Kitobni o'qish: «Черные платья»

Книга посвящена памяти

месье и мадам Дж. М. Каргер

© Madeleine St. John, 1993 This edition published by arrangement with The Text Publishing Company and Synopsis Literary Agency.

© Виноградова М., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2024

1

Под конец жаркого ноябрьского дня, перед уходом с работы, мисс Бейнс и миссис Уильямс из отдела женского платья «Гудса» жаловались друг другу, вылезая из черных форменных платьев.

– Мистер Райдер-то еще ничего, – заметила мисс Бейнс касательно дежурного администратора, – мисс Картрайт – вот кто заноза в пятке, простите мой французский.

Мисс Картрайт была в их отделе заведующей и минутки спокойной им не давала.

Миссис Уильямс пожала плечами и припудрила нос.

– В это время года она всегда свирепеет. Из кожи вон лезет, чтобы мы свою рождественскую премию честно отработали.

– Да будто у нас есть выбор! – возмутилась мисс Бейнс. – С ног сбиваемся!

Чистая правда: до великого праздника оставалось всего шесть недель, толпы покупателей накатывали подобно приливу, платья разлетались с вешалок все быстрее, и, когда тем вечером миссис Уильямс стирала в раковине нижнее белье, на нее вдруг накатило ощущение, что и жизнь ее утекает вместе с булькающей в сливе мыльной водой; но она взяла себя в руки и продолжила хлопотать по хозяйству, пока вокруг пульсировала жаркая летняя антиподная ночь.

Миссис Уильямс, Патти, и мисс Бейнс, Фэй, а также мисс Джейкобс работали в отделе дамских коктейльных платьев, расположенном по соседству с отделом дамских вечерних платьев в дальнем конце второго этажа универмага «Гудс» в самом центре Сиднея. Ф. Дж. Гуд, предприимчивый уроженец Манчестера, открыл свой первый универсальный магазин («Костюмы для дам и джентльменов – самые свежие лондонские новинки!») в конце прошлого века и не пожалел об этом, поскольку жители колоний, как он и предвидел, не скупились на траты, лишь бы убедить себя, что не отстают от моды. Теперь его внуки были основными акционерами концерна с годовым оборотом в несколько миллионов австралийских фунтов, торгующего одеждой «по последней лондонской моде», да и по любой другой, лишь бы продавалась. Сейчас, например, в гору шла итальянская. «Купила в „Гудсе“», – гласила подпись под изображением высокомерной дамы, красующейся в чудовищно модном платье под завистливо-горестным взглядом подруги. Платья и позы дамы с годами менялись, но само объявление неизменно занимало нижний левый угол женской страницы «Геральда». Сдается мне, что это место было забронировано навечно; подпись давным-давно уже стала городской присказкой. «Гудс» служил моде самоотверженно, благодаря чему стабильно опережал конкурентов. Подающие надежды сотрудники проходили специальное обучение за границей, в лучших магазинах Лондона и Нью-Йорка. Дважды в год, когда в универмаг поступали модели к новому сезону, персонал работал сверхурочно, навешивая на одежду ценники, обновляя витрины и удивленно восклицая.

– Ну и пусть в розницу выходит девять фунтов семнадцать шиллингов и шесть пенсов, – сказала однажды мисс Картрайт. – Попомните мое слово, эту модель расхватают за две недели.

И они ее слово исправно запомнили.

2

Миссис Уильямс была миниатюрной и худенькой – вся блеклая, как солома, с вечно изнуренным лицом и суховатой перманентной завивкой. Муж ее, Фрэнк, само собой, был мерзавцем. Когда он женился на ней, ей исполнилось всего двадцать один, а ему – пышущие здоровьем двадцать шесть, и почему они до сих пор не произвели на свет ни единого потомка, оставалось только гадать. После этого радостного события прошло уже десять лет, а миссис Уильямс все так же продолжала работать, хотя дом был уже полностью обставлен, строго говоря, обставлен под завязку, и они не испытывали особой нужды в деньгах, которые она откладывала в банк Нового Южного Уэльса, не зная, что с ними еще делать, ведь на хозяйство ей по-прежнему выдавал Фрэнк и она считала делом чести тратить все до последнего пенни и, хотя многие на ее месте довольствовались бы фаршем или сосисками, покупала горы говяжьей вырезки, поскольку Фрэнк любил бифштексы. Она возвращалась из «Гудса» (они жили в маленьком домике в Рэндвике) около шести часов и вынимала бифштекс из холодильника. Готовила овощи и накрывала на стол. Фрэнк объявлялся без чего-нибудь семь, в легком подпитии. «Хей-хо!» – кричал он по пути в ванную. Там он энергично умывался, и к тому времени, как вваливался в кухню, она же столовая, бифштекс уже скворчал.

– Что на ужин, Патти? – спрашивал он.

– Бифштекс, – отвечала она.

– Опять бифштекс! – говорил он.

Всякий раз, когда она готовила что-нибудь другое, даже бараньи отбивные («Да тут мяса вообще нет», – заявил он, помахивая перед собой косточкой), он оставался недоволен. Миссис Уильямс ничего не имела против; сама она потеряла аппетит много лет назад. По выходным она навещала мать или какую-нибудь из сестер; Фрэнк отвозил ее, а потом забирал, а сам, пока она «язык чесала», играл в гольф на общественном поле в Кингсфорде или пьянствовал где-нибудь в пабе. Он был совершенно стандартным мерзавцем – не злой, не жестокий, просто бесчувственный и косноязычный.

Надо сказать, Патти консультировалась по поводу своей бездетности с доктором, и тот заверил, что по ее части все в полном порядке.

– Разумеется, – сказал врач, – без вашего мужа мы этот вопрос прояснить должным образом не в состоянии. Возможно, даже скорее всего, причина как раз в нем. Кто знает, может, он вообще стерилен.

– Ох ты, – убито проговорила Патти. – Не думаю, что он на такое пойдет.

Она и затронуть с ним эту тему не могла.

– Как часто у вас с ним бывают супружеские сношения? – спросил врач.

– Ну, – сказала Патти, – не так чтобы очень часто. Он устает.

