Kitobni o'qish: «Сердце купола»

Часть первая. Трещина

Глава 1. Зеркало и голос

(Каин)

«Ты должен найти меня!»

Крик прошёл сквозь сон, как палец сквозь мокрую бумагу. И прозвучал он не во сне: будто кто-то стоял у самого изголовья и сказал это мне в ухо. Я сел. Пульс колотился под горлом, пальцы держали простыню так, словно кровать собиралась уехать из-под меня.

Будильник заиграл на три секунды позже. Шесть утра. Выходные кончились, не начавшись.

Аврора спала, уткнувшись в подушку; прядь тёмных волос вздрагивала в такт дыханию. Беззаботная. И не обязанная вставать, — царапнула привычная кислая мысль. После повышения, когда мы въехали в башню «Эверест», я настоял, чтобы она не работала. «Давай подумаем о семье», — говорил я. «Давай построим свой мирок», — отвечала она, сияя. Когда сияние стало тише, я не заметил.

Свой мирок. В моногороде, который когда-то был зелёной планетой. Настоящего солнца здесь не видели шесть поколений: свет умирающей звезды едва пробивался сквозь купол и размазывался в серый день. Человечество, спасаясь от неё, истратило все ресурсы на эту грандиозную могилу и теперь жило в ней, как живут в доме, назначенном под снос: рожало детей, ходило на работу и молилось.

Молилось особенно усердно с тех пор, как явились Они. Кто они на самом деле, не знал никто. Религиозные войны закончились, когда сильнейшие объединились во Всемирную Церковь Единого Бога. Её товар — вечная молодость в обмен на полную покорность. Конкурентов стёрли. Мир стал серым, тесным и благочестивым — для тех, кто мог заплатить.

Я мог. Ценой работы в «специальном отделе» банка, который возвращает проблемные долги. Ценой красно-чёрных таблеток. Армейский стимулятор со складов войны, которую давно никто не помнил: несколько часов я работал, как машина, а потом сутки не мог вспомнить, зачем вообще работаю. Поставлял их мой арендатор. Арес. Тот самый. Бог войны в изгнании жил в старой квартире Авроры на задворках планеты и расплачивался со мной таблетками вместо денег. Других запасов у бога войны не осталось.

В зеркале прихожей стоял мужчина за тридцать, с прямой спиной и первой упрямой сединой у висков. Седина меня радовала. Их «вечную молодость» я не принимал, как не принимали её мои родители: они хотели прожить отмеренный срок честно и прожили.

До работы я шёл час, заглушая тревогу ритмом шагов. Толпа текла по улицам: офисный планктон вроде меня и сытые «вечно молодые» с сияющей кожей, чьи взгляды скользили по мне без интереса. Я был своим, пока мой атеизм оставался при мне.

У входа в башню «Галерея», где на 67-м этаже помещался мой банк, как всегда, сидел одноглазый бродяга в обтрёпанном плаще с пустой жестяной кружкой. Каждый день я бросал ему монету, не глядя. Монета всегда была одна и та же: старый медный кругляш с солнцем на одной стороне, из отцовской коробки. Почему, я не знал.

Сегодня я посмотрел.

Глаз у него был один, и он ничего не просил. Он оценивал. Так смотрит не нищий, а часовой, который только что убедился: пришёл тот, кого ждали.

Меня обдало холодом. Я бросил монету в кружку, не услышав звона, и почти бегом вошёл в вестибюль.

Весь день я был не в себе. Цифры расплывались. Когда лифт на пятидесятом этаже дёрнулся и свет на секунду погас, кто-то в очереди буркнул: «Опять скачки в нижних секторах. Третий раз на неделе». Я пропустил это мимо ушей.

К полудню я не выдержал и подошёл к окну кабинета. Окно выходило на главную достопримечательность района, золотую Башню Церкви. Она сияла, как витрина ювелирного, куда меня не пустили бы даже в выходном костюме. У её шлюзов сновали дорогие машины и выпускали служителей в расшитых белых мантиях.

