Kitobni o'qish: «Костер и Саламандра. Книга 3»

Name: Костер и Саламандра. Книга 3
Author: Макс Далин
ISBN: 978-5-04-238221-5

Shrift:

…Пел ветер всё печальнее и глуше.
Навылет время ранено, досталось и судьбе…
В. Высоцкий

В тот год никто из нас не заметил, как наступила настоящая весна. А она наступила.

В то утро, когда наш подводный корабль прибыл в Столицу, стоял густой тёплый туман. Его прогнал ветер с моря – и стало видно, как на набережной расцветают розовые акации. И туман был розоватый, и стеклянные облака вокруг акациевых кустов были розовые, и ветер с моря был розовый, будто война – это неправда.

А это правда. Я в то утро объясняла сопровождающим санитарного поезда, куда везти и кому передать гроб Ричарда. У мессиров офицеров в голове не укладывалось.

Мы с Ольгером даже открыли им гроб, благо в нашем каземате окон нет. Показали служилым спокойное, белое, как фарфор, лицо Ричарда. Не лицо трупа – лицо вампира между Сумерками. Но мессиры офицеры всё равно сообразили с трудом.

Я никак понять не могла, с чего бы им так тормозить. Потом дошло: да они же нервничают просто! Как средневековые селяне! Тела наших солдатиков, которые написали рапорта о посмертной службе, их уже больше не смущают. Фарфоровые бойцы их не смущают. Мы с Ольгером, некроманты, их не смущаем. А вампир их, видите ли, смущает! Даже, быть может, пугает их вампир!

А ну как встанет во время движения и кровь у них выпьет!

Вдобавок он дезертир, перебежчик – а ну как ещё и лазутчик? Ада?

Ольгер потихонечку смылся под шумок, оставил меня одну объяснять этим обалдуям элементарные вещи. Вот когда я до конца оценила старую злую шуточку: да здравствуют господа офицеры её величества и прочие деревянные изделия!

Пожилой капитан просто твердил, что не положено, не по уставу, не возит санитарный поезд «на передок» ни гробы, ни трупы, ни тем более вампиров. Нет на этот счёт никаких инструкций, указаний и правил: где, говорит, я этот самый гроб поставлю? В своём купе?

А поручик помоложе, с рубцом на щеке, откровенно признался:

– Знаете, леди, меня и от обычных-то покойников оторопь берёт. Ну ладно, там… фарфоровые… хотя, честно говоря, тяжело привыкнуть. Но вампир – это не технологический прорыв, это натуральный ад! Я ничего хоть немного связанного с адом не потерплю! Вы хоть раз летуна видели?

Я только хмыкнула:

– Вскрывала, мессир. Да и не одного.

Он позамялся на минутку – и тут же снова начал:

– Ну вот видите! С одним куском ада боремся, другой к себе тащим?

И тут на них строевым голосом как рявкнут:

– Это кто тут говорит об аде, дети мои?!

Я оглянулась – а в каземат спускается крохотный старичок. Такой невесомый дедуля, весь высохший, как старый пергамент, лысый – только смешной седенький клочок надо лбом остался, с маленьким сморщенным личиком. Но глаза у него ярко-голубые, и взгляд молодой и цепкий. В пурпурном балахоне, потому что из свиты Иерарха. Око носит бронзовое, всё позеленевшее от времени, вместо зрачка не бриллиант какой-нибудь, а необыкновенный самоцвет – переливчатый, синеватый, зеленоватый, как море, с явственным глубоким зрачком, чёрным. Как живой глаз.

И Ольгер с торжественным лицом поддерживал под локоток этого дедушку, чтоб тому было удобнее спускаться. Это у него было не позорное бегство – это он за подкреплением сбегал, всё в порядке.

И до меня немедленно дошло: это ж Преподобный наставник Грейд!

– Благословите, Преподобный отче! – подсунулся капитан.

Грейд их обоих делово благословил, а потом отчитал в совершенно генеральской манере. Даже удивительно, откуда в таком маленьком дедушке такой мощный голос.

– Это кто вас научил, духовные сыны мои, мессиры паства, разговаривая с военными специалистами, пререкаться, спорить, вываливать на них ворох предрассудков и не выполнять приказы максимально быстро и точно? Я вот никак в толк не возьму: с офицерами я разговариваю или с торговками рыбой из порта? Вместо дисциплинированного исполнения – торгуетесь? Или как?

Капитан побагровел:

– Военспецы?

– Леди Карла, – сказал Грейд, – леди-рыцарь, адъютант государыни, некромантка. Её Пресвятейший отец Иерарх принимал и благословил, государыня ей жизнь доверила – потому что часть истины открыта ей. А вы смеете с ней болтать, как хлыщи с набережной? И офицерской образованности я не вижу! Проповедь Пресвятейшего отца нашего Иерарха о Промысле и руке Судьбы не читали – и сути не понимаете. Считаете, что в свите государыни и под благословением Иерарха могут быть адские прихвостни?

– Так вампир! – заикнулся поручик.

– Наш воин в потёмках, там, куда и человеческий глаз, и человеческая рука не достаёт. Союзник в этой войне, – закончил Грейд сурово и невероятно веско.

Прекрасные мессиры офицеры молчали пристыженно.

– Ну так вот, – сказала я. – Гроб погрузите в вагон, где возите тела будущих фарфоровых, этот вагон специально оборудован. А по прибытии передадите мэтру Райнору, он встретит. Под расписку. И в вагон не ходите, и гроб не открывайте – нечего вам мешать Ричарду отдыхать. Кровь ни у кого из вас он точно пить не станет.

– Простите, леди, – вдруг сказал Ольгер. – Не доверяю я этим. Ну вот не доверяю. Притормозите их здесь, я за мессиром Норисом схожу. Может, он прикомандирует жандарма присмотреть за гробом Ричарда, а то, леди, у меня сердце будет не на месте.

– Да, – кивнула я. – Иди, конечно. Очень умно на самом деле, а то у меня тоже сердце будет не на месте.

Мы закрыли гроб, а я ещё погладила Ричарда по щеке на прощанье. У него чуть дрогнули ресницы – всё-таки подземелье, мой Дар, юность его, вот и среагировал, – а служилый люд шарахнулся назад. И я окончательно утвердилась в мысли, что Ольгер прав.

С них станется открыть гроб на солнечном свете или придумать ещё какую-нибудь дурость и гадость.

Преподобный Грейд смотрел на это всё одобрительно и тоже кивал.

– Вам мессир Ольгер рассказал? – спросила я.

– Да, милое дитя моё, – сказал Грейд. – Рассказал, что мальчик жизнью пожертвовал для будущего мира… Я, признаться, впервые вижу тёмного вестника – быстро мир меняется, и мне тоже приноровиться к переменам тяжело. Но необходимо. Этого от вас от всех жизнь требует, а от меня – Вседержитель.

Ольгер его выслушал с таким видом, будто Грейд произносил проповедь.

– Ну что ж ты! – сказала я. – Время теряем. Иди уже, иди.

Ольгер изобразил поклон и удрал по лестнице наверх. А офицеры все разом вопросительно на меня посмотрели.

– И нечего, – сказала я. – Сядьте и ждите.

– Да мы бы и сами… – заикнулся пожилой.

Но, видимо, у меня сделалось такое выражение лица, что развивать эту мысль он не стал. И оба они чинно уселись на стулья у стены, выпрямившись, будто проглотили свои парадные палаши, с лицами уставными и страдальческими одновременно.

Тяжёлая служба у людей.

А я отодвинула для Грейда кресло – и он очень удобно в нём устроился, как кот. И расправил балахон. А я, змея такая, почему-то вспомнила, как мне бабушка говорила, что нехорошо леди расправлять подол, когда садишься.

Суетно.

– Ну так вот, – сказал Грейд совершенно умиротворённым тоном. – Мне с утра сообщили, что подводный корабль прибыл. Я даже побеседовал с мессиром Дильманом, это весьма достойный офицер и моряк. И упомянутый мессир отметил, что не хотел бы тащить тварь во Дворец. Его команда имела с тварями дело, они весьма опасны… да и кто знает, что с ней станет, если этакая мерзость окажется неподалёку от святого храма.

– Дильман нас на борт звал? – восхищённо спросила я.

– Да, – Грейд благодушно улыбнулся. – Я велел служкам доставить мои книги на корабль, милая леди Карла, а милейший мессир Валор принёс туда какие-то рукописи и в настоящий момент беседует с экипажем. И вам недурно было бы собрать всё, что может понадобиться вашей науке. Вот вернётся мессир Ольгер – и сразу пойдём.

– Отлично! – сказала я.

Мне ужасно понравился замысел. Действительно, тащить во Дворец тварь, которая ещё шевелится, – так себе идея.

Я достала саквояж-укладку, который в своё время очень удачно выпросила у жандармских медиков, и начала упаковывать туда наши инструменты для вскрытий, а Грейд наблюдал с интересом. Зато офицеры, которые так и сидели у стеночки, смотрели на меня квадратными глазами, будто я не инструменты пакую, а живых пауков или черепа.

– Вы что, мессиры? – спросила я, когда у меня уже одежда начала дымиться от их взглядов. – Что-то спросить хотите?

– Да нет, – сипло сказал пожилой офицер, глядя на секционный нож у меня в руке. – Нам всё ясно.

Тут сверху загрохотали сапогами – и я поняла, что это не только Ольгер и Норис идут. И в каземат вломилась целая толпа.

И ко мне кинулся мой совёнок Ларс, взъерошенный, с сияющими рубиновыми глазами и в жандармской шинели на его крохотный размерчик. Просто кинулся, как к старшей сестрёнке, – я его поймала в охапку, а он радостно выпалил:

– Леди Карла, а я еду на фронт, перелесцев бить!

– Что?! – поразилась я. – Так, мессиры, кто ребёнку голову ерундой забил?

– Ларс! – укоризненно выдал Норис, качая головой, и взглянул на меня виновато.

– Ну да, – вздохнул Ларс. – Простите, леди Карла. Не бить перелесцев, а сопровождать мессира вампира. Как некромант. Простите, мессир Норис, я… просто…

– Он впечатление хотел произвести, – сказал Ольгер нежно и растрепал белоснежную чёлку Ларса.

– Ларс, – сказала я, – не надо со мной так шутить. Я же от страха умру, я же девочка, а ты меня пугаешь.

Он обнял меня за талию и прижался щекой – и я его обняла. Странное было ощущение… не просто резонанса некромантского, хотя в резонанс мы немедленно вошли, а…

– Дурачок ты, братишка, – сказала я и поправила ему воротник шинели. – Ты же ещё совсем маленький, не надо тебе на фронт.

– Простите, Карла, – сказал Норис виновато. – Мне просто больше некого отправить. Ален в патруле, ему и отдыхать-то особенно некогда. Байр и Норвуд работают в госпитале, их там заменить некем… пашут как взрослые. Жейнар состоит при мессире Раше, телохранитель и по особым поручениям. А Ларс состоял при мессире Броуке… но тут дело такое, кровь из носу надо отследить, чтобы Ричард доехал до фронта хорошо. Так что мессир Броук его отдал. Ну а что делать-то? Мы же не можем графа забрать! Он работает в трёх направлениях сразу!

И у Ольгера сделался виноватый вид, до кучи.

– Вы там, в жандармерии, полоумные все, – буркнула я. – И Ольгер с вами заодно. Это же правда на фронт!

– Это только санитарный эшелон, – сказал Норис, отводя взгляд. – Не до передовой, не думайте. И там их встретит мэтр Райнор. Карла, дорогая, ну подумайте: каково Ричарду будет в поезде, где кто-нибудь из солдат может заглянуть в гроб просто из любопытства? И вон эти, – и кивнул на служивых, – кто ж знает, что им в голову может стукнуть. Боятся же.

– Мне не нравится, – сказала я. – Я всё понимаю, и всё равно не нравится.

– Смотри, – сказал Норис, глядя наконец мне в лицо, – с ним поедут Хагон и Трай. Это проверенные люди, мои личные люди, мы с ними бывали в тех ещё переделках. Они просто с Ларсом поедут: он их знает хорошо, он с ними работал.

– Ему девяти лет ещё нет, – огрызнулась я, но я уже не могла спорить всерьёз.

Норис был прав.

А Ларс, так и держа меня обеими руками, глядя своими дивными глазищами снизу вверх, выдал проникновенно:

– Ну леди Карла, ну пожа-алуйста! Со мной ничего не случится, честно-честно! Мэтр Хагон – у него такое чутьё, почти как Дар, а дядя Трай всегда со мной был в патруле. – И добавил шёпотом: – Он умеет кроличков делать из носового платка.

Я чуть не разревелась.

– Ну да, – фыркнула я. – Ты, Ларс, такой ужас и кошмар, что узнают перелесцы, кто к ним едет, и сразу разбегутся кто куда!

А его эта глупая тирада буквально осчастливила: он слишком близко к сердцу её принял.

Уезжал радостный.

А я, хоть и дала кучу указаний жандармам, всё равно проводила малыша с тяжёлым сердцем.

– Вы, леди, между прочим, не учитываете, что и Ричард за ним присмотрит, – сказал Ольгер, когда мы проводили жандармов.

– И Господь, – вставил Грейд.

Ну да. Очень умные все. А я вот паникёрша.

Просто ужасно люблю Ларса. Как же без него, а?

Капитан Дильман отправил нас встретить моего друга мэтра Найла, а с Найлом пришли два фарфоровых матроса, развесёлые ребята. Отобрали у меня саквояж, у Ольгера – пачку книг и его чемодан с реактивами, потащили всё это по набережной с прибаутками… Я смотрела на них и удивлялась: они же привязаны на два Узла всего, откуда ощущение, что они ухмыляются и переглядываются? У них же почти неподвижные лица, да и Глена лепила, возвышенные должны быть, а не хулиганские!

А почему-то были хулиганские.

Души оживляли фарфор до изумления. А голоса дорисовывали то, что не получалось выразить иначе. И голоса у них были такие лихие, что моя душа радовалась. Найл за ними наблюдал – и мне было не отделаться от ощущения, что с ухмылкой.

– Мы, леди, – радостно говорил один матрос, у которого серая трещина на щеке смотрелась как шрам, – такую рыбку привезли, что и сковородки такой в столице нет, чтобы поджарить! Отгадайте-ка загадку: живая, а не свежая!

– А десяток кверху брюхом пустили, – сообщал второй, задирал нос и важно щурился, опускал мохнатые кукольные ресницы. – На русалочьей отмели, где старый бриг лежит потоплый. Серебро там слитками, так они повадились на берег поднимать, хозяевам своим. Русалки сами под бриг мину крепили, тишком, через подводный грот пронесли. А мы её по проволоке подорвали! Пару дохлых тоже везём, вам поглядеть, как их лучше бить.

– Жаль, что с русалкой не поговорить, – сказал Ольгер.

– Почему не поговорить, мессир? – удивился матрос со шрамом. – Тот-то парнишка, раненый-то – он с нами пришёл. Тритон-то, Безмятежный. Ему полегчало, а он всё равно остался.

И я с трудом удержалась, чтоб не захлопать в ладоши от восторга. Замечательная новость: не просто так он остался, он, как настоящий дипломат, хочет поговорить с Виллеминой.

Но я даже подумать не могла, что тритон разговаривает с Виллеминой прямо сейчас.

Мы перешли на палубу по шаткому трапу с верёвочными перильцами. Потом я долго думала, как же мне спуститься в узкий люк.

– Нет, ну ты представь, – сказала я Ольгеру с досадой, – как мне вообще тут поворачиваться в этой демоновой клетке, в этом адском изобретении, в кринолине этом проклятущем! Я полезу – а он задерётся. Он обязательно задерётся, даже гадать не надо.

– Хм, – сказал Ольгер. – Может, завяжем на лодыжках бечёвкой?

– Чтобы я навернулась с лестницы с гарантией? – рявкнула я. – Ты не хочешь сам попробовать спуститься со связанными ногами? Это очень интересно!

– Ну… – сказал Ольгер. – Давайте я спущусь первый и попробую его одёрнуть снизу. Кринолин. Чтобы он не задрался.

– Ты издеваешься, – догадалась я. – Ты тайный ненавистник женщин. Или, наоборот, тайный развратник, если собираешься мой кринолин дёргать снизу.

Он сообразил, как это будет выглядеть, хотел заржать, посмотрел на меня, фыркнул – и сделал вид, что чихает. А фарфоровые матросы смотрели в море и в небо – и, по-моему, радовались, что им легче скрыть приступы дикого хохота. И наставник Грейд смотрел на меня сочувственно и даже сокрушённо – но ему-то откуда знать, чем мне помочь.

– Ах так?! – сказала я. – Ну хорошо же!

Раз они все такие нелепые мужчины, придётся обо всём позаботиться самой, подумала я. Просунула ладонь под чехол в том месте, где у него завязки, вытащила из-под него верёвочки от кринолина – и развязала. Кринолин упал и сложился – и я из него вышла.

– О! – радостно сказал Ольгер. – Гениально!

– Ну вот, – сказала я. – Я его больше не буду носить, точка. Не желаю. Военное время! А мы ходим в кринолинах, как будто ничего не произошло! А если пожар – пожалуй, и сгоришь вместе с ним к демону лысому. Вот как вы считаете, святой наставник, суетно же ходить в кринолине в военное время?

– Ну… – протянул Грейд. – Не то чтобы… но если уж вы так считаете, дитя моё, значит, понимаете дело.

– Отлично, – сказала я. – Мэтр Найл, отправьте, пожалуйста, эту штуковину на берег с посыльным, хорошо? Мне этот шик из прекрасной мирной жизни больше не понадобится.

Я совершенно уверена, что Найл ухмыльнулся, когда согласно кивнул. У него на всей фигуре это было написано.

Ну и всё. Подобрала подол, который опустился низковато, но терпимо, и спустилась в люк так же легко, как фарфоровые матросы. Под аплодисменты.

На подводном корабле в одночасье оказалось столько гостей, что диву дашься! Валор рассматривал странный прибор на трубе, спускающейся с верхней, наверное, палубы, с каучуковой маской, к которой надо было прислонять лицо. Штурман Талиш ему что-то объяснял.

– Что за штука? – тут же спросил Ольгер.

– Перископ, – сказал Валор. – Система зеркал позволяет увидеть отсюда то, что происходит на поверхности воды… а в данном случае, когда корабль лежит на поверхности, – вокруг.

– Ничего себе! – удивилась я. – Дайте посмотреть?

Валор отодвинулся, я заглянула – и впрямь! Видно небо, кусок пирса и даже немного города вдалеке. Простые зеркала, а выглядит как чудо какое-то. Есть в зеркалах нечто поражающее воображение.

– А где тварь держите? – спросила я Талиша, пока Ольгер разглядывал в перископ облака. – В бочке?

– Нет, – сказал он. – Вода моментально тухнет. В сети из стального троса, за бортом. Мы проверили: выбраться она точно не сможет. Дохлые тоже за бортом. Вытащить их из воды – на глазах разваливаются.

– Наверное, лучше с дохлых начать, – сказала я. – Да, Валор? Посмотреть, что и как.

– Мессиры приготовили стол в кают-компании, – сказал Валор. – Боюсь, там потом придётся основательно убирать.

– Хех! – выдал матрос со шрамом. – На судне можно отмыть всё, а что нельзя отмыть, то красят!

– Успокоил, братец, – сказал Ольгер. – Тащите тогда инструменты и реактивы туда.

– Там государыня с тритоном беседует пока, – сказал Талиш. – Но сказала, чтобы вы не ждали, чтобы шли сразу, как будете готовы.

Ого, подумала я. Виллемина пришла! Вот интересно: она-то как сюда попала и куда дела кринолин? Мне стало так любопытно, что я убежала в кают-компанию раньше, чем Валор и Ольгер собрали свои книги и инструменты. А наш наставник и вовсе не торопился: ему, оказывается, тоже интересно было посмотреть в перископ.

А внутри подводного корабля было ужасно тесно. И довольно-таки душно, хоть люки и раскрыли настежь и в них попадал свежий воздух с моря. Коридор, ведущий в кают-компанию, был весь в каких-то трубках, приборы торчали из стен – и о какую-то штуку с циферблатом я стукнулась лбом. В кринолине я бы тут не прошла ни за что.

И кают-компания, само собой, оказалась совсем не просторная. Секционный стол сюда, наверное, принесли разобранным и поставили вместо прежнего, рабочего, а стулья собрали в пирамиду. Оставили только три – для Виллемины, тритона и капитана, но мессир Дильман всё время отлучался по делам, поэтому и садиться не стал, слушал стоя.

Ольгер и Валор, поздоровавшись, принялись разбирать эту пирамиду: хоть как-то расставить склянки Ольгера можно было только на стулья, а наставнику Грейду нужно было где-то устроиться с книгами и присесть.

А Виллемина вскочила мне навстречу:

– Страшно рада тебя видеть, Карла, дорогая! Хоть у нас и не слишком радостные дела на этом геройском корабле, да… Вы ведь уже знакомы с Безмятежным? Его все так зовут, язык русалок слишком тяжёл для людей.