Собственно говоря, проявления внимания Фрэнка выпадали на ее долю крайне редко. Врач посмотрел на свою пациентку не без уныния. Скверное дело. Вот перед ним стоит женщина, давно достигшая детородного возраста, а нянчить ей некого: абсолютно противоестественное положение вещей. К тому же былую прелесть она утратила, а значит, вряд ли сумеет привлечь другого мужчину, способного свершить чаемое, и, если ее муж так и окажется не на высоте, жизнь ее пройдет впустую. Скверное, скверное дело.

– Что ж, – промолвил он, – вы продолжайте прилагать усилия. Зачатие в любом случае штука непростая. Постарайтесь максимально увеличить шансы, у вас еще уйма времени.

Тогда ей было тридцать, и, когда она выходила из кабинета, врач, праздно поглядывающий на нее сзади, подумал, что с новой прической, капелькой макияжа и в черной ночной сорочке она смотрелась бы еще вполне ничего, но муж, мерзавец, верно, все равно внимания не обратил бы; и в этом допущении врач, надо полагать, не ошибся. Фрэнк работал в отделе продаж большой компании по производству черепицы, разноцветные образцы продукции которой одно время были так заманчиво выставлены вдоль Парраматта-роуд; каждый вечер после работы он выпивал с приятелями в пабе близ Рейлвэй-сквер, а потом шел домой к Патти и своему полуфунтовому бифштексу. Покончив с бифштексом и посмотрев, как Патти моет посуду под включенный телевизор, совсем недавно вошедший в обиход австралийских семей, он тяжело плелся в постель: «Сосну, пожалуй», и Патти – «Конечно, милый!» – торопливо за ним следовала. Она лежала рядом с ним в синей нейлоновой ночнушке и очень скоро слышала раскаты могучего храпа.

Пустая детская, благоразумно выкрашенная в цыплячий желтый, напрасно ждала своего маленького обитателя, а Патти, впавшая в тоскливую и одуряющую безысходность, продолжала работать в «Гудсе», как и все предыдущие годы, пока не будет ребеночка на подходе.

– Не понимаю. Просто не понимаю, – сказала ее матушка, миссис Краун, но не самой Патти, а другой дочери, Джой.

– По-моему, Фрэнку не больно хочется, – мрачно отозвалась Джой.

– Ох, да ну что ты. Такой славный пригожий парень.

– Внешность еще не главное, – заметила Джой.

– Не понимаю, просто не понимаю, – повторила миссис Краун.

– Не бери в голову, – сказала Джой.

Джой, хоть и младше Патти, уже обзавелась двумя (Патти была средней сестрой). У старшей, Дон, детей было трое. С размножением в семействе Краунов явно никаких проблем не наблюдалось. Джой считала, Патти вообще не следовало выходить за Фрэнка. Но пока суд да дело, если Джой хотелось чего-то особенного, например платье для вечеринок, Патти покупала ей в «Гудсе» со скидкой для сотрудников, притворяясь, будто берет для себя, хотя, если присмотреться, становилось совершенно очевидно, что это не так, поскольку брала она размер SW, а сама носила SSW¹. Но никто никогда не присматривался.

3

Патти, Фэй и мисс Джейкобс (имя которой оставалось для всех загадкой) пришли к служебному входу в «Гудс» без двадцати девять, как им и было положено, вот только Фэй в кои веки чуточку запаздывала и прибежала вся раскрасневшаяся и растрепанная. Они поднялись на служебном лифте на верхний этаж (только для персонала и администрации) и прошли в служебную гардеробную (за бухгалтерией) переодеться в черные платья, оставленные в шкафчиках накануне вечером перед уходом домой.

Черные платья полагалось носить с понедельника до субботы, в выходные их отдавали в химчистку «Гудса» и забирали с утра в понедельник готовыми к новой неделе. Пахли они своеобразно. Не то чтобы противно, но отчетливо – слишком частой химической обработкой, дешевым тальком и потом. Все продавщицы «Гудса» в черном платье пахли именно так.

Эти одеяния, поставляемые «Гудсом» и принадлежащие ему, были скроены с расчетом на любую фигуру, хоть худую, хоть полную, и в результате не украшали ни тех, ни других, но, опять-таки, продавщицы в «Гудсе» носили их не украшения магазина ради. Так что каждая влезала в свое черное платье с обреченным вздохом и, обозревая себя в высоком зеркале, безнадежно одергивала то тут, то там, чтобы сидело получше. Пошиты платья были из искусственного шелка по фасону поздних тридцатых годов, который прижился за счет того, что смотрелся аккуратненько, а ткани на него уходило сравнительно мало.

Патти Уильямс, как мы знаем, носила размер SSW, Фэй – SW, зато у мисс Джейкобс был идеальный OSW, особенно в области бюста. Собственно говоря, единственное, что можно было твердо знать про мисс Джейкобс, это ее размер и внешность в целом, все остальное окутывала завеса тайны.

– Эта мисс Джейкобс, – сказала Фэй своей подруге Мире в кафе «У Репина»², где они пили кофе со льдом, – сплошная тайна.

Даже мисс Картрайт время от времени находила минутку задуматься о мисс Джейкобс, не пропустившей ни единого дня работы ни по болезни, ни по какому иному стечению обстоятельств. Кто она, где живет, ест и спит, какое существование влачит вне рабочих часов у Ф. Дж. Гуда? Ни у кого даже тени представления не имелось, кроме отдела кадров, где знали ее адрес, но отказались бы поделиться этой информацией, спроси у них кто – впрочем, никто и не спрашивал. Каждый вечер мисс Джейкобс покидала «Гудс» в тех же юбке и блузке (а зимой в пальто или жакете), в каких пришла, с вместительной авоськой, где лежал сверток-другой в коричневой бумаге. Что, например, было в свертках? Никто не знал. Она шла прочь по Каслри-стрит в сторону набережной, что могло означать множество самых различных районов, от Хантерс-хиллс (вряд ли) до Мэнли (еще туда-сюда).

Мисс Джейкобс была немолода, смугла и коренаста, а жидкие волосы, темные с проседью, забирала в старомодный пучок на затылке. Она носила очки в стальной оправе, неизменно заткнутый куда-то на груди белоснежный носовой платок и черные зашнуровывающиеся ботинки на кубинском каблуке. При ходьбе она сильно топала и в целом выглядела довольно жалостно. Как-то вечером мистер Райдер поравнялся с ней на Питт-стрит и в припадке дружелюбия попытался было немного проводить, но она распростилась с ним на следующем же углу и в одиночестве устремилась прочь по Мартин-плейс, пробормотав что-то про Виньярд, но мистер Райдер решил, она это для отвода глаз, потому что он сам обычно ходил через Виньярд и ни разу нигде в том районе мисс Джейкобс не видел.

