Kitobni o'qish: «Я хочу дружить»

Глава 1. Переезд

Указатель стоял криво, как будто кто-то задел его ночью и не стал останавливаться. «ВЫТЬ» — выцветшие белые буквы на ржавом железе. Ниже, мельче, кто-то вывел краской: «Добро пожаловать».

Виктор решил, что это шутка.

— Пап, а почему так называется? — Иван сидел сзади, прижавшись лбом к стеклу. Он смотрел на лес так, будто тот мог ему ответить.

— Наверное, из-за ветра. Тут овраг, а в овраге ветер. Когда дует, слышно, как воет.

— Как волк?

— Как ветер.

Иван помолчал.

— А мне кажется, как человек.

Виктор хотел ответить, но не нашёл слов и просто прибавил громкость радио. Радио зашипело. Сигнал пропал на въезде в город и больше не возвращался.

Он вёл машину одиннадцать часов. Одиннадцать часов — от квартиры, в которой после развода осталось слишком много пустых комнат, до городка, о котором он за всю жизнь не слышал ни разу. Объявление о сдаче дома попалось случайно: низкая цена, тихое место, полная предоплата. Школьный психолог говорил, что Ивану нужна перемена. Мальчик стал слишком тихим. Он перестал рисовать, перестал звать друзей, перестал спрашивать, когда вернётся мама. Виктор подумал: ну что ж, пусть будет перемена.

Выть оказалась такой, какой её рисуют в детских книжках про хорошие места: одна длинная улица, палисадники с георгинами, белые занавески, магазин с вывеской «Продукты», аптека, почта. Всё чистое. Всё на своих местах. Виктор ехал медленно и всё никак не мог понять, что его беспокоит, пока не проехал половину улицы.

Ни одного ребёнка. Ни велосипеда, брошенного у калитки. Ни мяча, закатившегося в канаву. Ни мела на асфальте.

Зато занавески шевелились. В каждом доме, мимо которого они проезжали, кто-то отступал от окна на полшага.

— Приехали, — сказал Виктор и сам удивился тому, как неуверенно это прозвучало.

Дом на Заречной, четырнадцать, был жёлтый, двухэтажный, с покосившимся крыльцом и яблоней у забора. Не успел Виктор заглушить мотор, как у калитки уже стояла женщина лет шестидесяти с накрытым полотенцем блюдом.

— Виктор, — сказала она, и это не было вопросом. — А это Ваня. Девять лет, да? Яблочный пирог любите?

Иван вылез из машины и остановился, держась за дверцу.

— Я не говорил вам, как зовут моего сына, — сказал Виктор. Он улыбался, чтобы вопрос не прозвучал как обвинение.

— Так через администрацию же договаривались, — женщина тоже улыбнулась. — Я Тамара Павловна. Мы тут все друг друга знаем. Вы привыкнете.

Она говорила тепло. Слишком тепло, как говорят люди, которые давно отрепетировали, что скажут. За её плечом, у соседнего забора, уже стояли ещё двое: мужчина в вязаной жилетке и старуха с палкой. Они не подошли. Они просто смотрели, молча, не мигая, и в этом взгляде не было ни любопытства, ни неприязни. Так смотрят на то, что уже решили для себя.

«Маленький город, — подумал Виктор. — Новые люди — событие. Не накручивай».

Он взял блюдо и поблагодарил.

В доме пахло сыростью и яблоками. Мебель стояла под чехлами, на подоконниках лежал тонкий слой пыли, но печь была тёплой, будто её растопили час назад. Иван выбрал комнату наверху, с окном на лес. За лесом, далеко, угадывался серый забор и крыша какого-то длинного здания.

— Пап, — сказал Иван вечером, когда Виктор укрывал его одеялом. — Здесь есть дети?

— Конечно, есть. Просто сейчас вечер, они дома.

— А я ни одного не видел.

Виктор поцеловал его в лоб.

— Завтра увидишь. Спи.