Тритон улыбнулся почти как человек, растянув губы. Вышло даже весело, хоть у него и были дельфиньи зубы, серьёзнее наших. Удивительно: я думала, что улыбаться они не умеют.

Я протянула руку – и Безмятежный подал мне свою, плоскую, как лапка чайки, с перепонками между длинными пальцами. Я думала, он холодный, но рука оказалась очень тёплой и гладкой, приятной на ощупь. Вот тогда-то, когда мы с тритоном пожали друг другу руки, я и перестала бояться русалок. Совсем. Навсегда.

– Я рассказал государыне про город русалок, – прощебетал тритон. – Под водой, но не в воде. Там, в городе под островом, мы дышим воздухом. Попасть в город можно только через подводный грот, никто из людей никогда там не был, потому что человек не может так долго плыть под водой… Но я думаю, что мои друзья, фарфоровые люди, могли бы. И наш государь был бы рад их видеть. Мы вместе с людьми уже воевали с адскими тварями. Я и тебе расскажу всё, что знаю о них. Я останусь тут, когда вы разрежете трупы.

– Храбрый, – сказала я. – И небрезгливый. Или вы вообще небрезгливые, тритоны?

– Я не знаю, – сказал Безмятежный. – В море всё по-другому. Нам нравится многое, что не любят люди, а людям, напротив, приятно то, что не нравится нам. Но твари из ада и нам омерзительны. Мне будет неприятно. Но и вам будет неприятно. Это война. Нам нужно разобраться, чтобы победить.

– Наш друг тритон очень и очень рассудителен, – нежно сказала Виллемина. – А ты сегодня допоздна работала в каземате, там и уснула, да? Очень устала, бедная сестрёнка?

– Ничего, – сказала я. – Нормально поспала. Даже хорошо.

– Но не зашла в наш будуар, – сказала Виллемина. Я слышала, как она улыбается. – Я велела приготовить для нас удобные костюмы, а ты об этом даже не узнала… Плохо. Но ты здорово справилась.

Ну да. На Вильме было коротенькое платье, изрядно не достающее до лодыжек, даже короче, чем я обычно ношу. Держалось оно не на кринолине, а на накрахмаленной нижней юбке. Походный вариант.

– Я больше принципиально не буду носить кринолин, – сказала я. – Буду одеваться как рыбачки. Или как простые горожанки. Кринолин – это неудобно и вообще… Я буду как ты.

– Хорошо, – сказала Вильма. – Значит, и я не буду. Так впрямь гораздо удобнее для работы.

В дверь кают-компании заглянул Талиш.

– Простите, дамы, – сказал он виновато. – Эти… дохлятина… просто адски вонючие.

Собственно, он мог бы и не говорить: мы учуяли. Воняло тухлой рыбой и мертвечиной одновременно, совершенно нестерпимо, даже глаза слезились.

– Будет тяжело проветрить этот запах? – спросила Виллемина с сочувствием.

– Тащите наверх, – решила я. – На палубу.

– Там неудобно, – заикнулся Ольгер.

– Ничего, – сказала я. – Как-нибудь справимся.

И в итоге мы вскрыли тварь прямо на палубе. И всё равно она воняла так, что глаза резало и подкатывала тошнота – жруны были не такие нестерпимо вонючие. Плоть морской дохлятины, казалось, и впрямь разваливалась на глазах.

Тяпка так рычала и лаяла на останки, что мне пришлось отвести её в рубку, оставить там гребень и приказать охранять. Я боялась, что собака нам помешает или в азарте свалится за борт.

Когда я вернулась, тварь уже лежала распластанная, как курица на кухонном столе.

– Вот любопытно, – говорил Валор, раздвигая секционным ножом скользкие почерневшие ткани, – создаётся ощущение, что они тоже опалены адским огнём изнутри. Но ведь они же не огнедышащие, не так ли, глубокоуважаемый Безмятежный?

– Нет, – сказал тритон. – Но бывает, что вокруг них кипит вода.

– А кожа не человеческая, – сказала я. – Акулья, да? Пальцы царапает.

– Не акулья, – сказал тритон.

– Да, кажется, не акулья, – сказал Валор, разглядывая участок кожи в лупу. – Мне представляется, что кожа человеческая, только изменённая. Видите волоски? На теле акулы их сложно себе представить.

– А таких когтей, как у твари на пальцах, вообще нет у нормальных зверей, – сказал Ольгер. – Это же какие-то костяные лезвия! Их тоже изменили?

– Позволите сказать простушке, уважаемые учёные? – спросила Виллемина. – Они ведь и растут как-то иначе… Будто пальцы надрезали, вставили эти лезвия не вдоль, как у всех живых существ, а поперёк – и так прирастили.

– Похоже, – кивнула я.

– Мне кажется, – сказал Валор, – что это существо сложнее, чем жрун… предпочту всё же название «летун». Потому что, судя по акульей пасти на брюхе, это существо – тоже жрун. У конкретно этого желудок пуст, но это случайность, полагаю. Ему просто не повезло.

– Почему сложнее? – спросила я.

– Его изменяли с помощью каких-то особых обрядов, – сказал Валор. – Граф, вы не могли бы оттянуть его ребро? Вот, вот она, пластинка. С ней всё в порядке, мы видим знакомые знаки: «Огнь из ада – в этот труп – из этого трупа – во имя смерти – в живое, ради моей воли, силы и славы»… О! Нет. Не совсем знакомые. Здесь другие обращения, иными словами, внутри твари очевидно находился демон иной породы.

– У этого есть голова, – заметил Ольгер. – Даже с глазами. Но пасть тоже на брюхе, интересно…

– Смотри, – сказала я, сдирая с черепа жёсткую, как наждак, кожу, – у него череп без нижней челюсти вообще. И это так и задумывалось, а не травма: он, как и летун, в брюхо жрал.

– Может, это как-то связано со строением тела демона, который туда вселяется? – задумчиво проговорил Валор, разглядывая пластину. – В конце концов, никто из нас не видел этой адской мелочи. Если мы с кем и общались, то с серьёзными сущностями, имеющими в нашем мире и облик, и некое… право голоса, что ли. А это мелкое отродье не выходит на зов, оно обитает в каких-то мутных адских закоулках, если так можно выразиться… Может, у них и нет голов? А жрут они, если они что-то там жрут, впрямь в брюхо?

– Хм, – кашлянул наставник Грейд.

Мы все повернулись к нему.

– Гелиарн Златолесский писал, – сказал Грейд, поднимая палец, – что низшие из тварей, обитающих в безднах огненных, не имеют очей смотреть, ушей слушать, но внемлют непостижимо.

– Интересно, откуда он знал, – сказала я. – Он что, их видел?

– Хм. – Грейд приподнял брови, и уши у него от этого шевельнулись. – Его посещали видения. Он вёл своеобразную научную работу.

– Да?! – радостно поразился Ольгер. – А формулы там были?

– Какие формулы? – удивился Грейд.

– Алхимические, – пояснил Ольгер. – Эликсиров для видений. Для научной работы.

Я попыталась не хихикнуть – но прыснула. Случайно.

– Разве так можно, фи! – воскликнула Виллемина. – Это наверняка был итог медитаций и молитв при святой аскезе!

Но у неё в голосе я тоже услышала явственную улыбку.

Грейд вздохнул:

– Прости им, ибо не ведают, что творят, Господи! Ох, только надеюсь, что глупые шуточки помогают вашей работе, тяжёлой и мерзкой. Соберитесь всё же, дети мои, дослушайте. Гелиарна впрямь посещали видения, но не только ими он руководствовался в выводах. Он долгие годы собирал и записывал рассказы свидетелей о бесноватых, одержимых и прочих людях, которым не повезло иметь дело с адом. Рассказов набралось на изрядный том – и, сопоставляя описания, мы можем сделать определённые выводы. К примеру, о том, что адская мерзость, по-видимому, не может вселиться в живое тело, не изуродованное должным образом по демонскому подобию.

Мне показалось, что Ольгера это развитие мысли разочаровало, зато оно воодушевило меня: я доверяю рассказам свидетелей больше, чем всякого рода видениям, вызванным эликсирами.

– Интересно, – пронзительно чирикнул тритон. – Но как их убить? Как пишут в книгах? Что вы увидели? Вы поняли?

– Я могу представить себе только одно средство, годное для уничтожения этих тварей на расстоянии, – сказал Валор. – Огнестрельное оружие. Оно неплохо работает против летунов и против… скажем, плавунов тоже будет вполне эффективно. Калибр покрупнее. Целиться вот сюда, в грудину, примерно на ладонь ниже горла: здесь крепится пластина с заговором.

– А никаких знаков от них нет? – спросил Ольгер.

– Я таких знаков не знаю, – сказала я. – Защитные розочки работают против существ из Сумерек и с Межи. Есть очень злые чертежи, годные, чтобы удержать элементалей – драконов или вот тритонов, наверное. Но эта тварь – она же плотская. Не стихийная и не сумеречная. Демон – внутри обычного тела.

– Да, – сказал Валор. – Мне тоже не встречались знаки, способные защитить от такого, хоть за последние дни я прочёл немало редких и ценных книг. Конструкция твари хитроумная, она именно на то и рассчитана, чтобы скрыть демона плотью от любых воздействий Дара.

– Но не Святого Слова, – сказал Грейд и поднял палец. – Бороться с силами ада – дело Святого Ордена, не ваше. Если вы выяснили всё, что смогли, рассматривая это мёртвое тело, то, быть может, стоит перейти к живому?

– Относительно живому, наставник, – сказала я. – Всё-таки демон движет труп.

– Так значит, к относительно живому, дитя моё, – сказал Грейд. – Я попробую изгнать демона из этой несчастной плоти.

Добрые фарфоровые моряки, которые издали с любопытством за нами наблюдали, помогли Валору и Ольгеру запихать мерзкие останки плавуна в брезентовый мешок, достали воды ведром на верёвке и смыли ошмётки в море. И сразу стало легче дышать.

И пока мы договаривались с Грейдом, как будем очищать и отпевать то, что останется после изгнания, чтобы на туше не осталось ни капельки ада, они же, моряки, притащили на канате вдоль борта, не вынимая из воды, сеть, в которой сидел условно живой плавун..

Кажется, он уже заранее был в ярости, потому что вода вокруг него впрямь кипела, поднималась пузырями – и от неё шёл пар. А плавун хватался за сеть когтистыми лапами, и тряс её, и тыкался в неё зубастым брюхом, кажется порываясь грызть – только ему было не захватить тросы зубами. Глаза плавуна, громадные, выкаченные и бессмысленные, без век, по-моему, не видели особенно или видели только в воде, как глаза рыбы.

Тритон содрогнулся.

– Не хотел бы я встретиться с таким, когда оно на свободе, – пробормотал Ольгер.

– Дети мои, – обратился Грейд к морякам, – надобно как-то поднять его повыше, потому что мне необходимо к нему прикоснуться.

– Простите меня, святой отче, – нежно сказала Виллемина, – но это может дурно кончиться. Он ведь горячий. Даже если он не успеет схватить вас за руку – вы легко можете обжечься.

– Господь меня защитит, государыня, дитя моё, – очень уверенно сказал Грейд.

– На палубу его тянуть? – спросила я, и нос у меня сморщился сам собой.

Валор только головой качал.

– К нему надлежит приложить всечестное и зрячее Око Господне, – сказал Грейд.

– Дорогой наставник, – сказал Валор, – быть может, вы позволите приложить мне? Я приложу – а вы будете читать.

И снял чудовищно грязную перчатку, показав кисть – костяную и бронзовую. На миг опустил ресницы, размышляя, и снял вторую.

Тритон издал дельфинью чирикающую трель и тут же поправился:

– Я восхищаюсь. Ты отважен.

Грейд задумался.

– У меня есть опыт, – уверил Валор, склонив голову. – Мне уже случалось участвовать в обрядах церкви. Не сомневайтесь, отче, всё получится, а самое главное – вы сохраните пальцы. Мне же в самом худшем случае легко сделают новые.

– Отличная идея! – весело сказала Виллемина. – Если не подходит мессир Валор, может, я подойду, святой отче? – И тоже потянула с руки белую перчатку.

– Нет-нет! – поспешно сказал Грейд. – Вы подходите, Валор, не сомневайтесь, сын мой.

– Парни! – заорал Ольгер матросам. – Поднимай гада!

Фарфоровые ребята вчетвером потянули трос – и за минуту вытащили плавуна на палубу, как акулу в сети. И тут же стало ясно, что подходить к нему близко – изрядно опасное дело: он слишком легко просовывал перепончатые руки с кошмарными лезвиями когтей в ячейки сети. От шершавой шкуры шёл пар.

– Отойдите, наставник! – заорала я и потянула Грейда назад, а он ещё копошился, вытаскивая Око на шнурке.

– Не надо кричать, деточка, – спокойно сказал Валор. – Я очень прошу всех живых отойти в сторону. Не надо рисковать зря. Мэтры, – обратился он к матросам, – наблюдайте за ним внимательно. Надо как-то закрепить его лапы и прижать его к палубе.

Тритон отошёл на пару шагов и наблюдал, склонив голову.

– Безумие, – пробормотал Ольгер.

– Дорогой граф, – сказал ему Валор так же дружелюбно-любезно, как бывало в гостиной, – поберегите ваши руки. Они нам всем ещё пригодятся. Вам надлежит смотреть, чтобы леди и святой наставник держались на безопасном расстоянии, пока мы не зафиксируем гада.

Ольгер покачал головой, но отошёл – и за локоть отодвинул Грейда ещё дальше. У меня дух захватило от ужаса: матросы и Валор кинулись к плавуну, как охотники – к раненому дикому зверю, которого надо добить. Несмотря на сеть, тварь оставалась очень сильной и опасной: она так пнула светловолосого матроса задней лапой или ногой, что он полетел в воду. Тритон тут же прыгнул за ним. Ногу плавуна сразу прижали, но он так дёргался, что Валор и трое фарфоровых парней едва удерживали его на палубе.

Грейд снял Око и держал его в нерешительности.

– Дайте мне, отче, – ласково сказала Виллемина. – Вы же видите, дорогой наставник: у мессира барона заняты руки!

Я услышала, как Тяпка глухо лает в рубке, – и хорошо её поняла. Мне тоже было страшно.

– Может, я? – заикнулась я, но Вильма остановила меня взглядом.

И взяла Око из рук растерявшегося Грейда.

– Куда прикладывать? – спросила она спокойно.

– Ах, государыня! – воскликнул Грейд, хмурясь.

– Пожалуйста, быстрее, друзья мои, – сказал Валор.

– К голове! – тут же сказал Грейд.

Виллемина подошла, присела рядом с дёргающейся мерзкой тварью, наклонилась к самой башке – и прижала Око к чёрной шершавой коже между глазами.

Из твари повалил чёрный дым, она задёргалась так, что Валор с матросами еле-еле удерживали её. И тут Грейд запел.

Я впервые видела настоящий обряд экзорцизма. Зрелище оказалось чудовищное.

– Ради небесной истины, – пел Грейд, – ради предвечного света, ради всезрения, всезнания и милости Творца нашего – оставь это несчастное тело, тварь из злого огня!

Плавун корчился и выдирался. Из пасти у него на брюхе одновременно вытекали какая-то чёрно-зелёная мерзость и чёрный вонючий дым, настолько тяжёлый, что даже в ветреный день стелился над самой палубой. Плавун скрёб палубу когтями – и кое-где оставил заметные царапины на её стальной броне.

Мне показалось, что действо продолжалось нестерпимо долго. Я чувствовала напряжение всех сил Валора и матросов, будто сама держала тварь, – она была страшно сильной, и мне казалось, что больше всего она хочет дотянуться до Виллемины. А Грейд пел, и мне казалось, что конца этому не будет.

И вдруг по телу плавуна прошла страшная судорога, будто из него пытался вырваться на свободу его собственный скелет, – и туша расслабилась, тут же начав разваливаться, как тёплое желе или медуза на солнце. Я увидела, как руки матросов, только что державшие упругое, увёртливое, сильное, провалились в тушу, как в рыхлую массу.

Воняло нестерпимо: дымом, мертвечиной, гниющими водорослями, тухлой рыбой…

Виллемина легко поднялась, оттирая перчаткой сияющее Око. Всё её платье было в чёрно-зелёных отвратительных кляксах.

– Обожглись? – спросил Ольгер сочувственно.

– Начал остывать тотчас же, как государыня приложила Око, – сказал Валор.

– Вёрткий, зараза, – пожаловался матрос с лихими чёрными усами, отряхивая ладони. – И шкура режет, как акулья кожа. Прямо впивалась, да, братцы?

– Да уж, впивалась! – хмыкнул наш знакомый балагур с длинными ресницами. – Я, пока живой был, как не побреюсь – точно такой же вот был шершавый! Как сейчас помню!

Расхохотались все, даже Грейд.

А с пирса на палубу перешли тритон и фарфоровый матрос. Я страшно обрадовалась, что они оба целы, все наши – тоже. Валор тут же спросил:

– Как вы себя чувствуете после воды, мэтр?

– Мокро, мессир, – весело ответил матрос, вызвав у своих товарищей ещё один взрыв хохота. – Да вы ж не беспокойтесь, всё в порядке. Дышать-то нам с вами ни к чему, дружок наш, Безмятежный, помог на берег выбраться, бронза в воде не ржавеет, кости – и тем более, а форменка просохнет.

И хлопнул тритона по спине, а тритон в ответ дружески ляпнул его по плечу перепончатой ладонью.

– Нас как у Весёлого мыса глубинными бомбами закидали – так кораблик течь дал, – сказал усатый матрос. – Чинились, считай, под водой, и внутри кораблика вода. Починились с милостью Божьей, а воду – ничего, откачали.

– И никто, мессиры и леди, не чихнул даже, – вставил балагур.

– Ну что ж, – сказала Виллемина. – Ваше искусство, святой отче, вызывает уважение и восхищение. Демона вы, очевидно, отправили в ад, где ему и место. Но мне представляется, что для боевых условий этот благочестивый метод не годится.

Грейд согласно кивнул, печально помаргивая. Виллемина вернула ему Око:

– Вы настоящий чудотворец, отче.

– Истинно чудо, – кивнул белокурый матрос. – Вот только побыстрее бы…

– И для нас не годится, – чирикнул тритон.

– Тем не менее, – сказала Виллемина, – это был очень полезный опыт. И теперь я понимаю, что делать.

К финалу нашего опыта на пирсе уже собралась изрядная толпа зевак. Добрые горожане восторженно заорали, когда матросы принялись убирать останки в мешок и чистить палубу, а я подумала: неужели вся эта братия так и глазела на экзорцизм? Я не заметила.

Не до того было.

Но беседовать на виду у толпы нам, грязным и страшным, было совершенно неуместно – и мы спустились в кают-компанию. Она нам наконец пригодилась.

По дороге вниз я выпустила Тяпку. Милая моя собака, в ужасе от того, что мы без неё участвовали в таком опасном деле, лизалась, тыкалась и порывалась обниматься. И я её обняла, беднягу: она очень тревожилась за нас.

– Прекраснейший мессир Дильман, – сказала капитану Виллемина, – я вас очень прошу нас простить: мы всё-таки притащили ароматы злобной нечисти внутрь чистого «Миража» – и с этим пока ничего не поделаешь. Быть может, стоит послать человека во Дворец? Мы просто не можем показаться в городе, заляпанные кусками плавуна с головы до ног: мы перепугаем людей. Пусть оттуда пришлют чистое платье – всем участникам битвы?

– Немедленно пошлю, государыня, – прочувствованно сказал капитан. – То, что вы сделали, настоящий подвиг. Вы меня поразили. Боже мой, хрупкая женщина…

– У нас с вами, дорогой капитан, одинаковый бронзовый стержень внутри, – сказала Виллемина, улыбаясь и голосом, и глазами. – Мы сражаемся вместе. Распорядитесь, пожалуйста, и возвращайтесь. Предстоит важный разговор.

В общем, потребовалось минут пять на все эти распоряжения и на то, чтобы мы как-то устроились. Мы с Виллеминой, наставник Грейд, который всё тёр Око, уже не сияющее, но ещё излучающее еле заметное тёплое свечение, Ольгер, Валор, так держащий руки, будто не хотел к чему-то прикоснуться пальцами, и наш друг тритон разместились на стульях. Капитан, штурман Талиш, мэтр Найл и матросы встали в дверном проёме и за стульями. Всё-таки было очень тесно. И воняло тухлой селёдкой.

Но разговаривать можно.

– Я бы хотела, – сказала Виллемина, – всё обобщить и сделать выводы.

– Вы изволили сказать, что представляете наши дальнейшие действия, государыня, – сказал Валор с лёгким поклоном. – Это очень сильно, потому что я, откровенно говоря, слегка растерян.

– Вот как? – удивилась Вильма. – Отчего же? Святой наставник Грейд и мы с вами отлично избавили юдоль от демона, который сидел внутри твари. Это хорошо.

– Да, но… – замялся Валор.