Мисс Джейкобс не только работала в «Гудсе» дольше миссис Уильямс (которая пришла туда сразу после школы и начинала в «Детском», а через четыре года перевелась в «Дамское»), но и играла в общем распорядке «Дамских коктейльных платьев» заметную роль, поскольку отвечала за подгонку купленных платьев по фигуре, о чем вы, вероятно, догадались бы по неизменно висящей у нее на шее портновской ленте, словно ожидающей покупательниц, которым требовалось укоротить подол или даже ушить по швам; продавщица, обслуживающая такую даму, выбегала из примерочной, восклицая: «Мисс Джейкобс? Мисс Джейкобс, прошу вас! Нужна ваша помошь!», а мисс Джейкобс поднимала взгляд от подола, который подкалывала в другой примерочной, и отвечала сквозь полный рот булавок: «Всему свое время, у меня только одна пара рук. Да, коли на то пошло, и ног тоже». И дама, которой она подбирала платье, улыбалась или понимающе хихикала в ответ. Подколотое платье отправлялось на седьмой этаж кому-нибудь из швей, а подшитое (иногда очереди приходилось ждать по нескольку дней), как и многие прочие товары «Гудса», доставлялось («Отошлите, пожалуйста») в одном из сине-желтых фургончиков, являвших собою привычное зрелище в зажиточных пригородах Сиднея и украшенных надписью: «Ф. Дж. Гуд. Служим народу Сиднея с 1895 года».

Мисс Джейкобс служила народу, во всяком случае, дамам Сиднея еще с довоенных времен – эпохи легендарной и даже почти мифической. Она начинала в «Чулках и перчатках», потом сделала пируэт в сторону «Дневных дамских платьев» (где и научилась подгонять их по фигуре), откуда спустилась в «Дамскую спортивную одежду», но атмосфера этого отдела пришлась ей не по вкусу, так что, когда в «Коктейльных платьях» открылась вакансия, мисс Джейкобс была рада возможности вернуться на второй этаж, где и пребывала со времен диоровского «нью-лука»³ с портновской лентой на изготовку и коробком булавок под рукой.

4

Фэй Бейнс было никак не меньше двадцати девяти, и Патти Уильямс про себя тихо гадала, уж не все тридцать ли. Да и не только об этом она тихо гадала. Потому что если Патти всегда могла поговорить о Фрэнке, хотя про него сказать было решительно нечего («В воскресенье Фрэнк играл в гольф»), а помимо Фрэнка о доме («Пошью, пожалуй, чехлы на гарнитур. Надо бы купить новый пылесос»), не считая еще матушки («У мамы в пятницу день рождения, мы все приходим в субботу») и сестер («Дон… Джой…»), то у Фэй Бейнс все разговоры сводились к одному – к мужчинам.

Постоянно все та же песня: тот кавалер, этот кавалер, свидание там, свидание сям – по всему городу, с первым встречным и поперечным Томом, Диком и Гарри. А хоть какие-то признаки, что кто-нибудь из них подумывает на ней жениться? Да ни тени! Подчас Патти гадала, существуют ли на самом деле все эти Том, Дик и Гарри, не говоря уже о Билле, Брюсе и Бобе. В конце-то концов, Фэй было никак не меньше тридцати.

Все это, как подумаешь, попахивало чем-то не совсем приличным, поскольку Фэй жила совершенно сама по себе, одна-одинешенька в маленькой квартирке близ Бонди-Джанкшен – ни матери, ни кого-либо еще, кто бы приглядывал, чтобы она не зашла слишком далеко, как, подозревала Патти, ей случалось заходить, в ее-то добрые тридцать один, а коли даже и меньше, все равно давно уже не юная цыпочка, к тому же отчаявшаяся, тут и всякая на ее месте отчаялась бы, но, словом, мужчины-то, известное дело, склонны такими возможностями пользоваться, у них ведь одно на уме, ну если, конечно, они не Фрэнк.

Всеми этими соображениями, за вычетом оговорки про Фрэнка, Патти поделилась с Джой, Дон и их матушкой, и все трое согласно закивали, сидя за кухонным столом с чаем и бисквитным тортиком, пока дети бегали по крошечному садику миссис Краун, если, конечно, можно назвать садом заросший сорняками прямоугольник с одним-единственным чахлым эвкалиптом и пустым загоном для кроликов.

– Ей бы снимать приличную квартиру вместе с какой другой девушкой, – сказала миссис Краун, – как вот наша Дон снимала, пока замуж не вышла.

– Да уж не тебя, мам, за это благодарить, – не без горячности вставила Дон.

В свое время из-за этого самого выхода в большой мир произошла чудовищнейшая ссора: когда Дон заявила, что собирается снимать квартиру на троих с подругами, миссис Краун обвинила ее во всех мыслимых и немыслимых греховных помыслах и намерениях, а ведь Дон только и хотела, что капельку личного пространства. Как же матушка тогда разорялась! А теперь упоминала об этом как о самом что ни на есть естественном деле. Типичная мама!

– Что ж, – заметила миссис Краун, отрезая себе еще торта, – времена меняются, верно ведь?

– Ничего подобного, – отозвалась Джой в обычной своей раздражающей манере, – это люди меняются.

– Ну, словом, – сказала Патти, – Фэй Бейнс следовало бы снимать квартиру с кем-нибудь, а не жить одной, если ее хоть немного волнует ее репутация. Вот мое мнение. Что должен думать мужчина, когда девица живет вот этак вот, совершенно одна?

Все четыре женщины несколько мгновений сидели молча, в точности представляя себе, что должен думать мужчина.

Фэй Бейнс (с позволения Патти Уильямс) на самом-то деле было двадцать восемь, размер SW с тенденцией переползать в W, если она не следила за собой, и пока миссис Краун и три ее дочери столь бесцеремонно о ней сплетничали за чашкой чая с тортом, она сидела в кресле и плакала в белый носовой платочек. Кто-то из воздыхателей подарил ей четыре таких платка, аккуратно сложенные, в плоской золоченой коробке.