Я поднёс к губам кружку, делая вид, что отдыхаю. Но зрачки, всё ещё сжатые вчерашней таблеткой Ареса, сами навелись на окна напротив. На одном из средних этажей стоял мальчик. Лет десяти, очень бледный, в простой белой рубашке. Силуэт у него дрожал, будто я смотрел сквозь горячий воздух над плитой.

Он смотрел прямо на меня.

И голос прозвучал снова. Не во сне. Тихий и чёткий, прямо в мозгу:

«ПОМОГИ МНЕ. ОНИ НЕ ДАЮТ МНЕ УМЕРЕТЬ».

Виски прошило болью. Кружка выскользнула из пальцев, фарфор разлетелся по полу. Когда зрение прояснилось, к мальчику уже бежали фигуры в тёмном. Схватили за руки, загородили собой. В последний миг, прежде чем его утащили вглубь комнаты, я поймал его взгляд. Страха там не было. Только усталость, старая, как сам купол, и просьба.

— Всё в порядке? — спросила секретарша.

— Кофе слишком горячий, — пробормотал я и полез собирать осколки. Руки тряслись.

Домой идти не хотелось. Откат после таблеток я знал хорошо: он не разговаривает детским голосом и не просит дать ему умереть.

Меня звали. И в золотой башне это слышали не хуже меня.

Глава 2. Дань

(Каин)

После работы я не пошёл домой. Сначала позвонил Авроре со служебного коммуникатора и сказал, что задержусь.

— Опять отчёты? — Её голограмма улыбалась, но осторожно. — Каин, за этот месяц я разговаривала только с консьержем и с кофемашиной. Кофемашина, кстати, слушает лучше.

— Я постараюсь пораньше.

— Ты говорил это на прошлой неделе.

Ответить мне было нечего. Мы оба сделали вид, что это шутка.

Дорога на задворки планеты, в трущобы бывшей Африки, заняла вдвое больше обычного. Каждый священник в вагоне монорельса казался шпионом. По пути я купил у торговца пачку сладких лепёшек — привычную «дань» своему арендатору. Район пах гарью, мусором и мокрой золой. В бликах костров дрожали ржавые стены. Подъезд, как всегда, был подозрительно чист: заслуга скучающего бога.

Дверь распахнулась раньше, чем я позвонил.

Арес стоял босой, в майке и простых штанах. На обычно беззаботном лице была тревога. Он выглянул мне за спину, проверяя, один ли я.

— Заходи. У тебя вид, будто за тобой гонится легион фурий.

— Я видел его. Слышал. В Башне Церкви. Мальчик.

Арес подошёл к окну и задёрнул штору, хотя снаружи и так была тьма. Левой рукой он потёр рёбра, где под майкой угадывался старый белый шрам.

— Рассказывай.

Я рассказал: сон, одноглазого, окно, слова, боль. Пока я говорил, шрам на его боку почернел и начал сочиться тёмным.

— Вторые сутки так, — сказал он. — Раньше ныл раз в год, к ночи. Теперь не отпускает. Это не моя рана, человек. Она отзывается на чужую.

— На чью?

— Ты же слышал, кто тебя просит. Не прикидывайся. — Он налил мне чаю, крепче обычного, и сунул кружку в руки. — Пей. Трясёшься.

Чай обжёг горло, и мир на секунду стал настоящим.

— Одноглазый — это Один, — сказал Арес. — Старый болтун и манипулятор. Раз он вышел на тебя, канал открыт. Один зря не шевелится.

— Какой канал? Арес, кто этот мальчик?

Он долго смотрел в чашку.

— Нас осталось мало. Афина ушла в приют для сирот и учит детей, которые не знают, кто она. Гермес держит почту в нижних секторах и прячет под посылками чужие письма. Деметра не выходит из оранжереи, где растёт последняя в городе пшеница. Мы слабеем, потому что планета умирает, а мы с ней связаны. Но он… — Арес поднял глаза. — Он не из нашей когорты. Самый младший. Родился уже после того, как построили купол, из последней вспышки веры, страха и отчаяния. Церковь нашла его первой.

