелетие только началось. Преступность и социальные проблемы стремительно шли на убыль. Холодная война закончилась. В книге я предложил своего рода руководство, как подхлестнуть позитивные перемены, – вернее, как добиться, чтобы незначительные изменения приводили к глобальным переменам (на что и намекал подзаголовок).

Двадцать пять лет – немалый срок. Задумайтесь, насколько вы изменились за эти годы. Наши взгляды меняются. Наши вкусы меняются. Что-то становится важнее, что-то отходит на второй план. Порой я перечитывал «Переломный момент» и удивлялся: это же надо было додуматься! Целая глава про детские телепередачи? Откуда это взялось? У меня тогда и детей-то не было.

Затем последовали «Сила мгновенных решений»², «Гении и аутсайдеры»³, «Что видела собака»⁴ и другие книги. Я запустил подкаст Revisionist History. Женился на любимой женщине. У нас родилось двое детей, я похоронил отца, снова начал бегать, постригся. Продал квартиру в Челси. Переехал за город. Вместе с другом основал аудиокомпанию Pushkin Industries. Завел кота и назвал его Бигги Смоллс⁵.

Знаете, как это бывает, когда смотришь на старые фотографии? Мне в такие моменты бывает трудно узнать себя в человеке на снимке. Вот я и подумал: а не перечитать ли «Переломный момент» по случаю двадцатипятилетия книги? Взглянуть на него заново, совсем другими глазами. В «Переломном моменте 2.0» автор мог бы вернуться к началу – туда, где его, еще молодого, настиг первый успех. Но, вновь погрузившись в мир социальных эпидемий, я понял, что не хочу ограничиваться рамками первой книги. Мир стал выглядеть совсем иначе. В «Переломном моменте» я сформулировал ряд принципов, помогающих осмыслить внезапные сдвиги в поведении и убеждениях людей – те самые сдвиги, из которых, собственно, и состоит наша жизнь. Я по-прежнему считаю эти идеи полезными. Но теперь у меня возникли новые вопросы. И многое в социальных эпидемиях по-прежнему остается для меня загадкой.

Работая над этой книгой, я перечитывал «Переломный момент» и ловил себя на том, что останавливаюсь чуть ли не на каждой странице и спрашиваю себя: «А как же вот это?», «Как я мог упустить то?». Где-то в глубине души, как оказалось, я все эти годы продолжал спорить сам с собой о том, как лучше объяснить (и самому понять) переломные моменты и их многочисленные загадки.

И вот я решил начать все заново, с чистого листа. Результатом стала книга «Новый переломный момент» – следующий набор теорий, историй и рассуждений о том, какими странными и непредсказуемыми путями идеи и модели поведения распространяются по нашему с вами миру.

Введение
Безличный оборот
«Так получилось, что…»

1

Председательница. У меня последний вопрос. Начну с вас, доктор […]. Не хотите ли вы принести извинения американскому народу?

Группа политиков устроила слушание по поводу эпидемии. Вызваны трое свидетелей. Пандемия в самом разгаре. Встреча проходит в онлайн-формате. Каждый из участников у себя дома – на фоне книжных полок и кухонных шкафчиков. Слушание длится уже час. Я пока опущу все подробности, позволяющие установить личности участников, потому что хочу сосредоточиться исключительно на произнесенных словах и стоящих за ними намерениях.

Свидетельница № 1. Я, конечно же, готова принести извинения американскому народу за все страдания, за все трагедии, постигшие людей и их семьи. Но, по-моему, я уже это сделала – в своем вступительном слове. Во всяком случае, собиралась сделать.

Свидетельнице № 1 за семьдесят. Короткие седые волосы. Одета в черное. Поначалу никак не могла разобраться с кнопкой отключения звука. Да и сейчас еще явно нервничает. Ей все это в новинку. Эта женщина из мира избранных. Очевидно, ей нечасто приходилось отвечать за собственное поведение. Модные очки того и гляди соскользнут с кончика носа.

Свидетельница № 1. И еще я очень злюсь. Злюсь на людей, которые работали в […] и нарушили закон. Я злилась на это еще в 2007 г. и вот теперь, в 2020-м, снова злюсь. Это… это… Я думаю, что…

Председательница. Я понимаю, что вы злитесь. Простите, но мы ждали не таких извинений. Вы извинились за страдания людей, но ни словом не обмолвились о собственной роли в […] кризисе. Так что я спрошу еще раз: извинитесь ли вы за ту роль, которую сыграли в […] кризисе?

Свидетельница № 1. Я много думала над этим вопросом. Годами задавала его себе. Пыталась понять: было ли… можно ли было тогда сделать что-то иначе – исходя из тогдашних, а не нынешних моих знаний? И должна сказать: я не могу… нет, ничего нельзя было сделать. Учитывая, во что я тогда верила, что понимала, о чем мне докладывало руководство в отчетах совету директоров, что я слышала от других членов совета, – нет, ничего. И это страшно удручает. Это…

Председательница обращается к Свидетелю № 2. Это родственник женщины в черном: молодой ухоженный мужчина в костюме и галстуке.

Председательница. Мистер […], а вы готовы принести извинения?

Свидетель № 2. В основном я солидарен со своей родственницей.

Кто-нибудь всерьез ожидал, что свидетели признают свою вину в развязывании эпидемии? Едва ли. Очевидно, что целая команда юристов заранее натаскала их, как правильно уходить от ответственности. Однако тот праведный гнев, с которым они всё отрицают, наводит на другую мысль: возможно, они еще не осознали собственную вину. Не поняли, что запустили процесс, вышедший из-под контроля совершенно непредсказуемым для них образом.

Час спустя наступает решающий момент. Еще один член следственного комитета – назовем его Политиком – обращается к Свидетелю № 3.

Политик. Доктор […], скажите, кто-нибудь из руководства компании […] провел в тюрьме хотя бы день в качестве наказания за свои действия?

Свидетель № 3. Думаю, нет.

Никто из свидетелей не считает себя виноватым. Но, очевидно, их никто ни в чем и не винит!

Политик. Госпожа председатель, возмущаться проступками этой корпорации легко, но как же наша власть? Разве не она потворствует такой безответственности и вседозволенности?

Политик поворачивается к Свидетелю № 2, молодому человеку. Семейная компания свидетеля только что заключила с правительством соглашение по поводу урегулировании ряда уголовных обвинений. Когда-то он входил в совет директоров, а теперь считается наследником империи.

Политик. Мистер […], по условиям мирового соглашения с Министерством юстиции вы должны были признать за собой вину или ответственность за то, что спровоцировали в Америке […] кризис?

Свидетель № 2. Нет, не должен был.

Политик № 1. Допрашивало ли вас Министерство юстиции по поводу вашей роли в этой истории?

Свидетель № 2. Нет.

Политик. Так признаете ли вы за собой хоть какую-то вину за тот кошмар, через который Америка прошла во время […] кризиса?

Свидетель № 2. Видите ли, я считаю, что полный отчет, который еще не обнародовали, покажет, что моя семья и совет директоров действовали законно и этично… Однако я возлагаю на себя глубокую моральную ответственность за случившееся. Так получилось, что наш продукт […], несмотря на все наши благие намерения и огромные усилия, связан со злоупотреблениями и формированием зависимости, и…

«Так получилось».

Политик № 2. Вы используете безличный оборот «так получилось», говоря, что ваш продукт «связан со злоупотреблениями», – будто бы вы с семьей по каким-то причинам понятия не имели, что творится на самом деле…

Если просмотреть все три часа и тридцать девять минут этого слушания, в голове останется одна-единственная фраза: «безличный оборот». Грамматика ухода от ответственности.

2

Двадцать пять лет назад, когда я писал «Переломный момент», меня крайне увлекла эта мысль – что в социальных эпидемиях мелочи могут иметь большое значение. Я вывел правила, описывающие скрытую механику социального заражения: закон малых чисел, закон силы обстоятельств, фактор прилипчивости. Я доказывал, что законы эпидемий можно поставить на службу людям и провоцировать с их помощью позитивные перемены: снижать уровень преступности, учить детей читать, бороться с курением.

«Взгляните на мир вокруг вас, – писал я. – Он может показаться неподвижным и неизменным. Но малейший толчок в правильном месте может изменить все».

В «Новом переломном моменте» мне хочется взглянуть на темную сторону тех возможностей, которые я исследовал четверть века назад. Если мир можно сдвинуть с места легким толчком, значит, тот, кто знает, где и когда толкнуть, обладает реальной властью. Так кто же эти люди? Каковы их намерения? Какими методами они пользуются? В правоохранительной сфере существует термин «судебная экспертиза» – исследование истоков и масштабов преступного деяния: причин, виновных и последствий. «Новый переломный момент» – это попытка провести судебную экспертизу социальных эпидемий.

Мы с вами побываем в загадочном офисном центре в Майами с очень странными арендаторами, заглянем в бостонский отель Marriott Long Wharf на корпоративное мероприятие, обернувшееся катастрофой, посетим идеальный (с виду) городок Поплар-Гроув и тупичок в Пало-Альто, а оттуда отправимся в места знакомые и незнакомые. Мы разберемся, что не так с вальдорфскими школами, познакомимся с незаслуженно забытым борцом с наркотиками Полом Мэдденом и удивимся, глядя на женскую регбийную команду Гарвардского университета.

Все эти случаи объединяет одно: люди – намеренно или случайно, из благих побуждений или со злым умыслом – делали выбор, менявший вид какого-то «заразного» явления. И каждый раз их действия ставили перед нами вопросы, которые требуют ответа, и проблемы, которые нам предстоит решить. В этом и состоит «месть» переломного момента: те самые инструменты, при помощи которых мы пытаемся сделать мир лучше, можно обратить и против нас самих.

А в конце книги, опираясь на уроки, извлеченные из всех этих примеров, я расскажу настоящую историю Свидетеля № 1, Свидетеля № 2 и Свидетеля № 3.

Политик. У нас есть письмо от матери из Северной Каролины, которая потеряла двадцатилетнего сына и до сих пор не может оправиться. Она пишет: «Боль невыносима. Это выше моих сил. Каждый божий день я с трудом нахожу силы жить дальше…» Мистер […], я зачитал вам письма, которые мы получаем. Что вы на это скажете?

Свидетель № 2 начинает говорить. Но звука нет.

Политик № 1. Я вас не слышу. У вас выключен микрофон.

Свидетель нервно щелкает мышкой.

Свидетель № 2. Простите…

Первое искреннее извинение за весь день – за то, что не включил микрофон. Свидетель № 2 продолжает:

Я испытываю огромное сочувствие, ощущаю скорбь и раскаяние из-за того, что так получилось: продукт […], который создавался, чтобы помогать людям, и, я уверен, помог миллионам, оказался связан с такими историями. Мне невероятно жаль. И я знаю, что вся наша семья чувствует то же самое.

«Так получилось».

Пора поговорить об эпидемиях начистоту. Нужно признать собственную роль в их возникновении. Нужно честно рассказать обо всех ухищрениях – порой весьма изощренных, – к которым мы прибегаем, чтобы ими управлять. Нам нужен путеводитель по лихорадке и поветриям, бушующим вокруг нас.

