Kitobni o'qish: «Два случая: Эллен Вест и Лола Фосс»

Методы психотерапии

© Руднев В.П., сост. и предисл., 2024

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2024

© Издательство «Альма Матер», 2024

Вадим Руднев
Экстравагантный идеал Людвига Бинсвангера

Людвиг Бинсвангер (1881–1966) – швейцарский психиатр и основоположник экзистенциальной психологии.

В 1907 году Бинсвангер получил медицинскую степень в Цюрихском университете и в молодости работал и учился у некоторых самых известных психологов той эпохи, таких как Карл Юнг, Эйген Блейлер и Зигмунд Фрейд. Несмотря на различные взгляды, касающиеся теории психиатрии, Бинсвангер и Фрейд оставались друзьями до смерти Фрейда в 1939 году.

В период с 1911 по 1956 год Бинсвангер занимал должность главного врача санатория в Кройцлингене. На него оказали влияние экзистенциальная психология и работы Мартина Хайдеггера, Эдмунда Гуссерля и Мартина Бубера. Бинсвангер считается первым врачом, объединившим психотерапию с идеями экзистенциализма, которые он развил в своей вышедшей в 1942 году книге «Основные формы и знания о человеческом существовании» (нем. «Grundformen und Erkenntnis menschlichen Daseins»). В данной работе он закладывает основы экзистенциального анализа в качестве эмпирической науки, подразумевающей антропологический подход к конкретной человеческой личности. При проведении экзистенциального анализа наиболее известным клиентом Бинсвангера была Эллен Вест, пациентка, страдавшая тяжелой невротической анорексией.

Опираясь на идеи психоанализа Фрейда и экзистенциальную аналитику Хайдеггера, Бинсвангер разработал концепцию экзистенциального анализа применительно к психопатологическому исследованию человека. Содержание предложенного подхода Бинсвангер определяет как «антропологический тип научного исследования, то есть такой тип, который направлен на изучение сущности человеческого бытия». Философскую основу и методологию экзистенциального анализа Бинсвангер заимствовал из работ Хайдеггера, который описывал фундаментальную структуру человеческого бытия, названную им бытием-в-мире. В отличие от экзистенциальной аналитики Хайдеггера, который исследовал сущностные условия человеческой экзистенции на онтологическом уровне, экзистенциальный анализ Бинсвангера направлен на феноменологический анализ конкретного человеческого существования на онтико-антропологическом уровне.

Ключевым понятием экзистенциального анализа является миропроект, открывающий целостное понимание человеческого бытия-в-мире, в единстве его способов осуществления. Бинсвангер полагал, что каждая индивидуальная форма существования предполагает свой собственный миропроект, который получает развитие посредством определенных модусов выражения и действия. В концепции экзистенциального анализа мир не противостоит человеку как объект субъекту. Мир и человек образуют непрерывную ткань реальности.

Предлагая методологию экзистенциального анализа, Бинсвангер исследовал фундаментальную структуру человеческого существования и ее нарушения. Целью анализа, как и психотерапевтической работы, является открытие условий и возможностей для развития целостной личности, что предполагает анализ отношения человека к миру и к себе, в тех модусах, в которых человек открывает для себя мир.

Шизофреник, по Бинсвангеру, это тот, кто «не позволяет вещам быть», не может «безмятежно пребывать среди вещей», как это может обычный здоровый человек.

Вот краткий обзор болезни, Эллен Вест, несчастной девушки, ставшей жертвой schizofrenia simplex, простой шизофрении. Она просто хотела есть и одновременно хотела похудеть – шизофренический схизис.

Вес Э. В. снижается до 47 кг. Она усиленно занимается расчетами калорийности, рецептами. Предъявляет претензии к окружающим за то, что те много и хорошо едят, в то время, как она себе во всем отказывает. С большим умением она скрывает от других, что почти ничего не ест. Часто по пути она съедает то, что купила для дома и укоряет себя за это. За каждым принятием пищи Эллен сильно потеет. Едет с мужем в санаторий, специализирующийся на пациентах с расстройствами обмена веществ. Поначалу следует предписаниям доктора, и ее вес увеличивается до 50 кг. Однако после отъезда мужа она начинает игнорировать советы врача.