– Да, государыня, – вставил Грейд. – Способ-то впрямь оказался не для войны. Где же удержать такое чудовище на поле боя, столько времени…

– Зато мы точно знаем, что освящённый символ Ока им неприятен, – сказала Виллемина. – Но главный вывод – что технические методы в борьбе с этими тварями эффективнее тех, которые может предложить церковь или твои коллеги, дорогая Карла. Из всех методов, которые сегодня упоминались, мне больше всего понравились глубинные бомбы.

– Ты здорово сказала, – хихикнула я. – Про то, что бомбы понравились. Редко встретишь леди, которой нравятся бомбы.

– Карла, дорогая, не сбивай меня, я и сама собьюсь. – Вильма потёрла пальцы платком и поправила локон. – Я имела в виду результат. Мы вшестером – верно, вшестером? Я, мессир Валор, отец наставник и мэтры матросы, всё правильно – еле справились с одним плавуном, а ведь с нами было пречестное Око. Но одной правильно поставленной глубинной бомбы хватило на несколько тварей. Я верно поняла, дорогой Безмятежный?

Тритон поднял на неё золотистые глаза и сложил перепончатые ладони, будто собирался молиться.

– Да, – чирикнул он. – Это было хорошо. Мы поставили бы бомбы вокруг нашего города, но не умеем их делать.

– Вот о чём я хотела поговорить! – радостно воскликнула Виллемина. – Мы, люди, даже мы с драгоценным мессиром Валором, даже мессир капитан и его отчаянная команда, не сможем так искусно и ловко поставить глубинные бомбы, как это сделают тритоны. Они легко перемещаются на глубине, они умеют найти на дне правильное место, они сделают скрытно и замаскируют. Поэтому нам нужно только дать союзникам оружие. И всё! А если плавун выберется на сушу, он будет расстрелян из винтовок: эти чудища всё же мельче, слабее и уязвимее летунов. Мессир Валор уже отмечал, что плавуну хватит пары пуль.

Тритон издал явственно восторженную трель и, как матрос, в знак полного одобрения поднял большие пальцы. Насмешил фарфоровых ребят. Валор обозначил поклон и несколько раз свёл ладони, не соприкасаясь ими, – изобразил аплодисменты.

– Валор, – сказала я, – вы всё же сожгли руки, да?

– Не волнуйтесь, деточка, – сказал Валор. – Не больно. Но кажется, что руки чудовищно грязные, будто на них сажа или копоть… Хочется даже не вымыть их, а отшлифовать наждаком.

– Эх, понадеялся я на лёгкое чудо, – разочарованно сказал капитан Дильман. – Что сейчас леди Карла нарисует какую-нибудь тайную мистическую загогулину – и гад тут же сгинет на веки вечные… а вот нет. Придётся глушить обычным оружием, будто они и не выходцы из ада.

– Хорошее оружие, – прощебетал тритон. – Дай нашему народу оружие, государыня, и наш народ не только против адских тварей поставит бомбы. Наш народ сделает море безопасным для ваших судов. Наш народ сделает скрытно и осторожно. Ты защищаешь наш народ от ада – и он воюет вместе с тобой.

– Конечно, – сказала Виллемина. – Конечно, вы получите глубинные бомбы. Я лишь бы хотела прежде посоветоваться с военными. Скажите, дорогой капитан: ведь бомбы бывают разные? Разной мощности, с разными взрывателями?

– Это верно, – сказал Дильман. – Те, которыми нас на Весёлом мысу закидали, для дела не годятся. Им на борту поджигают запал – и с палубы бросают в море. Редко когда, конечно, могут попасть в подводный корабль, но волной бьёт, ход теряешь, а от сильного удара и течь может дать. Только русалкам такое ни к чему. Им надо как мы делали: не бомбу, а мину глубоководную. Чтоб поджечь запал по кабелю – электрической искрой.

Найл кашлянул:

– Прощения прошу, капитан, дозвольте обратиться. Со штырьком бомбы тоже сгодятся. Наподобие островных.

– Дельное замечание, благодарю, – сказал Дильман. – Со штырьком – не столько бомбы, сколько мины плавучие. Их островитяне на наших путях насыпали, как сухариков в похлёбку. Никакого запала не надо: внутри две ёмкости тонкого стекла, в них два алхимических состава. К ёмкостям штырьки подведены – и торчат наружу. Цепляешь такой штырёк бортом, ёмкости, понятно, вдребезги, жидкости смешиваются – и бабах!

– Опасная штука, – сказал штурман Талиш, – но, быть может, даже лучше, чем мины с запалом. Делать их поменьше размером – и крепить в проходах. Твари-то не плавают, больше ходят по дну, как крабы. А русалки плавают, им нипочём.

– Отлично, – удовлетворённо кивнула Виллемина. – Я думаю, вам надлежит подробно обсудить потребности русалок с нашим другом Безмятежным, мессиры офицеры, и представить доклад в адмиралтейство. Было бы неплохо, если бы завтра доклад был готов, чтобы по возможности быстрее помочь нашим союзникам.

Тритон слушал и улыбался. Я уже совершенно не сомневалась, что он научился у людей улыбаться или сам понимал, что такое улыбка, потому что очень точно её изображал – и всем видом показывал полнейшее удовлетворение.

– Мы очистим море от ада, государыня, – сказал он, так и продолжая улыбаться. – Отправим ад обратно в огонь.

– Конечно, – сказала Виллемина. – Я отправлю к вашему государю послов и инструкторов, они помогут вашему народу научиться пользоваться нашими технологиями. Вместе мы победим несомненно.

– Инструкторы, – чирикнул тритон понимающе. – Фарфоровые инструкторы.

– Да, – сказала Виллемина. – Которые смогут попасть в ваш удивительный город.

В кают-компанию вошёл посыльный.

– Чистая одежда, как велела государыня, – сказал он.

– Ну вот, – радостно сказала Виллемина. – Сейчас мы избавим ваш чудесный корабль от вонючих тряпок, а потом освободим кают-компанию. И вы сможете всё обсудить и учесть.

И когда все мужчины ушли и прикрыли двери, чтобы мы с Виллеминой могли привести себя в порядок, моя драгоценная королева убедилась, что нас никто не видит, и порывисто обняла меня. Прижалась изо всех сил – и прошептала в самое ухо:

– Карла, милая сестрёнка, как же мне было страшно! Я думала, что грохнусь в обморок, там, на палубе! – И вздохнула, а я отметила, что она научилась вздыхать. – Какое счастье для нас, что фарфоровые куколки не падают в обморок.

Я поцеловала её в висок:

– Ты – сказочная королева, и о тебе завтра будут петь песни портовые мальчишки. Восторженные.

Когда мы вернулись во Дворец, Ольгер сразу удрал в лабораторию, командным тоном запретив всем расходиться.

– Вас, барон, это касается особо, – сказал он. – И вас, прекраснейшая государыня, я бы очень просил… потому что беспокоюсь. Надо перестраховаться. У меня там есть… я за пять минут доделаю… только реакция пройдёт – и принесу. Вещь хорошая.

Никто не стал возражать – и дельно. Ольгер принёс банку с зеленоватой мазью или кремом – и обработал этим кремом руки Валора. Потемневшая, будто опалённая бронза от прикосновения губки с кремом приобретала тёплый мягкий блеск, который напомнил мне цвет загорелой человеческой кожи. С костей тоже пропал тёмный налёт, похожий на сажу.

На пальцах Виллемины этой черноты не осталось – она держала только Око, – но её ладони Ольгер тоже протёр, на всякий случай.

– Очень приятно, – ласково говорила Виллемина. – Скажите, дорогой мессир алхимик: можно, это будет мой крем для рук? Я чувствую забытое удовольствие, когда это вещество касается меня или когда я его касаюсь.

– Пусть будет, – Ольгер аж засветился от самодовольства. – Буду лейб-алхимиком вашего прекраснейшего величества. А эликсир отправил ещё и морякам, сейчас воспользуются, да и потом им может понадобиться, мало ли что.

– Роскошное название: «Военно-морской королевский бальзам», – заметил Валор с улыбкой в голосе. – Для некромеханических рук, не высушивает костей, придаёт бронзе благородный лоск. Можно давать рекламу в газету.

– Купившему фирма дарит великолепную отвёртку из закалённой стали и листок патентованной наждачной бумаги! – подхватила Вилле-мина.

И мы так расхохотались, что Тяпка гавкнула. Я заметила, что мы начинали перекидываться сплошными шуточками, когда усталость достигала предела. Почему-то в таком состоянии чувствуешь себя слегка пьяным – и всякие смешные глупости сами слетают с языка.

Я устала. Мне лично хватило бы и сеанса экзорцизма. Наставник Грейд отправился отдохнуть – и я ему тихо позавидовала: у всех остальных была ещё прорва дел.

Ольгер сказал, что ему надо в лабораторию, а если ему надо в лабораторию, а взгляд у него прозрачный и общий вид слегка обалдевший – значит, думает и мешать ему нельзя. Поэтому он раскланялся и свалил.

– Вас я хочу попросить о важнейшем деле, дорогой мессир Валор, – сказала Вильма. – Я поручила бы возглавить посольство вам, но вы незаменимы при дворе, мой друг. Я знаю, сколько важнейших дел держится на вас. Поэтому прошу найти кандидата. Вам надлежит отправиться в госпиталь во имя Лаола и ознакомиться с личными делами господ офицеров. Если нам повезёт и вы найдёте подходящую кандидатуру – введите, пожалуйста, его в курс дела. Возможно, ему потребуется побеседовать с тритоном или с экипажем «Миража». Если не повезёт, то у мессира маршала хранятся личные дела всех фарфоровых офицеров. Очень надеюсь, что мы найдём человека с образованием, умом и сердцем.

Валор понимающе кивнул:

– Да, экипаж «Миража» не подойдёт, хотя они доблестные и благородные воины. Мессиры – техники. Вести беседы о политике – это особый навык… Да, прекраснейшая государыня, я бы справился… но…

– Но вы не умеете делиться пополам, – закончила Виллемина. – Я не могу вас отпустить, дорогой. На вас – курсанты, исследования и связь с нашими особыми частями.

Валор поклонился:

– Пусть вас это не тревожит, государыня. Я найду замену.

Честно говоря, я порадовалась, что Валор остаётся. Мне с ним было надёжнее, я слишком привыкла: он рядом – значит, и многотомная энциклопедия внутри его памяти тоже. Нам тащили все сложные, странные и страшные случаи – одна бы я точно не справилась.

Я выдохнула, Валор отправился знакомиться с фарфоровыми офицерами, а мы с Вильмой поехали на верфь.

Там заканчивали постройку второго подводного судна, но Виллемину интересовало не это. Она хотела поговорить с инженерами, которые разрабатывали оружие для войны на море.

Мы много всего увидели.

Тут, на верфи, разрабатывали опытные образцы всего самого ужасного и смертоносного. Тупорылые торпеды выстреливались из особого аппарата, когда подводный корабль скрытно подбирался к обычному чужому кораблю. Торпеда врезалась в борт ниже ватерлинии, взрывалась – и врагу приходил конец. Снаряды для обычных корабельных пушек не показались мне интересными после этого, зато бомбы поражали воображение.

– Взгляните, ваше прекрасное величество, – говорил инженер-оружейник. – Новейшая бомба-ловушка с часовым механизмом. Заряд может быть большей или меньшей мощности – в зависимости от цели. Могут крепиться тросом к якорю и быть установлены в местах, где проходят вражеские суда, но есть и более причудливый способ: магнитная бомба. После того как часовой механизм взведён, её можно прикрепить прямо к борту. Это, правда, опасная и трудноисполнимая диверсия…

Мы с Виллеминой переглянулись.

– Да, дорогой мессир изобретатель, – сказала Виллемина. – Это опасная диверсия, но, мне кажется, найдутся смельчаки и умельцы, которые справятся. Нам понадобятся такие бомбы. Завтра я уточню вес и мощность заряда. Нужно прикинуть, во сколько нам обойдётся их массовое производство.

– Насколько массовое, государыня? – спросил инженер.

– Вам предоставят все расчёты, – сказала Виллемина. – Пока я слишком мало знаю. Но в ближайшие дни мы с вами, мессир, будем знать точно.

С верфей мы собирались отправиться во Дворец, нас ждал мотор. У мотора, оказывается, ждал и посыльный жандарм. Он отдал нам честь, как военный, не поклонился, как жандарм, – я успела подумать, что всё до изумления быстро меняется, – и обратился к Виллемине:

– Государыня, позвольте мне обратиться к леди Карле.

– Конечно, – Вильма кивнула.

– Леди Карла, – сказал жандарм, – вас очень ждут в госпитале Провидца Лаола. Там мессир Броук и мэтр Далех, важно.

У меня сердце оборвалось. Я только посмотрела на Виллемину – она уже поняла.

– Иди-иди, – сказала она. – Кажется, это серьёзно.

И я пошла в мотор жандармского ведомства.

По дороге я попыталась выяснить у посыльного, что произошло, но он и сам толком не знал.

– Да, видно, с драконами какая-то беда, леди, – сказал он мне. – Драконы – они патрулируют море. Столица, известно, далеко от границы, но островитяне, по всему, окончательно продались. Потому что летуны летят с моря. Драконы их ещё над морем и перехватывают.

– Как же они сражаются с летунами? – спросила я, потому что вправду не могла себе представить.

– Огонь против огня, – сказал жандарм. – Пулемёты приспособили под себя. Пулемёт Эрмита, обычный, снимают со станка, им оружейники сделали что-то вроде сбруи – так и несут, под крыльями. Крупнокалиберный, известно. Они очень меткие, драконы, зоркие, как птицы. Только летать им тяжело. Сменяются часто.

– Четверо… – сказала я в тоске.

– Десять сейчас в столице, – сказал жандарм. – И на западе воюет, быть может, сотня. Верные союзники. Асурийский король ещё два раза корабли присылал, у них связь – вроде нашей, зеркальной, Далех ею ведает.

– Ничего не успеваю узнать, – сказала я с досадой. – Всё время занята. Если случается какая-нибудь дрянь – мне первой говорят, а хорошие новости – в последнюю очередь!

– Не страшно, леди, – сказал жандарм. – Всё знает только государыня, я думаю.

Меня даже слегка отпустило. Вильма определённо превращалась в легенду. Но всё равно я ужасно волновалась. Хуже нет, когда тебя зовут – и неизвестно зачем.

В госпиталь для хорошего дела не позовут. Там беда у них.

Братец Фрейн, наверное, увидел мотор в окно, потому что встретил меня в дверях.

– Уф, леди Карла! Слава Богу! Тут такое дело!

– Хоть ты мне скажи какое, – взмолилась я.

– Дракон мёртвый.

– Ах ты ж…

Короткое платье – это очень удобно, успела подумать я. Задирать не надо. Можно просто бежать. И я побежала в секционную – ну а куда, интересно, они могли притащить труп?!

Дракона!

Я бежала, и у меня в глазах темнело, слёзы наворачивались.

Они там рехнулись все! Как я им подниму дракона?! Ну как?! Ну мало же того, что он язычник, он ещё и элементаль! Я не могу его поднять, он огонь!

Я распахнула дверь – и они все на меня обернулись.

Там впрямь был Броук. Серый с лица и с синячищами под глазами, непонятно, когда спал в последний раз, наш человек. И Далех. Ну этот как всегда, по нему ничего не видно. И драконы. Самый юный плакал, слёзы текли по тёмному лицу, остальные, по-моему, еле держались.

И я ждала, что увижу лежащий на столе труп и духа. А вот нет!

Вот нет, кальмарьи потроха!

Труп на столе – сидел, нырни оно до дна!

Он страшно обгорел. Настолько, что под чёрной коркой сгоревшей плоти просвечивали кости черепа и плеча, рёбра под клочьями сгоревшей одежды. И он повернул голову, уголь скрипнул.

И посмотрел на меня: в чёрных провалах глазниц глаза горели. Как у вампира… нет, не так. Тёплым огнём горели, живым, я бы сказала. Золотистым таким, как пламя свечи.

Я вспомнила, как говорила Виллемина: надо подышать. Вдохнула и выдохнула. И ещё вдохнула и выдохнула. И когда поняла, что уже могу что-то сказать, спросила:

– Так, что у вас тут происходит вообще? Это твоя работа, Далех?

– Нет, белая тёмная леди, – печально сказал Далех. – Это он сам. Нехорошо, нехорошо получилось, тц-тц-тц…

– Да перестань ты цокать! – рявкнула я. – Скажи по-человечески! Он что, некромант?

– Нет, – сказал Далех и вздохнул. – Лаурлиаэ его зовут, Золотой Ручей. Молодой. Брат его погиб, а он поклялся на крови гнать ад до победы, такое сделал. Ни с кем не посоветовался. Со мной не посоветовался. Швырнул в небеса страшную клятву, а ад совсем рядом, тц-тц-тц…

– Так, – я начала что-то понимать. – Он не может упокоиться теперь, да?

– Ай-ай-ай, – скорбно запричитал Далех. – Не может, совсем не может.

– А ты на что? – спросила я настолько грозно, насколько смогла. – Ты что, не можешь упокоить парня? Положить?

Далех посмотрел на меня больными глазами:

– Тело положить – я смогу. А с душой – что будет, а? Кто её возьмёт, душу? Клятвопреступника, ой-ой-ой… такое сделал… душу свою загубил…

Юный дракон завыл, как щенок. Я оглянулась.

– Эглидэ, Звёздный Луч, – сказал Далех. – Друг его. И тоже дал клятву… и когда ж воины научатся думать своей головой…

– Ясно, – сказала я. – Как день. Я всё поняла. А что вы хотели сказать, мессир Броук?

– Леди Карла, – сказал Броук, – пожалуйста, помогите нам придумать, как спасти мальчишку. Эти двое – самые молодые из драконов, но герои. Ручей с Медноцветом вдвоём прикрывали с воздуха транспорт с беженцами, от Жемчужного Мола сюда довели. Пять летунов потопили вдвоём. Я уж о нашей рутине не говорю…

– Понятно, – сказала я. – Лаурлиаэ, тебе надо выполнить клятву – ну и будешь выполнять, что ж с тобой делать… меня только хвост смущает. Без хвоста нельзя?

Эглидэ даже плакать перестал:

– Э, женщина, подруга Судьбы! Как же без хвоста!

Лаурлиаэ по понятной причине вообще не мог говорить: адский огонь сжёг ему гортань. Но он, как мог, замотал головой. И Далех опять зацокал.

– Леди Карла, – сказал Броук, который за это время, видимо, уже совсем сжился с драконами, – похоже, без хвоста ему будет совсем плохо.

Я покивала и отправила дракона позвать Фогеля.

– Славно, что вы приехали, леди Карла, – сказал Фогель, когда меня увидел. – Мы с вами мэтра Клая вытащили – и дракона вытащим, будьте уверены. Опыт-то есть уже. Оно, конечно, ему будет неприятно, как и мэтру Клаю, но тут уж ничего поделать нельзя.

– Этот случай хуже, мессир Фогель, – сказала я. – Этому деятелю надо хвост оставить. Значит, придётся здорово продлить позвоночник, да ещё и шарниры пойдут нестандартного размера, да? И много… хвост вон какой длинный.

Фогель потрогал обожжённый хвост.

– Ну а что… Дело-то обычное. Шарниры, конечно, придётся брать небольшие, хвостик у него чем ближе к концу, тем тоньше, но маленькие шарниры у нас тоже есть. Мы, я извиняюсь, делали, когда вы собирались поднимать мэтрессу Эрлу. Дамского размера шарниры, на всякий такой случай. Должны порядочно встать. Разве что пару-другую штук, уж совсем маленьких, сделаем для него лично.

– Ну да, – сказала я. – Здраво. Это вы удачно придумали. Теперь все лишние могут храбро идти по своим делам, а Лаурлиаэ мы с мессиром Фогелем попробуем сделать новое тело, раз так вышло. Я сразу скажу: я не знаю, каково ему будет в протезе. Мы ещё никогда элементалей не протезировали. Но тут уж никто никаких гарантий не даст. По крайней мере, парень сможет нормально двигаться и говорить.

Наверное, это не очень обнадёживающе звучало, но у драконов на лицах всё-таки появилась надежда. Я подала Броуку руку, прощаясь, а он пожал и потом поцеловал:

– Цены вам нет, леди Карла. И вашим воспитанникам тоже. И рад же я, признаться, что вытащите дракона!

– Дорогой мессир, – сказала я чуть слышно, – он ведь в протезе, наверное, летать-то не сможет… ну хоть хвост ему оставим…

– Это уже потом, – сказал Броук. – Спасёте мальчишку от ада – уже хорошо.

Драконы, прощаясь, касались своего мёртвого друга – меня прямо-таки погрело, как они к нему относятся. Далех попытался остаться:

– Я могу помочь, белая тёмная леди?

В первый момент я хотела его выгнать. Он же у драконов – как капеллан! Не мог им объяснить, что ли, чтоб они не разбрасывались клятвами на чужой земле! Но вдруг мне пришло в голову, что Далех всё-таки их, драконов, хорошо знает – мало ли как всё обернётся.