Часть I
Три головоломки

Глава 1
Каспер и Си-Дог
«Это было как лесной пожар. И в игру включились все»

1

29 ноября 1983 г., вскоре после полудня, в лос-анджелесское подразделение ФБР позвонили из филиала Bank of America, расположенного в районе Мелроуз. Трубку взяла агент Линда Уэбстер. Она отвечала за прием так называемых 2–11 – сообщений об ограблениях банков. Ей доложили о свежем инциденте. Подозреваемый – молодой белый мужчина в бейсболке «Нью-Йорк Янкиз». Худощавый. Вежливый. Говорит с южным акцентом. Хорошо одет. То и дело повторяет «пожалуйста» и «спасибо».

Уэбстер обернулась к коллеге Уильяму Редеру, главе местного отдела ФБР по борьбе с ограблениями банков.

– Билл, это Янки.

Янки-Бандит орудовал в Лос-Анджелесе с июля. Он грабил один банк за другим, всякий раз унося в кожаном чемодане тысячи долларов. Редер мало-помалу зверел. Кто этот тип? Единственная зацепка, которой располагало Бюро, – та самая бейсболка. Отсюда и прозвище – Янки-Бандит.

Минуло полчаса. Уэбстер приняла очередное сообщение 2–11 – на этот раз из City National Bank, в 16 кварталах к западу, в Фэрфаксе. Добыча – 2349 долл. Звонивший сообщил подробности. Уэбстер взглянула на Редера.

– Билл, снова Янки.

Еще через 45 минут Янки наведался в Сенчери-Сити и ограбил Security Pacific National Bank, затем прошел квартал и тут же обчистил First Interstate Bank на 2505 долл.

– Билл, это Янки. Дважды. Одно ограбление за другим.

Не прошло и часа, как телефон зазвонил снова. Янки только что взял Imperial Bank на бульваре Уилшир. Между прочим, если двигаться из Сенчери-Сити в этом направлении, проезжаешь аккурат мимо здания ФБР.

– Небось еще и ручкой нам помахал, – хмыкнул Редер.

Они поняли: происходит нечто из ряда вон выходящее. На их глазах творится история. Но что дальше? Неужели Янки рискнет еще раз? В 17:30 – опять звонок. Неизвестный белый мужчина – худощавый, с южным выговором, в бейсболке «Янкиз» – только что ограбил First Interstate Bank в Энсино, в 15 минутах к северу по шоссе 405. Добыча – 2413 долл.

– Билл, это Янки.

Один человек. Четыре часа. Шесть банков.

«Это был новый мировой рекорд, – напишет позже Редер в воспоминаниях. – Он до сих пор не побит».

2

Никого так не воспевали в американской культуре, как грабителей банков. После Гражданской войны вся страна с замиранием сердца следила за подвигами разбойников, таких как банда Джеймса и Янгера, наводивших ужас на Дикий Запад налетами на банки и поезда. А во времена Великой депрессии грабители банков превратились в настоящих знаменитостей: Бонни и Клайд, Джон Диллинджер, Красавчик Флойд. Но после Второй мировой эта разновидность преступлений, казалось, начала сходить на нет.

В 1965 г. было ограблено всего 847 американских банков – весьма скромная цифра, если учесть масштабы страны. Высказывались предположения, что ограбления банков скоро совсем уйдут в прошлое, потому что стали невыгодным делом: слишком уж часто преступников задерживали и привлекали к суду. Владельцы банков были уверены, что научились защищаться. Солидное исследование банковских ограблений, вышедшее в 1968 г., называлось «Нечего терять» – авторы имели в виду, что на такое бессмысленное, неразумное преступление идут, должно быть, только от полной безысходности. Что-то в одном ряду с конокрадством – в наше-то время. Кому это сейчас нужно?

Но тут грянула эпидемия. За один только год – с 1969-го по 1970-й – число ограблений банков почти удвоилось, затем вновь подскочило в 1971 г. и еще раз – в 1972-м. В 1974 г. было ограблено уже 3517 банков. В 1976 г. – 4565. К началу 1980-х банки грабили впятеро чаще, чем в конце 1960-х. Такой волны преступности страна еще не знала. И это было только начало! В 1991 г. ФБР получило 9388 звонков с кодом 2–11 из банков по всей стране.

И центром этой поразительной вспышки оказался Лос-Анджелес.

В те времена не меньше четверти всех ограблений банков в США приходилось на Лос-Анджелес. Бывало, что местному подразделению ФБР приходилось расследовать по 2600 налетов в год: грабителей и ограбленных банков было так много, что у Редера и его коллег вошло в привычку давать бандитам прозвища, чтобы не запутаться.

Тот, кто скрывал лицо за марлевой маской, стал Мумией. Тот, кто надевал одну-единственную перчатку, естественно, стал Майклом Джексоном⁶. Двое с накладными усами – братьями Маркс. Низенького толстяка прозвали мисс Пигги. Красотка-грабительница получила прозвище Мисс Америка. Любитель помахать ножом фигурировал как Бенихана⁷. И так далее и тому подобное: были грабители, прозванные в честь Джонни Кэша и Роберта Де Ниро. Была троица, которая брала банки в костюмах байкера, полицейского и строителя. Вам интересно, как их прозвали? Дело было в 1980-х. Разумеется, Виллидж Пипл⁸.

«Это было как лесной пожар, – вспоминает Питер Хулахан, один из неофициальных летописцев лос-анджелесской эпидемии банковских ограблений. – И в игру включились все».

Через 10 лет после начала этой волны дела пошли еще хуже (хотя, казалось бы, куда уж хуже). Толчком послужило появление парочки, прозванной Бандитами из Уэст-Хиллз. Первое поколение лос-анджелесских грабителей действовало в стиле Янки-Бандита: они подходили к кассиру, передавали ему записочку, в которой доверительно сообщалось, что у них пистолет, сгребали наличность и убегали. Их даже слегка пренебрежительно называли «записочниками».

Однако Бандиты из Уэст-Хиллз вернулись к славным традициям Джесси Джеймса, Бонни и Клайда. Они вламывались в банк открыто, в масках и париках, размахивая автоматами. Пробивались к кассам и обчищали их полностью (если удавалось, опустошали и хранилище), а потом отступали – что тоже было тщательно спланировано. В долине Сан-Фернандо у них был бункер, где они хранили армейское оружие и 27 000 патронов, – на случай скорого и неминуемого конца света, который предрекал их главарь. Даже по меркам Лос-Анджелеса 1990-х у этих ребят из Уэст-Хиллз явно было не все в порядке с головой.

Во время пятого налета они вскрыли хранилище банка Wells Fargo в Тарзане и унесли 437 000 долл. – больше миллиона на нынешние деньги. И тут руководство банка совершило роковую ошибку: сообщило прессе точную сумму добычи. Это было все равно что поднести спичку к пороховой бочке. 437 000? Серьезно?

Одним из первых спохватился предприимчивый 23-летний Роберт Шелдон Браун по прозвищу Каспер. Он быстро прикинул выгоду. «Я и грабил, и квартиры обносил, всем понемножку занимался, – признавался он позже. – Но все это и рядом не стояло с тем, что можно взять в банке. Заскочил на пару минут – и унес столько, сколько на улице за шесть–семь недель не заработаешь».

Джон Уайли, прокурор, который в конце концов и упрятал Каспера за решетку, вспоминает его как «выдающуюся личность». «Каспер был качок, но при этом очень сообразительный качок», – рассказывал Уайли.

«Он раскусил, что самое опасное в ограблении банка – это вламываться в банк. Вот он и нашел человека, который будет это делать за него. Казалось бы, как можно уговорить кого-то грабить для тебя банки? Но в этом и крылся его особый талант… вербовать людей для ограбления банков. Он завербовал столько народу… Прямо какой-то продюсер ограблений, если говорить по-голливудски».

У Каспера был напарник, Донзелл Томпсон по прозвищу Си-Дог⁹. Они присматривали подходящий банк, «дозревший», по их мнению, до грабежа. Затем подыскивали машину для побега – на жаргоне банд это называлось «валимобиль». В начале 1990-х в Лос-Анджелесе случился небывалый всплеск угонов – пресса подавала его как очередное свидетельство хаоса и анархии, захлестнувших улицы. На самом деле изрядную долю машин увели Каспер с Си-Догом. У них был специальный человек, которому они платили за добычу «валимобилей». Когда грабишь банки с таким размахом, как Каспер, без машин никак. Потом Каспер подбирал команду. И вновь слово прокурору Уайли:

«Многие из его налетчиков были сущими детьми. Думаю, некоторым он вообще ничего не платил. Просто запугивал и заставлял грабить. Он был здоровый бугай довольно угрожающего вида. К тому же состоял в Rollin’ 60s, одной из группировок Crips».

Уайли помнит одного «новобранца», совсем юного – 13 или 14 лет:

«Помню, он подцепил одного школьника и спрашивает его: “Когда сможешь ограбить для меня этот банк?” А тот отвечает: “На большой перемене”. Вот на большой перемене они его и отправили на дело. Браун с Си-Догом объяснили, как действовать: заходишь, запугиваешь всех до смерти, забираешь деньги, уходишь».

Каспер учил новобранцев фирменному приему под названием «камикадзе». Его парни врывались в банк, размахивая автоматами и штурмовыми винтовками, палили в потолок и орали: «На пол, твари!» Запихивали в наволочки все деньги, какие могли найти, отбирали бумажники, а если хотели прихватить немного сувениров на посошок – срывали с женщин кольца.

По меньшей мере дважды Каспер «одалживал» школьный автобус, чтобы вывезти своих малолетних бойцов в безопасное место. А однажды позаимствовал почтовый фургон. Чего-чего, а воображения Касперу было не занимать. Он руководил операциями из безопасного места – сидел в машине где-нибудь в конце квартала, а потом следовал за своей удирающей во весь опор бандой.

«Мальчишки понимали: попробуют смыться со всеми деньгами – и за ними будут гоняться двое из Crips, – рассказывает Уайли. – А это не сделало бы их жизнь лучше».

«Валимобиль» бросали. Вся команда стягивалась в убежище Каспера, обычно в мотель. Там он отстегивал бойцам жалкие гроши и отпускал восвояси. Они же дети – скорее всего, их поймают. Но Каспера это не волновало. По словам Уайли, его философия сводилась к следующему: «Вот незадача! Моих пацанов сцапали. Что ж, найдем новых. Делов-то…»

За четыре года Каспер «спродюсировал» 175 ограблений, что до сих пор остается мировым рекордом. Достижение Янки-Бандита – 72 налета – меркнет по сравнению с этим. Каспер и Си-Дог едва не побили и суточный рекорд Янки-Бандита в шесть «дел». В один августовский день 1991 г. они взяли пять банков: First Interstate Bank на бульваре Ла-Сьенега, потом банки в Игл-Рок, Пасадине, Монтерей-Парк и Монтебелло. И не забывайте: Янки-Бандит работал один. Каспер проворачивал нечто бесконечно более сложное – организовывал целые команды грабителей и руководил ими.

Когда Каспер показал всему миру, насколько просто ограбить банк, за дело взялись и другие банды. Группировка Crips «Восьмерка и тройка» начала собирать команды грабителей. Парочка, известная как «Гаденыши», меньше чем за год совершила почти 30 налетов. Вдвоем. Эти «Гаденыши» и впрямь оправдывали свое прозвище: им нравилось сгонять посетителей и персонал в банковское хранилище, громко обсуждать расправу и палить из пистолетов у заложников над ухом – просто ради забавы.

«Если оглянуться назад, получается, что пик ограблений банков пришелся на 1992 г., – рассказывает Уайли. – За 12 месяцев – 2641 ограбление».