— И что сделала?

— Приковала. Называют его «Сердцем купола». Из него качают ту самую «вечную молодость», которую продают пастве. Пока он мучается, банкет продолжается.

Я вспомнил сияющие лица в толпе, очереди у Башни, сытые лица служителей.

— Как батарейка, — сказал я.

— Как якорь. — Шрам дёрнулся. — Он держит всю эту агонию на плаву, и мы чувствуем каждый его вздох. Для него это медленная смерть. Для нас тоже.

— Его надо освободить.

Арес коротко рассмеялся.

— Освободить. Он сидит в самой охраняемой цитадели в истории. И освободить его можно только смертью. Говорят, если он умрёт, купол рухнет вместе с ним. Церковь этого боится до икоты. А что будет с нами, мы не знаем. Может, исчезнем. Может, наконец уснём.

— При чём здесь я?

— Ты его слышишь. Не вообразил, не увидел призрака. Услышал. Атеист, у которого голова не набита молитвами, и душа почему-то откликается на его боль. Ты можешь быть проводником. Ключом. Или мишенью.

Он сказал это так, как говорят о погоде на завтра.

И вдруг вскинул голову, как зверь, уловивший звук. Расслабленность слетела с него разом. Он метнулся к окну и отодвинул край шторы на сантиметр.

— Собирайся. Сейчас.

— Что?

— Сети слежения. Если Сердце подало голос, Церковь начнёт сплошной скрининг. Твоя сцена в офисе, взгляд на Башню… этого хватит. А раз ты здесь, выйдут и на этот адрес.

— Аврора…

— С ней пока не свяжут. Есть время. Но не здесь. Уходи тем же способом, что в прошлый раз, и возвращайся домой как ни в чём не бывало. — Он рывком открыл шкаф и стал швырять вещи в походный мешок. — И слушай. Если надо будет понять, как Церковь ловит слышащих, найди Афину. Приют «Три сестры», Нижнее кольцо. Скажи, что я жив. Она одна знает, как они работают.

— Арес…

Он обернулся, и иронии в его взгляде впервые не было.

— Я слишком долго прятался. Может, Один прав, и бегать пора перестать. А теперь вали!

От этого «вали» у меня заложило уши. Я попятился к комнате с гобеленом. На пороге оглянулся: контуры Ареса уже плыли, как воздух над костром, и в квартире пахло горячим железом.

Я бросился к гобелену, представляя свою гостиную в «Эвересте». Полотно замерцало. Последнее, что я услышал, шагая в вихрь, был треск: этажом ниже ломали дверь.

Портал выплюнул меня на ковёр в моей стерильной гостиной. Из спальни доносилось ровное дыхание Авроры.

Я постоял у окна, слушая, как за стеклом гудит вентиляция города. Мальчик, шрам Ареса, треск двери этажом ниже — всё это осталось где-то за пределами этой комнаты.

Я лёг на диван, не раздеваясь. Утром совру, что засиделся за картами у Ареса. Пока это почти не ложь.

Глава 3. Витрина

(Аврора)

Она проснулась раньше будильника, от собственного голоса.

«Не уходи», — сказала она вслух пустой комнате и только потом поняла, что повторяет чужие слова.

Во сне был мальчик. Белая рубашка, окно, воздух вокруг расплывался, как над плитой. Он стоял спиной, потом обернулся, и лица у него не оказалось. Только усталость, такая густая, что её можно было потрогать. «Не уходи, — сказал он. — Пожалуйста». Как говорят дети, когда гасят свет.

Аврора села. Каина рядом не было, и его половина кровати даже не была смята. Он делал так последние месяцы: вставал до рассвета, пил кофе у зеркала и уходил, пока она притворялась спящей. Она тоже научилась притворяться. Самое грустное, что она знала о своём браке: делать вид они оба умели прекрасно.