– Знаешь что? – сказала я. – Пока ты мне помочь не можешь. Потому что сейчас вот мы с мэтром Раулем будем лицо восстанавливать Лаурлиаэ, а потом… ну, в общем, тут сейчас будет техническая суета, ты не нужен. Но постарайся быть где-нибудь поблизости. Я, честно говоря, не знаю, как он встанет. Он ведь не человек… как ещё обойдётся…

– Это верно, – согласился Далех. – Это всё ты говоришь правильно.

И ушёл с Фрейном – видимо, решил где-то тут, в госпитале обустроиться. Его связь всегда при нём – как там называется их смола, через которую они смотрят? – да и зеркал в госпитале полно. Не потеряют его драконы.

А мы с Фогелем и Раулем занялись бедолагой драконом вплотную.

Лицо ему, правда, Рауль вылепил, опираясь только на остатки обгоревших мышц и кости черепа. Но, по-моему, неплохо вышло. Сразу видно, что дракон: у них всё-таки немного другие черепа. Мы показали Лаурлиаэ в зеркало – ему понравилось, он показал жестами, как смог.

А дальше нам с Фогелем пришлось даже труднее, чем мне с Клаем. Он обгорел сильно, но хуже того: кости кое-где обуглились, пришлось соскабливать, потом полировать. И Лаурлиаэ, кажется, сильно нервничал. Не думаю, чтоб ему было больно, мёртвому, но он иногда так дёргался… Я ему говорила, настолько ласково, насколько получалось:

– Ну что ты, всё ужасное уже прошло, дуралей. Потерпи просто, нам же надо снять уголь, чтобы протез тебе сделать.

А вот когда мы вычистили череп, я окончательно поняла, с кем имеем дело. Потому что череп-то мы распилили и вычистили, как со всеми делали, но огни в глазницах, это золотистое свечение – оно так и осталось! Никуда не делось!

– Дракон, – сказал Фогель и улыбнулся. – Огонь-то в нём, а, леди?

– Хороший знак, – сказала я.

У меня появилась надежда. В этот раз я даже не стала убегать подышать, потому что уже знала: как разобрали скелет, так и соберём. Главное – это невесомое свечение, его сияющая душа. Посмотрим, как она приживётся в механическом теле, но уже хорошо, что он так светится.

Мне было не уйти.

Я понимала, что будет с Клаем, но что будет с Лаурлиаэ, я не понимала, поэтому крутилась вокруг, когда механики Фогеля собирали скелет, наклеивали лицо… Это было какое-то совершенно фантастическое зрелище: на нём была фарфоровая болванка головы с пустыми дырами глазниц – из тёмного фарфора, цвета кожи южан, – и дракон смотрел оттуда золотистыми огнями, зрячими. И не отделаться от ощущения, что – тревожно, устало, но с любопытством. Видимо, огню драконовой души нужны были какие-то полости в теле, потому что, как только мэтр Дингл и его ассистент закончили соединять рёбра, это лёгкое тёплое свечение перелилось и в грудь ему. Лаурлиаэ вообще никакие Узлы не требовались, ему только тело было нужно, физическая оболочка, плоть, в которой мог бы удержаться этот огонь, его клятва отлично привязала – и он ещё в процессе сборки пытался делать какие-то маленькие движения, чуть поворачивал голову, еле заметно двигал плечами, будто пробовал, как пойдёт. Мешал Динглу – и я сказала:

– Эй, дракон, не вертись, а то мэтры тебе сейчас по ошибке прикрутят хвост к пятке – и кто будет виноват?

Тогда он успокоился, расслабился и не дёргался больше. Пока покрывали кости каучуком. Пока заканчивали с суставами. Глена принесла самые тёмные глаза из своей коллекции, настолько тёмно-агатовые, что зрачка не отличить от райка, вставила механизм, защёлкнула – и дракон внезапно открыл явственно золотистые очи, будто это самое внутреннее пламя их подсветило изнутри.

Парик, конечно, оказался не совсем такой, как надо. У них просто не было в запасе с такими длинными волосами, поэтому дракон пока остался без косы. Он казался остриженным – с непривычной вороной чёлкой, какие не носят драконы, а только наши.

– Я сделаю сегодня, – сказала Глена. – Я знаю, что все драконы носят косы. И я проколола в ушах дырочки для колец.

– Спасибо тебе, – сказал ей Лаурлиаэ и взглянул на меня. – Спасибо вам всем, спасибо тебе, белая тёмная леди.

– Не очень-то моргай, – сказала я. – Дай клею на ресницах засохнуть.

– У живых драконов тоже такие ресницы, – сказала Глена. – Длиннущие, даже завидно.

Кто-то позвал Далеха, и Далех пришёл с готовностью, принёс свою торбочку и одежду, которую Лаурлиаэ передали друзья. Наш тут же стал бы напяливать штаны, а дракон задумчиво себя рассматривал, сжимал и разжимал кулаки и пробовал вилять хвостом. Спокойный до бесстыдства по нашим меркам: новое тело у него было не как у фарфоровых моряков, а копия живого… насколько технология позволяла.

Его хвост теперь выглядел откровенно угрожающе: Фогель не стал покрывать его каучуком, хвост остался костяным и бронзовым, с металлическим шипом на конце. Как какое-то оружие.

– Я живой, – сказал Лаурлиаэ, закончив себя исследовать. – И уже не больно.

– А было? – удивилась я.

Он на меня посмотрел как-то… слишком выразительно для фарфорового дракона:

– Моментами – очень.

Я вспомнила, как он дёргался и как я его осадила, – и стыд меня в жар кинул, как Дар.

– Когда сдирали мясо – было мерзко, – сказал дракон. – Когда резали суставы и пилили кости – было… очень… Я думал, болеть будет долго. Но когда собрали тело – стало легче, а сейчас прошло совсем.

– Ох… я не знала, – сказала я. – С людьми не так. Ты прости, мне в голову не пришло…

– Ничего, – сказал Лаурлиаэ. – Ты всё равно меня спасла, я этого не забуду. И я терпеливый.

Он здорово говорил по-нашему – только с мягким воркующим акцентом ашурийцев. Оделся не спеша – и вид у него был такой, будто он всё время прислушивался к себе. И уже одетый, перебирая ожерелье на шее, спросил у Далеха:

– Скажи, брат, я больше никогда не взлечу?

– Почему, э? – удивился Далех. – Что мешает?

– Медь не льётся, брат, – сказал Лаурлиаэ. – Я её не чувствую. Как пустой горшок… незнакомо.

Ну вот, подумала я мрачно. Из ада мы его, конечно, вытащили… но что толку? Он же зачахнет с тоски, никакое искусственное тело душе не поможет. Но Далех был настроен гораздо веселее.

– Это не страшно, брат, – сказал он и ухмыльнулся. – Это бывает. С берега реки сразу не взлетишь, это хорошо, если уползти удалось, а тем более – если ты ушёл своими ногами. Это тебе надо снова зажечь огонь внутри, такое сделать можно. Старики рассказывали.

Я успокоилась. Старики Далеха во многом разбирались хорошо.

Далех подошёл к столу, на котором работали механики, и начал, не торопясь, выкладывать из торбы какие-то веточки, корешки… ну, я давно знала, что он таскает с собой целую кучу засушенных растений, как деревенский ведьмак.

– Горный можжевельник, – приговаривал Далех, разбирая свои хворостинки. – Память Хуэйни-Аман… и священная рябина, сердечная радость… и сосновая смола… чтобы легче горело… гори, гори…

И опять у него всё это затлело, задымилось прямо в ладонях – и вспыхнуло маленьким ярким огоньком. Лаурлиаэ над ним нагнулся – в самый дым, а Далех как-то собрал огонь в кулаки, и его руки засветились, как раскалённый металл.

– Э, – сказал он тихонько. – Подними-ка голову, брат.

Дракон послушался – и Далех своими светящимися пальцами тронул его лоб, повёл вниз, к переносице. Лаурлиаэ вздрогнул, – я почему-то поняла, что ему больно, он чувствует это прикосновение как ожог, – и вдруг от пальцев Далеха по фарфоровому лицу, по волосам, по шее прошёл медный отсвет, и драконская медь полилась, как тогда, в зале Дворца.

Дракон встряхнулся, рассыпая искры. Он менялся, менялся, как ему и полагается, но…

Он был мёртвый, вот что.

Мёртвый медный дракон. Жутковатый медный скелет раскрыл широченные крылья – как веера из лезвий – и потянулся.

– А летать? – спросила я. – Ты можешь летать?

Далех отдёрнул пискнувшую по карнизу штору и распахнул окно. Мне показалось, что узко, всё равно узко, хоть окна в госпитале и были огромные, но дракон как-то особенно ловко выскользнул за оконный переплёт – и взмыл в весеннее небо, уже начинающее остывать и темнеть.

Шикарно он летел, у меня дух захватило. Как живой.

– Далех, – выдохнула я в восторге, – ты молодец, ты просто молодец! Как же ты сделал?

У Далеха немедленно сделалась всегдашняя самодовольная мина:

– Так ведь и ты же говорила, белая тёмная леди: они из огня. И я из огня. Одна природа у нас с ними, с драконами. Я Белый Пёс из рода Белых Псов, любой из нас может огонь вернуть дракону, если огонь в нём погас, если огонь в нём погасили… Хорошо летит, высоко! – И с удовольствием поцокал восхищённо.

Я ему не мешала. Он честно заслужил, пусть цокает, сколько хочет. А потом сказала:

– Ты же понимаешь, что надо делать, Далех?

– А ничего делать не надо, – выдал он легкомысленно, с безмятежной ухмылочкой. – Сахи-аглийе, драконы, сами всё увидят, сами всё поймут. Лаурлиаэ им расскажет. Я только одно добавлю, леди Карла: что клятва аглийе держит, а вот удержат ли ваши северные Узлы – про то нам неведомо. Так что никаких бумажек, никаких рапортов от аглийе не будет. И никаких духов не будет. А если кто захочет сражаться и после смерти, сражаться вместе с живыми братьями захочет – тот уж сам поймёт, что и как ему делать.

– А… ты уверен? – Я даже немного растерялась. – Я-то имела в виду, что ты им должен рассказать, что вся эта история с клятвами – это рискованно для души, больно и потери. И не означает, что можно поклясться, а потом соваться под адский огонь почём зря.

– О тёмная роза Севера, не причиняй себе забот, – ухмыльнулся этот тип ещё шире. – Аглийе есть аглийе, они всё равно решат сами. И если они решат – кто их переубедит? Я? Ты? Они же народ Нут, как и ашури. Дракон – он, прости меня, упрям, как десять ишаков, в решениях твёрд, как гранит Хуэйни-Аман, да ещё и огонь горит в нём. Дракон всех выслушает, потому что отец учил его слушать старших, а мать учила быть любезным. Выслушает – и сделает как сам решил, потому что ни отец, ни мать, ни кости Нут его не переубедят, если решение уже принято.

– Непросто тебе с ними, наверное, – сказала я. – Те ещё ребята.

– Что ж делать, – Далех неопределённо покрутил ладонью в воздухе. – Такими уж они созданы, дети Огня. С огнём тоже не слишком-то легко договориться. Да и Нут… ты ведь должна понять: Нут бросает кости Случая на платок Предопределённости, Нут – своенравная богиня.

– Я думала, что Случай – это почти всегда ад, – удивилась я.

– Почти, но не всегда, – сказал Далех. – Но об этом я рассуждать не берусь. Пусть об этом рассуждают мудрые старики – вот ваш Иерарх, мудрый белый старец, пусть рассуждает. Я не буду. Я просто так скажу: дай огню гореть, а солнцу – светить, потому что помешать им мы с тобой всё равно не в силах.

– Обнадёжил! – хмыкнула я.

– Это ещё не всё, – Далех поднял палец. – Теперь у тебя, подруга Судьбы, есть свой дракон.

– Что-о? – У меня чуть глаза не выскочили. – С какого перепугу он мой?

– Так ведь обязан тебе жизнью, – сказал Далех таким тоном, будто иначе и быть не могло. – Тебе и великой матери. Он за царя Ашури, хана Хуэйни-Аман умер, теперь будет жить за вас. Таков уговор.

Вот тогда-то мне и понадобилось выйти на воздух, подышать и проветрить голову.

Вечер уже был синий, как чернила, а от запаха весны и морского ветра голова кружилась, как от вина, – но кое-что я всё-таки смогла себе прояснить.

И решила, что свой дракон – это очень даже неплохо. Даже если это фарфоровый дракон. Ну и то сказать: куда он денется, фарфоровый? Как-то на него посмотрят дома, на Юге? А главное – если он поранится или что-нибудь себе сломает, кто ему поможет?

Это наше население уже ко всему присмотрелось и привыкло, так что фарфоровый дракон никого особенно не удивит.

– Вы не замёрзли, леди Карла? – окликнул водитель мотора.

– Не замёрзла, – сказала я. – Но едем, конечно.

Я проснулась от досады.

Мне снились маленькие булочки с ежевичным джемом, которые пекла бабушка, ещё мне снилась копчёная серебрушка и жареная грудинка – и всё это какие-то подлые люди раскладывали передо мной, но по непонятным причинам съесть хоть что-то не получалось. И в конце концов я проснулась от досады и голода.

А солнце уже ярко освещало спальню, по ощущению – дело приближалось к полудню. И я подумала: как я вообще попала в спальню из мотора? Как-то этот момент совершенно выпал из памяти. А Тяпка, конечно, ужасно обрадовалась, что я проснулась, на радостях положила лапу мне на щёку и ткнула меня носом в глаз.

– Собака, погоди, – пробормотала я и позвонила Друзелле.

Друзелла, конечно, всё прояснила.

– Вы же сколько уж ночей или не спали, или спали урывками – сразу и не сосчитаешь, – сказала она. – Конечно, заснули в моторе мёртвым сном. Мессир Валор вас в спальню принёс – и Тяпа за вами пришла. А государыня не велела вас будить: все знают, какую вы гору работы свернули. Вам бы ещё покушать.

– Да! – заорала я, просыпаясь окончательно.

Друзелла понимающе улыбнулась:

– Мяса?

– Конечно, мяса! Много!

– Дикий междугорский вепрь с пряными травами подойдёт?

– Да, только целиком, – ответила я в тон, а Тяпка облизалась.

А платьице для меня приготовили без кринолина. И короткое: еле-еле прикрывает лодыжки. Ну и замечательно, подумала я. Очень удобно. Хватит ходить в клетке, я, в конце концов, не канарейка!

Я как раз заканчивала приводить себя в порядок, когда в спальню впорхнула Виллемина. Весёлая. Ей уже можно было не улыбаться: я обо всём догадывалась по тому, как она движется, по тому, как у неё глаза блестят. Она была весела, в пачке газет и каких-то бумаг новости сплошь хорошие, а в телеграфной ленточке – срочные и хорошие.

И моя бесценная королева бросила весь ворох на туалетный столик – мы обнялись.

– Я проспала весь день, – сказала я ей в плечо.

– Нет, дорогая, нет, – сказала Виллемина, поправляя мои локоны. – Ещё и до полудня далеко. Я соскучилась по тебе, мы встречаемся только ради подвигов, а мне хочется тебя кормить и смешить. Скажи, милая сестрёнка, королева может это себе позволить?

– Королева всё может, – сказала я. Заразилась от неё радостью.

– О да, – рассмеялась Виллемина. – Королева может всё, но она не может всё сразу, поэтому мы проведём немного времени за завтраком и сплетнями – и только потом займёмся делами, хорошо?

Наши маленькие радости, наше скромное везение: мы сидели за крохотным столиком в нашей любимой гостиной, я старалась не пожирать этого самого вепря слишком жадно, а Виллемина рассказывала о новостях.

– О нет! – мотнула она головой, едва начав. – Я должна тебе это прочесть! Это прекрасно!

И развернула газету, а я увидела, что газета перелесская. Паршивая газетёнка под названием «Новое время»: на первой полосе карикатура, где я собираю из целой кучи костей и черепов скелет, а Вильма протягивает ему винтовку. Вроде у нас такие огромные потери, что только мертвецов и подымать. Сволота.

– Вот ещё их слушать! – фыркнула я, чуть кавойе не выплюнула.

– Одну минуточку! – Виллемина развернула газету. – Послушай, какая прелесть: «Союзники сообщают. Доблестный экипаж эсминца Трёх Островов «Настырный» спас свой корабль, казалось бы, в совершенно безвыходной ситуации. Была ненастная ночь, море штормило. «Настырный» находился на боевом дежурстве. И тут зоркие глаза вахтенного офицера увидели в тумане, при неверном лунном свете, очертания огромного корабля, который шёл без огней. «Тихо, как призрак», – рассказывал герой. По обводам и на миг освещённому луной вымпелу отважный офицер опознал флагман Прибережья, крейсер «Свет Небесный». Коварный замысел неприятеля был моментально раскрыт – «Настырный», пользуясь темнотой и туманом, изменил курс и прошёл почти вплотную к борту «Света Небесного», так и не замеченный его командой. Нельзя не восхищаться мастерством опытных моряков…» Впрочем, дальше неинтересно.

– Да вообще неинтересно! – возмутилась я. – Какие-то придурки убежали от нашего крейсера! Да ещё радостно пишут об этом подвиге в газете!.

– Дорогая, ты не поняла! – рассмеялась Вильма. – И они тоже! «Свет Небесный» – на рейде. Они уходят в поход только завтра.

Я положила надкушенную булочку.

– Так. То есть это – просто враки?

– Нет, сестричка, – сказала Вильма. – Это крейсер Далеха.

И тут до меня начало доходить:

– О! Это они бегали от лунных лучиков?!

– И добегались, – кивнула Виллемина. – Вот телеграмма: «Броненосцы «Брат Грома» и «Северный воин» потопили у Зелёной отмели эсминец Трёх Островов «Настырный». С борта эсминца было поднято тридцать человек экипажа. Остальные, очевидно, погибли в волнах». Да, штормило.

– Бедолаги, – вздохнула я.

– Предатели, – сказала Вильма. – Островитяне были нашими союзниками, до последнего слали уверения в совершеннейшем почтении и преданности… и продали нас за свои древние грёзы о золоте Чёрного Юга. Король Жангор надеется, что войска Перелесья дойдут до столицы, что, быть может, Рандольф сможет уничтожить и меня, глупую пацифистку с фарфоровой головёнкой – и тогда они вместе двинут флот на юг. Наш флот, сестрёнка. Гады.

– Драконы им пустят пух, – сказала я.

– Не сомневаюсь, – сказала Вильма с грустной улыбкой в голосе. – Но до этого будет кровавый кошмар. Юг – странное место, населённое ревнивыми богами и такими силами, какие нам с тобой даже представить себе тяжело. Именно поэтому царь ашурийцев присылает к нам драконов… он знает.

– Ой, а ты знаешь, что один дракончик – наш собственный теперь?! – вдруг вспомнила я.

Виллемина кивнула:

– Он приходил вместе с Далехом… Дорогая сестрёнка, я сама себе поражаюсь: я такая циничная дрянь! Когда я узнала об этом, только фарфоровое лицо помогло мне скрыть совершенно злодейскую радость. Дракон – мой подданный… да о таком только мечтать можно! Он ведь останется с нами, даже когда мы победим.

– Мы победим…

– Конечно.

– Страшные бои на западе…

– Ночь темнее всего перед рассветом, – сказала Виллемина и обняла меня. – Сейчас очень темно, милая моя Карла. Столица полна всякой дрянью, драконы не подпускают к ней летунов, но диверсанты и предатели просачиваются в каждую щель. Броук и его люди работают на износ… и даже из глубокого тыла – из Тихих гаваней, с Зелёного мыса, из фортов Надежды и Весёлого – приходят не слишком хорошие новости… Поэтому на вас – особая надежда. И на вампиров: на адмирала, на этого отчаянного юношу… на наших воинов в Сумерках.

Я слушала – и по моей спине вдоль позвоночника тёк мороз. Вильма это немедленно заметила:

– Ах, прости, дорогая! Какая же я глупая… не слушай меня, пожалуйста! Нам нельзя в себе сомневаться, мы должны быть полностью уверены. Дух порой важнее оружия. Ты же видишь: мы сильные, мы до сих пор держимся, хоть их больше, они приготовились, их оружие ужаснее…

Я вздохнула:

– Это ты прости. Просто… ну… мне тоже бывает страшно. И жалко, так жалко… всех людей и нелюдей, убитых солдат, сгоревших драконов… до кома в горле. И будто у них у всех зеркала разбились разом: не слышно ни Райнора, ни Клая…

Вильма обняла ладонями моё лицо:

– Не могут они, милая моя сестрёнка. Нашу зеркальную связь отслеживают с той стороны. Надо придумывать что-то другое – и в этом тоже я надеюсь на вас… Я устала и делаю глупости, дорогая Карла. Хотела позабавить тебя смешной историей, как островитяне бегали от игрушечного кораблика Далеха, а вместо этого огорчила и напугала…

– Ты позабавила, – сказала я, даже улыбнулась. – Ты ж не виновата, что я такая уж слабонервная кисейная барышня, которая чуть что – ах! – и в обморок.