Физическое состояние ухудшается. Каждый вечер она употребляет тиреоидных таблеток слабительного и в результате страдает от рвоты ночью и диареи днем, часто сопровождающейся сердечной слабостью. Вес доходит до 42 кг. Эллен становится все более ослабленной, мучается чувством, что «инстинкты сильнее разума», «внутреннее развитие, реальная жизнь остановилась» и что над ней доминирует полностью всепоглощающая идея, давно осознанная как бессмысленная. Но все же настроение Эллен довольно жизнерадостно, ей приятно, что ее друзья заботятся о ней. В 32,5 Эллен обращается к первому психоаналитику, молодому, чуткому терапевту, позволявшему себе отходить от некоторых принципов Фрейда. К Эллен возвращается надежда на лучшее, она посещает лекции и театр.

Эллен остается тревожной и все преувеличивает. Во время отсутствия мужа с ней находится старая няня. Вскоре Эллен начинает относиться к психоанализу, как к бесполезному занятию. В письмах к мужу сообщает, что вновь обнажилась ее любовь к жизни, но в центре ее действий и мышления остается страх потолстеть. «Мои мысли заняты исключительно моим телом, едой и слабительными, и тот факт, что время от времени на горизонте я вижу появление мифической страны счастья, оазис в пустыне, который я сама себе придумала, еще больше осложняет мой путь… раньше было легче, когда вокруг меня все было серым. Часто я полностью разбита конфликтом, который никогда не кончится, и я в отчаянии покидаю своего аналитика и прихожу домой с убеждением, что он может помочь мне разобраться, но не вылечить».

33 года. Завершается курс психоанализа. После ее возвращения муж замечает в ней состояние постоянной тревоги и возбуждения. Она нерегулярно ест. Эллен пропускает обеды и ужины, при этом может наброситься без разбора на любую пищу, оказавшуюся под рукой. Эллен посещает своих родителей, однако после второй недели она не может избавиться от плача, тревоги и возбуждения. Она в совершенном отчаянии, считает свою болезнь неизлечимой. Вместо лечения в терапевтической клинике Эллен во второй раз обращается к психоанализу. Муж по просьбе аналитика, вопреки желанию Эллен, оставляет ее одну. Через 2 дня, после предварительно высказанных ею суицидальных идей, она предпринимает попытку самоубийства, приняв 56 таблеток снотворного. Аналитик не придает этому большого значения и продолжает анализ.

Муж постоянно находится при ней Она прекращает принимать лекарства и бесцельно слоняется по улицам. Ей снятся сны о еде. Через месяц после первой попытки суицида, Эллен предпринимает вторую, приняв 20 таблеток барбитурата. На следующий день она оказывается в состоянии, которое аналитик называет «истерическое помрачение сознания». Она кричит и плачет целый день, отказывается от любой пищи, объявляет, что она лишит себя жизни, когда никого не будет рядом. На следующий день Эллен жадно набрасывается на пищу. После она предпринимает несколько попыток броситься под машину, а затем из окна офиса своего аналитика. Через несколько дней переезжает с мужем в клинику к терапевту, предлагавшему лечение ранее.

«Когда я просыпаюсь, то ощущаю страх голода. Даже когда я сыта, я боюсь того часа, когда опять проголодаюсь». «Я убегаю от хлеба на своей чайной полке». «Я совсем себя не понимаю. Я сталкиваюсь с собой, как с незнакомкой». Эллен болезненно осознает, что из-за болезни больше и больше удаляется от людей. В это время она начинает писать «историю невроза». Болезнь серьезно усиливается, и в конце декабря Эллен консультирует Крепелин и диагностирует меланхолию. Аналитик считает этот диагноз неверным и продолжает анализ. Эллен чувствует улучшение, но разрывается между различными позициями врачей по поводу ее лечения. В начале Нового года терапевт запрещает продолжение анализа, с чем Эллен соглашается.