За окном поднимался ветер. Он гудел где-то в овраге, ровно и низко, и Виктор, спускаясь по лестнице, поймал себя на том, что слушает его, как слушают чужую речь, пытаясь разобрать слова.

Утром он вышел на крыльцо с кружкой кофе и чуть не наступил на игрушку.

Плюшевый медведь сидел у самого порога, аккуратно, как будто его туда посадили. Старый, тёртый, цвета мокрого песка, со швами, прошитыми чёрной толстой ниткой. Левое ухо было пришито не совсем ровно.

Глаза у него были неправильные.

Не пуговицы. Не стекляшки. Виктор присел на корточки и вгляделся, и кофе в руке вдруг стал очень тяжёлым. Сероголубые, влажные, чуть мутноватые у краёв, с тонкими красными прожилками. Они не блестели, как блестит стекло. Они отражали небо так, как отражает его только живая поверхность.

Он достал телефон и посветил фонариком прямо в медвежью морду.

Зрачки сузились.

Виктор отдёрнул руку так резко, что расплескал кофе. Несколько секунд он сидел, не дыша, слушая, как стучит сердце. Потом сказал себе, что это дорогая работа какого-нибудь мастера, что есть такие куклы, с глазами из смолы и стекла, что кто-то из соседей оставил подарок для Ивана — просто странный, просто с ошибкой во вкусе.

Но в городе не было детей. И подарки так не оставляют.

Он принёс из кухни мусорный пакет, взял медведя двумя пальцами за ухо, не глядя ему в лицо, и бросил внутрь. Завязал узлом. Отнёс к баку у калитки. Закрыл крышку и вытер ладонь о джинсы.

Когда он обернулся, в окне второго этажа стоял Иван.

Мальчик прижал ладонь к стеклу. Он не махал отцу и не улыбался. Он смотрел мимо Виктора, на бак с мусором, и в его лице было что-то такое, чего Виктор не видел раньше. Не страх. Не любопытство.

Узнавание.

Стёпа не спит. Он никогда не спит, когда его просят.

Он лежит на спине и считает трещины на потолке палаты, а голоса шепчут ему из стен, такие ласковые, такие терпеливые. Сорок две, говорят они. Осталось пятьдесят восемь, и тогда у тебя будут друзья. Настоящие. Они больше никогда не уйдут.

Стёпа кивает. Он слушается. Он всегда слушается.

Нужно подождать, пока санитар закончит обход. Потом — окно, потом — лаз под забором, который он нашёл ещё весной. Игрушки ждут на полке под кроватью, в ряд, все как одна смотрят на него, когда он поворачивает голову. Скоро они научатся смотреть в ответ.

Сегодня в городе новые люди, говорят голоса. Мальчик. Твоего возраста.

Стёпа улыбается в темноте.

Ему так давно хотелось друга.

Глава 2. Ночь

Виктор проснулся в 2:47. Он запомнил время только потому, что именно в эту секунду часы на тумбочке мигнули и остановились.

Он лежал и слушал. Дом молчал так, как молчат дома, в которых кто-то не спит. А потом снизу донёсся звук: тихий, ровный, терпеливый. Скрип. Будто кто-то очень маленький водил пальцем по доскам крыльца.

Виктор спустился. Каждая ступенька сообщала, что он идёт. На кухне он не стал включать свет. За окном стояла плотная синяя ночь, и в ней, у калитки, возле мусорного бака, кто-то был.

Ребёнок. Худой силуэт, лет девяти, в чём-то длинном и светлом. Он стоял спиной к дому и поднимал крышку бака. Достал оттуда мягкий, обмякший свёрток, тот самый пакет, завязанный узлом. Развязал не торопясь, как развязывают подарок. Достал медведя. Прижал его к груди.

Потом повернул голову. Не к Виктору. Наверх, к окну Ивана.

И помахал. Медленно, как машут тому, кого давно знают.