Виллемина рассмеялась коротким тёплым смешком. И тут в гостиную тихо вошла Друзелла:

– Государыня, прошу меня простить. Прибыл мессир Валор, с ним фарфоровые юноши.

– Благодарю, дорогая, – кивнула Виллемина и сказала мне печально: – Ну вот, мне надо бежать, а я не сделала ничего хорошего. Даже позавтракать тебе не дала. Междугорский копчёный окорок ты, кажется, и не распробовала толком? Подарок союзников, так нельзя – обязательно нужно съесть хоть немного.

И тут я вспомнила!

– Угу! – и засунула кусок окорока в рот. И попыталась сказать: – Я сейчас!

– Не торопись, что ты! – ласково сказала Виллемина. – Ты подавишься.

Я помотала головой. Я не могла её задерживать, мне очень хотелось пойти с ней – но и есть хотелось, так что пришлось жрать с огромной скоростью. Сама себе напоминала рыболова, который целиком заглатывает серебрушку, – это было смешно, я почти успокоилась.

А моя драгоценная королева, кажется, догадалась, что я хочу её сопровождать, поэтому потратила на меня пять драгоценных минут. И я была благодарна ей ужасно. Она, по-моему, догадалась и об этом.

И через пять минут мы пошли разговаривать с Валором.

– Интересно, – сказала я по дороге. – Друзелла сказала «юноши», а не «офицеры», например.

– Юноши – значит, не девушки, – весело сказала Виллемина. – И в штатском. Мне это понятно.

Мне это было не очень понятно, но мы пришли – я не успела задать ещё один вопрос.

Вот когда увидела – вспомнила. Это ж Валор нашёл потенциальных дипломатов!

Они все были в штатском – одеты как светские франтики. Валор-то всегда выглядел блистательно, на нём даже истлевший камзол хорошо смотрелся, а вот его команда – это было любопытно, потому что они соответствовали.

– Счастлив вас видеть, государыня, – поклонился Валор, – и вас, деточка, надеюсь, вы успели хоть немного отдохнуть. Позвольте представить вам мессиров Диэля из дома Синего Бриза и Айка из дома Холодной Стали. Осторожно предположу, что мессиры годятся в посольство к государю русалок.

Я на них хорошенько посмотрела.

Айк носил лихую кавалеристскую чёлку и вообще – мне показалось, что он как раз нормальный фарфоровый офицер. Он и стоял, как офицеры, по стойке «смирно», и явно ему хотелось держать на согнутой руке форменный берет, как им полагается по уставу. А вот Диэль почему-то показался мне штатским – сама не понимаю почему. Я, наверное, слишком много офицеров видела в последнее время, они даже стоят и молчат немного иначе. У Диэля вид был не уставный, а взгляд – внимательный и серьёзный. И печальный.

Не у каждого фарфорового парня так легко понять выражение лица. Необычный. И парик с седыми прядями на висках. Лицо-то, ясное дело, слегка приукрасили…

– Признательна вам, дорогой барон, – сказала Виллемина. – И мне бы хотелось поближе познакомиться с мессирами дипломатами.

И взглянула на Айка. Айк щёлкнул каблуками, как кавалерист, и поклонился по уставу:

– Прекраснейшая государыня, готов служить! Мессир Валор нам рассказал, в чём заключается задача, и, полагаю, она мне по силам. Я учился в Кавалерийском Гвардейском Училище, но меня всегда занимали естественные науки. Приходил в Университет вольнослушателем, бывал на лекциях мессира Гвира о физической и метафизической сущности стихийных сил.

– О! Мессир Гвир Темноводский – очень интересный лектор, – сказала Виллемина. – И сложный. Вы отлично образованы, мессир Айк.

– Но увидеть настоящего дракона так ни разу и не довелось, государыня, – в голосе Айка прозвучала лихая такая улыбочка. – Только мечтал… о русалках и разговора не было, они-то считались суеверием неграмотных рыбаков… А потом война началась, я и послужить не успел. Только первый чин получил – и в бой. Рапорт написал сразу… как-то было… не знаю… интересно, что ли. Всё казалось приключением, – закончил он почти виновато.

– И мессир Айк был убит в Западных Чащах, – сказал Валор. – Во время отважного рейда его эскадрона, который нанёс серьёзный урон противнику, но… были большие потери. Мессиру Айку очень повезло: боевые товарищи успели подобрать его тело.

– Вы много пережили, прекрасный мессир, – сочувственно сказала Виллемина.

Айк вздёрнул подбородок:

– Я много видел, государыня! И я был готов немедленно вернуться на фронт. Я слышал, что фарфоровых бойцов отправляют в самое пекло, и я хотел в самое пекло! Но мессир Валор меня уверил, что я с моими знаниями буду полезнее здесь… в смысле – там. В море. И, если уж откровенно говорить, очень интересно на русалок посмотреть. Живая сказка же!

В кавалергарды всегда шли самые отчаянные, подумала я. С налёту, с повороту… Чумовой парень.

– Мессир Айк не доложил вашему прекрасному величеству, – заметил Валор, – что трижды брал главный приз в соревнованиях Гвардейского Училища по плаванью и прыжкам в воду. Он совсем не боится моря, отличный пловец, что тоже скажется, и его интересуют элементали как удивительные существа. Мне кажется, у него может получиться.

– Несомненно, – ласково сказала Виллемина.

Айк снова щёлкнул каблуками:

– Служу короне и Прибережью!

– Благодарю вас за верную службу, прекрасный мессир, – сказала Виллемина. – А вы, мессир Диэль?

– А я, государыня, не имел чести быть военным, – сказал Диэль. – Я, выходит, ополченец. Пусть вас не обманывает мой юный и свежий вид, ваше прекрасное величество: это несомненная заслуга художников мессира Фогеля. Мне уже почти сорок лет, я преподавал историю и международное право в Королевском Университете Жемчужного Мола… туда ведь и из Девятиозерья, и с Островов приезжали учиться. Очень достойный и известный всему Великому Северу был университет, да… Я обыкновенная книжная моль, как ни печально это признать, довольно слабо годная для подвигов. Я обучал студентов основам международных отношений, у меня был мирный дом, жена, трое детей и старенькая мама… а потом началась война. И наш дом, стоявший очень близко к форту Русалочий, сожгли дотла в самый первый день… да… Жена, мать, девочки – все погибли в огне, уцелел только сын, он учился в гимназии на другом конце города… а я был на лекции, в университете… вот так.

– О господи, – вырвалось у меня.

– Так уж вышло, прекрасная леди, – сказал Диэль. – Мы с моим мальчиком встретились в сожжённой ратуше, где закрепились защитники форта и города. Не то чтобы мы записывались в ополчение… просто попросили господ военных дать нам винтовки. Признаться, я плохо стрелял… я при жизни носил очки, не слишком хорошо видел… но мне это было неважно. Мне хотелось… вы понимаете… как-то приносить пользу защитникам… хоть кого-то спасти, остановить ад… если уж так вышло с моей семьёй. У нас многие потеряли близких, вообще всё потеряли… только цель осталась – остановить ад.

– Вас там убили? – спросила я. Жалость жгла не хуже Дара.

Диэль согласно опустил ресницы:

– Нас с сыном убили во время ночной атаки. Я простился со своим мальчиком… видел, как он… ушёл в Свет. К Валине и девочкам, к моей маме, так надо думать. А вот сам я… задержался. Душа у меня болела, как тело. И со мной заговорил мэтр Райнор – отчаянный, надо признать, юноша и отважный… и быстрых решений. Я не писал никаких рапортов – это мэтр Райнор велел мне следовать в столицу, куда везли моё жалкое тело. Я слушал солдатскую болтовню о фарфоровых героях и думал, что, быть может, и от меня будет какая-нибудь польза… В госпитале из меня сделали эту красоту… и мой земляк, милейший морячок, погибший вместе со мной, всегда пребывавший в курсе всех событий, сказал мне: «Слышь, профессор, а ведь ты бы государыне сгодился! Тут мессир королевский советник ищет учёных людей с русалками договариваться», – в голосе Диэля впервые еле слышно прозвучала улыбка.

– О мессир! – воскликнула Виллемина. – Сколько горя вы пережили, но какая удача для всех нас, что вы не покинули юдоль! Ваш опыт бесценен, я слышу и понимаю, насколько хорошо вы сможете справиться с очень сложной задачей. Юность мессира Айка – это прекрасно, ваши знания – это просто сокровище. Вы вдвоём сможете сделать то, что больше никому не под силу: договориться с нашими союзниками защищать Прибережье с моря.

– Драгоценнейшая государыня, – сказал Диэль с очень милым поклоном, совсем как в нашей провинции кланялись дамам, поворачивая голову немного вбок, – ради вас и ради нашей победы я готов попытаться договориться с русалками, драконами, духами лесов и болот и любыми другими удивительными созданиями. Я, признаться, уже верю во всё что угодно: насмотрелся. Даже адских тварей видел, близко. Серую мразь мой мальчик застрелил из винтовки почти в упор… он был храбрее меня, я-то просто оцепенел, когда увидел эти глазищи… Полагаю, русалки не настолько отвратительны, если о них рассказывают такие милые истории. В общем, мы, несомненно, договоримся с русалками.

– Русалки не мерзкие, – сказала я. – Они, знаете, очень странные, но не мерзкие. А драконы и вовсе милые, они в столице есть, вы можете познакомиться с драконом, Айк.

– Где?! – радостно вскинулся Айк и тут же опомнился. – Простите, леди.

– Ну… где… – растерялась я. – Они же работают, это надо у Броука спросить.

– Наверное, не стоит отрывать прекраснейшего мессира Броука от работы, – весело сказала Вильма. – Каждое утро, когда часы бьют пять, и каждый вечер, в пять пополудни, у драконов совещание в портовом жандармском участке, у маяка. Там они обмениваются новостями, получают фронтовые сводки и готовятся вылететь в море, чтобы охранять столицу. Не уверена, что у них хватит времени на долгие беседы, но увидеть их и перекинуться парой слов у вас наверняка получится, дорогой мессир Айк. Только помните: сейчас ваш приоритет – русалки, а не наши крылатые товарищи.

– Если государыня позволит, – сказал Валор, – я готов познакомить мессиров с нашим товарищем тритоном. Милейший Безмятежный на редкость добросердечен и исполнен здравого смысла, он лучше введёт будущих дипломатов в курс дела, чем я.

– Конечно, дорогой Валор, – сказала Вильма. – Тем более что меня ждут в штабе, а после я встречаюсь с мессиром Рашем. Пожалуйста, передайте нашем другу Безмятежному, что мы готовим всё, о чём просили он сам и экипаж «Миража». Полагаю, – закончила она с жестоким смешком, – плавуны останутся довольны теми подарками, которые тритоны оставят им.

Я поцеловала Виллемину в щёку на прощанье – и подумала, что она ведь все свои дела, наверное, сдвинула из-за меня на пять минут. Но у неё был такой вид, будто всё в полнейшем порядке. В идеальном.

Мы с Валором и будущими дипломатами спустились в парадный холл и разошлись: они на пирс пошли, к «Миражу», а я – в каземат.

Честно говоря, мне хотелось просто побыть одной. Подумать.

Там в лаборатории, конечно, работал Ольгер, но это неважно, он всегда был там занят, если его не выдёргивали на какую-нибудь конференцию или совет. Он мог там звякать и булькать в своё удовольствие: всё равно стены толстые, в нашей, так сказать, гостиной ничего не слышно.

Я села у зеркала в глубокое кресло, а у меня на туфлях устроилась Тяпка. Лучшая поза: я просто расслабилась всем телом, не хватало только чашки кавойе. Хотелось прикрыть глаза, мысли уже начинали течь в правильном русле…

И тут я почувствовала, как Тяпка вздрогнула и насторожилась. Мы разом поняли, что в каземате кто-то есть: Дар полыхнул, будто в него плеснули керосина. Пришли мёртвые, не угодно ли!

Я аж подскочила.

Совсем обнаглели! Мы тут защиту не ставим – и они ходят во Дворец, как к себе домой! Простые такие, незатейливые, как галька на пляже.

Хотела на них рявкнуть, чтобы имели совесть, но разглядела. Они хорошо проявились – им очень надо было как-то держаться за юдоль. Выглядели как только что умершие, но вели себя слишком свободно, будто уже привыкли к Меже. Не свежие, просто собранные очень.

Дети!

И я только и смогла сказать:

– Как же вы сюда попали? Вы же… Боже мой, вы же очень издалека, да?

Они переглянулись. Двойняшки, наверное: очень похожи, лет по двенадцать, может, чуть больше. Мальчик и девочка. У мальчика дыра во лбу, пуля снесла затылок – я такое уже видела, это винтовочный выстрел. С девочкой – хуже, на девочке окровавленные лохмотья, ноги в крови, две дыры в груди. Кололи штыком.

По растерзанной одежонке девочки ничего не понятно. Но по одёжке мальчика видно: обыкновеннейшая была рыбацкая деревушка. Где-то там, около Жемчужного Мола, видимо.

– Здравствуйте, леди Карла, – сказал мальчик. – Нас мэтр Норвуд сюда отправил. К вам. Он сказал, что без вашего разрешения он с нами вообще разговаривать не будет. И святой наставник сказал, что правильно… в общем, мы вот к вам пришли.

И девочка присела. Покосилась на Тяпку, чуть улыбнулась: «Ой, собачка!»

Мэтр Норвуд их направил, ага! Мэтр! Норвуд!

И тут у меня в голове начали появляться какие-то проблески. Даже колотить почти перестало.

– Так, мальки, – сказала я, – а как вы попали в госпиталь Лаола?

Девочка мне улыбнулась, как солнышко. Невероятно милая девочка.

– А у нас было сопроводительное письмо мэтрессы Ики, – сказала она. – И рапорт.

Мэтресса Ика… Где-то я это уже… и тут я вспомнила!

– О! Толстая такая тётка?! Офицер-некромант?!

Дети обрадовались, заулыбались и закивали.

– Да, леди, – сказал мальчик. – Толстая, добрая и с бородавкой вот тут. Она нам всё объяснила, утешила Долику и послала солдатов, чтобы забрать наши тела. Когда деревню отбили.

– «Послала солдат» надо говорить, – поправила я машинально. – Долика – твоя сестрёнка?

– Да, – сказал мальчик, а Долика ещё раз присела. Вежливая птичка. – Она Долика, я Дорин, мы из дома Песчаной Отмели. Только теперь дома нет. Никого живых не осталось. Поэтому мы и приехали. Мстить. Воевать.

– Добрая тётя Ика, значит, вместо того чтобы вас упокоить, вас обнадёжила… Ну молодец, что ещё сказать. – У меня слёзы на глаза наворачивались, и я немного поднимала Дар, чтобы не разреветься. Им и так несладко.

– А мы сказали, что не уйдём, – сказала Долика. В вежливой птичке драконий огонь прорезался. – Мы сказали, что будем мстить. Духи тоже могут мстить же.

– А тётя Ика сказала нам не брать грех на душу и отправила в госпиталь Лаола, – сказал Дорин.

– А этот Норвуд, который ужасно много воображает о себе, будто сам взрослый, сказал, что мы в солдаты не годимся, потому что мелкие ещё! – возмущённо выдала Долика и тут же запнулась, смутилась и присела. – Простите, леди. Просто это нечестно. Я знаете как могу воевать!

– Ясно, – сказала я. – Ясней полнолуния. Поехали в госпиталь, что ж делать.

Выйти на улицу и доехать до госпиталя оказалось очень полезно. Потому что мне уже не хотелось рыдать, грызть пальцы, орать и стучать кулаками по столу: голова немного проветрилась и стало можно снова нормально разговаривать. Тем более что духи вели себя тихонько и дали мне прийти в чувство. Долика гладила Тяпку, Тяпка как будто слегка беспокоилась, похахивала, полизывалась, но я подумала, что это она чует мой мандраж, как всегда. В общем, не придала, пожалуй, этому особого значения.

Поэтому в госпиталь я приехала уже в полном порядке, то есть в том состоянии, когда можно ляпнуть кого-нибудь уловом между глаз. Плашмя. Чтоб знал.

И начала я с Фрейна, благо он в приёмной Писание читал.

– Так, братец, – сказала я. – Ты что ж мёртвых детей по всему городу гоняешь? Думаешь, им мало досталось? Что это за… даже не знаю, как назвать… самоуправство – это ещё нежно сказано!

Он на меня уставился в полном ошалении:

– Леди Карла, дорогая, какие дети?

Ах ты ж, подумала я и рявкнула:

– Мёртвые, якорь в глотку! Двойняшки! Убитые! Тела видел?!

Тут у него в голове, кажется, начали появляться какие-то проблески.

– А-а… эти… ага, то есть да, леди Карла, вроде бы с солдатами доставили два детских трупа… Меня ещё Норвуд спросил, отпевал я или нет, и сказал, чтобы я не отпевал пока…

– Так, – сказала я и повернулась к детям. – Этот святой наставник сказал, что правильно?

Они переглянулись и пожали плечами.

– Наверное, – сказал Дорин. – Это мэтр Норвуд сказал, что ему святой наставник сказал, а какой наставник – это мы не знаем.

– Тут духи детей? – спросил Фрейн.

– Нет, это я разговариваю сама с собой, чтоб стало весело! – рявкнула я. – Ты здесь уже несколько месяцев – и всё ещё не привык?

Фрейн чуть-чуть кивнул:

– До сих пор не уложить в голове. Я пытаюсь, честно пытаюсь, леди Карла…

– Ладно, пошли, – сказала я детям. – Наставник вас не видит, он, похоже, вообще не в курсе. Хорошо хоть тела не отпел, задал бы мне дополнительной работы.

Где Норвуд, они знали – направились прямёхонько к секционной и прошли сквозь дверь. А я её открыла. Очень удачно их застала: двое медиков госпиталя заканчивали обрабатывать скелет, дух в это время где-то шлялся, быть может, трындел с приятелями около часовни, Рауль чистил свой рабочий стол, а Норвуд сидел на подоконнике, глазел на улицу и бездельничал.

Ну устал же от трудов праведных, он же некромант, от него всё зависит.

Но, когда увидел детей и меня, слетел с подоконника, как бабочка. И радостно завопил:

– Леди Карла! Наконец-то вы приехали! А то я вообще растерялся.

– Ты их отправил ко мне – ладно, – сказала я, с некоторым трудом беря себя в руки. – Но какой такой наставник тебе сказал, что это правильно? Ты Фрейну даже не объяснил сути дела.

Норвуд сделал бровки домиком:

– Простите, леди Карла – и вы, ребята. Я соврал. Просто психанул.

Я уже хотела спросить, что ж тут случилось такого страшного, но тут Дар внутри меня взметнулся огненным фонтаном! И Тяпка залаяла с визгом, как перепуганная.

– Тяпа, тихо! – крикнула я, я почти поняла.

А Норвуд еле успел увернуться! Жестяная банка с мастикой Рауля влепилась в простенок рядом с его головой – и мастика полетела во все стороны. И медик уронил щипцы – с лязгом.

– Потому что она – беспокойный дух! – выпалил Норвуд и пригнулся. Следующей полетела бутыль со спиртом. – Я был… ой!.. не уверен!

Рауль прижался к стене, а медики выскочили за дверь, от греха. Молодцы, правильно сделали. Псинка шуганулась и спряталась за мои ноги.

А Норвуд стоял, опустив руки, смотрел беспомощно.

– Ты просто трепло! – крикнула ему Долика со слезами. – Не хочешь мне помочь – и не надо! Мне и так прекрасно! Я зря послушалась тётю Ику! Я и так могла бы убивать!

И я увидела, как здоровенный баллон с растворителем Ольгера ме-едленно поднимается со стола. Вот ничего ж себе, а?!

– Так, – сказала я как можно спокойнее. – Долика, сестрёнка, поставь эту штуку на место, хорошо? Пожалуйста, солнышко.

Долика взглянула на меня. В жизни я не видела таких духов: в её глазах клубилась светящаяся белёсая мгла, а лицо было просто страшным. Кошмарной маской безумия и смерти.

– Долика, не надо! – взмолился Дорин. – Леди Карла, она не всегда такая была! Она из-за тех… из-за того…

– Я всё понимаю, – сказала я. – Я на диво замечательно всё понимаю. Но мы же тебе не враги, Долика, не надо нас-то убивать. Мы все хотим тебе помочь. Прости этого дурня, он просто испугался.

И бутыль с растворителем приземлилась обратно на стол – тук. Аккуратно. А мы с Норвудом пронаблюдали, как белая пелена безумия потихоньку рассеивается.

Дорин обнял сестру, она скинула его руку и заплакала. Но уже нормально заплакала – как человеческий ребёнок.

Вот тут-то я и поняла всё до мельчайших подробностей.

И почему Ика их не упокоила: наверное, у неё просто не хватило бы сил и опыта упокоить беспокойного духа-мстителя, а отпустить только парня – значит превратить несчастную девочку в законченное исчадье. И почему Ика убедила их не брать грех на душу. И почему отправила ко мне.