Когда она не плакала, на нее было приятно посмотреть – волнистые темные волосы и огромные невинные карие глаза; а еще она любила косметику, которую наносила на себя щедро, особенно собираясь на свидание.

– Так бы и съел тебя, – заявил при взгляде на нее Фред Фишер в первый же раз, как за ней зашел.

Когда они вернулись домой, он и вправду попробовал ее съесть – ну практически, – и ей лишь с трудом удалось пресечь его поползновения. Тогда он обозвал ее гадким словом и гневно удалился. С Фэй всегда примерно вот как-то так и выходило, ей еще ни разу не попался такой мужчина, о каком она грезила: который ее бы не только вожделел, но и уважал, который ее любил бы и хотел на ней жениться. Почему-то при виде Фэй у мужчин просто не возникало мыслей о свадьбе, что было очень печально, ведь сама она только о свадьбе и думала – и ничего удивительного, учитывая все обстоятельства. У мужчин же вечно складывалось неверное впечатление, как и предрекала миссис Краун с дочерьми.

Фэй была на самом деле почти одинока: ее мать, вдова военного, умерла несколько лет назад, а брат, женатый и с двумя детьми, жил в Мельбурне, где она его иногда навещала. Но она не поладила с его женой – та, на взгляд Фэй, слишком нос задирала, – так что эти визиты становились все более и более редкими.

– Если сразу не выходит, – сказала себе Фэй, – то пытайся вновь и вновь!

Кто-то написал эту фразу на первой странице ее блокнота для автографов, когда она была подростком, и изречение прочно отпечаталось у нее в душе.

Вообще-то Фэй мечтала стать танцовщицей или певицей, но на деле сперва вынуждена была выступать то разносчицей сигарет, то официанткой, а в двадцать три года повстречала мистера Марлоу, богатого холостяка средних лет. Через два года он вручил ей пятьсот долларов и сообщил, что переезжает в Перт и что знакомство с ней было сплошным удовольствием. Она осталась в крохотной квартирке на одного – уже не по необходимости, а по привычке – и, презрев работу официанток с неудобным графиком и щедрыми чаевыми, устроилась в магазин готового платья на Стрэнд-авеню. Там она завела дружбу с мистером Грином, производителем одежды, а когда он внезапно сообщил, что женится, она столь же внезапно бросила Стрэнд-авеню и все связанные с этим местом воспоминания и устроилась в «Гудс», где провела уже полтора года.

Мужчины, с которыми она встречалась теперь, представляли собой пеструю коллекцию разнообразной шантрапы: лица из ее бурного прошлого, участники свиданий вслепую, устроенных Мирой Паркер (ее старшая подруга и наставница со времен ночных клубов), и новые знакомые с вечеринок, куда ее водила Мира или эта самая шантрапа. А пятьсот долларов? Хранились в банке. Она собиралась, как придет время, потратить все на приданое. Иной раз, вот как сейчас, ей случалось всплакнуть, потому что время все не приходило и не приходило, и подчас казалось, не придет вовсе, но когда платочек окончательно намок и замусолился, она вытерла глаза, умыла лицо и закурила «Крейвен-Эй».

– Если сразу не выходит, – сказала она себе, – то пытайся вновь и вновь!

Она была храброй девушкой, как большинство ее землячек.

5

Сделанные из стекла и красного дерева огромные двери «Гудса» каждое утро с понедельника по субботу открывались ровно в пять минут десятого, и до семнадцати тридцати (по субботам – до двенадцати тридцати) дамы сновали через эти двери туда-сюда под бременем своих желаний и их исполнений. Большинство покупательниц приходило пешком; если они были особенно нарядно одеты, швейцар, облаченный в форму подполковника руританской⁴ армии, притрагивался к фуражке или легонько кивал; если же они появлялись на такси или (силы небесные!) на авто с шофером, он выскакивал к краю тротуара, распахивал дверцу и придерживал ее, пока дама выпархивала из машины.

Большинство дам вне зависимости от их основной цели, перед тем как ступить в лифт или на эскалатор, некоторое время медлили на первом этаже, разглядывая прилавки с духами, перчатками, носовыми платками, шарфами, поясами и сумочками. Иногда они прямиком отправлялись в кафе-мороженое и сидели на золоченых табуретах перед мраморной стойкой, потягивая молочный коктейль или газировку с мороженым, потому что Сидней – очень большой город и этим дамам, возможно, пришлось проделать долгий путь. Иногда они добавляли в газированную воду порошок от мигрени, чтобы взбодриться перед грядущим днем.

В периоды школьных каникул им случалось привести с собой ребенка-другого, и таких дам мог пожалеть даже руританский офицер на входе – гадкие негодники эти детки, вечно дерутся между собой, а каждую фразу начинают с «хочу-у-у…». Чаще всего детей приводили сюда для покупки обуви, потому что в этом отделе стоял рентгеновский аппарат и вы могли лично убедиться, что новые башмаки не слишком давят на нежные детские косточки. Этот аппарат пользовался чрезвычайной популярностью у матерей из среднего и выше среднего классов, покуда не стало известно, что эффект многократных рентгенов не в пример опаснее ношения обуви не по размеру, чем бы оно ни грозило.

Если детки вели себя хотя бы относительно прилично, то, покончив с покупками, их брали на ланч в ресторане на пятом этаже, куда во время каникул всем прочим покупателям было лучше не заглядывать, поскольку деточки, стоило их только усадить, норовили вскочить и побегать, и очень немногим мамочкам хватало моральных сил их немедленно увести, так что любой такой ланч сопровождался воплями, шлепками, разлитыми напитками и раскиданным желе, и все же редко какая из мамаш имела savoir-faire⁵ оставить чаевые, соразмерные сотворенному хаосу.

Мисс Джейкобс, миссис Уильямс и мисс Бейнс были благословенно избавлены от этих худших аспектов бытия в стенах «Гудса», поскольку очень немногим дамам приходило в голову явиться за коктейльным, да пусть даже и дневным платьем в сопровождении милых крошечек. Здесь, наверху, царила атмосфера luxe, calme et volupte⁶ – изящные розовые лампочки, чуть подкрашенные в розоватый тон зеркала, в которых всегда выглядишь просто очаровательно, а под ногами – ворсистое серое молчание аксминстерского⁷ ковра.