«В среднем – одно ограбление каждые 45 минут банковского дня. Антирекорд составил 28 налетов за сутки. ФБР просто сходило с ума. Агенты выбивались из сил».

Ограбить банк – дело нескольких минут, а вот расследовать каждый случай – многочасовая и даже многодневная работа. Ограбления множились, а ФБР все сильнее отставало.

«Только представьте: 28 ограблений в день, одна банда совершает пять налетов кряду. Как чисто физически можно все это расследовать? Бандиты носятся по городу с бешеной скоростью, грабят направо и налево. Даже угнаться за ними по лос-анджелесским пробкам – целая проблема. Приезжаете в банк, а там сколько свидетелей? Ну, сколько обычно людей в банке? Человек 20. Всех нужно опросить, оформить протоколы. Работы невпроворот!

Не успеешь приступить к делу – снова-здорово. Через пять–десять минут уже нужно лететь на другой конец города: новое ограбление, чрезвычайная ситуация. ФБР совсем загоняли».

Лос-Анджелес превратился в мировую столицу банковских ограблений. «Ничто не предвещало, что эпидемия пойдет на спад, – продолжает Уайли, кивая на график ограблений банков в Лос-Анджелесе с 1970-х по 1990-е. – Если посмотреть на кривую, то кажется, что она так и будет расти до небес».

ФБР бросило на это дело полсотни агентов. Несколько месяцев они по крупицам собирали показания перепуганных малолетних новобранцев Каспера и Си-Дога, разбирались в хитросплетениях лжи, при помощи которой эта парочка пыталась скрыть свои активы, и гонялись за бандитами по всему Южному Централу. Чтобы заставить большое жюри предъявить Касперу и Си-Догу обвинения, ушла вечность: что такого они, собственно, сделали? Да ничего. Банки они не грабили. Просто сидели в машине, припаркованной неподалеку. У ФБР на руках были только показания перепуганных подростков, удиравших с уроков на большой перемене.

Наконец прокуроры решили, что накопили достаточно улик. Си-Дога взяли в доме его бабушки в Карсоне, а Каспера арестовали, когда тот вылезал из такси. Как только эти двое угодили за решетку, лихорадка ограблений, терзавшая Лос-Анджелес, наконец пошла на спад. За год количество ограблений в городе упало на 30 %, а потом снизилось еще сильнее. Кривая так и не выросла до небес – эпидемия сошла на нет.

Когда летом 2023-го Каспер с Си-Догом вышли из федеральной тюрьмы, они принялись обходить голливудские студии, предлагая свою историю и встречаясь с кинопродюсерами. Киношные боссы, слушая их рассказ, не верили своим ушам: неужели такое и правда было? Прямо здесь, у Голливуда под боком?

Представьте себе, было.

3

Книгу «Новый переломный момент» я хочу начать серией загадок – тремя взаимосвязанными историями, которые на первый взгляд не укладываются ни в какую логику. Третья история произошла в маленьком городке Поплар-Гроув. Вторая расскажет об одном человеке по имени Филип Эсформес. А эта глава посвящена похождениям Янки-Бандита, Каспера и Си-Дога.

Эпидемия ограблений банков, захлестнувшая Лос-Анджелес в начале 1990-х, подчинялась всем законам эпидемий. Это была не зубная боль, которая возникает у каждого по отдельности, – нет, тут действовал механизм заражения. Болезнь передавалась от человека к человеку. В конце 1960-х по Соединенным Штатам прокатилась легкая лихорадка. В 1980-е эту болезнь подхватил Янки-Бандит из Лос-Анджелеса. Затем – Бандиты из Уэст-Хиллз, но в их организмах вирус мутировал и стал куда более опасным. Они передали новый штамм Касперу с Си-Догом, а те, как истинные капиталисты конца XX в., переосмыслили и переформатировали процесс: занялись масштабированием и отдали работу на аутсорсинг.

А дальше зараза расползлась по всему городу – передалась «Восьмерке и тройке», «Гаденышам» и дальше, дальше, дальше, пока не охватила сотни и тысячи молодых людей. К тому времени, как эпидемия банковских ограблений в Лос-Анджелесе достигла пика, скромные записочки с требованиями в духе Янки-Бандита уже казались смутными воспоминаниями из прошлого.

Социальные эпидемии раскручиваются усилиями горстки незаурядных людей, играющих непропорционально значимую роль в обществе, – и вспышка в Лос-Анджелесе не исключение. Эпидемия – это не массовое спортивное мероприятие наподобие городского марафона, когда на старт одновременно выходят десятки тысяч участников. Нет, царством хаоса управляет считаное число людей: в нашем случае они раз за разом устраивали ограбления, которым не было видно конца.

Янки-Бандит за девять месяцев обчистил 64 банка, пока его наконец не схватило ФБР. Он отсидел свою «десятку», вышел – и… ограбил еще восемь. На счету «Гаденышей» – 27 банков. Каспер с Си-Догом организовали 175 ограблений. Даже если взять только Янки-Бандита, Каспера и «Гаденышей», получится довольно полная картина того, что творилось в Лос-Анджелесе в 1980-х и начале 1990-х: зараза постепенно распространялась, а потом кривая вдруг резко пошла вверх – и все благодаря выдающимся «подвигам» единиц. «Каспер, – замечает Уайли, – это суперраспространитель¹⁰, если уж проводить аналогии с эпидемиями».

Благоприятствовала ли обстановка в 1980-е и начале 1990-х взрывному росту ограблений банков? Да, безусловно. К концу 1990-х количество банковских отделений в США утроилось по сравнению с 1970-ми. Каспер и Си-Дог били без промаха: это было все равно что охотиться в курятнике.

В общем, лихорадка, охватившая Лос-Анджелес в конце 1980-х – начале 1990-х, выглядит совершенно закономерной – если не считать одного но.

4

Ранним утром 9 марта 1950 г. Вилли Саттон тщательно загримировался. Накануне вечером он осветлил волосы на несколько тонов, став почти блондином, а сейчас решил дополнить образ смуглой кожей. Прокрасил брови тушью, чтобы сделать их погуще. Затолкал в ноздри куски пробки, чтобы зрительно расширить нос. Затем облачился в серый костюм, скроенный так, чтобы изменить фигуру. Убедившись, что теперь он совсем не похож Вилли Саттона, Вилли Саттон покинул дом в Статен-Айленде и отправился в Саннисайд, что в нью-йоркском Куинсе, – в отделение Manufacturers Trust Company на углу 44-й улицы и Куинс-бульвара.

Предыдущие три недели Саттон каждое утро занимал свой наблюдательный пост – через дорогу – и изучал распорядок дня сотрудников. Увиденное ему нравилось. Напротив – надземная станция метро, автобусная остановка и стоянка такси. Улица была оживленной, а Саттон просто обожал толпу. Охранник банка, нерасторопный верзила по имени Уэстон, живший неподалеку, являлся в 8:30 и сразу зарывался в газету. С половины девятого до девяти он запускал внутрь остальных сотрудников – а управляющий, мистер Хоффман, замыкал процессию ровно в 9:01, изо дня в день. Сам банк открывался для посетителей только в десять – куда позже, чем другие отделения. Это тоже радовало Саттона: промежуток между приходом первого сотрудника и первого клиента он считал «своим временем», а тут этого времени набегало полтора часа.

В 8:20 Саттон смешался с толпой на автобусной остановке. Через минуту-другую из-за угла вывернул охранник Уэстон, как обычно погруженный в газету. Он достал ключи, чтобы отпереть дверь, и в этот момент Саттон прошмыгнул внутрь. Ошарашенный Уэстон обернулся. Саттон посмотрел ему в глаза и негромко произнес:

– Зайди-ка. Надо поговорить.

Саттон не жаловал огнестрельное оружие. Для него пистолеты были чем-то вроде реквизита. Настоящим его оружием была спокойная властность, которой невозможно было не подчиниться. Саттон объяснил охраннику, чтó будет дальше. Сперва они впустят одного из его сообщников. А затем начнут запускать остальных сотрудников – точно так же, как и в любое другое утро. На входе сообщник будет брать каждого из них под локоть и провожать к заранее расставленным стульям.

Годы спустя Саттон опишет это в мемуарах (к тому времени он прославится настолько, что выпустит не одну, а целых две книги воспоминаний, словно государственный деятель, чувствующий потребность откликнуться на поворотные моменты истории):

«Если вам удалось захватить банк под контроль, уже совершенно неважно, кто и зачем входит в двери. Однажды в Пенсильвании, когда я брал банк, нежданно-негаданно нагрянули трое маляров. Я просто велел им расстелить брезент и браться за работу. “При такой зарплате, как у вас, банк не может себе позволить, чтобы вы слонялись без дела, – сказал я им. – От таких грабителей, как я, они застрахованы, а от таких, как вы, вряд ли”. Все время, пока шло ограбление, я трепался с ними о том, что давно бы уже вышел на пенсию, если бы у нас, у банковских грабителей, был такой же сильный профсоюз, как у маляров. Все знатно повеселились, и к тому моменту, когда мы с деньгами выскочили за дверь, они успели полностью докрасить одну стену».

Саттон обладал каким-то пугающим обаянием. Догадались ли сотрудники Manufacturers Trust Company, что в то утро их обчистил сам знаменитый Вилли Саттон? Без сомнения. Один за другим они входили в конференц-зал. «Не волнуйтесь, ребята, – приговаривал Саттон. – Это всего лишь деньги. И не ваши, кстати, деньги». В 9:05, с четырехминутным опозданием, явился управляющий мистер Хоффман. Саттон усадил его рядом с остальными.

– Если вздумаете мне помешать, имейте в виду: я застрелю кого-нибудь из ваших сотрудников – да, вот этих самых людей. Не стройте никаких иллюзий на этот счет. Возможно, вам наплевать на себя, но жизнь ваших подчиненных – это ваша зона ответственности. Случись с ними что – вина ляжет на вас, а не на меня.

Блеф, конечно, но безотказный. Саттон сгреб все деньги, что были в хранилище, вразвалочку вышел наружу, сел в поджидавшую машину – и был таков. Растворился в нью-йоркском трафике.

Вилли Саттон был своего рода нью-йоркским Каспером – хотя такое сравнение, пожалуй, оскорбительно, причем для него самого. Про Каспера, когда тот грабил банки, мало кто слышал. Даже суд над ним почти не удостоился внимания журналистов. С Вилли Саттоном все было иначе. Он купался в лучах славы. Встречался с голливудскими знаменитостями. Был гением маскировки. Совершил дерзкий побег из тюрьмы – даже два побега…

Однажды Саттона спросили: «Зачем вы грабите банки?» На что он ответил: «Потому что там деньги». Позже он отрицал свое авторство этой фразы, но было поздно. Острóта вошла в историю как «закон Саттона», и с ее помощью студентов-медиков учат прежде всего рассматривать наиболее вероятный диагноз. Голливуд снял фильм о его жизни. О нем написали биографический роман. Сам Саттон утверждал, что за свою «карьеру» украл больше 20 млн долл. – в пересчете на нынешние деньги. Касперу было до него далеко – они с Вилли Саттоном принадлежали, что называется, к разным налоговым категориям (если, конечно, предположить, что они вообще платили налоги, – а это вряд ли.