На кухне, в чашке под кофемашиной, лежала записка. Кофемашину Аврора вторую неделю не включала: от запаха мутило. Почерк Каина, торопливый, косой.

«Задержусь. Не жди. Что бы тебе ни сказали обо мне, помни: я не делал ничего плохого. К.»

Она перечитала дважды. «Что бы тебе ни сказали». Её муж, который двенадцать лет выбивал чужие долги и не боялся ничего, кроме собственных чувств, оставил ей записку на случай допроса.

Аврора скомкала бумагу и сунула в карман. Через минуту передумала, разгладила и спрятала в корешок любимой, давно не открывавшейся книги. Настоящей, бумажной, из музея; подарок матери.

Она позавтракала, потому что рукам надо было что-то делать. Прошлась по квартире. Хрустальный свет из панорамных окон ложился на белый пол ровными квадратами, и всё вокруг казалось витриной: дорогой, вылизанной, на которую можно любоваться и в которой нельзя жить. Единственным живым пятном была вмятина на диване, где Каин спал ночью.

Свет моргнул. На секунду погас и вспыхнул снова, и Аврора поймала себя на том, что сосчитала: раз, два. Свет в «Эвересте» не должен был гаснуть. Консьерж утром говорил: опять что-то с нижними секторами. Ничего страшного.

Они пришли ближе к полудню.

Двое. Первый, в сером костюме с церковной нашивкой на лацкане, представился инспектором благочестия и держал планшет так, будто в нём хранилась чужая судьба. Второй стоял чуть позади: широкие плечи, мёртвые глаза, бывший военный. Она узнала его по описанию Каина, который однажды, посмеиваясь, рассказывал про «Гросса из безопасности, у которого нет лица, только должность».

— Мы по поводу вашего супруга, — сказал инспектор. — Не волнуйтесь, плановая проверка.

— Я не волнуюсь, — сказала Аврора и улыбнулась так, как улыбалась на банковских приёмах. Эту улыбку она носила, как платье: красиво, неудобно и снимать нельзя.

Инспектор прошёлся по комнатам. Заглянул в шкафы, в ванную, в кабинет Каина. Гросс остался в гостиной и смотрел на неё. Не мигая, как смотрят на мебель.

— Муж не оставлял вам записок? Не говорил ничего необычного?

— Он последние месяцы почти ничего не говорит, — сказала Аврора, и это была правда, самая убедительная из возможных. — Мы поссорились на прошлой неделе. Из-за работы. Он вечно задерживается, я вечно жду. Обычная история.

— Из-за чего ссора?

— Я хотела ребёнка, а он хотел повышения. — Она вытерла глаз, и слеза вышла настоящая. — Теперь у нас есть повышение.

Инспектор переглянулся с Гроссом. Придраться в этом ответе было не к чему.

— Если он свяжется, сообщите немедленно. Церковь заботится о каждом из своих детей. Даже о заблудших.

— Конечно.

На выходе инспектор задержался и приложил что-то к косяку двери. Крошечный чёрный кружок тут же потемнел и слился со стеной.

— Для вашей безопасности, — сказал он.

Когда дверь закрылась, Аврора простояла неподвижно минуту. Потом ещё пятнадцать секунд. Потом стала дышать, как учили в детстве: на четыре счёта вдох, на четыре выдох. На четвёртом выдохе затрясло руки.

Она могла остаться. Могла ждать, как просил Каин. Могла изображать женщину, которая ничего не знает, и это, наверное, даже сработало бы.

Её просили быть мебелью. Гросс уже смотрел на неё как на мебель.

Она надела старое пальто, которое не носила со свадьбы, положила в сумку банковскую карту, которой теперь, наверное, нельзя было пользоваться, и вышла через чёрный ход, по грузовой лестнице, про которую знали только уборщики и она. Два часа монорельса, три пересадки. Прохожие в чистом уступали место грязным, грязные тоже куда-то девались, и в конце концов осталась она одна — и квартира, в которой выросла.