Ровно в девять женщины в черном стояли на рабочих постах, готовые доблестно встретить очередной летний день, когда на них спикировала мисс Картрайт в платье из пике с узором в крупный горох.

– Девочки! – вскричала она.

До чего же они не любили эту ее манеру! Ходили слухи, в школьные годы мисс Картрайт была главной старостой Пресвитерианского женского колледжа, и они без труда могли себе это представить. Велика важность! Ну, примчалась. И что дальше-то?

– На следующей неделе к вам присоединится временная сотрудница, – лучезарно улыбнулась мисс Картрайт. – Вы уж тут ее не обижайте. Знаю, что в вашем отделе обычно временных продавщиц не бывает, но, думаю, сейчас она пригодится, да и Магде тоже может немножко помогать.

Ах, вот оно что.

В глубине отдела женского платья, за коктейльными платьями, таилось нечто совершенно особенное, совершенно-совершенно удивительное, но не для всех – в том-то и суть. Там, в самой-самой глубине, выгибалась изящной дугой арка с витиеватой надписью «Модельные платья». А за ней открывалась розовая пещерка с вычурными маленькими светильниками и несколькими элегантными диванчиками с обивкой из жемчужно-серой парчи, а вдоль стен тянулись восхитительные шкафы из красного дерева, в которых на обтянутых розовым атласом вешалках висели настоящие модельные платья, и фантастические цены на них указывались в гинеях.

У боковой стенки пещерки стоял маленький столик в стиле Людовика XVI, а рядом с ним – кресло, чтобы покупательницам удобнее было выписывать чеки или подписывать квитанции, и у обеих стенок – по высокому зеркалу, перед которыми дама, если ей хватило отваги надеть в одной из просторных и комфортабельных примерочных модельное платье, могла пройтись и повертеться, чтобы в полной мере оценить эффект. С потолка свисала хрустальная люстра. Весь интерьер в точности воспроизводил роскошную обстановку, в которой предположительно обитали клиентки этого места, не хватало разве что пенящейся бутылки «Вдовы Клико» и высокого узкого бокала. А вход в розовую обитель охраняла питонша – Магда.

Магда – пышногрудая, златоволосая, соблазнительная, безупречно одетая, накрашенная и наманикюренная – была самой что ни на есть немыслимой, благоуханной, блестящей, богомерзкой и жуткой змеюкой, какую миссис Уильямс, мисс Бейнс, а возможно, и сама мисс Джейкобс только видывали или хотя бы могли себе представить. Магда (никто даже не пытался выговорить ее пугающую европейскую фамилию) была просто-напросто суровой жизненной реалией, из тех, какие обычно стараются по возможности игнорировать, но уж если им предстояло делить помощницу с Магдой, они знали, кому придется подвинуться: Магда выползет из розовой пещерки, доскользит до «Коктейльных платьев» и похитит новенькую ровно в тот миг, когда та начнет приносить реальную пользу. Магда принадлежала к числу женщин, которые всегда добиваются своего – это уж точно. А все потому, что Магда (господи помилуй) была европейкой, а они, на свое счастье, все-таки нет.

По крайней мере, миссис Уильямс европейкой быть ни за что не хотела бы, это она знала твердо.

– Этаких переездов, – сказала она, – я бы точно не вынесла.

Вид у мисс Джейкобс стал чуточку более негодующий, чем обычно, даже слегка оскорбленный, словно она вдруг заметила у себя в чашке с чаем паука. Фэй Бейнс вообще-то Магду побаивалась, просто побаивалась – посмотреть только, как она ходит, ну и все остальное. Однако дома, перед зеркалом, Фэй всерьез гадала, какой именно косметикой Магда пользуется, и как именно, потому что лет-то ей было уже все сорок, никак не меньше, а выглядела она – тут надо отдать ей должное – потрясающе. Да, надо отдать ей должное.

6

Когда Лесли Майлз явилась в «Гудс» собеседоваться на позицию временной младшей продавщицы, ей дали заполнить анкету, и первое слово, которое она там вывела – аккуратно и чуть обмирая от ощущения опасности, – было «Лиза».

Она выбрала себе это имя несколько лет назад – имя, полученное при рождении, ей чудовищно не нравилось, и она давно уже решила при первой же возможности его поменять. И вот первая возможность наконец представилась.

– Лиза Майлз! – позвал ее чей-то голос, и Лесли-Лиза вскочила на ноги и последовала за окликнувшей ее женщиной в маленькую комнатку, где проводилось собеседование.

– Ну что ж, Лиза, – сказала женщина, и так началась новая жизнь Лесли: уже как Лизы.

До чего же просто все оказалось. Она не сомневалась, что привыкнет в два счета. Она села попрямее, как подобает сидеть Лизе, и радостно улыбнулась. Ну вот оно все и начинается.

Мисс Картрайт, проводившая собеседование, устремила на сидящую перед ней школьницу пронзительный взгляд: выбирать девушек для работы в «Гудсе», пусть даже временной, на период рождественского наплыва и новогодних распродаж, следует очень тщательно. Эта, по крайней мере, не глупа – ее анкета свидетельствовала, что она собирается сдавать экзамены на выпускной аттестат. Но что за лицо! Что за фигура! Сложением и манерой поведения она напоминала пятнадцатилетнего ребенка, причем неразвитого: маленькая, худенькая, даже скорее тощенькая, с копной пушистых белобрысых волос и наивными ярко-синими глазами за стеклами практичных очков. Что ж, в черном платье она будет смотреться взрослее: собственная одежда у нее, конечно, кошмар – явно домашнего производства, причем и пошитая-то плохо: короткое ситцевое платье со скверно скроенным рукавом и широким питерпеновским воротником. Бедное дитя.

Лиза, с величайшим тщанием нагладившая розовое платьице, свое лучшее, и надевшая туфли на каблуках и новенькие нейлоновые чулки, была уверена, что максимально приблизилась внешним обликом к стандартам прирожденной Лизы, насколько это позволяли обстоятельства, а потому сидела очень прямо, улыбаясь с радостной готовностью и не подозревая, что о ней думает мисс Картрайт.

– Чем ты собираешься заниматься после школы? – спросила мисс Картрайт.

– Сперва ждать результатов экзаменов, – ответила Лиза.

– Не думаю, что ты мечтаешь о карьере в розничной торговле, – сказала мисс Картрайт.

– О нет! – вскричала Лиза.