Виктор опомнился, когда уже распахнул дверь. Холод ударил в лицо. «Эй!» — крикнул он, и собственный голос показался ему чужим. Калитка качалась. Крышка бака лежала на земле. Улица была пуста: ни шагов, ни бегущей фигуры, ни шороха. Он дошёл до перекрёстка и остановился, потому что понял: за эти секунды ребёнок не мог уйти далеко. Разве что знал это место лучше, чем Виктор знал собственную ладонь.

Вернувшись к баку, он присел. На влажной земле остался след: маленький, босой, с чётко отпечатавшимися пальцами. Один. Дальше земля была гладкой, словно её кто-то разгладил рукой.

Виктор взлетел по лестнице. Иван спал. Окно было закрыто, шпингалет опущен. Мальчик лежал на боку, подтянув колени к груди, и улыбался во сне. Так он не улыбался с весны.

Это напугало Виктора сильнее, чем босой след.

Утром Тамара Павловна поливала георгины у забора, хотя накануне весь вечер шёл мелкий дождь.

— Доброе утро, Виктор Андреевич.

Он остановился. Отчества он ей не называл.

— Тамара Павловна, у вас здесь есть дети? Ночью у моего дома был мальчик. Лет девяти. Босой.

Лейка в её руке накренилась, и вода полилась мимо цветов на землю. Тамара Павловна не заметила.

— Вам приснилось, — сказала она. Голос остался тёплым, а лицо нет.

— Я не спал.

— У нас детей давно нет. С тех самых пор.

— С каких пор?

Она замолчала. Он видел, как она перебирает слова, словно ищет в кармане ключ, который точно там лежал.

— Яблочный пирог остынет, — сказала она наконец. — Вы закрывайте на ночь окна. И занавески. Особенно у мальчика.

Она ушла в дом. Щёлкнул замок, потом второй, потом третий. Виктор простоял у забора ещё минуту. Занавеска в окне первого этажа дрогнула и застыла.

Магазин «Продукты» пах хлебом и сырой тряпкой. У входа висела доска объявлений, старая, в несколько слоёв бумаги. Поверх всего её недавно выкрасили белой краской, неровно, торопливо, как закрашивают то, что видеть не должны.

Виктор не собирался на неё смотреть. Он только поднял глаза.

На углу краска не легла. Из-под неё торчал краешек листка с частью слова: «ПРОП…». Ниже виднелся клочок детского лица, одна бровь и половина щеки. Виктор надавил ногтем. Краска хрустнула. Под первым листком был второй. Под вторым третий. Он насчитал семь слоёв. Семь разных лиц, и ни одно не было закрашено до конца.

— Не трогайте, — сказала продавщица за его спиной. Она подошла бесшумно. — Не положено.

— Что не положено?

— Трогать.

Она улыбнулась. На её фартуке была вышита маленькая ромашка, и Виктор запомнил почему-то именно её, а не лицо.

У кассы он заметил на витрине детские вещи: пустые пакеты из-под сухарей, сломанные игрушки в коробке с надписью «Уценка». Коробка стояла там давно, под слоем пыли. Но в центре пыли была чистая полоса. Кто-то взял отсюда что-то совсем недавно.

Иван сидел за кухонным столом и рисовал.

Виктор замер в дверях. Полгода назад Иван бросил карандаши и ни разу к ним не вернулся. Он дышал осторожно, чтобы не спугнуть момент.

— Красиво, — сказал он тихо, подойдя ближе.

На листе был дом: жёлтый, с косым крыльцом и яблоней. Рядом двое: высокий и маленький, держатся за руки. И дальше, в самом углу, у забора, ещё одна фигурка. Мальчик. Рисунок остальных был детский, наивный, но эту фигурку Иван выводил медленно, прорисовывая каждую деталь. Длинная светлая рубашка. Босые ноги. В руках что-то круглое и мягкое.

— А это кто? — спросил Виктор. Он очень старался, чтобы голос не изменился.

— Никто, — быстро сказал Иван. — Просто так.

Виктор знал это «просто так». Иван говорил его, когда не хотел расстраивать.