Дверь была взломана.

Не выбита, а аккуратно снята с петель, как делают профессионалы. Внутри пахло горелой проводкой, а на полу гостиной темнела выжженная проплешина в человеческий рост. Стены вокруг покрывала сеть тонких трещин, расходившихся от центра веером: взорвалось что-то изнутри, а не снаружи.

Арес исчез. Чай на столе стоял нетронутым и покрылся плёнкой, а рядом стояло то, чего здесь быть не могло.

Глиняный горшок. Старый, потёртый, из тех, что продают на блошином рынке как «антиквариат старого мира». Внутри, в чёрной сухой земле, торчал росток. Тонкий, зелёный, с двумя острыми листьями. Пшеница.

Аврора присела на корточки. В городе, где последнюю траву давно срезали и заменили пластиковой, где растения росли только за стеклом церковных оранжерей под охраной, живого ростка в квартире бога-изгнанника быть не могло.

Она тронула лист. Он был тёплым, как кожа.

И впервые за двенадцать лет ей стало не страшно. Страх всегда был вокруг неё, как вода вокруг рыбы, и она его не замечала. Теперь вода расступилась.

«Ты должна найти меня», — сказал кто-то у неё в голове. Не мальчик. Не Каин. Женский голос, спокойный и очень старый.

Аврора подняла горшок и прижала к груди. Внизу, далеко под окном, зажглись костры, и по стенам побежали тени.

Она просидела в этой квартире до темноты. На полу, с горшком на коленях, слушая, как за стеной переговариваются соседки, где-то плачет ребёнок, где-то смеются. Обычный вечер чужого района. Аврора отодвинула занавеску и долго смотрела на костры внизу, пока росток у неё на коленях не повернул оба листа к стеклу.

Глава 4. Удар по системе

(Каин)

Я простоял у окна до «рассвета» — плавного усиления неона, изображавшего утро. Сто раз собирался разбудить Аврору и рассказать. Сто раз одёргивал себя. «Дорогая, наш мир держится на муках мальчика-бога, и он со мной разговаривает» звучало как клинический диагноз.

Перед уходом я написал ей записку и сунул под кофемашину. Первую версию порвал, вторую тоже. Третья вышла сухой и неуклюжей, как всё, что я писал ей последние годы. Правдой в ней было одно: «я не делал ничего плохого».

В башне «Галерея» стояла тишина. Не обычный утренний гул, а вакуум. Люди переговаривались вполголоса и отводили глаза, ассистентка склонилась над монитором так низко, будто собиралась в него нырнуть. Лифт дёрнулся, лампы погасли на секунду, никто и головы не поднял. Здесь давно перестали замечать такие мелочи.

На моём терминале горело красное окно:

«Доступ пользователя L-4857 (Каин) приостановлен. Обратитесь в отдел кадров и службу безопасности. Полномочия отозваны».

Дверь открылась без стука. Марта из кадров с накрахмаленным лицом и Гросс из внутренней безопасности, тот самый, с глазами, которым всё равно.

— Контракт расторгнут по статье 14-б, «Утрата доверия». Сдай ключи, пропуск, коммуникатор.

— Я три квартала перевыполнял план.

— Вчерашний инцидент, — сказал Гросс. — Начата проверка. До её конца ты вне системы. — Он помолчал. — И ещё. Ты вчера ездил на окраину. В квартиру на шестьдесят втором этаже, которая принадлежит твоей жене. Ночью там была зачистка.

Я взялся за спинку кресла. Дерево было прохладным и твёрдым, и это было единственное, что в комнате оставалось на месте.

— Какая зачистка?

— Квартиру вскрыли. Жильца не нашли. — Мёртвые глаза не шевельнулись. — Нас интересует, кто там жил.

Марта смотрела в сторону. Знала она не больше меня и боялась не меньше. Гросс не угрожал. Он выкладывал на стол факты, как делал я сам с должниками: ты уже всё потерял, осталось выбрать, как именно.