Мисс Картрайт засмеялась.

– Ничего страшного, Лиза. Такая работа не для всякого. Но пока ты ею занимаешься, мы рассчитываем, что ты будешь исполнять свои обязанности усердно и добросовестно, как будто это твоя постоянная работа. Понимаешь?

– Ну конечно, – отчаянно заверила Лиза. – Конечно. Я понимаю. Я буду работать очень-очень усердно.

И мисс Картрайт, думая, как странно будет видеть такую пигалицу на такой работе, все же решила отправить ее в отдел коктейльных платьев, чтобы она еще время от времени помогала Магде с модельными, потому что Лиза, хоть и кажется совсем ребенком, явно девочка смышленая и старательная и действительно может оказаться полезной.

– Выходишь на работу в первый понедельник декабря, – сообщила она новой (временной) продавщице, – жалованье получать будешь раз в две недели, по четвергам. А теперь пойдем подберем тебе черное платье.

Только сейчас она осознала, что вряд ли у них найдется платье на такую худышку. Что ж, может, как отойдет от экзаменационного стресса, немножко поправится.

Лиза вышла из комнаты вслед за мисс Картрайт и поднялась в гардеробную, до того завороженная идеей носить черное, что ничуть не смутилась, когда выданное платье оказалось на размер больше нужного ей XXSSW. Впрочем, платья по фигуре у нее отродясь не имелось.

Собеседование проходило во второй половине дня субботы, когда «Гудс», как и все остальные магазины города, закрылся на выходные, и Лиза пришла перед самым закрытием, пока на улицах было еще людно и оживленно: кто спешил домой, кто в кино, кто в ресторан. Теперь же, через час, она шагнула из служебного входа в город, уже погрузившийся в спячку выходного дня: тишина и безлюдье навевали мысли о какой-то ужасной вселенской катастрофе, о том, что город посетила смертоносная чума, или же ангел, или же сама смерть. Шагая по Питт-стрит и Мартин-плейс, Лиза слышала каждый свой шаг; проходя мимо главпочтамта, она увидела женщину, отправлявшую письмо, а на Джордж-стрит – спину мужчины, удалявшегося в сторону набережной. Если не считать их, улицы были совершенно пусты.

Она прошла под таинственными сводами вокзала Виньярд к платформам, и к моменту прибытия поезда пассажиров, кроме нее, собралось всего трое. Она никогда прежде не была в городе в субботу вечером, и от новизны этих впечатлений вдобавок к недавнему собеседованию на первую в жизни работу все кругом казалось Лизе одновременно и непередаваемо странным, и призрачно знакомым. Лиза думала, что, когда вырастет, скорее всего, станет поэтом, а сегодняшний день казался ей как раз таким, про который запросто можно взять и написать стихотворение, причем длинное, чтобы хорошенько передать это вот ощущение, затаенное ожидание, преображение мира и себя в нем и с ним – ощущение и ожидание, для которых пока она не могла подобрать слов.

«Лиза, – сказала она себе, сидя в громыхающем по мосту поезде. – Меня зовут Лиза Майлз».

Ощущение странности все еще оставалось с ней, а она в равной степени – с ним, когда она постучала в дверь родительского дома в Чатсвуде – ключей у нее еще не было.

Мама открыла ей.

– Привет, Лесли, – сказала она.

За несколько недель между окончанием выпускных экзаменов и первым днем в «Гудсе» Лиза съездила с матерью в Голубые горы, прочла «Ночь нежна» и начало «Анны Карениной», дважды сходила в кино, но подавляющую часть времени провела, стоя в молчаливом нетерпении, пока мама, шившая ей новую одежду, подкалывала и поправляла платье прямо на ней.

– Стой смирно! – ворчала мама. – Ты же хочешь хорошо выглядеть? Первая твоя работа!

– Но я все равно буду носить черное платье, – заметила Лиза. – В своем платье меня никто и не увидит.

– Увидят, когда ты будешь приходить и уходить, – отрезала мама.

– Тогда неважно.

– Такое всегда важно, – сказала миссис Майлз.

– Тигр, о тигр, светло горящий в глубине полночной чащи⁸, – начала Лиза.

– Опять ты со своим тигром. Не отвлекай меня и не вертись.

Лиза была единственным ребенком в семье, что в глазах сторонних наблюдателей объясняло ее некоторую чудаковатость. Ее отец работал наборщиком в газете «Геральд» и редко появлялся на сцене – домой приходил под утро, спал почти до самого вечера, а перед работой отправлялся на час-другой в паб. Часы же бодрствования по субботам проводил, все больше не отлипая от радио и слушая скачки, на которых имел обыкновение ставить помаленьку. Миссис Майлз понятия не имела о размерах его жалованья, а уж узнай она, какая доля этого жалованья попадала в карманы букмекеров, упала бы замертво на месте.

Когда они поженились во время войны, она даже не знала его толком – с красавчиком-солдатом они познакомились на танцах, а потом он после самого короткого ухаживания позвал ее замуж, а она не видела причин отказываться.

До замужества ей жилось нелегко – она родилась в семье булочника и с одиннадцати лет, когда ее приставили помогать после школы родителям, ходила вечно вся в муке. Для начала ей показали, как украшать пирожные глазурными вишенками, а потом постепенно натаскивали в более сложных вещах, так что к пятнадцати годам в кондитерском ремесле практически не осталось того, чего бы она не знала и не умела.

На этом этапе она бросила школу и присоединилась к фамильному бизнесу. Жалованье получала самое мизерное, наличными, а жила с родителями, над лавкой. Она бы и по сей день, верно, так и ходила бы вся в муке, когда бы в ее жизни не появился Тэд в своей щегольской военной форме. Без формы он ничего особенного собой не представлял, но, как ни крути, все-таки это была жизнь. Наверное, она бы расстраивалась не меньше, чем, по ее представлениям, расстраивался он, что не сумела подарить ему сына, когда бы Лесли не была ей дороже зеницы ока.

7

Воскресным вечером накануне первого понедельника декабря Магда и ее муж Штефан допоздна засиделись за картами с двумя друзьями, и к тому времени, как Магда вымыла грязные стаканы, вытрясла пепельницы и в целом слегка прибралась в гостиной, а потом закончила demaquillage⁹, было уже хорошо за два часа ночи. Она постояла минутку, глядя на залив Мосман за окном, вздохнула и отправилась в постель. Штефан, как всегда перед сном, читал страничку-другую из Ницше.