Казалось бы, если кто-то и должен был начать эпидемию банковских ограблений, так это Вилли Саттон. Казалось бы, впечатлительные нью-йоркские преступники, глядя на то, как Ловкач Вилли без единого выстрела преспокойно проникает в банковские отделения и срывает королевский куш, просто не могли не сказать себе: а ведь я тоже так могу! В эпидемиологии есть термин «индексный случай» – так называют человека, дающего начало эпидемии. Журналистам, впрочем, больше нравится выражение «нулевой пациент». (На следующих страницах мы разберем один из самых захватывающих случаев в новейшей истории.) Именно таким «нулевым пациентом» и должен был стать Вилли Саттон, верно? Ведь он превратил грязное ремесло налетчика в настоящее искусство.

Но Вилли Саттон так и не спровоцировал эпидемию ограблений банков в Нью-Йорке – ни в 1940-е и 1950-е, годы своего расцвета, ни позже, когда он писал одну книгу воспоминаний за другой. В 1969 г. он выпросил помилование, ссылаясь на плохое здоровье (после этого он прожил еще 11 лет) и придумал себе новое занятие – стал экспертом по тюремной реформе и принялся разъезжать по всей стране с лекциями. Он консультировал руководителей банков по вопросам предотвращения ограблений. Он даже снялся в телерекламе для компании, которая впервые начала выпускать кредитные карты с фотографией владельца: «У карты есть свое лицо, говорят они. Теперь, когда я заявляю, что я Вилли Саттон, люди мне верят». Но появились ли у Вилли Саттона подражатели среди этих людей? Очевидно, нет. Во времена Каспера в Нью-Йорке грабили банки несоизмеримо реже, чем в Лос-Анджелесе.

Эпидемия – по определению – заразное явление, не признающее границ. Когда в конце 2019 г. в Китае впервые появился коронавирус, эпидемиологи сразу же встревожились: вирус может распространиться повсеместно! И они оказались абсолютно правы. Однако лихорадка банковских ограблений охватила Лос-Анджелес, но обошла стороной другие города. Почему?

Это первая из трех головоломок. И ответ на нее связан с известным наблюдением, сделанным врачом по имени Джон Веннберг.

5

В 1967 г., только-только окончив медицинскую школу, Веннберг устроился на работу в штате Вермонт в рамках так называемой Региональной медицинской программы (RMP). Это были годы «Великого общества»¹¹, когда правительство США предпринимало целенаправленные усилия по расширению системы социальной защиты: RMP стала финансируемой из федерального бюджета программой по улучшению медицинского обслуживания по всей стране. Веннбергу поручили составить карту качества медицинской помощи в штате, чтобы убедиться, что все жители имеют к ней равный доступ.

Веннберг был молодым идеалистом. Он учился у лучших преподавателей Школы медицины Джонса Хопкинса. Как позже вспоминал Веннберг, он приехал в Вермонт, все еще веря «в общую парадигму, что наука движется вперед и что ее достижения рационально воплощаются в эффективную медицинскую помощь».

В Вермонте насчитывается 251 населенный пункт. Веннберг начал с того, что разделил их на «больничные округа» – в зависимости от того, где местные жители получали медицинскую помощь. В результате у него оказалось 13 таких «округов» по всему штату. Затем он подсчитал, сколько денег тратилось на медицинское обслуживание в каждом из них.

Веннберг предполагал, что в каком-нибудь захолустном бедноватом уголке Вермонта расходы будут низкими. И, согласно той же логике, в более богатых населенных пунктах, таких как Берлингтон – крупнейший город штата, где находятся Вермонтский университет и Шамплен-колледж, где больницы самые новые и современные, а врачи, скорее всего, обучались в престижных медицинских школах, – расходы окажутся повыше. Он был совершенно неправ. Нет, разница в расходах действительно существовала. Но она была не просто заметной (слово «повыше» здесь неуместно). Она была колоссальной. И не подчинялась никакой понятной логике. В ней, как выразился Веннберг, не было «ни складу, ни ладу». Операцию по удалению геморроя, например, где-то проводили в пять раз чаще по сравнению с остальными районами. Шансы на хирургическое удаление аденомы простаты, на гистерэктомию, на аппендэктомию после приступа аппендицита были втрое выше в одних округах, чем в других.

«Различия, как выяснилось, были повсюду, – рассказывает Веннберг. – Например, мы жили между городками Стоу и Уотербери. Мои дети ходили в школу Уотербери, в 16 км от дома. Но если бы мы жили на 100 м севернее, они бы ходили в школу Стоу. И вот что интересно: в Стоу к 15 годам гланды удаляли 70 % детей, а в Уотербери – только 20 %».

В этом не было никакой логики. Стоу и Уотербери были идиллическими городками с обветшалыми зданиями XIX в. Никто всерьез не считал, что один из них более «современный», чем другой. Вряд ли можно было с уверенностью заявить, что в Стоу одна медицинская идеология, а в Уотербери другая. И дело было даже не в том, что в Стоу селились одни люди, а в Уотербери – другие, совсем другие. Люди были, в общем-то, одинаковыми… за исключением того, что детям из Уотербери, как правило, оставляли гланды, а детям из Стоу – нет.

Веннберг был в глубоком замешательстве. Неужели он наткнулся на какую-то странную особенность маленьких вермонтских городков? Он решил расширить исследование на другие районы Новой Англии. Вот его попытка сравнить Миддлбери в штате Вермонт и Рэндольф в штате Нью-Хэмпшир. Взгляните на первые 10 строк: города-близнецы, правда? А теперь – на последние три строки данных. О господи… В Рэндольфе врачи словно пребывали в каком-то кофеиновом угаре: сорили деньгами, госпитализировали и оперировали всех подряд. А Миддлбери? Миддлбери был как будто из другого мира.

ТАБЛИЦА 1. Медицинские и социально-экономические показатели двух городов Новой Англии

* Medicare Part B – часть федеральной программы медицинского страхования США для пожилых людей, покрывающая амбулаторные услуги. – Прим. пер.

Веннберг назвал свое открытие локальной вариативностью и нашел подтверждения этому феномену по всей территории Соединенных Штатов. То, что начиналось как забавное наблюдение, касающееся маленьких городков Вермонта, превратилось в железный закон, который – спустя полвека после поразительного открытия Веннберга – и не думает уходить в прошлое. Вот он: то, как вас лечит ваш врач, во многих случаях определяется не тем, где он учился, не тем, какие оценки он получал, и даже не тем, какой у него характер, – а тем, где он живет.

Почему место имеет такое значение? Самое простое объяснение этой локальной вариативности заключается в следующем: врачи просто делают то, чего хотят пациенты. Давайте рассмотрим для примера относительно простой медицинский показатель: сколько раз врач навещает пациента в последние два года его жизни. В среднем по стране в 2019 г. получалось 54 визита. В Миннеаполисе этот показатель гораздо ниже среднего: 36. А знаете, чему он равен в Лос-Анджелесе? 105! В Лос-Анджелесе врач посещает пациента в его последние дни втрое чаще, чем в Миннеаполисе.

Разница колоссальная. Может быть, все дело в том, что умирающие жители Миннесоты ведут себя как суровые викинги, а лос-анджелесские старики капризны и требовательны? Похоже, что нет. Веннберг и другие исследователи обнаружили, что вариативность малых территорий не зависит от того, чего пациенты хотят от своих врачей. Она зависит от того, чего врачи хотят от своих пациентов.

Почему же поведение врачей в разных местах так отличается? Неужели все дело в деньгах? Может быть, в Лос-Анджелесе больше пациентов с таким типом страховки, которая вознаграждает врачей за усердие? Нет, это тоже, кажется, не слишком-то объясняет ситуацию¹².

А что, если это просто случайность? В конце концов, врачи – тоже люди. А люди могут придерживаться самых разных убеждений. Может быть, в Лос-Анджелесе волею случая собралось много врачей, склонных к излишнему усердию, а в Миннеаполисе (тоже по стечению обстоятельств) их почти нет?

Нет!

Будь это случайностью, усердные врачи были бы разбросаны по всей стране, а их соотношение менялось бы из года в год: здесь прилив, там отлив. Будь это случайностью, в любой больнице работали бы разные врачи, представляющие собой некую выборку представлений о том, как правильно лечить. Среди них был бы доктор Смит, который всегда удаляет гланды, доктор Джонс, который никогда этого не делает, и доктор Макдональд, который действует по ситуации… или по настроению. Но Веннберг много лет назад обнаружил совсем другое. Он нашел медицинские кластеры: врачи в одном «больничном округе» обретали некую общую идентичность. Словно подхватывали одну и ту же заразную идею!

«Прямо загадка в духе “подобное тянется к подобному”, – говорит Джонатан Скиннер, экономист из Дартмутского университета, один из продолжателей дела Веннберга. – Ну хорошо, допустим, у врачей разные мнения… Люди решают для себя, что работает, а что нет. Но вопрос-то в другом – что заставляет врачей из одного района в среднем лечить именно так, а не иначе? В воздухе, что ли, что-то носится?»

6

Локальная вариативность со временем превратилась у медицинских исследователей в настоящую одержимость. О ней пишут книги. Ученые денно и нощно бьются над этим феноменом. Но самое поразительное, что те же загадочные закономерности встречаются и за пределами здравоохранения. Вот вам пример.

В Калифорнии есть общедоступная база со статистикой: сколько процентов семиклассников в той или иной школе штата получили все прививки из рекомендованного списка – от ветрянки до кори, от свинки и краснухи до полиомиелита и т. д. Если бегло пробежаться по этому длиннющему списку, кажется, что там все просто и понятно. Подавляющее большинство детей в муниципальных школах Калифорнии привиты по полной программе. А как обстоит дело в частных школах? Они, как правило, меньше и… своеобразнее. Может быть, там вариативности побольше? Давайте взглянем¹³.

Вот показатели вакцинации в нескольких частных начальных школах округа Контра-Коста к востоку от Сан-Франциско – я выбрал наугад.

Школа Святого Иоанна Крестителя – 100 %

Христианская школа Эль-Собранте – 100 %

Еврейская дневная школа Контра-Коста – 100 %

И так далее – частных начальных школ в Контра-Косте полным-полно, и, похоже, местные жители весьма серьезно относятся к защите своих детей от инфекционных заболеваний.

Школа Святой Перпетуи – 100 %

Школа Святой Екатерины Сиенской – 100 %

Но постойте-ка. Одна школа серьезно выбивается из общего ряда.

Вальдорфская школа Ист-Бэй – 42 %

Сорок два процента? Может быть, это статистическая случайность, отклонение от общей закономерности?

Давайте поглядим на частные школы соседнего округа Эль-Дорадо.

Академия GHS – 94 %

Школа Святой Троицы – 100 %

А теперь внимание:

Вальдорфская школа Сидар-Спрингс – 36 %

Берем Лос-Анджелес. В большинстве средних школ, как и в других местах штата, показатели близки к 90 или даже к 100 %. Но есть и исключение – в элитном районе Пасифик-Палисейдс, на самом западе города.

Вальдорфская школа Вестсайд – 22 %

Вальдорфские школы (для тех, кто не в курсе) появились в начале XX в., их придумал австрийский педагог Рудольф Штайнер. Школы эти небольшие, недешевые и нацелены на «всестороннее» воспитание личности – педагоги стремятся развивать в детях творческое начало и воображение. В мире несколько тысяч вальдорфских учебных заведений (в основном это детские сады и начальные школы), а в Калифорнии их около двух десятков. И почти всегда самые низкие показатели вакцинации детей в любом калифорнийском городе, где есть вальдорфская школа, наблюдаются… конечно же, в вальдорфской школе. (Нет, встречаются и другие школы с таким же высоким процентом непривитых детей, как в вальдорфских. Но редко.)