— Накопления? Страховка?

— Заблокированы, — ответила Марта. — Захочешь устроить сцену, вызовем церковных приставов. Уверена, тебе такое внимание ни к чему.

Я выложил на стол всё, что у меня было. В коридоре коллеги делали вид, что меня нет. Меня уже вычеркнули из племени, как заразного. У кофемашины чья-то рука отдёрнулась от моего рукава, будто обожглась.

На улице терминал не принял мой палец: «Доступ ограничен. Обратитесь в отдел обеспечения Церкви Единого Бога». Эвфемизм для конфискации. Никто не вламывался с оружием. Меня выключили, как лампу.

У первой уличной капсулы связи я остановился. Рука сама потянулась к кнопке вызова. Позвонить Авроре, сказать что-нибудь. Что? «Меня уволили, я скрываюсь от Церкви»? Любой звонок был ниточкой, и по этой ниточке они пришли бы прямо в «Эверест». Записка под кофемашиной оставалась единственным, что я мог ей дать: слова без адреса.

Я убрал руку.

Ни плана, ни должника, которого можно прижать, ни денег, чтобы купить выход. Я свернул в переулок между двумя небоскрёбами, прислонился к стене и дал себе потрястись. В кармане пальто нащупалась красно-чёрная таблетка, забытая с прошлой арендной недели. Сила на время, ясность. И привычка, которая однажды выставит счёт.

Я сунул её обратно. Не сейчас.

Вспомнились слова Ареса. «Найди Афину. Приют "Три сестры", Нижнее кольцо. Она одна знает, как они работают».

Нижнее кольцо. Туда не ходили даже те, кто там родился, если могли без этого обойтись.

Я вышел из переулка и влился в поток, ни на ком не задерживая взгляда. Спускаться предстояло долго. Над головой, в щели между башнями, торчал золотой шпиль Церкви. Я пошёл вниз, отсчитывая этажи, как когда-то чужие долги.

Глава 5. Три сестры

(Каин)

Нижнее кольцо начиналось там, где кончалась реклама. Неоновые вывески гасли одна за другой, пока не оставались только лампы дежурного света, жёлтые и редкие, как больные зубы. Под ногами хлюпала вода из прохудившихся труб. Дети играли на ступенях пересохшего фонтана и замолкали, когда я проходил мимо, как звери, которые чуют чужого.

Приют «Три сестры» занимал бывшую школу, зажатую между двумя складами. На облупившейся вывеске кто-то вырезал ножом три полумесяца, а над входом висела кормушка для птиц, которых здесь давно не осталось. В кормушке лежали крошки. Свежие.

Дверь открыла девочка лет восьми в свитере на три размера больше.

— Ты к тёте Анне? — спросила она деловито.

— Мне нужна Афина.

— Тут такой нет. — Она прищурилась. — А ты тоже слышишь, да? Заходи, пока не простыл.

Я так и остался на пороге.

— Слышу что?

— Мальчика. Он ночью плачет, а утром извиняется. Мы все слышим. Мы, дети. Тётя Анна говорит, взрослые не слышат: у них внутри слишком шумно.

Внутри пахло супом и мокрой шерстью. В длинной комнате, заставленной раскладушками, два десятка детей рисовали мелом прямо на полу. Женщина у плиты мешала что-то в кастрюле. Серое платье, косынка, натруженные руки. Лет сорок, не больше. Ни богини, ни войны.

— Арес ещё жив? — спросила она, не оборачиваясь.

— Он просил передать…

— Значит, жив. — Она убавила огонь. — Дети, марш в классную. Ужин через двадцать минут.

Когда топот стих, она повернулась. Глаза у неё были цвета мокрого камня, спокойные, и смотрела она дольше, чем принято.

— Анна. Здесь меня зовут так. А ты Каин, банкир. Слышишь, но слушать не умеешь. Садись.

Передо мной встала тарелка супа. Когда я ел в последний раз, я не помнил и половину тарелки не заметил.