А у нас в каземате просто очень хорошо. Духам там, наверное, было уютно, как дома, – и девочка не проявилась, наоборот, успокоилась, даже развеселилась. А ведь среагировал на неё Дар, среагировал… просто я – уставшая, я сразу не сообразила…

Норвуд на меня смотрел, как провинившийся щенок. Я ему чуть-чуть улыбнулась и кивнула еле заметно.

– Хорошо, ребята, – сказала я. – Я всё поняла. Норвуд, зови мессира Фогеля, будем думать вместе. Мы обязательно вам поможем, вам просто необходимо помочь… потому что Долика в беде.

Норвуд исчез, а Рауль рискнул подойти поближе и пытался прислушаться. Я ужасно жалела, что он совсем простец. Хоть бы одного скульптора нам с Даром – ничего бы потом объяснять не пришлось, сам бы понял.

А Тяпка надёжно устроилась за моими ногами и хвостик поджала. Ей до сих пор было страшновато. Дорин смотрел на неё сочувственно, но не совался.

– Я не очень хочу тело, – тихо сказала Долика. – Ему было… так больно… и оно было грязное…

– У тебя будет другое, – сказала я. – Новое, чистое. И, если хочешь, ему вообще никогда не будет больно. И ты будешь сильная.

Она на меня смотрела – и слёзы у неё потихоньку высыхали.

– Как фарфоровые воины, – сказала я. – Сильнее любой девочки. Мессир Фогель тебя починит, ты станешь наполовину бронзовая и кому угодно сможешь наподдать так, чтоб он до границы долетел и плюхнулся.

Долика снова застенчиво улыбнулась, снова стала вежливой птичкой.

– Рауль, – сказала я, – ты не нервничай, всё в порядке. Маленькая заминочка. Сейчас я сюда санитара пришлю, чтоб спирт убрать, а то воняет, аж глаза ест. Хорошо?

Рауль кивнул, а я поняла, насколько ему не по себе. Он к духам уже привык, вернее, он привык понимать, что вокруг духи, он их не видит – да и ладно. Но он не ожидал, что дух может устроить такой разгром.

Это действительно страшно.

Дух-мститель – это никому мало не покажется.

Я только абсолютно не понимала, каково на самом деле будет Долике внутри протеза. В некотором роде она сейчас не просто человек, в ней очень древние силы прорезались… и запросто может оказаться…

Когда Норвуд с Фогелем входили в секционную, я как раз эту мысль додумала до конца. Запросто может оказаться, что Долика будет как дракон. В смысле, что эти самые силы уже никогда и никуда не денутся. Может, к нашей общей радости, постепенно угаснут, когда она решит, что отомстила, – но это неточно.

– Что ж вы решили, леди Карла? – спросил Фогель.

Видимо, кое-что Норвуд успел ему рассказать по дороге.

– Норвуд, – сказала я, – либо сам вытри, либо санитара попроси. И нужно принести сюда тела ребят. Мессир Фогель, это наша самая спешная и неотложная работа. Потому что мы, в общем, сейчас, кажется, будем делать особое оружие.

– Оружие? – удивился Фогель.

А Долика просто просияла. И я уже специально для неё сказала:

– Они только по видимости дети. А так они носители особой силы: девочка – боец, а мальчик её поддерживает.

Долике это ужасно понравилось, Дорину тоже. Зато Фогель только вздохнул:

– Я их уже посмотрел, леди Карла. Я всех сразу смотрю. Сложное дело. Не годятся тут готовые шарниры. Ребята ещё маленькие, косточки тонкие… надо будет по их особой мерке делать, особенно для девочки. Худенькая девочка, чистый эльф.

– Мессир Фогель, милый, – сказала я, – мы откладываем всё остальное, понимаете? Всё остальное терпит. Все остальные духи подождут. А это – очень важно и очень срочно. И совершенно необходимо сделать идеально. От этого очень, очень многое зависит.

Я в госпитале Лаола с детьми прожила несколько дней. Забросила все дела. Но уйти никак нельзя было: Долика ко мне привыкла и доверилась, Тяпка её веселила.

Вся беда в том, что в госпитале, кроме нас с Гленой, женщин не было вообще. В простых госпиталях – «ласточки», медички, а тут – только мужчины, технари и анатомы, те, кто может тащить тяжёлую и грязную работу, очень тяжёлую и очень грязную. А мужчин Долика дичилась, даже наших.

Из всех наличных существ мужского пола признавала только брата. Они действительно были двойняшки, копия друг друга – маски, снятые Раулем, дорабатывала Глена, сделала здорово, очень нежно и правильно, лучше, чем у неё выходили солдаты. Ну, плюс я ещё ей делала эскизы с натуры… как они выглядели живыми… ладно, неважно.

Важно, что мы в ребят вложили очень много сил. И мне очень повезло, что я Долике понравилась, а нам всем очень повезло, что с ней остался Дорин, который жизнь отдал, пытаясь её защитить. Дорину она отчаянно не хотела причинить никакого вреда. Наверное, в сущности, кому угодно могла в таком состоянии, а Дорину – нет. Это нас всех спасло.

Дух-мститель – слишком страшная штука. Самое страшное – что ему всё равно, в общем, у него ни своих, ни чужих уже нет. Долика, останься она на произвол судьбы, убивала бы всех мужчин подряд, всех, до кого смогла бы дотянуться. А дух с такой силой много до кого может, если уж начистоту. Окончательно перестав быть человеком, Долика быстро добила бы и брата, просто втянула бы его душу в себя. Эта стихия – слишком уж громадная, слишком непредсказуемая: чем сильнее боль, обида, тоска, ненависть – тем больше сил… а Долика пережила такой ужас, такую боль нестерпимую…

Скорее всего, все окрестности несчастной деревни превратились бы вскоре в проклятое место. И даже некроманты обходили бы по широкой дуге, потому что упокоить духа-мстителя не каждому под силу. Слишком древние, слишком страшные тут работают чары – до самой сути, до основ рода, крови, родной земли, до самой сердцевины, из которой мы все вышли.

Южане не дадут соврать: у них такие вещи особенно красочно выглядят, и их порой можно прекратить только страшными обрядами, кровавыми жертвами – чудовищным искуплением, которое ещё не всегда и принимают.

Тётка Ика всё-таки умница. Они вообще бывают на редкость умными житейски, эти тётки, бабки, повитухи, травницы… Выбрала идеально точные слова: объяснила Долике, что, останься она духом, конец Дорину.

Брат сестрёнку опять спас – и ещё очень много кого, я даже представить боюсь, чем вся эта история могла бы закончиться.

Поэтому мы все их утешали, веселили, спрашивали, чего они хотят, как бы им было приятно выглядеть. Всё показывали, на что они хотели смотреть.

Дорин хотел быть человеком. И мы ему сделали самое реалистичное, самое достоверное, какое у нас с Фогелем только получилось, человеческое тело, привязали его тремя Узлами. Он чёлку себе захотел, захотел, чтоб ему веснушки вернули, – покойная мать говорила, что это звёздные метинки, Божье благословение, – мы с Гленой ему веснушки нарисовали, лицо у него было почти живое.

Узлы Дорину я вязала сама – и в тот момент, когда его звезда начала светиться, свистнула свою собаку. Точно знала, что и Дорин будет не против, и Небо будет не против этой капельки чуда для моей псинки… а у Тяпки будет немного больше настоящей жизни. Так и случилось: надо было видеть, как они с Дорином носились вместе, а потом обнимались, во дворе, под луной, в этом ветре, тёплом, солёном…

– Хорошо, что реветь не могу, – сказал мне Дорин. – Я собак люблю.

А Тяпка радостно хахала и совала ему голову под ладонь, чтоб гладил.

Но с Доликой вышла совсем другая история. Ей не хотелось – человеком и девочкой. Ей хотелось – машиной. Я ей пообещала, что она будет машиной, – и ей это душу грело и лечило. Мы с Фогелем и Динглом сделали ей механическое тело, как сумели, добавили бронзы, всю механику прикрыли полупрозрачным каучуком, чтобы просвечивало, а шарниры даже не попытались прикрыть. В фаланги пальцев она попросила стальные плашки с шипами, кулак у неё стал как кастет. Практического смысла не очень много, но ей понравилось. Маску Долика нам запретила раскрашивать, велела оставить белый фарфор, мы только белые ресницы наклеили – чтобы песок в глаза не попадал. Человеческих ощущений ей не хотелось вообще – и я её привязала двумя Узлами всего. А ещё ей белого хотелось, чистоты стерильной. Жутковато она выглядела – белая девочка, волосы белоснежные, белый фарфор, платье белое, глаза из матового белого стекла, – но на себя с наслаждением смотрела в зеркало подолгу. Прикасалась к себе – и, мне кажется, просто в болезненное удовольствие ей была фарфоровая бесчувственность.

В общем, ребята стали меньше похожи друг на друга. Зато Долика перестала шарахаться и скидывать руку Дорина, если он её обнимал. И было ещё кое-что.

Когда я привязала душу Долики, то точно не ожидала, что она начнёт так же носиться по госпитальному двору с собакой, как её брат. Она из часовни вышла медленно и осторожно, будто прислушивалась к себе, Дорин её встретил… я решила дать им поговорить, не мешать, отозвала Тяпку, ушла разговаривать с братцем Фрейном и Фогелем. И поэтому меня просто поразило…

Визг. Долика визжала.

Не от ужаса, а восхищённо, как визжат девочки, когда купаются. И через миг Дорин так же восхищённо заорал. Это не они – я перепугалась, выскочила из часовни в ужасе, а Тяпка понеслась во двор впереди меня.

Долика прыгала и хлопала в ладоши, а Дорин уже не вопил, но стоял в такой победительной позе, будто пожар плевком потушил.

– Вы что! – рявкнула я. – В корпусе раненых спят же!

– Простите, пожалуйста, леди Карла, милая, – замурлыкала Долика, как кошечка, и за руку меня взяла. – Я просто не удержалась. Простите, пожалуйста, я так боялась, так боялась, что из тела оно уйдёт, а оно… – И прижала ладонь к груди. – Там. На месте.

И камешек из палисадника сорвался с места, взмыл вверх, как шутиха – рраз! – и пропал в небесах. Не знаю, где он упал, – где-то очень далеко. Дорин восхищённо присвистнул, а мне померещился этот светящийся белый туман у Долики в глазах.

А Тяпка снова устроилась позади моих ног, да так и осталась там.

– Она боится? – заметила Долика, спросила погрустневшим голосом.

– А как ты думаешь, – проворчала я. – Между прочим, я тоже боюсь. А Дорин не боится только потому, что не знает, на что ты в действительности способна.

Долика присела, протянула руку к Тяпкиной морде:

– Собаченька, собаченька, не бойся! Пожалуйста! Я никогда не буду обижать хороших. Только гадов!

– Это же правда, – сказал Дорин. – Она же чудесная, леди Карла! Она будет только гадов. Мы же воевать будем. Она же оружие, да?

Тяпка слушала, пошевеливая ушами, но из-за моих ног не выходила.

– Оно у тебя на месте, – сказала я. – Но ты же знаешь, что всех солдат учат обращаться с оружием?

Долика подняла глаза на меня.

– Учат, правда, – сказал Дорин.

– Иначе ведь ствол ружья может разорвать, – сказала я. – И пушка может взорваться, и бомба может взорваться прямо в руках. И новое тело не поможет: ты уйдёшь и наверняка ещё кого-нибудь погубишь. Поэтому ты должна научиться это контролировать. Замечательно, отлично контролировать, как самый лучший солдат – свою винтовку.

– Я могу, – сказала Долика.

– Ты визжишь среди ночи. А там люди спят, без рук и без ног. Которые убивали гадов.

Долика встала. Дорин обнял её за плечо, и она не отстранилась.

– Я поняла, – сказала она странным тоном. Не виноватым, но… раздумчивым. – Я просто… должна же была проверить. И я очень хочу на фронт. Я буду контролировать, я могу.

– А то, что на фронте будут командиры, ты понимаешь? – спросила я.

– Фарфоровые, – кивнула Долика. – Так я и не против.

Тогда я и приняла решение окончательно.

В зеркало в холле госпиталя, в то самое, куда полюбила смотреться Долика, я позвала адмирала… ладно-ладно, своего друга Олгрена.

Он быстро пришёл. Мне показалось, что он обрадовался. Соскучился по мне, что ли… удивительно. Но в любом случае улыбался он во все клыки:

– Драгоценнейшая леди-рыцарь, как долго я не имел удовольствия и счастья лицезреть! А как же обсуждать слухи, сплетни и сведения о происходящем в Сумерках?

– Сплетни? – я сильно удивилась. – Ты что, Олгрен? Ты ли это?

– Ну, – ухмыльнулся он, – я просто не знаю, как это назвать. У меня есть ворох новостей для тебя – и ни малейшей возможности оторвать вас от дел, дорогая. Я же вижу, каким жутким светом сияет в последнее время это, несомненно, богоугодное заведение. Я не суюсь вам под руку и помалкиваю. Тут ни я, ни кто-то из моей свиты точно не сможем помочь.

– А, вот как. – До меня дошло. – Ты знаешь про Долику?

– Все знают про Долику, – ухмыльнулся Олгрен ещё шире. – Но это мы пока оставим: есть более насущные вопросы. К примеру, наша связь. Через зеркала связываться опасно, телеграф есть не везде. Те, кто хочет подать или получить весточку, в отчаянии, леди-рыцарь. Они опасаются. Боятся, что посвящённые Эрнста смогут перехватить эту весточку и шепнуть кому-нибудь по другую сторону Межи. И я дожидался момента, когда вы не будете так нестерпимо заняты, чтобы предложить вам услуги почтальона, дорогая.

– Придётся невероятно кстати, – сказала я. – Спасибо. Ты чудесный.

– И я вас люблю, милая леди, – сказал Олгрен и двинул бровью, этак якобы многозначительно. – Но с чего же мы начнём? С того, что я должен доставить от вас, или с того, что у меня припасено для вас?

Я задумалась. Я знала, что именно и кому нужно доставить, но… вдруг есть какие-то важные новости, которые смогут всё изменить?

– Сначала ты, – сказала я.

– Дивно. – Олгрен бросил треуголку на пол у конторки, за которой обычно читал братец Фрейн. Милейший был жест, будто шляпа вовсе и не видимость. – Начнём с того, что наш с вами побратим в Сумерках, маленький Ричард, просит разрешения заходить к вам запросто. Он слишком юн, чтобы намекнуть лично, и слишком серьёзно к вам относится, чтобы приходить без зова.

– Конечно, пусть приходит. А как он? – спросила я. – Тяжело ему?

– Для начала ему очень повезло с жильём, – сказал Олгрен. – Люди Райнора приняли его гроб и поставили на первое время в блиндаж. Потом начался обстрел из тяжёлых орудий, блиндаж засыпало – и у Райнора хватило сообразительности его не раскапывать. Конечно, блиндаж – это не фамильный замок, не родовой склеп и даже не затонувший корабль, но все мы помним, из какой среды наш юный друг вышел. Он сказал, что устроился очень удобно, и я склонен поверить.

– А эти… – Я щёлкнула пальцами в досаде, забыла имена. – Ну… Гелира и парень…

– Лангр, – подсказал Олгрен. – Верны присяге. Хорошая была присяга. Кроме них, у Ричарда уже трое личных посвящённых, связанных Линией Крови. По моему ощущению, это будет совершенно чистый клан… но вот что я хотел сказать о Ричарде. Ричард развоплотил жруна.

– Как это? – удивилась я. – Что значит – развоплотил? Как мы – плавуна? Это вообще возможно?

– Мы думали, что нет, – сказал Олгрен. – Но вот Ричарду удалось. Я склонен думать, что он впрямь благой. Вы не поверите, леди-рыцарь: он его просто порвал. На души. Те, кто это видел, говорили, что зрелище незабываемое, фантастическое и феноменальное. Понимаете, Карла: пришёл мальчик и стал отпускать мёртвых. Как подобает.

– Нет, – сказала я, пытаясь это себе представить. – Не понимаю.

– Хорошо. Вообразите, что жрун – это демон, заключённый в оболочку из тел мертвецов, движимый по эту сторону силой, я сейчас полагаю, душ этих самых мертвецов – и кроме того подпитывающий себя теми душами, которые ему удастся поймать и сожрать, условно говоря… но условно: полностью их в себе растворить демон, конечно, не может. Просто держит в себе, внутри собственной сущности, как топливо, как керосин в топливном баке мотора… думаю, идея ада в том, что в момент гибели плотской оболочки жруна он прихватывает с собой эти несчастные души. Добычу. Жертву, плату – и наказание смертным за попытку причинить аду вред.

Дар внутри меня полыхнул чистым пламенем от ярости.

– Гадство, – прошипела я, сжимая кулаки. – И подлость! Поэтому на останках никаких следов душ нет?

– Очевидно, – кивнул Олгрен. – Демон всё начисто слизывает. Полагаю, что вы, люди, не ощущаете присутствия этих бедных душ, пока гад ещё шевелится, именно потому, что они находятся как бы внутри его брюха. Он их гасит, они слабы, еле тлеют, как головни в костре. Но Ричард, конечно, ощутил как один из нас. Как истинный Князь Сумерек – в полноте.

У меня в голове начали появляться проблески понимания.

– И что, ты хочешь сказать, что он просто… ну… проводил души эти? Как положено вампиру? Выдернул из негодной оболочки и освободил?

Олгрен поднял палец:

– Вот именно, милая леди. Наш недоучившийся семинаристик за них помолился – как за умирающих. И забрал. Мне рассказывали, что плоть жруна просто лопнула, разлетелась брызгами слизи и огня, а демон, голый и беззащитный, нырнул в преисподнюю, как лягушка в пруд.

– Обалдеть… потрясающе! – выдохнула я. – Ты хочешь сказать, что так может сделать любой вампир? Вот так просто?

Олгрен развёл руками:

– Увы. Пока повторить никому не удалось. Но маленький Ричард очень сильно впечатлил – и в особенности он впечатлил свой клан. Похоже, – добавил он, улыбаясь, – дети ночи думают, что их Князь – святой чудотворец. Хотя… по нынешним странным временам я бы не удивился.

– Ну вот, – сказала я. – Он поклялся защищать своих – и, быть может, ему Господь и помогает. Ну может же иногда такое случиться?

– Чудо? – ухмыльнулся Олгрен. – Да запросто!

– А дальше?

– А дальше, дорогая Карла, мне придётся вас огорчить, – продолжал Олгрен. – Ваш мальчик, которого вы отправили сопровождать Ричарда, потерялся.

– Ларс?! – заорала я. – Как потерялся?!

– А вот во время того же обстрела, когда засыпало блиндаж с гробом Ричарда, – сказал Олгрен. – Начался обстрел, огонь, грохот, кошмар, рядом лес – мальчик и бросился туда. Наверное, подумал, что деревья его защитят… и, полагаю, не ошибся. Райнор и его люди после боя сбились с ног, жандармы тоже искали – не нашли. Но Ричард ночью сумел его позвать. Улыбнитесь, леди: позвал из лужи, словно из зеркала.

– Оригинально, – пробормотала я. – Но ладно, живой – уже хорошо.

– Живой и здоровый, – сказал Олгрен. – Уверил Ричарда, что с ним всё в порядке, что тут, в лесу, он познакомился с мёртвыми дяденьками-военными, и они, конечно, помогут ему выйти к своим.

– А что, интересно, призраки дяденек-военных делают в том лесу? – У меня даже нос сам собой сморщился. – Кто-то не донёс до солдат, что должен делать призрак, если не покинул юдоль? Нет, я не спорю, хорошо, что с Ларсом духи взрослых, но…

– Так, милая леди, – ухмыльнулся Олгрен, – это не наши. Это перелесцы. Дезертиры. Их свои там кончили и тела в болото бросили. И они, я вас уверяю, будут возиться с ребёнком, потому что от ребёнка им тепло и спокойно, и потому что понимают: они помогут ему, а он даст им покой. Не думаю, что их так уж сильно смущает мысль, что это дитя врагов.

– Твои новости просто с ног сбивают, – проворчала я.

Но на самом деле мне стало полегче. Не понимаю почему, но духам казнённых перелесцев я почему-то доверяла больше, чем нашим собственным жандармам.

Некромант и духи – это как-то естественнее.

– С моими новостями почти покончено, – сказал Олгрен. – Исключая одну, последнюю. Если вы, дорогая тёмная леди, соизволите подождать совсем чуть-чуть, я продемонстрирую вам одну… скажем так, свою научную находку.

– С каких пор занимаешься наукой? – удивилась я.

– С тех пор, как это модно, – сказал Олгрен и нырнул в зеркало, будто в воду.

Меня это здорово удивило – было как-то не похоже на Олгрена вот так уходить, и не особенно понятно зачем. Я просто пронаблюдала, как у конторки братца Фрейна медленно растаяла в воздухе забытая адмиралом шляпа. Времени прошло больше, чем я ожидала, и мне уже хотелось плюнуть и уйти, но тут!