– Ах, Магда, любимая, – сказал он, откладывая книгу, – женская работа не заканчивается, пока я почти не засну. Ложись скорее.

– В этой стране нет закона, запрещающего мужьям помогать женам убираться перед сном, верно?

– Собственно говоря, – заметил Штефан, – по-моему, как раз есть.

– Скорее всего, ты прав, – согласилась Магда, забираясь в постель; и к тому моменту, как она наконец заснула, было уже почти три.

В результате, встав наутро в обычное время и посмотревшись в зеркало, она обнаружила там такое страшилище, что следующие пятнадцать минут провела на диване, задрав ноги выше головы и положив на сомкнутые веки два крупных ломтика огурца. Потом с тяжелым вздохом поднялась, съела немножко йогурта и поспешила на работу.

Ясное дело, о том, чтобы Магда, заправляя отделом модельных платьев, носила фирменный черный балахон «Гудса», и помыслить было невозможно. О нет, в этом вопросе (как и в нескольких иных) был достигнут компромисс, согласно которому Магда носила черное, но на своих условиях. Она собрала коллекцию уместных случаю черных платьев и того, что она называла костюмами, многие из которых были слегка разбавлены, чтобы не сказать – украшены, скромными вкраплениями белого – там воротничок, там манжеты, а иной раз и то и другое сразу, а у одного костюма это был даже не белый, а бледно-розовый. Магда отличалась талантом подыскивать наряды в своих излюбленных маленьких дорогущих магазинчиках и приобретать там по щедрой скидке, впоследствии получая компенсацию расходов от «Гудса».

– Когда я работала vendeuse¹⁰ у Пату¹¹, – говорила Магда, – то носила лишь модели Пату. Как же иначе.

Абсолютнейшее вранье. Во-первых, Магда никогда не работала у Пату. Но ведь могла же, а история была хорошей и полезной, ибо ничуть не меньше всего остального, что она могла бы о себе рассказать, помогла ей закрепиться в «Модельных платьях».

– Эти люди, – нередко повторяла Магда своим друзьям-европейцам, – вообще ничего не понимают.

Так что Магда поднялась в гардеробную не переодеться, а лишь оставить там сумочку и слегка привести себя в порядок. Пройдя в облаках «Мицуко»¹² мимо менее утонченных товарок по работе и демонстративно не замечая косых взглядов, она припудрила носик перед зеркалом и обернулась, одаряя всех ослепительной улыбкой.

– Прекрасный день, не правда ли? Я наслаждалась всю дорогу от дома. До чего же нам всем повезло – жить в таком замечательном городе.

И выплыла из комнаты мимо вереницы застывших лиц, на которых отражалось удивление, непонимание и возмущение – эмоции, начавшие прорываться наружу, когда шаги Магды стихли за дверью.

– С ума сойти! – выпалила Патти Уильямс, выражая тем самым общие чувства.

Именно в эту минуту и пришла Лиза. Она нерешительно остановилась в дверях, хрупкая и тоненькая, точно фея, в присборенной юбке и чем-то вроде белой школьной блузки. Патти Уильямс взглянула на нее и повернулась к Фэй Бейнс.

– Только погляди, что это там у нас. – Она окликнула девочку: – Ты кого-то ищешь или потерялась? Здесь только для персонала.

– Я он, – заверила Лиза. – То есть я персонал. Временная помощница.

– Силы небесные, – сказала Патти Фэй sotto voce¹³. – Ты знаешь номер своего шкафчика? – спросила она у Лизы.

Лиза назвала номер, который ей только что выдали внизу, и Патти вытаращила глаза.

– О, вот он, прям тут. Бог ты мой, – сказала она, снова обращаясь к Фэй. – Это, надо полагать, и есть наша временная. Теперь я видела все. Тогда давай переодевайся скорее, – продолжила она, повысив голос. – Пора спускаться. Тут, знаешь ли, некогда ворон считать, – сурово добавила она.

Просто поразительно, какой командиршей становилась Патти, когда не боялась получить серьезного отпора. Все следующие дни она гоняла Лизу так, что та еле успевала поворачиваться.

Строго говоря, старшей в отделе была мисс Джейкобс, так что и распоряжаться Лизой или хоть проследить, чтобы та выучила местные порядки и начала приносить пользу, по праву полагалось бы ей, но, учитывая Рождество, и Новый год, и все надвигающиеся вечеринки и приемы, в преддверии которых коктейльные платья улетали с вешалок в примерочные быстрее быстрого, мисс Джейкобс поневоле ограничивалась подгонкой и подкалыванием, так что Патти, по сути дела, получила полную свободу проявлять власть и вросла в эту роль, как в родную.

– Только что школу закончила, да, Лиза? – спросила она. – Промежуточные экзамены написала, да? И как, успешно?

– Выпускные¹⁴, – поправила Лиза.

– Вот это да! – сказала Патти обескураженно и чуть ли не с ужасом в голосе. – Выпускные. Вот это да. Я думала, тебе лет пятнадцать, не больше. Выпускные! – Она уставилась на вундеркинда с недоверием и страхом. – Учительницей быть хочешь небось, да?

– Ой нет, это вряд ли, – сказала Лиза. И добавила, полагая, что обязана честно отчитаться: – Я собираюсь стать поэтом. Наверное…

Она неловко умолкла, заметив катастрофический эффект своей откровенности.

– Поэтом! – воскликнула Патти. – Господи Иисусе, поэтом! – Она повернулась к Фэй, накалывавшей на спицу квитанцию: – Ты это слышала? Лиза намерена стать поэтом!

И злобно улыбнулась.

– Нет-нет, – растерянно поправилась девочка, – я имела в виду, что хотела бы хоть попытаться стать поэтом. Или, – добавила она, надеясь чуть снизить накал изумления Патти, – может, актрисой.

– Актрисой! – вскричала Патти. – Актрисой!

Лиза мгновенно поняла, что лишь усугубила свою первоначальную оплошность и стала мишенью уже откровенных насмешек – тощенькая, с детским личиком, в черном мешковатом платье и некрасивых практичных очках, она являла собой зрелище до того далекое от представлений этих двух женщин об актрисах, что обе они уже покатывались со смеху. Лиза беспомощно стояла перед ними. По лицу ее начал разливаться румянец, она чуть не плакала.