— Арес сказал, вы знаете, как Церковь ловит слышащих.

— Знаю. Сама придумала половину их методов. Тысячу лет назад. — Она села напротив. — Я была богиней мудрости и войны. По расчёту. Потом мудрость стала стратегией, стратегия ушла к тем, кто умеет считать, а считающие пришли с Церковью. Мои схемы стали их машиной. Поэтому я здесь. С детьми, которые не знают, чьи это схемы.

Она достала с полки тонкий серебристый стержень с кристаллом на конце.

— Камертон. Такие стоят в каждой башне, в каждом секторе. Мальчик кричит, слышащие вздрагивают. Взгляд, пульс, дыхание: камертон ловит это за секунду. Потом поднимают запись с камер и находят тебя по лицу.

— И что делать?

— Не бороться. Отклик тебя касается, как дождь: коснулся и стёк. Вздрогнешь, ответишь телом — заметят.

— А дети?

— Дети не прячутся. Они поют. Колыбельная вместо крика. — Она напела пару тактов. Без слов, на двух нотах, низко, будто в груди, а не в горле. — Хочешь, научу. Бесплатно. Единственный бесплатный предмет в моём расписании.

У меня вышло неуклюже.

— Ниже. Не держи. Дай звуку пройти.

Я закрыл глаза и попробовал ещё раз. Где-то в глубине головы шевельнулось, как шуршат стены, когда далеко хлопнула дверь. Без слов. Просто знак: я здесь.

По щекам у меня текло, и я не понимал почему.

— Получилось, — тихо сказала Афина. — Теперь запомни: отвечай, только когда уверен. Каждый ответ — сигнал. Будешь отвечать слишком громко, по тебе вычислят всё. А будешь молчать, он решит, что остался один. Ему и так немного осталось.

— Сколько?

Она поставила кружку.

— У Ареса рана открылась. Видел? Это мера. Мальчик слабеет, мы слабеем вместе с ним. Недели две. Может, меньше. Потом либо он уснёт сам, и тогда всё быстро, либо кто-то успеет сделать это иначе.

— Как иначе?

— Понятия не имею. Я продаю знания, а не гарантии. — Она посмотрела на дверь, за которой грохотали дети. — Но называть невозможным то, чего никто не пробовал, я не тороплюсь.

За дверью кто-то хохотнул, и по коридору протопали. Афина посмотрела на дверь так, что я отвёл глаза.

— Теперь о цене. Даром у меня только пение.

— Денег у меня сейчас нет.

— Деньги мне ни к чему. — Она подошла к окну и стала смотреть на кучу мусора внизу. — У меня есть сестра. Деметра. Живёт в церковной оранжерее «Эдем-4», в Верхнем ярусе, ухаживает за последним в городе зерном. Раз в неделю присылала мне записку с ростком, чтобы я знала: жива. Двадцать два дня ничего. И я её не чувствую. Раньше чувствовала, слабо, как ты его. Теперь пусто.

— Туда можно попасть?

— Без допуска нет. Ты был банкиром. Знакомства должны остаться.

— Моё имя сейчас хуже яда.

— Тогда вспомни, чьё ещё имя тебе известно. — Она прищурилась. — И подумай вот о чём. Зачем Церкви столько зерна? Они едят синтетику, как все. А в «Эдем-4» каждую неделю завозят оборудование. Много. Для грядок многовато. Хлеб и электричество не должны требовать одной проводки.

— А что я получу?

— Адрес человека, который знает про купол больше самих инженеров. Старик из Технослоя. Гектор.

Выбора, как обычно, не было, и я кивнул.

Когда я встал, девочка, открывавшая дверь, уже стояла рядом с чем-то круглым в тряпочке.

— Это тебе. Лепёшка. С мёдом. С настоящим. Тётя Анна говорит, кто идёт слушать, тот должен есть.

Я взял. Она поднялась на цыпочки и сказала мне в самое ухо:

— Скажи ему, что мы не спим. Мы поём. Пусть слышит.