Они вышли из зеркала вдвоём!

Олгрен – и Клай! Клай!

Ледяной холод Сумеречных путей на нём просто инеем осел – волосы в инее, ресницы в инее. А лицо – в серых трещинках, на скуле – даже скол, вполне заметный. Совершенно живое лицо. Живой Клай.

Мы обнялись, от него несло злой зимой, морозной ночью в Новогодье, мы переплели пальцы – и бронза шарниров была холоднее костей.

– Я холодный, – сказал он с улыбкой в голосе. – Вы озябнете, леди-рыцарь.

– Сколько ты прошёл?! – выдохнула я. – Прочее – не важно.

– Живым столько не пройти, – сказал Клай. – Жар Дара согреет на несколько мгновений только, ты же знаешь, а мне пришлось пройти изрядно. Но, видишь ли, лёд Сумерек этому телу не вредит и не мешает, я же мёртвый, леди, какая мне разница…

Тяпка его узнала, сунулась ласкаться, стуча хвостом, и он стал гладить мою псинку, трепать по спинке, шею ей чесать. А она прижимала уши – и всё равно лезла, ей было холодно – но она всё равно лезла Клая любить. Как и я.

– Это твоя научная находка? – спросила я Олгрена.

Он кивнул:

– И ценная, тёмная леди. Некоторым нашим мёртвым бойцам нипочём смертный холод, видите ли. И это открывает кое-какие возможности. Между прочим, мои прекрасные живые друзья, обратите внимание: нас подслушивают!

Я бы здорово дёрнулась, если бы Олгрен не ухмылялся так. Да и понятно же, кто подслушивает, просто я уже слишком привыкла, что это чувствую, что Дар это воспринимает как постоянное пиликанье сверчка или далёкий лай собаки. Я уже притерпелась: понятно, что она где-то рядом.

Но как-то неуютно, что тайком и совсем близко.

– Мессир имеет в виду… – начал Клай и замялся. Взглянул на меня. – Это ведь Долика?

– Долика, выходи, тебя заметили, – сказала я.

Улыбнулась. Весело сказала, в общем. Приветливо.

Чувствовала совершенно несочетаемое: с одной стороны, мне было её остро жаль, она натерпелась такого кошмара, какой мне даже представить нестерпимо, но с другой…

Что-то жуткое было в ней. Нечеловеческое уже. Но даже не в том дело. Ей нравилось это нечеловеческое – совершенно искренне, по-девчоночьи нравилось. И я всё время чувствовала, что она нетерпеливо ждёт – ждёт, когда можно будет применить, приложить эту силу.

Долика вышла из тени, из-за двери в коридор, где мастерские и секционные, тихая, как белая кошечка, и присела, как очень вежливая девочка:

– Добрый вечер, мессиры. – И повернулась ко мне: – Просто брат спит, леди Карла. А мне было скучно, вот я и вышла. Можно?

– Беленькая мэтресса… – ласково сказал Клай.

Она на него быстро взглянула – и я почувствовала Даром, что это её новое свойство внутри неё даже не шелохнулось. Долике понравился Клай, а Олгрена она как минимум не испугалась.

– Подойди-ка ближе, беленькая мэтресса, – сказал Олгрен.

Вот тут она напряглась слегка, насторожилась, как дикий зверёк: из-за её этой странной сущности я видела чувства Долики, будто они были в книжке описаны. Так вот она насторожилась. Но подошла.

Взглянула на Олгрена снизу вверх, а он ещё приподнял её лицо за подбородок. На миг словно с собой не совладал – весь высветился, как тогда, на корабле у себя, когда общался с Ричардом. Долика должна бы была стать на миг тёмным силуэтом в этом свете. Но не стала.

А адмирал хмурился и рассматривал. И пригладил её белоснежные волосы, поправил локон.

– Хм-м… вот, значит, как… Ну что ж. Я впервые вижу это так близко – и я понял, как оно устроено, маленькая мэтресса. Это не адский артефакт, это часть твоей души – и тебя невозможно его лишить, не ранив душу… огромная и опасная сила… Вот что, – подытожил он жёстко. – Если что-то случится, люди не смогут тебя остановить, девочка. Но я – смогу. И остановлю.

– Остановите, если – что? – серьёзно спросила Долика.

– Если перестанешь быть девочкой и превратишься в тварь, – сказал Олгрен.

– Вот ещё, – фыркнула Долика. – Я таким злом, как те, не буду никогда!

– Значит, мы с тобой навсегда союзники, – ухмыльнулся Олгрен. Клыки показал, морской змей. – И тебя будут звать Белой Мстительницей.

– Да! – восхитилась Долика. – Вы возьмёте меня на фронт?

– Возьмёт мэтр Клай, – сказал Олгрен. – Верно? – обернулся он к Клаю.

– А что, – я услышала в голосе Клая лихую улыбочку. – Меня ведь для этого и пригласили сюда. Познакомиться с тобой, Долика. Верно, леди-рыцарь?

– Мне надо с тобой поговорить об этом, – сказала я. – Я как раз хотела попросить адмирала, чтобы он как-то устроил нам разговор. А он придумал лучше.

– Мне тоже надо с тобой поговорить, – сказал Клай в тон. – Но если ты о двойняшках, то это можно хоть прямо сейчас решить. Это наши сиротки, милая леди, и я их заберу, буду с ними работать и за ними присмотрю. Отличный способ завести детей, по-моему, особенно если ты фарфоровый. Лишь бы дети были не против.

Долика хихикнула – смущённо и, кажется, польщённо.

– А трещины на морде откуда? – спросила я и погладила его по щеке.

– Комары, – сказал Клай сокрушённо. – Не убережёшься. Всю красоту испортили, заразы.

В эту ночь мы чуть-чуть погуляли по набережной.

Я уже отвыкла. Забыла о том, как пахнет ветер с моря, какой он невероятно свежий, как пахнут акации на берегу, какие поздней весной бывают громадные мохнатые звёзды. Я опьянела от свежего воздуха, даже голова кружилась.

Ещё не примешивался бы к этому ветру запах дыма с верфи. В порту горели огни, там шла работа и ночью. Силуэты броненосцев на рейде чернели в лунном мерцании моря. И, кажется, мы с Клаем были единственной парочкой: нам встречались только деловитые матросы, спешащие куда-то, портовые работяги да попалась стайка девиц, не менее деловитых, чем матросы.

Фонари светились тускло, я оступилась – и Клай меня подхватил, как девочку, которая могла бы разбить себе коленку.

– Леди-рыцарь, подвальный житель, – сказал Клай. – Под глазами синяки, сама зелёная, в паутине и с метлой, которой полагается размешивать зелье в котле.

– Не ломай мне романтику, – фыркнула я. – Видишь, у леди свидание с мёртвым женихом!

– Я бы тебя поцеловал, – сказал Клай. – Очень хочется. Но боюсь, что зуб тебе выбью: губы-то фарфоровые. В мирное время попрошу мессира Фогеля придумать какой-нибудь амортизатор… слой каучука, что ли. Чтобы тебя не покалечить.

– Обойдёмся, – сказала я. – Нагнись.

И сама его поцеловала. Холодный, чуть шершавый неглазурованный фарфор, на вид больше напоминающий человеческую кожу, чем на ощупь. Держала за руки, снова приходя в тихий восторг от его рук, от бронзы и костей, от того, что можно гладить эти пальцы.

Но и вспомнила Вильму тут же. И её я давно не видела, и у неё такие руки…

Фарфоровый офицер, фарфоровая государыня – любовь моя бестелесная…

– Тебе опять надо бежать, – сказал Клай.

– Чувствуешь меня как поднятый, – хмыкну-ла я.

– Я поднятый, – сказал Клай со смешком. – Тобой. А тебе нужно во Дворец, мне это Олгрен сказал, даже если бы я сам не знал.

– Проводи меня, – сказала я. – Хочу, чтоб ты со мной пошёл и вообще никуда не уезжал. В принципе. Никогда. Я думаю, что тебе слишком скоро уходить, и хочется злиться и реветь.

– Как только кончится война – немедленно стану твоим фарфоровым котиком, – сказал Клай. – У тебя был такой котик в детстве? Кивающий головкой, мануфактура Гойра делала? Я тоже могу кивать.

Я еле проглотила комок в горле.

– Не котик. Ослик был кивающий. Я на его шее завязала бантик – и он перестал кивать.

Клай меня обнял, сказал в самое ухо:

– Осликом тоже могу.

Только слова – без дыхания.

Мы вместе дошли до Дворца. И оказалось, что у главной лестницы нас ждёт Друзелла – сообщить, что государыня и мессир адмирал ожидают в нашей маленькой гостиной.

– Какой-какой адмирал? – переспросила я.

У меня просто не умещалось между ушей, что наша милая камеристка может так мило сообщать о Князе вампиров. Буднично так: вместе с государыней – мессир адмирал. Всего-то делов! И что б тут делал Олгрен, если он собирался присматривать за Доликой?

– Мессир барон, – удивилась Друзелла. – Из вампиров.

Клай то ли кашлянул, то ли хихикнул.

– Очень рада вас видеть в добром здравии, мессир Клай, – сказала Друзелла.

– Мэтр, – сказал Клай. – Простите, леди.

– Ах, прекраснейший мессир офицер, не стоит спорить! – улыбнулась Друзелла. – Позвольте напомнить: вас ожидают.

Вот тут я и спохватилась, что не просто Сумерки, а сильно за полночь уже. И бегом поднялась по лестнице, Клай – за мной, а Тяпка нас обогнала.

А в нашей любимой гостиной – все в сборе, ждали только нас! Вильма пискнула и обняла меня, а я – её. Я будто сто лет её не видела, я так соскучилась! Но, хоть я и обнимала королеву свою драгоценную, самую во всех мирах замечательную, всё-таки заметила: Олгрен, морской змей, впрямь был здесь. И Долика – с ним.

Вот это номер!

– Это мы все вместе дружно не даём тебе спать, да? – сказала я. – Притом что ты весь день кружишься как юла…

Вильма потёрлась щекой о мою щёку, и я невольно подумала, что – другое: тёплая Вильма будто и не фарфоровая вовсе. Как это, оказывается, важно!

– Выспимся в раю! – сказала она, смеясь. – Других случаев не представится. Зато я наконец-то вижу мою сестрёнку. Милая Карла, ты молодец, ты всё сделала правильно, и прекраснейший мессир Олгрен тоже всё сделал правильно. Мессир Клай уже давно делает всё просто идеально правильно. И моя новая подруга Долика тоже, представьте, друзья, всё сделала правильно! В общем, мы все молодцы – и я горжусь своими подданными!

И Долика звонко рассмеялась, совсем по-детски, и захлопала в ладоши. Почему-то здесь, во Дворце, этого её внутреннего ужаса не чувствовалось совсем.

– А как тут оказалась Долика? – спросила я.

– Ну, – с таинственным видом изрёк Олгрен, – государыня пожелала посмотреть на девочку, девочке очень хотелось хоть краешком глаза взглянуть на государыню – почему бы старому пирату и не порадовать милых дам? Мы с девочкой прошли Сумеречным Путём, дорогая тёмная леди. Через зеркало.

– Ого! – вырвалось у Клая.

– И как? – спросила я.

– Ой, ужасно холодно! – радостно выпалила Долика. – И там так необыкновенно! Там был такой мост из зеркальных ниток, а под ним город – странный и весь светится, только мессир адмирал мне не велел смотреть вниз, а у меня на волосах снег осел!

– Что это за город? – спросила я у Олгрена.

Он неопределённо покрутил пальцами в воздухе:

– Ну… как вам объяснить, дорогая тёмная леди… Мы же проходим между разными пластами бытия, а порой – между бытием и небытием… и видим всякое… не всегда реальное. Но девочку весьма развлекло, она не боится – и это мне очень понравилось.

Клай чуть-чуть кашлянул:

– Многоуважаемое общество… это ничего, если я задам вопрос?

– Конечно, задавайте, мессир капитан, – сказала Виллемина.

Я могла поклясться чем угодно: она улыбалась.

Не постигаю, как ей удалось заставить улыбнуться кукольное личико, но иллюзия была абсолютная.

А Клай растерялся:

– Так ведь… прошу прощения, прекраснейшая государыня, но ведь я же поручик.

Виллемина покачала головой:

– Нет. Вы, мой добрый друг, капитан Особого Отряда. И я сегодня подписала указ о вашем дворянстве и об ордене Доблести со Звездой для вас. Я хочу, чтобы вы знали: я очень ценю вашу работу, дорогой мессир Клай.

– Господи, – пробормотал Клай. – Прекраснейшая государыня, нам всем повезло, что я фарфоровый, потому что будь я живым – сгорел бы от смущения, а от моего возгорания случился бы пожар и во Дворце. То есть… простите, служу короне и Прибережью!

– Мессир капитан перешёл в гражданский режим, – хихикнула я.

– Это ничего, – сказал Олгрен. – У мессира капитана будет время вернуться в режим солдата. Однако я не ошибся, вы видите, Клай, не так ли?

– Да, – сказал Клай. – Вы были правы, адмирал: девочка тоже сумела пройти. И это значит, что мы теперь – совсем особая боевая единица. Туз в вашем рукаве, прекраснейшая государыня, если мне можно использовать такое шулерское сравнение.

– Ах, какие пустяки! – рассмеялась Виллемина. – Если бы у меня была краплёная колода, я бы использовала её в этой игре не задумываясь: с нами играют шулерскими картами, да ещё и держат нас на прицеле. Мы живы, держимся и можем надеяться победить лишь благодаря настоящим героям – как вы, мессир Клай. Позвольте?

Взяла со стола пурпурную бархатную коробочку – и орден Доблести, с золотой Звездой и мечом, приколола на китель Клая сама. И он тронул Звезду кончиками пальцев.

– На удачу, государыня. Нам очень понадобится удача.

– Она будет, – сказала Виллемина. – Я верю.

– Полагаю, – сказал Олгрен, – вы даёте своим героям позволение действовать, прекрасная государыня?

– Да, – сказала Виллемина. – Мессира Клая и Долику вы заберёте сейчас, дорогой адмирал, а Дорин отправится в тренировочный лагерь Особого Отряда завтра утром, обычным человеческим путём, вместе с фуражирами. И связь мы будем поддерживать с помощью обычных писем, верно?

– Да, – поклонился Олгрен. – Которые передам я сам или кто-то из моих посвящённых.

– А мы идём на войну?! – восхищённо спросила Долика.

– Мы, беленькая мэтресса, идём учиться, – сказал Клай. – Мы с вами должны научиться работать вместе, как команда, верно? А уж когда научимся – пусть перелесцы за воздух держатся.

– Уже уходите… – вырвалось у меня.

– Прости, леди-рыцарь, – сказал Клай. – Ты же понимаешь. Обязательно надо.

Мне хотелось вцепиться и орать. Мы на секундочку взялись за руки – и еле-еле разжали пальцы.

– Удача обязательно будет, – сказала Вильма. – Простите меня, друзья мои. Впрямь надо. Я сделаю для вас всё, что в моих силах, клянусь.

И они ушли в зеркало, в громадное зеркало в нашей любимой гостиной – как в тёмную воду, не в отражение, а в золотистую тьму, пронизанную неживыми огнями.

Вот тут меня и сорвало. Я обняла Вильму изо всех сил, прижала к себе, уткнулась в её волосы, в запах фиалки и кукольного клея – и не ревела даже, а выла, скулила, от ужаса, от тоски, от любви, от безнадёги, от усталости. Моя государыня, прекраснейшая из всех, гладила меня по спине, молча – и слава Богу, что молча.

Скажи она что-нибудь – я вообще не смогла бы взять себя в руки. А так – получилось. Я постепенно успокоилась – и Вильма мне лицо вытерла и поправила волосы.

И улыбнулась. Снова.

Я мотнула головой:

– Слушай, я с ума схожу или… как ты это делаешь?!

– Что делаю? – удивилась Вильма. – Жалею тебя? Карла, милая, выпьем вишнёвого сока? Будешь?

– И ты со мной? – У меня даже хватило духу хихикнуть.

– Я с тобой всей душой, – сказала Вильма невозмутимо и протянула мне чашку.

– Ты улыбаешься.

– Я улыбаюсь.

Вот так вот.

– Хорошо, – сказала я. – Допустим. Но как, как тебе это удаётся?

Виллемина рассмеялась:

– Ловкость рук мессира Фогеля и немного мошенничества – лично моего. Ты же знаешь, дорогая, как девочки любят смотреть на себя в зеркало! Вот я и смотрела, думая, что можно сделать с моим неподвижным лицом. И кое-что придумала. Смотри!

И снова улыбнулась. И показала:

– Когда люди улыбаются, они сужают глаза и приоткрывают рот. Губы важно не столько растягивать, сколько чуть приоткрывать – получается то, что поэты называют «улыбкой глаз». Мне оставалось только научиться чуть-чуть прищуриваться и приоткрывать рот ровно настолько, чтобы это было похоже на улыбку. А чтобы вышло ещё лучше, мы с Гленой и мессиром Фогелем немного поправили мою маску. Вот здесь, в уголках губ. Эти тоненькие штришки-морщинки в углах глаз. И ямочки на щеках: я научилась чуть наклонять голову – тогда их обозначает тень.

– Стоп, – сказала я. – Они тебе что, лицо пилили? Резали, пилили, шлифовали? По живому?

Вильма обняла меня, взглянула снизу. Фантастически оживляла кукольное лицо, была невероятно мила – как не может быть мила никакая кукла, – мила как живая.

– Ну что же ты, милая Карла! Ах, мы же аристократки, мы же умеем терпеть и преодолевать себя, чтобы выглядеть подобающе! А это – пустяки сравнительно. Право, не больнее, чем… ах, я не знаю… не так больно, как вырвать зуб. Быть может, так же, как позволить смазать йодом разбитое колено в детстве. – И рассмеялась. – Такая пустяшная боль – и такая серьёзная выгода. И – я чувствовала себя такой живой… и чувствую сейчас! Это ведь важно, важно, дорогая моя сестрёнка.

– Зачем? – еле выдохнула я. Мне было больно за неё, я ни секунды не сомневалась, что она лжёт, что её измучила эта дикая процедура. – Ну вот зачем?

– Как зачем?! – поразилась Вильма, и её взгляд сделался лукавым. – Разве это не очаровательно?

Я поцеловала её в переносицу. Тёплая.

– Это так очаровательно, что можно обалдеть. Но зачем это очарование, ради которого тебя пилят и шлифуют, как каменную плиту? Я не могу понять.

Вильма задумчиво опустила ресницы. Она переставала быть куклой.

– Сестрёнка моя, светлая, честная и прекрасная, – сказала она странным тоном, то ли насмешливым, то ли печальным. – Я люблю тебя всей душой и всегда буду любить, потому что ты, кажется, одна такая на свете: ты не умеешь, не любишь и не хочешь лгать. Ты естественна, как бабочка, как птенец. Я восхищаюсь, но не могу такого себе позволить. Мне нужно двигать лицо, мне нужно менять его выражения, моё лицо – это инструмент. Я учусь управлять лицом, а это тяжело, когда оно фарфоровое.

– На что величайшая из королев тратит время, когда война идёт…

Вильма притянула меня к себе, коснулась губами моей щеки – как поцелуй.

– На оружие, дорогая моя Карла. На своё личное оружие. На то, что пойдёт в пропаганду, на то, что нужно для дипломатии. Я слишком хорошо знаю, что улыбка вовремя может спасти не одну сотню жизней, если речь идёт о дипломатической игре. Я поставила в ружьё дворцовые службы: в официальных приёмных, в зале Большого Совета, в Белой гостиной, в Синей гостиной – а потом и в прочих помещениях – переделывают светильники, потому что мне важен правильный свет. Там, где я могу на него воздействовать, он будет работать на меня. Я изучаю возможности этого тела. Я знаю: послы шепчутся, что Божье чудо оживило фарфор. Превосходно. Это нам на руку.

– Вместо того чтобы отдыхать, ты учишься вот этому всему…

– А раненые солдаты учатся ходить на протезах, чтобы вернуться на фронт. По сравнению с их ратной работой моя – салонные пустяки. Им надо быстро и чётко двигаться, бегать, ползать, стрелять. А мне надо уметь солгать так, чтобы поверили. Мне надо уметь очаровывать – и мне приходится переучиваться. Идёт неплохо, – улыбнулась Виллемина. – Однако взгляни на бедную собаку на полу – она, кажется, глубоко опечалена. Тяпочка, Тяпочка!

Тяпка с готовностью запрыгнула на диван и втиснулась между нами. Вильма принялась её гладить, Тяпка прижала лапой её руку и лизала пальцы. Свободной рукой Вильма обняла меня.

– Если бы ты знала, дорогая, – сказала она глухо, – как моей душе темно и пусто без тебя и без твоей собаки. Я ведь знала, насколько важное и необходимое дело ты делаешь – теперь ещё знаю, что ты сделала его настолько прекрасно, насколько вообще возможно… но как же мне хотелось порой послать за тобой немедленно!.. Ох, прости. Не подумай, что я упрекнула тебя. Просто настолько глубоко тебе верю, что смею иногда пожаловаться…

– Мы победим, – сказала я. – Видно по всему. И вообще – Господь же должен быть за нас!