Вот округ Сонома:

Начальная школа Святого Викентия де Поля – 100 %

Христианская школа Ринкон-Вэлли – 100 %

Дневная школа округа Сонома – 94 %

Школа при соборе Святого Евгения – 97 %

Школа Святой Розы – 100 %

Вальдорфская школа Саммерфилд – 24 %

Если интересно, вот еще несколько цифр по вальдорфским школам Калифорнии:

Вальдорфская школа округа Ориндж – 44 %

Вальдорфская школа Сакраменто – 46 %

Вальдорфская школа Сан-Диего – 20 %

Вальдорфская школа Сан-Франциско – 53 %

Вальдорфская школа Санта-Круз – 60 %

Вальдорфская школа Сьерра – 58 %

В середине 2010-х в Калифорнии случились две вспышки кори – одна из них в Диснейленде. Эти вспышки породили разговоры о том, что в штате существует проблема с отказом от прививок. Но это не так. Еще раз взгляните на список начальных школ со стопроцентной вакцинацией. На самом деле проблема с прививками характерна для небольших групп внутри штата: например, для родителей, отдающих детей в совершенно определенный тип начальной школы. Джон Веннберг мгновенно распознал бы этот паттерн. Недоверие к вакцинам и отказ от прививок – это она, локальная вариативность.

Таков первый урок социальных эпидемий. Рассматривая заразное явление, мы считаем, что траектория его распространения – нечто хаотичное, необузданное. Но ничего хаотичного или необузданного ни в лос-анджелесской эпидемии ограблений банков, ни в различиях во врачебной практике в Уотербери и Стоу, ни в убеждениях родителей учеников из вальдорфских школ нет. Каковы бы ни были заразные идеи, объединяющие этих людей, они неизменно утрачивают силу за пределами их сообщества. Где-то должен быть какой-то свод правил.

Что подводит нас к головоломке номер два.

Глава 2
Проблема в Майами
«Просыпаюсь утром, выкуриваю сигарету, а потом с восьми и, скажем, до полудня отмываю больше миллиона»

1

«Ваша честь, перед вами стоит сломленный человек… Я потерял все, что любил, все, что было мне дорого. Разрушил свой брак. Искалечил жизнь детям, трем своим чудесным детям. Причинил огромную боль пожилым родителям. И винить в этом я могу только себя».

12 сентября 2019 г. Федеральный суд. Присяжные признали Филипа Эсформеса виновным по одному из крупнейших в истории США дел о махинациях с программой Medicare. Теперь подсудимый умоляет о снисхождении.

«С того дня, как меня арестовали, 22 июля 2016 г., я потерял больше 20 кг. От меня осталась одна оболочка. В ногах нарушено кровообращение. Колени опухли. Возникло кожное заболевание. Уже 37 месяцев я не видел солнца».

Расследование преступной деятельности Эсформеса – сети домов престарелых – тянулось годами. Суд длился почти два месяца. Присяжные выслушивали показания о взятках, фальшивых счетах, отмывании денег… Всплыла информация о 256 банковских счетах и о множестве нечистых на руку врачей, участвовавших в мошеннических схемах. Ближайшие соратники Эсформеса, нацепив прослушивающие устройства, часами записывали разговоры, пролившие свет на то, как подсудимый управлял своей огромной империей.

«Эти записи показывают, что я человек, который идет по головам, не ценит то хорошее, что есть в его жизни, действует так, будто для него не писаны законы. Я признаю свою вину».

И тут он разрыдался.

2

Когда-нибудь по мотивам дела Эсформеса снимут отличный фильм. В этой истории есть все, о чем только может мечтать Голливуд. Для начала сам Эсформес – загорелый красавец, вылитый Пол Ньюман. Разъезжал на Ferrari Aperta стоимостью 1,5 млн долл., щеголял швейцарскими часами за 360 000 и летал с побережья на побережье на личном самолете. Присяжным рассказали о его встречах с роскошными красотками в номерах люкс, об истерических припадках, о звонках на рассвете, о том, как он упорно называл наличные «фетучини»¹⁴. Его описывали как «одержимого» и чуть ли не как «биполярника», упирая на то, что он «может позвонить днем и ночью, заставляет колесить по городу, доводит всех до белого каления, прессует людей как может и вечно всем недоволен».

И это слова одного из его собственных адвокатов!

Филип Эсформес строго соблюдал Шаббат, но в полночь, когда религиозный запрет на работу спадал, мчался с инспекцией в свои дома престарелых – все ли там идет как надо? У него было два сына, и старшего он, невзирая на явное отсутствие данных, решил сделать звездой студенческого баскетбола. В YouTube до сих пор можно найти видео, где щуплый парнишка старательно выполняет упражнения под неусыпным оком целой армии профессиональных тренеров.

«Вы не представляете, как он гонял детей, – рассказывает адвокат Эсформеса Рой Блэк. – Словно это была профессиональная спортивная команда».

«Он был просто помешан на этом. Ездил с ними на все сборы. Выискивал отели рядом с синагогой, чтобы по субботам можно было ходить туда пешком. Контролировал каждую мелочь в их жизни – такой уж он был человек. Он был как…»

Блэк пытается подобрать нужное слово: «По сравнению с ним любая мать-наседка – так, цыпленок. Этот тип был хозяином курятника».

Блэк, за свою долгую карьеру защищавший всевозможных наркоторговцев, мошенников и аферистов, похоже, не получал никакого удовольствия от работы с Филипом Эсформесом.

«Понимаете, Филип хотел сам руководить защитой – чего мы, разумеется, ему не позволили. Он был просто невероятно… напористым», – говорит Блэк.

«Я беседовал с ним часами. Выходил из федеральной тюрьмы весь взмокший, так что приходилось ехать домой в душ. А потом глотать валиум или что-нибудь в этом роде».

В зале суда сидел отец Филипа, легендарный Моррис Эсформес – блестящий, красивый, остроумный и, по словам его бывшего одноклассника, «самый крутой парень» в иешиве¹⁵. Ортодоксальный раввин, построивший в Чикаго империю домов престарелых и пожертвовавший на благотворительность больше 100 млн долл. Моррис настроил автомобильный гудок так, чтобы тот играл тему из «Крестного отца». Как-то раз явился на интервью к двум журналистам в форме «Лос-Анджелес Лейкерс» фиолетово-золотого цвета и в подходящей по цвету кипе. Если с журналистами что-нибудь случится в ходе расследования, связанного с его бизнесом, предупредил старший Эсформес, Главный раввинат Израиля уже согласился освободить его от «духовной ответственности».

«Думаю, Филипом, жившим в родительской тени, двигало желание доказать отцу, что он и сам может добиться успеха», – заметил один из адвокатов Эсформеса в минуту откровенности. Впору вызывать Фрейда в качестве свидетеля.

На суде всплывали истории об оргиях, о поездках в Лас-Вегас. В эпизодической роли мелькнула начинающая модель Victoria’s Secret. Возник странный побочный сюжет о том, как Филип давал взятки тренеру Пенсильванского университета, чтобы тот взял его сына Мо в баскетбольную команду. Были и два звездных свидетеля – братья Дельгадо. Один из них, весивший под 250 кг, сделал ребенка любовнице, а потом для удобства поселил ее в квартире, принадлежавшей его жене (да, братья Дельгадо выкручивались из щекотливых ситуаций умеючи). Если пролистать все 9757 страниц судебных протоколов, таких моментов обнаружится столько, что они начнут казаться совершеннейшей рутиной.

Прокурор допрашивает одного из многочисленных свидетелей обвинения о мошеннической схеме в сфере здравоохранения с участием компании ATC¹⁶.

Вопрос. И когда это началось?

Ответ. В 2002-м, когда я получил лицензию поставщика медицинских услуг.

Вопрос. И на какую сумму ATC выставила счета Medicare?

Ответ. На 205 млн.

Вопрос. А… сколько вы платили в месяц разным поставщикам в качестве взяток? Общая сумма?

Ответ. Доходило до 300 000–400 000 в месяц.

Чуть позже адвокат возвращается к теме взяток.

Вопрос. Опишите присяжным, как вы распределяли эти суммы. Нарисуйте картину: как это происходило каждый месяц?

Ответ. Как я уже говорил, у меня были деньги от отмывания. А еще мне нужны были стопки купюр – по 100 долл., по 50, двадцатки, десятки, пятерки. Ну и конверты.

Да, чтобы ежемесячно раздавать 400 000 наличными в виде взяток, конвертов нужно немало. И, кстати, если изучать это дело достаточно долго, то можно прийти к мысли, что Филип Эсформес, может статься, не такой уж скверный человек.

«Он приезжал в свои заведения в ночь с субботы на воскресенье. Проверял их. Бывал там каждый день, мотался по городу».

Это говорит один из адвокатов Филипа, Говард Сребник. Его последняя речь в защиту клиента временами звучала как поэзия.

«Он привозил в дома престарелых [баскетбольную звезду] Дуэйна Уэйда, чтобы пациенты могли с ним пообщаться… Мистер Эсформес приходил и обнимал пациентов. Танцевал с ними. Он дарил любовь всем, кто на него работал, – такую любовь, что эти люди пришли в суд, чтобы засвидетельствовать ответное чувство…»

Что же случилось с Филипом Эсформесом? Почему человек, способный на такую любовь, так безрассудно сломал себе жизнь?

На слушаниях по вынесению приговора самые пронзительные показания дал раввин Шолом Липскар, знавший семью много лет. За долгие годы, что Эсформес провел в тюрьме в ожидании суда, Липскар навестил его не меньше 50 раз. Он как никто другой понимал душевное состояние Эсформеса.

«Его душа разбита вдребезги. Сердце разбито. Сама его личность изменилась», – сказал Липскар судье.

«Насколько я знаю, вы, ваша честь, сами как-то сказали: есть плохие люди, которые творят зло, а есть хорошие люди, которые совершают ошибки. Филип – из вторых. Он начинал как Филип Эсформес из необыкновенной семьи, из прекрасного рода. Я знал его бабушку и дедушку. Они молились в нашей синагоге. Дедушка, помню, приезжал в инвалидном кресле и молился всем сердцем, всей душой. Потом Филип стал успешным человеком в Чикаго. Он был Филипом из Чикаго, он помогал всем тамошним учреждениям. А потом – приехал в Майами, где так легко превратиться в Филипа из Майами, сломленного человека, и застрял в среде, где дело было уже не только в деньгах».

Видите? Майами. По мнению Липскара, беды Эсформеса начались, когда он покинул родной город ради Южной Флориды.

Не забудем, что это было слушание по вынесению приговора – когда осужденный по закону жанра собирает друзей, чтобы те сказали о нем что-нибудь хорошее. «Это не совсем его вина» – традиционная защитная линия для всех в таком положении. Старая как мир история: двое нашкодивших мальчишек в кабинете директора.

И все же в словах Липскара слышится что-то до боли знакомое. Истории с ограблениями банков и вальдорфскими школами учат нас: модели поведения привязываются к местам обитания самым неожиданным образом. Раввин, строго говоря, привел аргумент в пользу локальной вариативности, в пользу влияния конкретной территории на человека.