— Ваня.

Мальчик отложил карандаш. Посмотрел на отца, и во взгляде было что-то взрослое, усталое.

— Пап, ты вчера выкинул медведя. Не надо было.

— Откуда ты знаешь про медведя?

— Не выбрасывай больше подарки, ладно? Он обижается.

— Кто обижается?

Иван взял карандаш и снова склонился над рисунком.

— Никто.

В ту ночь Виктор не спал. Он устроился на стуле в коридоре, между своей комнатой и комнатой Ивана, с кружкой остывшего чая и включённым фонариком. Он убеждал себя, что это глупо. Что любой отец на его месте сделал бы то же самое.

В прихожей висел старый дисковый телефон. Арендатор предупредил, что он не работает: провод оборван ещё при прежних хозяевах. Виктор проверил это днём. Провод был перерезан у самого основания, ровно и давно, и конец его почернел от времени.

В 3:07 телефон зазвонил.

Звук ударил по дому, как удар по стеклу. Виктор вскочил, расплескав чай. Телефон надрывался на стене. Трубка дрожала в своей вилке.

Он не помнил, как дошёл до прихожей. Не помнил, как снял трубку. Помнил только, что в ней не было гудков: только дыхание, влажное, осторожное, очень близкое. Потом детский голос, тихий и вежливый, как у ребёнка, которого научили хорошим манерам:

— Здравствуйте. А Ваня выйдет поиграть?

— Кто это? — выдохнул Виктор.

В трубке щёлкнуло. Пошли короткие гудки.

Виктор стоял неподвижно и смотрел на оборванный провод, на чёрный срез, на пустое место, где он должен был крепиться к розетке. И понял, что не слышит больше ни собственного дыхания, ни скрипа половиц, ни ветра в овраге. Тишина была густая, настороженная, и в ней, наверху, в комнате Ивана, тихо скрипнула дверь.

Потом телефон зазвонил снова.

Стёпа сидит на полу под столом дежурной сестры, подтянув колени к груди. Сестра спит, уронив голову на журнал, и во сне чему-то улыбается.

В руке у него чёрная трубка, из которой давно не идёт гудков. Он шепчет в неё: шёпотом лучше слышат. Голоса так учили.

«Ты поздоровался, — говорят голоса. — Молодец. Ты вежливый».

Стёпа кивает.

«Он выйдет?» — спрашивает он у них.

«Выйдет, — отвечают голоса. — Все выходят. Просто надо позвать как следует».

Медведя ему сегодня вернули. Нет, не вернули. Он забрал сам. Голоса объяснили: подарок нельзя отдавать дважды, если его не приняли. Значит, нужен другой способ.

Стёпа набирает номер снова. Диск скрипит под пальцем.

Он очень старается. Ему так хочется, чтобы Ваня вышел.

Глава 3. Тишина

Школа в Выти занимала бывший купеческий дом: два этажа, голубые наличники, на крыльце ржавый колокольчик. Одиннадцать учеников на весь город. Это Виктор узнал от Марины Сергеевны, которая встретила их у дверей в сером пальто, с усталой и очень ровной улыбкой.

— Одиннадцать, — повторила она, будто оправдываясь. — Раньше было больше.

— Куда же они делись?

— Выросли, — ответила она слишком быстро. — Проходите, Ванечка. Вам у нас понравится.

Перед школой стояли родители. Человек двадцать, мужчины и женщины, плотным полукольцом, как конвой. Никто не расходился. Никто не разговаривал. Дети входили по одному, оглядываясь, и каждого провожали взглядом до самой двери, а потом ещё несколько секунд смотрели на закрытую дверь.

Иван взял отца за руку. Он давно этого не делал.

— Пап, они все останутся здесь?

— Нет, что ты. Они просто провожают.

— Они боятся, — тихо сказал Иван. — Я знаю, как выглядят люди, когда боятся. Мама так выглядела.

Это было как удар под рёбра. Виктор присел и поправил сыну воротник куртки, чтобы чем-то занять дрожащие руки.