Фэй первой взяла себя в руки; у нее хотя бы имелись воспоминания о собственных попытках попасть на сцену, они-то и притушили желание зубоскалить.

– В театр пробиться трудно, – сказала она добродушно. – Надо иметь знакомства. У тебя они есть?

– Нет, – призналась Лиза тоненьким голосом.

Но в следующую секунду на нее снизошло внезапное и блистательное озарение.

– Пока нет, – добавила она.

Мисс Джейкобс, стоявшая в нескольких ярдах от них и выписывавшая талоны на подшив платьев, слышала этот разговор, хотя виду не подавала. Но теперь решительно вмешалась.

– Вот именно, – заявила она. – Она еще совсем мала. И – пока! – никого не знает.

Мисс Джейкобс развернулась спиной к порожденному ее вмешательством ошеломленному молчанию и медленно прошествовала к ближайшей длинной стойке с платьями, которым предполагалось висеть по размерам.

– Кажется, тут часть платьев перепуталась, – сказала она Лизе. – Ты не могла бы их просмотреть и развесить правильно? Вот умница.

Рассматривая размеры на ярлычках коктейльных платьев (XSSW, SSW, SW, W, OW – правда, у этой модели было всего два платья размера OW) и, когда требовалось, перевешивая их в нужном порядке, Лиза обратилась к своему обычному vade mecum¹⁵ на час испытания. «Тигр, о тигр, светло горящий, – молча декламировала она сама себе, – в глубине полночной чащи» – и как раз дошла до «сердца первый грозный стук», как ее прервала покупательница, которой Лиза до этой минуты даже не замечала. В руках покупательница держала черно-малиновое платье-футляр.

– У вас есть такое же размера W? – спросила она. – А то я тут вижу только SSW.

– Одну минуту, – сказала Лиза. – Я уточню на складе. – И добавила, как учила Патти: – Прошу прощения, что заставляю ждать.

«Неужели та же сила, та же мощная ладонь и ягненка сотворила, и тебя, лесной огонь?»

Тигр вошел в жизнь Лизы три года назад, когда она, в ту пору всего-навсего Лесли, начинала десятый класс. Худенькая, одинокая, странненькая, безучастная, почти не замечаемая учителями, не слишком преуспевающая в учебе, она сидела на задней парте, а на переменах сливалась со стенами и забивалась в углы. Единственными ее приятельницами были две другие такие же отщепенки: очень толстая девочка и девочка с экземой – девочки, для которых, казалось, было сделано все, что только можно, но ничего реально помогающего, девочки, вынужденные искать дорогу в лабиринте в меру своих способностей.

Как с этой задачей справились толстая девочка и девочка с экземой, история умалчивает; для Лизы же путеводная нить отыскалась на страницах сборника стихов, однажды свалившегося ей в руки в школьной библиотеке – книга в буквальном смысле упала с полки, когда Лиза искала что-то совершенно другое, и поскольку при падении томик открылся, взгляд Лизы невольно выхватил на правой странице словосочетание «тигр, светло горящий». Дальнейшее было уже чистейшей неизбежностью, ибо ни один в меру любопытный четырнадцатилетний подросток, увидев столь загадочную и манящую фразу, не удержится от дальнейших изысканий, и стоило Лизе подобрать книгу, под ногами у нее разверзлись бездны поэзии. Скоро она уже знала стихотворение наизусть и следующие несколько недель непрестанно размышляла о том, в чем его смысл и как этот смысл воплощен, и, когда через пару месяцев ее классу задали выбрать любое, совершенно любое английское стихотворение и написать по нему сочинение, Лиза поняла, что может многое сказать о крохотном шедевре Блейка, и охотно о нем высказалась.

После этого сочинения учительница английского поинтересовалась, не пересесть ли Лизе поближе к доске: возможно, при ее зрении не стоит сидеть так далеко. Лизу пересадили на вторую парту, чтобы она и дальше продолжала в том же духе. Ибо мисс Фиппс уже почуяла кровь.

– Готовый материал для отличия первой степени, – сказала она в учительской. – Вот уж не знала, что в ней это есть. Первой степени, без вопросов.

А поскольку главнейшей целью любого школьного учителя является получить столько выпускников с отличием первой степени, сколько в силах человеческих, Лиза, сама того не зная, попала на заметку. Как оно обычно и бывает, внимание и поощрение (довольно-таки скромное), которые она получала впервые в жизни, сказались на ее успехах в целом, и она заметно подтянулась по всем предметам. К последнему году учебы она заняла почетное место в рядах хорошистов – учеников, добивающихся результатов пусть и не выдающихся, но приличных и почти наверняка получающих государственную стипендию.

Заполнить заявление на стипендию оказалось для Лизы делом не таким уж простым.

– Ну прямо-таки не знаю, Лесли, – сказала ей мама. – Не уверена я насчет университета. Подождем, что отец скажет. Все равно подписывать-то ему.

Они умудрились загнать его в угол, когда он как раз собирался уходить на работу.

– Моя дочь к этой выгребной яме и близко не подойдет, – отрезал он. – И это мое последнее слово.

К концу следующей недели он согласился подписать заявление на том условии, что если даже каким-то совершенно непредставимым и случайным образом его дочь эту стипендию получит, то о том, что она ее примет, и речи идти не может.

– Это на самом деле для школы, – сказала миссис Майлз. – Они там хотят, чтобы она подалась. Это им для показателей нужно.

– Ну да, конечно, – сказал мистер Майлз, наборщик. – Я-то с самого начала не хотел ее в эту школу отдавать. Сплошные снобы, только и умеют, что носы задирать.

Он решительно не одобрял, что учебное заведение, о котором шла речь, государственная старшая школа, принимало только детей определенного уровня. Восторг миссис Майлз, что ее Лесли в возрасте одиннадцати лет попала в число этих избранных, был одной из многих радостей родительства, которые она, к прискорбию, не могла разделить со своим соавтором. В копилку миссис Майлз уже легло пять лет тихих вечеров, когда Лесли за кухонным столом не поднимала головы от все усложняющихся домашних заданий, в то время как ее матушка сидела в тростниковом кресле с шитьем или вязанием, а то и очередным выпуском «Женского еженедельника», втайне сияя от гордости. Ее девочка получает образование!