«Он потерял себя. Спросите у его семьи. Филип и сам вам скажет: “Я потерял себя. Свернул не туда. Рухнул в пропасть”».

Он был Филипом из Чикаго, уважаемым бизнесменом из почтенной семьи. (Справедливости ради, Эсформесы не были абсолютно безупречны. В Иллинойсе у них случались мелкие стычки с законом. Но ничего подобного тому, что произошло в Майами!) А потом стал Филипом из Майами – и потерял себя. Это все равно что переехать из Уотербери в Стоу.

3

Вернемся ненадолго к вальдорфским школам. Самое очевидное объяснение их необычности состоит в том, что эти школы просто-напросто притягивают родителей, которые уже настроены против прививок. Однако антрополог Элиса Собо, изучив вальдорфскую культуру, обнаружила, что это не так. «Люди отдавали своих детей в эти школы не потому, что искали оазис, где нет вакцинации», – говорит она. И тут же уточняет: разумеется, некоторые приходили именно за этим. Но тенденция была обратной. «Похоже, люди перенимали это поведение, этот образ мыслей, эти убеждения уже там, в школе», – отмечает Элиса.

Она заметила любопытную закономерность в семьях, где было несколько детей, посещавших вальдорфские учреждения. «Если родители приводили трехлетнего малыша в подготовительную группу, а затем, по мере увеличения семьи, отдавали в то же заведение и других детей, то младшие дети получали уже меньше прививок, а те, кто рождался после них, – еще меньше». Вальдорфская школа словно околдовывает своих подопечных, и чем дольше вы там остаетесь, тем крепче становятся чары.

Как же действует это колдовство? Давайте посмотрим, что рассказывают выпускники в рекламном ролике одной из чикагских вальдорфских школ. (Я выбрал его наугад – на YouTube таких промороликов не счесть.) Несколько молодых симпатичных профессионалов рассуждают о том, чему научились за время пребывания в вальдорфской школе. Вот что говорит Сара:

«Вальдорфская школа развивает в тебе абсолютную любознательность. Возникает своего рода вальдорфский эффект: ты жадно впитываешь знания, интересуешься всем на свете, а не просто заучиваешь то, что для тебя разложили по полочкам».

Следом говорит Аврора:

«Особенность вальдорфской школы в том, что она учит учиться. И не просто учит учиться – она учит хотеть учиться, пробуждает желание и способность находить нужные ответы, добывать необходимую информацию».

Есть что-то прекрасное в том, как вальдорфская школа воспитывает в своих учениках любопытство к миру. Но, как видите, эта же идея способна завести в странные дебри.

Родители, которые делают детям прививки, готовы довериться опыту медицинского сообщества. Могу ли я точно сказать, как работает вакцина и что происходит с иммунной системой моих детей, когда им делают укол? Нет. Но я понимаю, что многие разбираются в этом лучше меня, и доверяю их мнению. А вальдорфские ценности подразумевают, что нельзя слепо полагаться на суждение экспертов. Эти ценности дают людям уверенность, что они способны самостоятельно разобраться в сложных вопросах. В ролике режиссер по имени Эрик говорит:

«Я могу оказаться где угодно и сразу включиться в работу, не сбиваясь с ритма. Вальдорфская школа прививает уверенность, что ты имеешь на это право».

Последнее слово в ролике остается за Сарой. «В вальдорфской школе у тебя развивается легкий комплекс супергероя, – говорит она и подмигивает. – Это единственная опасность, которая грозит вашему ребенку».

Учтите: родители-вальдорфцы общаются не только между собой. Они живут в мире, полном коллег, друзей, родственников и соседей, твердо убежденных в пользе вакцинации. Без сомнения, родители-вальдорфцы постоянно слышат эти возражения. Наверное, педиатр смотрит на них как на умалишенных всякий раз, когда они приводят ребенка в клинику. Но большинству из них все это внешнее давление нипочем.

«Болели ли они? Да», – пишет блогерша под ником Вальдорфская Мама. Она рассказывает, что случилось, когда она решила отказаться от рекомендованного графика прививок.

«Одно Рождество мы провели на карантине с ветрянкой. (Отличный повод пропустить все эти походы по гостям!) У младшего болезнь проявилась по полной, до сих пор остались рубцы.

У старшего сына все прошло легко – болезнь его будто даже не тронула. Но через несколько лет, когда другие дети в школе заболели ветрянкой, у него появился опоясывающий лишай¹⁷. Может, и правда лучше переболеть как следует. Отмучился – и дело с концом».

Конечно, есть простой способ уберечь ребенка от опоясывающего лишая, боль при котором обычно тянет на 9–10 баллов из 10. Достаточно сделать прививку от ветрянки.

Вальдорфская Мама продолжает. Она не стала прививать детей и от коклюша. И что же? Ее дети заболели коклюшем.

«Это была самая жуткая болезнь в нашей жизни. Дети подхватили ее от другого ребенка, с которым играли на пляже. Мы тогда жили в Калифорнии, и это до сих пор одно из самых тяжелых и изматывающих переживаний в моей жизни. Младший сын никогда так сильно не болел. Старший, который успел получить две дозы АКДС¹⁸, мучился не так сильно, хотя тоже переболел. Сделала бы я прививку и младшему, если бы знала заранее, что он будет так страдать? Возможно. Но теперь, когда все позади, я уверена, что мои сыновья гораздо лучше защищены от этой болезни».

На протяжении всего этого изматывающего периода – рубцов от ветрянки, приступов опоясывающего лишая и мучительного коклюша – ее поддерживала одна мысль.

«У моих детей было вальдорфское образование – а значит, каждый день они занимались искусством, творчеством, играли в помещении и на улице, получали образование, которое не травмирует, а, напротив, наполняет жизненной силой, помогает развиваться. Я решила не делать детям прививки, но старалась поддержать их как могла».

Что бы ни было источником вальдорфских чар, они поистине могущественны.

Приведу другой пример, на этот раз напрямую из исследования, посвященного локальной вариативности. Если у вас нелады с сердечно-сосудистой системой, один из инструментов в арсенале кардиолога, – катетеризация сердца. Катетер – это пластиковая трубка длиной чуть больше 1 м и толщиной около 2 мм. Ее вводят через артерию или вену и осторожно протягивают к сердцу, где с ее помощью диагностируют проблемы. Но частота применения этого полезнейшего медицинского инструмента – как и любого другого – сильно разнится от города к городу. Скажем, если взять США в период с 1998 по 2012 г., то лидером по катетеризации был Боулдер (штат Колорадо). Если бы сердечный приступ настиг вас в Боулдере, медики применили бы катетеризацию с вероятностью 75,3 %. А в конце списка оказался Буффало (штат Нью-Йорк), где катетеры использовались лишь в 23,6 % случаев. Думаю, вас уже не шокируют подобные примеры локальной вариативности. Но стоит отметить: разница огромная. То, как лечили сердечный приступ в Боулдере, разительно отличалось от практики, принятой в Буффало.

(Следует отметить: это вовсе не значит, будто в те времена было выгоднее получить сердечный приступ в Боулдере, чем в Буффало. Напротив, катетеризация сердца – процедура очень дорогая, и у нее есть свои риски. Нет веских доказательств, что в Буффало вероятность умереть от инфаркта была выше, чем в Боулдере. По правде, тут можно даже сказать, что печально известная своей расточительностью и дороговизной американская система здравоохранения работала бы куда эффективнее, если бы всех жертв инфаркта отправляли лечиться в западную часть штата Нью-Йорк, а сэкономленные деньги тратили на то, чтобы приучать гипертоников правильно питаться и больше двигаться.)

Этому различию есть очевидное объяснение.

«Из моего окна виден Форт-Эри – он прямо через озеро, в Канаде», – рассказывает Виджай Айер, заведующий отделением кардиологии Университета штата Нью-Йорк в Буффало. По его словам, Буффало испытывает влияние своего гораздо более крупного северного соседа, что неизбежно. В те годы, вспоминает Айер, по частоте катетеризации сердца Буффало был ближе к Торонто, чем к Нью-Йорку. И это не единственный пример. Взять хотя бы технику радиального доступа. Очень долго кардиологи прибегали к феморальному доступу – вводили катетер через бедренную артерию. Но в конце 1980-х канадский кардиолог Люсьен Кампо начал использовать другую точку входа – лучевую артерию, которая идет от запястья.

Радиальный доступ освоить сложнее, но у него оказалось куда меньше побочных эффектов: пациенты легче его переносят, смертность снижается, выписка ускоряется. В Буффало внедрили это новшество задолго до других городов США. «К нам приехали два врача из Торонто и привезли с собой этот навык. А еще один наш коллега специально поехал учиться в Монреаль, потому что считал этот метод перспективным, – рассказывает Айер. – Когда я проходил практику в Буффало в 2004–2005 гг., в США радиальный доступ применяли примерно в 10 % случаев. А мы уже тогда проводили 70 % вмешательств через лучевую артерию».

Канадская медицина во многом отличается от американской. В Канаде действует национальное медицинское страхование, а не запутанная сеть частных страховщиков. В 2022 г. США потратили на здравоохранение 17,3 % ВВП. Канада – 12,2 %, примерно на треть меньше. В Канаде куда больше задумываются о том, оправданны ли дорогостоящие процедуры. (Это еще одна причина, по которой канадские врачи так быстро перешли на радиальный доступ: он дешевле, чем феморальный.)

Иными словами, Буффало потому и остается Буффало, что некоторая «канадскость» неизбежно просачивается через реку Ниагара и окутывает местные больницы. В том, что касается здравоохранения, Буффало – одиннадцатая провинция Канады. А Боулдер? Боулдер в сотнях миль от канадской границы. Там все по-другому.

И вот тут начинается самое интересное. Несколько лет назад экономист Дэвид Молитор задался вопросом: что происходит, когда кардиолог переезжает из такого места, как Боулдер, в такое место, как Буффало?

По мнению Молитора, кардиолог из Боулдера превращается в кардиолога из Буффало. Трансформация, конечно, не стопроцентная (это было бы жутковато). Но в целом врач, сменивший место работы, примерно на две трети перенимает практику своего нового дома.

«Все происходит в один миг, и это о многом говорит, – объясняет Молитор. – Что-то меняется – очень и очень быстро, в первый же год».

«Если бы дело было только в обучении – ну, знаете, впитываешь информацию от новых коллег и обновляешь свои представления, – процесс был бы более постепенным. Да, определенный эффект проявляется сразу, но затем ты продолжаешь меняться, со временем все больше и больше уподобляясь своему новому окружению».

Но все происходит иначе. Вы приезжаете в Буффало – и… бум! Только вдумайтесь, как это странно. Вы кардиолог. Пятнадцать лет вы лечили людей от инфаркта в большой университетской клинике в Боулдере. Вы такой отличный специалист, что получаете заманчивое предложение из Буффало. Вас берут на работу без какой бы то ни было специальной переподготовки. Новые коллеги не усаживают вас перед собой, не читают нотаций, не заявляют: «У нас так не принято». Нет, вас наняли именно потому, что вы их устраиваете сами по себе. Как есть. И вот вы приходите в новый кабинет, который почти не отличается от прежнего, вам доступны те же технология и медикаменты, что и в Боулдере. Пациенты жалуются на те же симптомы, что и боулдерцы. Все то же самое! Разве что за окном теперь не гряда Скалистых гор, а Канада. И вуаля! В одночасье вы превращаетесь едва ли не в типичного кардиолога из Буффало. «Дело не в том, что врач учится чему-то новому, – говорит Молитор. – Дело в том, как на него влияет окружение».