Пребывание в Крейцлингенском санатории 14 января – 30 марта. Из заключения терапевта имеют место эндокринные нарушения. Невроз сам по себе выражен в навязчивых идеях, особенно в страхе стать толстой и позже в компульсивном желании есть много и без разбору. Позже к неврозу прибавилась циклотимия-депрессия о обострениями примерно раз в месяц и периодическими суицидальными идеями. Во время депрессий навязчивые мысли отходили на задний план. В клинике состояние Эллен улучшилось во время присутствия мужа, который благотворно влиял на нее. Вес постепенно дошел до 52 кг. Сильное чувство болезни, упадок психической энергии. Эллен всерьез жаждет смерти.

День ото дня в клинике происходят колебания настроения. Ест почти все, что предлагают, во время прогулок забывает о своем страдании. Позже начинаются суицидальные идеи, которые постепенно становятся более серьезными. Тема смерти проходит через всю жизнь Эллен, занимаясь верховой ездой она совершает легкомысленные трюки, если узнает о смерти подруг, завидует им. В детских домах посещала детей, больных скарлатиной, в надежде заболеть. Ее консультирует Блейлер. Исходя из анамнеза и собственных заключений, ей был поставлен диагноз «прогрессирующий шизофренический психоз». По прошествии некоторого времени, вес ее составил 47 кг (столько же сколько при поступлении). Она вела привычный для нее образ жизни.

После возвращения Эллен чувствует неспособность бороться с жизнью еще больше, чем в клинике. Симптомы обостряются, Эллен расстраивает отсутствие режима. Встреча с родными только обостряет течение болезни. На третий день пребывания дома она съедает много еды, впервые за 15 лет и действительно насыщается. Она гуляет с мужем, читает стихи, она в праздничном настроении, пишет письма. Вечером Эллен принимает смертельную дозу яда.

История болезни Лолы Фосс не столь популярна, как случай Эллен Вест, но не менее трагична. В возрасте двенадцати лет она перенесла серьезный приступ брюшного тифа с высокой температурой и должна была провести пятьдесят два дня в постели. В течение этого периода появились первые признаки состояния тревоги. Например, она отказывалась спать дома, потому что «это было недостаточно безопасно», и ночевала в доме бабушки.

В двадцать два Лола сопровождала свою мать в поездке на немецкий курорт с минеральными водами. Незадолго до отъезда она отказалась сесть на корабль, если из багажа не будет убрано определенное платье. Только после того, как ее желание было исполнено, она присоединилась к матери на корабле.

Для патологического мышления Лолы характерны изощренные навязчивости.

Она всегда поворачивала назад, когда видела джентльмена с такой тростью, т. к. в ней она «читала» следующее: «трость» по-испански = baston\ «on» наоборот = no\ «резина» по-испански – goma; первые две буквы в английском = «go». Вместе это равняется «no go», что означает «Don’t go on! Turn back!» (He ходи дальше! Поверни назад!). Каждый раз, когда она не подчинялась этому предостережению, с ней что-нибудь случалось. Когда у нее на душе было неспокойно и она видела кого-нибудь, подпирающего лицо рукой, она успокаивалась. Почему? «Рука» по-испански = mano (второй слог no)\ «лицо» по-испански = cara, что напоминало ей английское слово «care». Из этого она приходила к: «no care» (нет заботы), т. е. нет причин беспокоиться, или, по-испански, no cuidado. Любое слово, начинающееся с «car» в испанском или немецком (саre, carta, Kartoffel) и связанное с чем-то, что означает «нет» (nо), означает удачу. Все, что содержит слоги «si» («да» по-испански) или «ja» («да» по-немецки), подразумевает «да» на заданный внутренне вопрос: например, nar-iz (нос) – «is» это «si» наоборот; ore-ja (ухо); si-lla (стул); gold означает «go» и т. д.

Навязчивости сменяются бредом преследования – она почему-то боится медсестры. Это уже параноидная шизофрения, которая, по Бинсвангеру, характеризуется истощением здесь-бытия и наличием «экстравагантного идеала», то есть манерой «заходить слишком далеко». Это, как бы сказал Славой Жижек, «возвышенный объект идеологии».