Лепёшка была тяжёлая и тёплая, и я нёс её в кармане бережнее, чем когда-либо носил чужие деньги.

Отойдя на два квартала, в тени водонапорной башни, я пропел две ноты, одними губами.

Сначала ничего. Потом где-то очень далеко, не скажу, в каком конце города, кто-то во сне повернул голову на звук.

На углу я обернулся. В окнах приюта горел жёлтый свет. Дети пели.

Глава 6. Оранжерея

(Аврора)

Ночь она провела на полу квартиры, прижимая к себе горшок. К утру росток вытянулся на два пальца, будто почуял рассвет, которого здесь не бывает.

Что с ним делать, Аврора не знала долго. Домой нельзя: на двери в «Эверест» уже висело церковное «ухо». Оставить здесь жалко. Женский голос с вечера больше не звучал. Но на донышке горшка, когда она перевернула его к утреннему неону, нашёлся оттиск: колос в круге. Такой же значился на дверях закрытых оранжерей Церкви.

Эдем-4. Название знал весь город: единственное место, где ещё росла настоящая пшеница, для церковного обряда.

Аврора надела лучшее платье, какое нашлось в старом шкафу, и подвела губы. Церковь любила благотворительность. Раз в месяц жёны банкиров и чиновников гуляли по оранжереям, ахали над грядками и жертвовали на «обновление мира». Нужна была только карточка Попечительского совета. У Авроры она была, выдали к свадьбе.

Церковные системы реагировали на скандалы медленно. Она рассчитывала, что вчерашняя проверка ещё не обнулила её доступ. А если обнулила, оставалось улыбнуться охраннику и уйти.

Охранник на въезде проверил карточку, взглянул на экран и замялся. Аврора выдержала паузу и сказала с нежной скукой:

— Я опаздываю к сестре-хранительнице.

На экране мигнуло зелёное. Пропустил.

Оранжерея началась с запаха. Влажная земля, зелень и что-то сладкое, давно забытое. Аврора встала в дверях, и ноги дальше не пошли.

Под стеклянным сводом, в мягком свете ламп, стояли ряды пшеницы. Не пластиковой, не бутафорской, живой, она колыхалась под искусственным ветром. Рядом грядки с ягодами, кусты, ящики с мелкой зеленью. Служительницы в белых фартуках ходили между рядами с лейками и молчали.

Она шла вдоль грядок и вдруг заметила, что у неё мокрые щёки. Не от красоты. Так выглядела жизнь, когда была обычной: до купола, до Церкви, до всего.

— Потеряли что-то, сестра?

Голос низкий, глуховатый. Женщина лет сорока пяти разгибалась над стеблем. Тёмные волосы под косынкой, руки по локоть в земле, на фартуке пятна. Лицо простое и очень красивое, как бывает красив хлеб.

— Я принесла вам это, — сказала Аврора и протянула горшок. — Кажется, оно ваше.

Женщина вытерла ладони о фартук и взяла горшок, как берут младенца.

— Арес, — сказала она одними губами. — Он был у вас?

— Снимал мою квартиру. Её вскрыли прошлой ночью. Его там уже не было.

Деметра закрыла глаза и постояла так. Когда открыла, Авроре захотелось отвернуться.

— Идём. Здесь нельзя.

Через ряды, мимо сонных служительниц, в боковой коридор, по узкой лестнице вниз, под стеклянный пол. С каждой ступенькой воздух становился суше и теплее, пахло металлом.

— Ты знаешь, что Церковь кормит город синтетикой? — тихо спросила Деметра на ходу. — Хлеба из этой пшеницы хватило бы на одну трапезу для тысячи человек. Ради такого оранжереи не строят.

Она толкнула тяжёлую дверь.

Зал под оранжереей уходил вглубь, как неф собора, и в нём, как органные трубы, стояли цилиндры. Десятки, сотни, оплетённые толстыми кабелями. В каждом клубился тусклый янтарный свет. Гудело так низко, что у Авроры гудели кости.