Когда раввин заявил, что с Филипом Эсформесом что-то случилось после переезда в Майами, он имел в виду именно это. Он хотел сказать, что его друг оказался в положении того самого кардиолога, перебравшегося в Буффало, или матери, отдавшей ребенка в вальдорфскую школу. В каждом сообществе есть свои веяния – и это очень заразительные веяния. Даже, можно сказать, заразные.

Впрочем, нет: веяния – не совсем точное слово. Лучше подойдет слово атмосфера. Атмосфера – это воздушная оболочка Земли, и особенности этой оболочки влияют на поведение и развитие всех видов, обитающих на поверхности. Мне кажется, что локальная вариативность – то, что отличает вальдорфские школы от других или Боулдер от Буффало, – больше похожи на атмосферу, чем на простые веяния (веяния времени, моды и т. д.). Атмосферу не вдалбливают в голову каждому жителю. Мы дышим воздухом, но не замечаем его. Мы склонны о нем забывать, потому что сосредоточены на том, что видим. Но влияние атмосферы очень, очень велико.

Итак, загадка номер два: что же это за атмосфера Майами, которая околдовала Филипа Эсформеса? И откуда она взялась?

4

Medicare – государственная система медицинского страхования для пожилых американцев – охватывает 67 млн человек, и ее годовой бюджет превышает 900 млрд долл. Ее создали в 1965 г., и вскоре те, кто нечист на руку, сообразили, что программа такого масштаба и с такими деньгами – это золотая жила.

Во-первых, стать поставщиком услуг Medicare не так уж сложно. Для регистрации достаточно подать онлайн-заявку на получение национального идентификатора поставщика (NPI) – десятизначного номера, по которому вы затем выставляете государству счета за услуги.

«Эта система построена на доверии», – объясняет Аллан Медина. Он был главным обвинителем по делу Эсформеса. Он больше 10 лет проработал на руководящем посту в Министерстве юстиции и расследовал случаи мошенничества с Medicare, поэтому, вероятно, лучше всех разбирается в том, как надуть систему.

«Вы заполняете формы и на обороте ставите галочку: “Я обязуюсь следовать правилам Medicare”. Вы даете обещание. Именно с этого начинается доверие».

Кто-то должен быть указан как «номинальный владелец» нового предприятия. Но кто он, этот владелец? Программе, обслуживающей 67 млн человек, сложно проверить личность каждого поставщика. Еще нужен адрес предприятия – реальное место ведения бизнеса, чтобы можно было провести инспекцию. Но такие проверки мало что дают. «Если вы знаете, в какой день к вам придут, – говорит Медина, – то можете все подготовить для шоу. А потом – вперед».

«В основе любого медицинского мошенничества – три главных составляющих. Нужны пациенты, верно? А если есть пациенты, нужны медики. Нужны медсестры. Нужны врачи, готовые подписать распоряжение, которому Medicare поверит и которое утвердит. Но даже если у вас есть врач и пациенты, ничего не выйдет, потому что нужен третий шаг. Нужны документы. Нужны подложные медицинские карты».

Мошенничество с Medicare – это бесконечный поток довольно изощренных вариаций на тему поддельных пациентов, врачей и документов. Иногда врачи в доле. Иногда их идентификатор NPI просто крадут из интернета. Иногда они действительно оказывают какую-то услугу, но выставляют счет за нечто гораздо более дорогое. А иногда даже не утруждают себя. Допустим, вы открываете реабилитационный центр. Находите людей, готовых притвориться травмированными, отправляете их к врачу, который за взятку выпишет направление в ваш центр, и подделываете медкарту, где указано, что пациент прошел интенсивный курс реабилитации, – хотя на самом-то деле вы палец о палец не ударили.

Но вдруг в Medicare что-то заподозрят? Разве ваши имя и адрес не указаны в форме регистрации NPI? Нет, если в форме стоит чужое имя, а его обладатель – надо же, как удачно получилось – уже находится за границей. Medicare переводит деньги вашей фирме-однодневке, а вы тут же их обналичиваете, старательно отмывая, чтобы банки не заподозрили неладное. Для этого хорошо подойдет наркоторговец. У него уйма наличных, которые нужно вывести из страны. А вам как раз нужны наличные – для взяток врачам и больницам. И вот вы выделяете наркодилеру долю в своем «законном» бизнесе в обмен на наличные для взяток.

А теперь появилась еще и телемедицина, где по новым правилам не нужно даже видеть пациента, чтобы получить деньги за его лечение. Серьезно?! Еще бы. Когда во время ковида правила телемедицины стали мягче, Medicare-мошенники возрадовались. Количество и разнообразие подобных схем растет, они становятся все более замысловатыми и изобретательными – настолько, что общий объем мошенничества с Medicare оценивается примерно в 100 млрд долл. ежегодно. А центром этой невероятной эпидемии преступности был и остается Майами.

Медина вырос в Майами-Бич. Вырасти в Майами для того, кто занимается мошенничеством с Medicare, – все равно что родиться в Альпах, если метишь в чемпионы по горным лыжам. Сразу фора перед теми, кто вырос на равнине. «Тогда я этого не замечал, но сейчас, оглядываясь назад, вспоминаю, как повсюду открывались подозрительные фармкомпании, – рассказывает он. – И делалось это довольно нагло. Вот, например, к моей бабушке – она недавно умерла – прямо на автобусных остановках подходили вербовщики пациентов, вовлекающие людей в схемы медицинского мошенничества».

Когда федеральное правительство всерьез взялось за борьбу с мошенничеством в системе Medicare, были созданы специальные региональные оперативные группы, в которые вошли сотрудники ФБР, федеральной прокуратуры США и агенты из управления генерального инспектора при Министерстве здравоохранения и социальных служб. Где же появилась первая группа? В Майами. И, пожалуй, проще всего объяснить этот выбор с помощью следующей таблицы. В ней показано, сколько Medicare тратила в 2003 г. – в расчете на одного застрахованного – на медицинское оборудование длительного пользования: костыли, бандажи, ортопедические приспособления, инвалидные коляски и ходунки. С тех пор мошенники, конечно, освоили куда более изощренные и прибыльные схемы. Но началось все именно с инвалидных колясок и ходунков.

Давайте взглянем, что там во Флориде.

ТАБЛИЦА 2. Расходы Medicare на медоборудование в расчете на одного застрахованного по городам Флориды, 2003 г.

Самый высокий показатель в этом списке у Панама-Сити – 321,42 долл. на пациента Medicare. Самый низкий у Сарасоты – 189,87 долл. Разница существенная, и следователь по делам о мошенничестве мог бы задаться вопросом: почему в Панама-Сити Medicare выставляют счета на 70 % больше за те же инвалидные коляски, что и в Сарасоте? Но в остальном картина выглядит вполне естественно: в Форт-Лодердейле, Джексонвилле, Клируотере, Орландо и большинстве других городов расходы держатся на уровне 200 долл. в год.

Но погодите. Я еще не сообщил данные по Майами.

Готовы? 1234,73 долл.

5

Откуда же взялась эта майамская история? Спросите у сотни жителей Майами – получите сотню разных ответов. Но, пожалуй, самое убедительное объяснение можно назвать «теорией 1980 г.». Оно изложено в увлекательной книге Николаса Гриффина «Год опасных дней» (The Year of Dangerous Days).

Аргументация Гриффина примерно такова. До 1970-х Майами был тихим, сонным южным городком, переживавшим не лучшие времена. Когда-то он был зимним курортом, но с появлением авиаперелетов туристы от него отвернулись. Центром притяжения во Флориде стал Орландо. Майами же считался опасным. Майами-Бич представлял собой вереницу обветшалых отелей. Местные предприниматели, задумываясь о возрождении города, вечно пытались взять за образец традиционно успешные американские города. Они мечтали сделать Майами региональным деловым центром, как Атланта, развить банковскую индустрию, как Шарлотт, обзавестись внутренним портом, как Джексонвилл.

Но в 1980 г., утверждает Гриффин, произошли три события, которые превратили Майами в нечто совсем иное. Первое: в город пришли наркоденьги. Раньше наркоторговля в Южной Флориде была семейным бизнесом: мелкие дельцы переправляли на лодках марихуану с Карибских островов на Флорида-Кис, архипелаг примерно в 25 км от Майами. Но затем рынок резко и кардинально переориентировался на латиноамериканский кокаин. К концу 1970-х теневая экономика в округе Дейд¹⁹, где расположен Майами, оценивалась в 11 млрд долл. Не меньше 20 % сделок с недвижимостью оплачивались наличными: покупатели приходили на сделку со спортивными сумками, набитыми купюрами. В 1980-х подсчитали: за три года здесь было потрачено на автомобили почти в 10 раз больше, чем в Джексонвилле и Тампе – двух других крупнейших городах штата. По оценке одного агента Налоговой службы, только в 1980 г. 12 человек внесли в банки Майами от 250 до 500 млн долл. Каждый.

«Важнейшее событие того года, на мой взгляд, заключается в том, как быстро иностранные деньги – или, прямо скажем, наркоденьги – разрушили американские институты, – говорит Гриффин. – Речь ведь именно об этом». Торговля кокаином превратила банки города (и всю банковскую систему) в пособников международных наркокартелей.

А затем коррупция начала разъедать и систему уголовного правосудия. «Отдел по расследованию убийств насквозь пропитался кокаином», – рассказывает Гриффин. Один из банков, связанных с контрабандистами, нанял бывшего чиновника городской администрации. Полицейские из отдела по борьбе с наркотиками начали грабить наркодилеров и присваивать их товар. И все это, продолжает Гриффин, происходило «в то самое время, когда число убийств подскочило на 300 %».

Город вышел из-под контроля. Зимой 1979 г. полицейские жестоко избили чернокожего парня, пытавшегося скрыться от полиции: его задержали после гонок на бешеной скорости. Через несколько дней он умер в больнице. Группу сотрудников полиции отдали под суд. Но когда их оправдали, черный Майами взорвался от ярости, и начались расовые беспорядки – один из самых страшных стихийных бунтов в истории Америки. Белое население тысячами бежало из города, перебираясь за пределы округа – в Форт-Лодердейл, Бока-Ратон и другие северные пригороды.

Той же весной – в апреле 1980 г. – Фидель Кастро решил открыть границы Кубы: все желающие, сказал он, могут покинуть остров. Гриффин называет это «самым безумным» событием того года.

«Демография Майами поменялась буквально за одну ночь. Сомневаюсь, что какой-нибудь другой американский город переживал нечто подобное. Только представьте: вы празднуете Рождество в типичном “англосаксонском” городе, где всем заправляют белые. А к концу года у вас уже город с латиноамериканским большинством, возникшим словно из ниоткуда. И все из-за Мариэльской переправы, так называемого кубинского исхода: Кастро вывалил 125 000 человек на город, где едва насчитывалось 300 000 жителей. Вот так и произошел этот невероятный сдвиг – причем в городе, где только что была поставлена под вопрос деятельность всех ключевых институтов».

Любого из этих событий хватило бы, чтобы город содрогнулся. А Майами пережил несколько травм сразу, и все они привели к одному результату: институты и порядки, на которых город держался поколениями, дали трещину.