– Да, но он зрит не вмешиваясь, – сказала Вильма. – Не считая неожиданных чудес вроде молитв Ричарда.

– А где Валор? – спросила я. – Его я тоже давно не видела.

– Я тоже, – кивнула Вильма. – Он очень занят. Вместе с мессирами Айком и Диэлем, тритоном, военными инженерами и экипажем «Миража» согласовывает наши будущие поставки оружия жителям вод. Они составляют основу договора – ну и прикидывают, сколько глубинных бомб сравнительно безопасно отвезти на «Мираже» за один рейс. Завтра утром мы провожаем подводное судно в новый поход – тогда мессир Валор и освободится.

Выходит, в эти дни Вильма была совсем одна. Одна – и ворох тяжёлой работы. И вот эта жуткая процедура…

И тут меня осенило.

– Королева моя драгоценная, – сказала я, чуть не плача, – ты что же, специально так выбрала время, чтобы переделать лицо? Когда меня не будет? Чтобы я не пыталась отговаривать и под руки не лезла?

Вильма ткнулась лицом мне в шею – длинные чудесные кукольные ресницы, тёплая, Боже мой… Ничего не сказала – не захотела сознаться, да и так ведь понятно.

– Ты очень устала, я знаю, – сказала я тихонько.

– Очень, – так же тихо сказала Вильма. – Я засыпаю, дорогая Карла. Я бы хотела просто поболтать с тобой… чуть-чуть… но…

Подняла голову и зевнула. И улыбнулась:

– Могу зевать, представь. Даже больше того – получается само собой.

– Тебе надо немедленно лечь в постель, а не демонстрировать мне удивительные возможности, – сказала я.

Виллемина не стала возражать. Я проводила её в нашу спальню и помогла раздеться. Она сняла причёсанный парик и надела его на манекен – и я подумала, что Друзелла позаботилась, а у моей Вильмы появились новые привычки. В чепчике с оборками моя королева почему-то выглядела ещё живее – живой, но больной девочкой…

Она уснула мгновенно, еле опустив голову на подушку, а мне не спалось никак. Такая уж у меня странная особенность: от слишком сильной усталости происходит какая-то инерция, мешающая заснуть, постель кажется неудобной, маятно и тяжело. И я потихоньку встала, оставив Вильму спокойно спать в обнимку с блаженно дрыхнущей Тяпкой.

Теперь моей собаке тоже нужен сон.

А я словила бессонницу.

Я укуталась в шаль поверх рубашки и тихонько вышла в нашу гостиную. Открыла окно – ночной воздух, густой, сырой и холодный, пахнул пьяной весной, и захотелось бродить по кромке прибоя без башмаков, пока рассвет не высветит небеса…

Я сидела на подоконнике и смотрела в небо, бездумно, в каком-то полусне наяву – и, наверное, в конце концов задремала бы, – но вдруг гостиная позади меня начала наливаться странным светом. Будто кто-то растопил камин: такие же тёплые отблески. Но камина-то нет!

Я вскочила – и сразу всё увидела.

Свет шёл из зеркала. А за зеркалом стоял, приложив ладони к стеклу, милый друг Ричард – и улыбался своей чудесной щербатой улыбочкой. Дырка на месте выбитого резца дивно гармонировала с белоснежными вампирскими клыками, а его тонкое лунное лицо и вишнёвые очи – с потасканной шинелькой без погон.

Князь Перелесский. Нарочно не выдумаешь.

– Привет, Ричард! – радостно сказала я. – Я ж тебе передавала: заходи запросто. Что ты мнёшься там, за зеркалом?

Он улыбнулся ещё шире и сделал шажок в сторону – показал мне апартаменты. Апартаменты были из ряда вон: какой-то натурально склеп, тёмный и обшитый досками по стенам, с печкой-чугункой, в которой горел огонь, с грубо сколоченными нарами, на которых лежали, по-моему, тюфяки, набитые соломой. И чудесным светом горели светильники, сделанные из снарядных гильз, – как канделябры в вампирском замке.

Юные вампиры встали с нар, чтобы мне поклониться: прожжённого вида мужик в добела застиранном перелесском кителе, со шрамом на умном и спокойном лице, молодой офицер-медик в золотых очках, с нашивкой, изображающей трилистник живи-травы над перелесским флагом, и неожиданная девушка в простеньком платьице горожанки, без шляпки, с прекрасной длинной косой.

– Это твои посвящённые? – спросила я. – Славные. А старые где?

Ричард вышел в гостиную из рамы – и блиндаж-склеп-замок, вампирский гламор, тут же исчез, растаяв в отражении.

– Здравствуйте, леди Карла, – сказал он. – Не могу говорить через стекло, неловко как-то. Очень хотелось вас повидать – и рассказать много разного. Важного. А старые-то работают. Лангр хотел на нейтралку, там двое умирающих, наш и ваш, живые подобраться не могут, только ему Эглин не велел. Сказал, Лангр без опыта только пару пуль поймает, а Эглин ходил уже. Нарваться-то сильно можно, хуже, чем на пулю… я расскажу потом. Так что новые сейчас пойдут к тем, кто зовёт, а Лангра с барышней мы в тыл послали. Им там привычней, да и безопаснее: ад большей частью тут, на фронте.

– Эглин – старый вояка со шрамом? – спросила я.

– Нет, – Ричард улыбнулся мечтательно. – Солвер – отличный мужик, он бы тоже мог, но Эглин – медик, ему привычно к раненым подбираться. Чудесный парень, даром что из офицеров, дворянин. Образованный и понимает много. Я его сам из-под огня тащил, с осколками в позвоночнике и в лёгком, так он же меня признал, Эглин! Представляете? Ты ж, говорит, братец, сумеречный проводник… обрадовался, что я пришёл. С другими – тяжелее идёт, необразованные. Ада боятся. Пока сообразят – перемучаются. Но ничего, кое-что получается уже. Плохо, что мало нас пока… не успеваем всюду. И эти… тварюги адские… очень уж мешают.

– Ты, говорят, развоплотил жруна ведь? – спросила я.

Ричард махнул рукой:

– Да что! Я ещё живой был – чувствовал, что не устоять ему против молитвы. Теперь вот ещё надо посвящённых научить: что-то они не так делают.

Я еле удержалась, чтоб не хихикнуть. Он сам не очень понимал, чего стоит, Ричард. Если верить легендам, благие – все такие.

– Это пустяки, леди Карла, – продолжал Ричард. – У меня всяких новостей полна коробочка. Хотите своими глазами взглянуть, а? Способность-то эта – она никуда не делась, так при мне и осталась, и смерть её не берёт.

– Ещё бы! – восхитилась я.

И Ричард протянул мне руку уже без всякого смущения, как старому боевому товарищу.

Райнор в воспоминаниях Ричарда выглядел так, будто ему не меньше восемнадцати. Как почти взрослый парень. И было забавно видеть, как он перепугался за Ричарда, – я оценила, что запретил людям раскапывать блиндаж. Ему очень хотелось.

Потому что в сумерки, когда Ричард встал, Райнор ему очень трогательно обрадовался:

– С тобой, значит, всё в порядке? Ух, такой сундук прилетел – земля вздрогнула. Я думал, от твоего гроба ничего не останется, почти прямое попадание же.

Ричард только улыбнулся:

– Брось, хороший же блиндаж, капитальный. Там брёвна встали под углом – и живые бы уцелели, если бы были живые.

Райнор кивнул:

– Ну так-то да, хорошо, когда на позициях прям ставка вампирского Князя… а ты вот что скажи: ты мелкого чуешь? Среди живых, среди мёртвых, хоть как-то?

Вот тогда-то Ричарду и пришла в голову эта безумная идея.

– Зеркала там нигде точно нет, – объяснил он Райнору. – А лужи есть, недавно дождь прошёл. И луна стоит вон какая яркая, как осветительная ракета светит. Наверняка сработает. Но зова я от Ларса точно не слышал, так что он на твоей стороне, юдоль не покидал – это я не сомневаюсь даже.

И мордашку Ларса в луже они оба рассматривали с явным облегчением. Притом что вид некроманта и Сумеречного Князя, стоящих около лужи на четвереньках, абсолютно не прибавлял обоим солидности. Но ведь сработало!

– Ой! – радостно завопил Ларс из отражения. – А я даже думал, что мне кажется! Как это ты догадался меня из лужи позвать, Ричард? Ты не бойся, тут совсем тихо, фронт издалека слышно.

– Как тебя туда занесло, бродяга? – рявкнул Райнор. – Если фронта не слышно, так сколько ты уже отмахал в чужую сторону? Ты хоть понимаешь, что с тобой будет, если нарвёшься на их патруль? Я тебе говорил, что им велено сразу кончать некромантов любого возраста? Говорил?!

– Райнор, ну что ты, ну не сердись, пожалуйста, – сказал Ларс самым примирительным тоном. – Я же не потерялся! Я просто сначала спрятался в лесу: мне дядя Трай говорил, что надо в канаву, если обстрел, я и в канаву, где папоротник растёт. А пока лежал в канаве – ну… как бы почувствовал. И пошёл посмотреть. Далеко, да, но им же там плохо было – вот я и пошёл. А там мёртвые дяденьки солдаты, один мне говорит: «Ты же мог бы нас отправить на лоно Господне, да, малой? А мы за тебя будем Бога молить…»

– Какие мёртвые солдаты?! – рявкнул Райнор, в точности как я. – Ларс, ну ты что? Ты что, не знаешь, куда идти мёртвым?

– Ну Норси, ну они же не могут! – сказал Ларс таким тоном, будто это само собой разумелось. Очень рассудительно. – Во-первых, их застрелили, а тела утопили в болоте. Вот в этом болоте, тут рядом лужа. А во‐вторых, это же не наши солдаты, они боятся.

– Ещё и враги! – Райнор здорово сдержался, чтоб не врезать по воде кулаком.

– Не кипятись, братец, – улыбнулся Ричард. – Давай я к ним схожу? К Ларсу, к тем мёртвым? И всё выясню?

– Вали, – мрачно разрешил Райнор.

– Ура! – обрадовался Ларс.

На том безумный разговор и кончился, а Ричард обернулся филином – всё-таки вампиры ужасно задаются тем, что умеют летать! – и отправился в лес. И я до задыха, до жаркого восторга пережила с ним этот полёт в лунном тумане, когда лес лежит где-то внизу, как сказочная карта, вышитая мохнатыми чёрными и серыми нитками.

Сказка, а не полёт. Если бы ещё не зарево фронта на горизонте.

А на вытоптанной полянке у кромки болота, под и замшелыми кривыми чахлыми елями, рядом с брошенным лесным хутором – без огней и ворота настежь – Ларс и призрак молодого солдата, улыбчивый парень с пулевой дырой во лбу, сидя на корточках, азартно играли в рыбки-крабики на пальцах. Ларс выигрывал.

Но он мгновенно отвлёкся от игры, увидев Ричарда. А солдату очень явственно захотелось развоплотиться совсем или провалиться сквозь землю – он как-то удержался в более или менее отчётливой форме, как я поняла, только потому, что доверял моему белому совёнку полностью.

А совёнок кинулся к Ричарду со всех ног:

– Ой, Ричи, это здорово, что ты здесь! Знаешь, я как разведчик, я ужасно много узнал, я такое могу рассказать! Полезное! И Гарвин тоже расскажет. Да, Гарвин?

Призрак совсем растерялся, развёл руками, пожал плечами и пробормотал:

– А я-то что, прекраснейший мессир… я ж ничего… меня убили вот… и всё. Болото держит… парнишка вот обещал отвязать, ребят отпустил, а я остался вот… пока не прибудет ваша милость. Присмотреть, значит, за парнишкой – чтоб ему не страшно было одному.

Ларс посмотрел на него с укоризной:

– Я ж ничего не боюсь! Я-то думал, ты просто по дружбе остался… А так бы я ж тебя со всеми вместе отпустил, что ты мне не сказал?

Призрак виновато ухмыльнулся, снова пожал плечами и погладил Ларса по голове. Ничего вражеского не было в этом парне, как и в Ричарде, – просто бедолага, попавший в кровавые жернова.

– А ты впрямь дезертир? – спросил Ричард. – Коль да, так повезло тебе, братишка, что просто застрелили. Могли бы запросто и жруну скормить.

– И скормили бы, мессир, – сказал Гарвин. – Да только ротный у нас – душа-человек, что смог, то для нас и сделал. Особист, значит, говорит: смотри, отвечаешь за них, попытаются удрать – в расход гадов. А сам пошёл жруна звать. Трава же здесь, звезду начертить негде – так он пошёл места поискать, с подкрыском своим, штабным адъютантом, тоже из особых. Вон, в усадьбе этой, на дворе – звезда ещё немного видна. А ротный и говорит: давайте, говорит, парни, раз уж так вышло, мы вас при попытке к бегству – того… и в болото. Не достанут они из болота, вот те Сердце и Роза.

Ричард, слушая, потемнел лицом.

– Да вы так не огорчайтесь, мессир, – сказал Гарвин. – Всё же прошло уже. А ругался-то он, особист-то – ох и ругался! Такими словами, какие и не повторишь: язык отсохнет. Но вот же умора-то: жрун на нас с Чаком и с Дабри слепой дырой без глаз пялится, дым из дыры пускает, а достать, по всему видно, не может. Мы, быть может, и не Божьи – ну так и не его! Верно говорю?

Ричард кивнул.

– А особист, – продолжал Гарвин почти весело, – ка-акого из себя ведьмака корчил! Самого что ни на есть мудреца: с адом, мол, может разговаривать, вот, жрун его слушается! А только ведьмак-то он по бумажке, ничего толком не может, ничего не смыслит. Мы, значит, стоим чуть не за спиной у него – и смехом давимся, потеха! Жрун, значит, чует, а он, значит, нет!

Ларс хихикнул и взглянул на Ричарда, будто приглашал его тоже посмеяться, но Ричарду было не до смеха.

– Потом они ушли, – сказал Гарвин. – А мы, значит, поняли, что не выбраться нам отсюда. Так и будем веки вечные сидеть у этого болота. День сидим, два сидим… Вроде и не тяжело, и не больно, а на душе муторно: фронт грохочет да в небе видно, как жруны рассекают, ищут себе поживу. Дезертиры мы, думаю, дезертиры и есть: свою шкуру спасли, а сколько народу даром гибнет… Прямо чувствуется, как бедные души стонут. Но что ж мы поделаем? Разговаривали между собой, разговаривали – да только так ни до чего и не договорились, а решили, что сидеть нам тут, пока ад не замёрзнет. Колода карт у Дабри была – так мы втроём всё резались в три глазка… Но как прибережцы в наступление пошли, что-то стало нам страшно.

– Чего духам бояться? – тихо спросил Ричард.

– А вот этой самой бабы, мессир, – так же тихо сказал Гарвин. – Бабы этой.

– Да, Ричи! – закричал Ларс. – Этой леди!

– Мёртвой? – спросил Ричард.

Ларс и Гарвин серьёзно переглянулись.

– Да нет вроде, – протянул Гарвин. – Вроде живая.

Ларс покивал:

– Вроде да, а вроде и не совсем, точно.

Ричард присел рядом с ним на корточки.

– Дружочек, – сказал он, – Гарвин – понятно, он просто братишка окопный, где ж ему знать, необразованность… но ты-то учёный человек, ты при дворе был. Тебя сам мессир Валор учил, сама леди Карла. Как ты-то можешь не понимать, живая леди или мёртвая?

Ларс очень огорчился, шмыгнул носом и пожал плечами, как Гарвин:

– Ну прости, пожалуйста, Ричи, я сам не знаю почему, только почему-то я не понимаю.

– Ладно, хорошо, – сказал Ричард. – Тогда расскажите мне, братцы, что в этой леди такое уж страшное. Она ведь не вампир, да?

Ларс уверенно и отрицательно потряс головой. Гарвин уточнил:

– Это вы, мессир, вампир? Нет, тогда она – точно нет. Вы, прошу прощения, холодный, да только изнутри светитесь, а баба – она, значит, тёплая. Горячая даже. Зыркает – и в жар бросает от её этих гляделок. Но внутри она тёмная, чёрная даже.

– Ага, – сказал Ларс. – Горячая. Как… не знаю… не как демон, а как… ну как то место, куда демона звали. И грязная. Липкая. Но, ты понимаешь, Ричи, мы ж её не видели, ни я, ни Гарвин. Ни другие. Только чувствовали, как она смотрит прямо сквозь ночь. И как бы паутину такую, липкую… она её тянет-тянет – и бросит.

– А почему же вы решили, что она леди? – спросил Ричард. – Если не видели?

Ларс и Гарвин снова переглянулись, совершенно как равные.

– А потому что она баба, – выдал Гарвин. – Я уж не знаю насчёт леди. По-моему, никакая она не леди, а самая последняя девка. Похабно смотрит как-то. Но с чего я это взял – вы, мессир, хоть убейте меня ещё раз, я не понимаю.

Ричард почесал в затылке.

– Горячая… Слушай, Ларс, а она не некромантка, часом? Мне Гелира рассказывала, был такой некромант, он умел через зеркало на ощупь искать… так может, это горячее – Дар?

Ларс затряс головой:

– Ну что ты! Какая она некромантка! У некромантов Дар – как огонь, чистый. А у неё грязный, я ж говорю! И липкий! Знаешь, как жирная кастрюля в приюте – горячий и липкий. И она – наш враг!

– Ваш? – переспросил Ричард. – Прибережцев?

– Наш всехний! Не только прибережцев, а вообще всехний! – твёрдо сказал Ларс. – Но прибережцев – это уж точно! Это и есть разведка, Ричи. Важные сведения.

– Мы все её учуяли точно тогда, как прибережцы наступать начали, – сказал Гарвин. – И страшно же нам стало! Не знаю, как парнишке, а мне прямо показалось, что она в самое нутро мне смотрит. Будто сказать хочет: от начальства ты, хитрован, ушёл, и от жруна ушёл, а вот от меня не уйдёшь, я-то до тебя доберусь…

И передёрнулся, то ли от ужаса, то ли от омерзения, а Ларс понимающе покивал и взял Ричарда за руку.

– Тебе, Ричи, надо с ней разобраться, – сказал он. – Потому что мессир Валор и леди Карла – далеко, а мессир Олгрен до неё, наверное, не достанет. Она издалека тянется, может, из самой перелесской столицы.

– Я разберусь, – пообещал Ричард. – А ты проводи своего друга на лоно Господне, чтоб никакая дрянь уже не смогла ему повредить.

И пока Ларс сердечно прощался с Гарвином, просил его передать привет боевым друзьям и сказать Господу, что Ларс его любит и что хорошо бы добрым людям маленечко помочь, Ричард мрачно думал, обхватив себя руками.

К расположению части, через линию фронта, Ричард пошёл провожать Ларса пешком.

– А как жаль, что нельзя вместе с тобой лететь! – весело болтал Ларс, заглядывая Ричарду в лицо. – Так интересно, как это видно всё внизу, когда летаешь… В лужу тоже ведь нельзя войти, да? Она же не зеркало, да? Мы только измазюкаемся, а за отражение не попадём, да?

Мне кажется, у Ричарда было тяжело на душе, но он всё равно улыбался невольно. У моего совёнка одна особенность была, яркая, не такая, как у всех некромантов: он мигом располагал к себе, стоило хоть самую малость с ним пообщаться.

– Ты не кричи в лесу, – говорил Ричард. – Голоса в ночи далеко разносятся, того и гляди на патрульных нарвёмся.

– И будет бой! – выдохнул Ларс восхищённо. – Я же могу как Райнор! Ну и ты тоже: они ведь все принадлежат Случаю, да?

Ричард легонько щёлкнул его по носу:

– Не все. Кое-кто – и Промыслу. Но уж как я не хочу своих убивать… кабы ты знал… Ты ведь знаешь: одно дело – Зов, а другое – вот так… А Кодекс-то Сумеречный?

Ларс важно и понимающе кивнул: кажется, он решил, что справится и сам. Это удивительно, как рано мальчики учатся задаваться. Видимо, это у них какой-то природный инстинкт.

Дальше они шли молча – и лес вокруг меня очаровывал, он стоял серебряный в лунном свете, прекрасный, как гравюра в старой книге волшебных сказок, такая же живая стихия, как и моё море. Я поняла, что перелесцы должны бы его очень любить – не меньше, чем мы любим море, во всяком случае.

И патрули они миновали. Я думаю, и линию фронта бы отлично и осторожно перешли, но одно дело – живые, а другое…

Громадный седой филин, сложив крылья, упал с неба в папоротник и обернулся старым вампиром, холёным белокурым юношей в кружевах и бархате. Судя по костюму и по ореолу холодной силы, ему уже сравнялось лет двести – вряд ли больше, но и не меньше.

– Ты, деревенщина, – процедил он сквозь зубы. – Тебя ждёт Князь Эрнст, немедленно.

Bepul matn qismi tugad.