— Эй. Я рядом. Заберу тебя в три. Сам.

Иван кивнул с той серьёзностью, с какой кивают взрослые, которые не верят.

В коридоре на стенах висели детские рисунки: дома, солнца, кошки. Много кошек. И почти ни одного человека. В классе стояло десять парт, а одиннадцатая, у окна, была пуста. На ней лежала аккуратная табличка «Саша В.» и стоял стакан с засохшей веткой рябины.

— Это место освободилось? — спросил Виктор.

Марина Сергеевна смотрела на табличку, и лицо у неё вдруг стало серым и очень старым.

— Не обращайте внимания. Ванечка, садись вон туда, ближе к печке.

Уже в дверях она догнала Виктора и тронула за рукав. Пальцы у неё были холодные.

— Виктор Андреевич. Вы закрываете на ночь окна?

— Мне уже говорили.

— Тогда закрывайте. Все. И чердачное тоже.

Она хотела сказать что-то ещё, но к школе подошла женщина с мальчиком лет семи, и Марина Сергеевна мгновенно выпрямилась, надела улыбку и ушла в класс, не оглянувшись.

Подстанция стояла за рекой, в получасе езды: бетонная коробка, гудящие трансформаторы, запах озона. Начальник, Пётр Семёнович Кротов, встретил Виктора рукопожатием, от которого хрустнули пальцы. Красный, широкий, с термосом чая, который он не выпускал из рук.

— Электрик из города! Вот это подарок. У нас тут последний толковый уехал ещё при прошлом губернаторе. Ты, Андреич, главное, ночью в Выти не гуляй. Девять вечера — колокол, и все по домам. Так заведено.

— Заведено? — переспросил Виктор.

— Ну, традиция. Туман, овраг, сырость. Простужаются. — Семёныч засмеялся и отвёл глаза. Виктор отметил это: человек смеялся, но не смотрел на собеседника.

Он привык разбирать неисправности. Найти узел, в котором цепь не замыкается, пройти по проводам, проверить каждый контакт. Но в Выти он не мог найти даже саму цепь. Он сидел над схемами подстанции и понимал, что читает одну и ту же строчку в пятый раз. Босой след. Остановившиеся часы. Слово «ПРОП…» под слоем белой краски. Мальчик, который помахал рукой окну его сына.

В три он стоял у школьного крыльца, раньше всех. Родители уже собирались своим полукольцом. Мужчина в вязаной жилетке, тот, что смотрел вчера у забора, кивнул ему и сказал негромко:

— Анатолий Борисович. Мы соседи. Вы к нам привыкайте.

— Я стараюсь, — ответил Виктор.

— Старайтесь лучше.

Сказано это было так мягко, что Виктор не сразу понял, что его только что предупредили.

Иван вышел последним. Он шёл медленно, и рюкзак на его спине был подозрительно круглым.

Дома, на кухне, Виктор разливал суп, а сын сидел, не снимая куртки, и смотрел на стол. Потом расстегнул молнию и достал из рюкзака игрушку.

Это был заяц. Серый, вытертый, с одним длинным ухом и другим, надорванным и зашитым чёрной ниткой. Той самой толстой чёрной ниткой.

— Откуда это? — спросил Виктор. Ложка в его руке замерла.

— Нашёл. В школе. На подоконнике у моей парты.

Виктор подошёл ближе. Он не хотел смотреть. Он посмотрел.

Глаза у зайца были тёмно-карие, влажные, с острыми, чуть расширенными зрачками. Другие, чем у медведя. Не такие. Как будто принадлежали другому человеку.

— Ваня, дай сюда. Пожалуйста.

— Нет. — Иван прижал зайца к груди. Не вызывающе, а как-то виновато, как прижимают к себе то, что у тебя уже не отнять. — Папа, я его принял.

— Что значит принял?

— Он оставил его мне. А я взял. — Иван поднял глаза. — Теперь он будет приходить.