«Всегда возникает такой момент, когда все сходится воедино, – говорит Гриффин. – Это была весна 1980 г. Город будто накрыло тремя ураганами за полтора месяца».

Весной 1980 г. обозреватель городской газеты The Miami Herald поинтересовался у мэра города, что он намеревается предпринять в этой ситуации.

«– Где предел возможностей города? Как власти и общество могут справиться с проблемой? – спросил я мэра Майами Мориса Ферре.

– Так же, как Бостон справился с огромным наплывом ирландцев в 1870-х, – ответил он.

– И как же он справился?

– Никак».

Никак. Майами не сумел переварить три тектонических сдвига и жить как ни в чем не бывало. Он стал другим городом.

Что же происходит, когда человек переезжает в Майами? До 1980 г. ничего особенного и не происходило. Вы просто перебираетесь в захолустный южный городок наподобие Джексонвилла или Тампы. А если в 1980-м? О, тогда вы попадаете в место, где институциональная власть – то самое стабилизирующее влияние порядков и обычаев, складывавшихся годами, – разрушена до основания.

1980-й стал звездным часом для печально известного колумбийского отмывателя денег по имени Исаак Каттан-Кассин. Он подъезжал к банку на бульваре Бискейн в центре Майами, выкликал охранника и просил его внести внутрь два огромных чемодана, набитых сотнями тысяч долларов. И так каждый день.

«Рекорд был, по-моему, 328 млн за год, и все наличными. То есть… банку пришлось нанять пять человек, которые работали по ночам и пересчитывали деньги, – рассказывает Гриффин. – И при этом все делали вид, что ничего такого не происходит. Просто фантастика».

Если бы ваш утренний маршрут пролегал по бульвару Бискейн в любой рабочий день 1980 г., вы бы непременно увидели следующую картину: преступник на красном Chevrolet Citation (это был отнюдь не символ престижа), припаркованном во втором ряду у банка, выгружает миллионы, которые собирается отмыть, – причем с помощью самого банка. Разве это не перевернуло бы ваш взгляд на мир?

«Связаны ли напрямую те события и мошенничество с Medicare 30 лет спустя? Не знаю, но похоже, что слабость институтов – неотъемлемая часть здешних правил игры», – говорит Гриффин.

«Знаете, в наших краях это повсюду. Вот вас остановили за превышение скорости. Полицейский сам посоветует не платить штраф. Скажет: “Слушай, выйдет намного дешевле… Позвони в контору моего кузена, отстегни ему 60 баксов, и он все уладит. И права останутся чистыми…”²⁰ Так уж тут все устроено».

6

Солнечный флоридский день. Я вхожу в штаб-квартиру оперативной группы Северного Майами по борьбе с мошенничеством в системе Medicare. В конференц-зале меня ждут Омар Перес Айбар, глава местного офиса, и один из его коллег, Фернандо Поррас: оба молодые, оба говорят на испанском и на английском, легко переключаясь с языка на язык. Похоже, они смотрят на этические координаты преступников, с которыми им приходится иметь дело, со смесью юмора и изумления. Я прошу рассказать мне какие-нибудь майамские байки.

– Ну вот, к примеру, Альфредо Руис, отмыватель денег… – начинает Перес.

Отмывание денег – важнейшая составляющая мошенничества, и это понятно. Когда Medicare переводит вам деньги, их нужно как можно быстрее вывести с банковского счета, пока оперативная группа не напала на след и не заблокировала средства.

– Просыпаюсь, говорит, утром, выкуриваю сигарету, а потом с восьми и, скажем, до полудня отмываю больше миллиона… А потом рабочий день закончен. – Перес указывает на потолок. – И, кстати, одна из подставных компаний, через которую отмывались деньги… Ее офис был прямо над нами, на четвертом этаже.

Да, Руис снял офис для одной из своих подставных фирм этажом выше штаб-квартиры той самой оперативной группы, которая должна была эти фирмы прикрывать. Похоже, Перес и Поррас испытывали невольное восхищение такой наглостью. Руис разъезжал на Lamborghini Urus за 250 000 долл., причем то и дело перекрашивал машину, чтобы его труднее было выследить. (Lamborghini Urus похож на тачку из супергеройского фильма. На таких ездят, по-моему, только в Майами и больше нигде.)

– Мы взяли его в отеле «Билтмор», в люксе Аль Капоне, – сказал Перес.

Почему-то я не удивлен.

По словам Переса, другие регионы страны – особенно Лос-Анджелес – порой обгоняют Майами по отдельным категориям подозрительной активности в системе Medicare. Но некое фирменное бесстыдство, особая развязность и склонность к показухе – все это чисто майамское. Однажды Перес обнаружил «номинального владельца» фирмы в комнатушке три на четыре метра со стальной решеткой на двери, которая запиралась снаружи. Его работа заключалась в том, чтобы подписывать чеки. Видимо, он исчерпал свою полезность, поэтому его просто бросили умирать… А потом в моду вошла мошенническая схема с капельницами для ВИЧ-инфицированных: аферисты собирали бездомных, привозили их на автобусах в клиники и вкалывали им витамин B₁₂, а затем выставляли Medicare счета как за дорогие противовирусные препараты. Похоже, главный девиз майамских махинаций – «Включи воображение!».

Затем Поррас и Перес говорят, что сейчас покажут мне свои любимые очаги мошенничества. Мы запрыгиваем в служебный автомобиль и катим по шоссе Пальметто на юг, в неприметный район под названием Свитуотер рядом с аэропортом.

И вот мы въезжаем на парковку небольшого двухэтажного офисного сооружения под названием «Фонтенбло-парк». Снаружи это ничем не примечательное здание постройки 1970-х гг., но в хорошем состоянии. Множество окон, недавно покрашенный фасад, аккуратно подстриженные газоны. Вестибюль тоже кажется самым обычным… если не приглядываться к плану этажей на стене. Вы наверняка видели такие черно-белые схемы с обозначением всех кабинетов, коридоров, лифтов и пожарных выходов. План «Фонтенбло» больше походил на лабиринт из тесных комнат, пересданных в субаренду и разделенных на еще более мелкие клетушки. Офисов туда напихали столько, что система нумерации выглядела как в китайских жилых мегакомплексах: цифра, буква, цифра – в порядке, кажущемся случайным: 1-R-2, 2-F-3, и так до бесконечности.

Заметьте, речь о здании довольно скромных размеров.

– Меня перевели сюда в 2007-м. И с тех пор я побывал в этом здании, наверное, раз 30, – говорит Перес, когда мы заходим внутрь. На каждой двери вдоль длинного центрального коридора висит маленькая стандартная табличка.

Поррас кивает на одну из дверей: «Так. Это у нас агентство по медицинскому уходу на дому», – и картинно закатывает глаза. Какое там «агентство» – помещение размером с детскую спальню. Чуть дальше по коридору обнаруживается «медицинский центр» величиной с чулан, потом «врачебный кабинет», «реабилитационный центр» и т. д.

В здании с десятками медицинских офисов ожидаешь увидеть пациентов. На каждой табличке значится время работы – с понедельника по пятницу, а мы явились как раз в понедельник ближе к полудню. Где же все?

Мы остановились перед дверью.

– Открыто. Вроде как работает, – говорит Перес. – Загляните-ка.

Я приоткрываю дверь. За столом сидит пожилой человек. Он вздрагивает и удивленно поднимает на нас глаза, будто не понимая, с какой стати его беспокоят.

– На каждый офис – только по одному сотруднику, – поясняет Перес. – И вряд ли они ждут настоящих клиентов.

На стенах здания администрация развесила постеры – красивые фотографии и вдохновляющие надписи наподобие: «Верь в себя, и все получится. Храбрость – не всегда львиный рык. Иногда это тихий голос, который шепчет в конце дня: “Завтра я снова попытаюсь”».

Оба агента хохочут.

– И ведь пытаются же! – восклицает Перес.

– Ага, когда заявку одобряют! – подхватывает Поррас.

Здание просто напичкано подставными фирмами. Medicare требует, чтобы у всех поставщиков услуг был настоящий офис, но в «Фонтенбло-парке», похоже, никто не считал нужным утруждаться и придавать делу хотя бы видимость законности.

Мы возвращаемся в машину и через пять минут оказываемся в «торговом центре» при отеле. Это двухэтажный крытый пассаж с длинными коридорами: по обеим сторонам – маленькие магазинчики. Первый этаж, ориентированный на швейную промышленность, торгует пуговицами, молниями, тканями. А вот второй этаж превращен в настоящий медицинский квартал.

Мы останавливаемся перед пустым офисом с большим окном. К стеклу скотчем прилеплены плакаты, рекламирующие услуги медицинской реабилитации. Дверь открыта. Внутри – большой стол, столик поменьше, принтер и телефон, не подключенный к сети. На стенах – дешевые репродукции картин XIX в. На доске объявлений белеют документы фирмы: права пациентов, разрешение Medicare и организационная структура – члены совета директоров, администратор, корпоративный юрист, офис-менеджер. Все выглядит вполне законно.

Но потом я приглядываюсь к списку повнимательнее и вижу, что во всех графах: генеральный директор, администратор, корпоративный юрист, офис-менеджер – одно и то же имя. В торговом центре жулики столь же беззастенчивы, как и в «Фонтенбло-парке».

– Мы знаем, что есть конторы, которые предлагают готовые решения – под ключ, так сказать, – объясняет Перес. – Говоришь им, какая отрасль тебя интересует или поставщиком каких услуг хочешь прикинуться, и они все организуют.

Действительно, точь-в-точь риелторы, которые готовят дом к продаже.

– Мы бывали в офисах, где есть монитор, системный блок, мышь и клавиатура, – продолжает Перес. – Но ничего не подключено. Просто болтаются провода – или их вообще нет.

Как-то раз попалась фирма, которая за 5000 долл. могла изобразить аптеку. «За эти деньги, – говорит Перес, – тебе доставали четыре куска мыла. И, скажем, несколько оправ для очков. Минимум барахла на полки – просто чтобы все смотрелось как настоящая аптека».

Этот офис тоже выглядит чересчур постановочно, вплоть до аккуратной подставки для визиток на столе. Перес заглядывает в соседнюю дверь – поговорить с дамой за стойкой регистратуры. Ее контора называет себя «компанией по оказанию медицинских услуг».

За секунду до этого Перес предсказывает:

– Спорим, она понятия не имеет, что тут делает?

И точно: на вопрос, что она тут делает, женщина отвечает, что не знает.

Перес бывает в этом торговом центре почти так же часто, как в «Фонтенбло-парке».

– Странно, что они до сих пор не повесили у себя наши фотографии: дескать, увидите этих ребят – гоните их в шею.

А Поррас тем временем висит на телефоне, прося кого-то из оперативной группы пробить по базе Medicare номера счетов той фирмы с репродукциями картин XIX в. на стенах.

– Ага, вот оно, – говорит он, читая сообщения. – Чтобы вы понимали масштаб… Выставили счетов на 5 млн и получили 1,2 млн за первое полугодие 2022-го. С тех пор – ни одного счета. Испарились. Смотали удочки и двинули дальше, к следующему рыбному месту. Даже не потрудились прибрать за собой офис.

– А я отвечаю за весь штат, – добавляет Перес. – У меня есть офисы в Тампе, в Уэст-Палм-Бич, в Орландо, в Джексонвилле. И, знаете, схемы там другие. А здесь, в Южной Флориде, все куда наглее. Тебе плюют прямо в лицо.