Людвиг Бинсвангер
Экстравагантность¹

Человеческое существование проецируется в измерениях широты и высоты¹; оно не только движется вперед, но и поднимается вверх. Поэтому в обоих отношениях человеческое существование может слишком далеко зайти, стать экстравагантным. Если мы хотим понять антропологический смысл экстравагантности, нам следует отыскать то, что делает возможным превращение экзистенциального подъема в экстравагантный способ существования. Антропология никогда не может ограничивать свои исследования одним лишь только экзистенциальным направлением, а будучи, по сути, антропологической, всегда должна иметь перед собой общую структуру человеческого бытия. Поэтому основание этого перехода, или превращения экзистенциального подъема в экстравагантность с самого начала будет не просто рассматриваться как движение вверх, но пониматься как часть koinonia², или единства других основных потенциальных возможностей человеческого существования. Как я пытался показать в другой работе³, экстравагантность фактически обусловливается определенной дисгармонией в отношении между подъемом вверх и движением вперед. Если такое отношение, в том случае, когда оно «удачно»⁴, называть «антропологически пропорциональным», тогда мы должны говорить об экстравагантности как о форме антропологической диспропорции, как о «несостоятельности» взаимоотношения между высотой и широтой в антропологическом смысле.

Восхождение человеческого существования вверх не следует понимать в рамках контекста его бытия-в-мире^{5, 6} и соответствующей его ориентации в пространстве и времени. Скорее его следует понимать в контексте бытия-вне-мира в смысле обретенной обители и вечного присутствия любви, где не существует ни «вверх» ни «вниз», ни «близко» ни «далеко», ни «ранее» ни «позднее». Если же, вопреки этому, человеческое существование, как имеющее пределы бытие, все-таки «остается» и «перенесенным» в плоскости высоты и ширины, тогда оно может «зайти слишком далеко» именно там, где оно покидает обитель любви с присушим ей измерением вечности и целиком погружается в «пространство и время». Ибо только там, где отсутствуют communio ² любви и соmmunicatio ³ дружбы и где простое взаимодействие и общение с «другими» и со своим собственным Я становятся исключительным направлением нашего существования, только там высота и глубина, близость и отдаленность, настоящее и будущее могут иметь такое важное значение, что человеческое существование может зайти слишком далеко, может достичь конечной цели и сейчасности, откуда нет хода ни вперед ни назад. В таком случае мы говорим о переходе в экстравагантность. Это может быть экстравагантная «идея», идеология (идеологии экстравагантны по самой своей сути), экстравагантный идеал или «чувство», экстравагантное желание или замысел, экстравагантное притязание, мнение или точка зрения, простая «прихоть» или экстравагантный поступок или проступок. Во всех этих случаях «экстравагантность» обусловлена тем фактом, что Dasein «застряло» в одном определенном эмприческом местоположении [Er-Fahrung], когда оно уже не может, используя выражение Гофмансталя⁷, «свернуть свой лагерь», когда оно уже не может вырваться оттуда. Лишенное communio и communicatio, Dasein уже не может расширять, изменять или пересматривать свой «эмпирический горизонт» и остается привязанным к своей «узости», то есть четко ограниченной позиции. В этом отношении Dasein оказывается «застревающим» или упорствующим, но еще не экстравагантным ⁴, ибо дополнительной предпосылкой экстравагантности выступает подъем Dasein на высоту большую, чем та, что соответствует широте его эмпирического и интеллектуального горизонта, то есть другими словами, непропорциональное соотношение высоты и широты.

Классическим примером этого из области психиатрии служит концепция Блейлера относительно определенного вида психического слабоумия как «диспропорции между стремлением и пониманием»; классическим примером из художественной литературы – строитель Сольнес Ибсена⁸, который «строит выше, чем может подняться» ⁵. Однако эту диспропорцию между широтой и высотой ни в коем случае не следует понимать как отношение между конкретными «способностями» или характеристиками и менее всего как отношение между «интеллектом и потребностью в том, чтобы вызывать восхищение»; скорее мы должны искать антропологические предпосылки, делающие возможными такое непропорциональное соотношение. Мы не рассматриваем экстравагантность как нечто присущее отдельным группам (партиям, кликам, сектам и т. п.), которые явно воплощают односторонний набор «черт», «идентификационных характеристик». Поэтому в целом ее нельзя понимать как черту характера либо же некоего рода поддающееся определению психологическое, психопатологическое, социальное явление или «симптом». Скорее к ней следует подходить в ключе аналитики Dasein⁹ – то есть как к чему-то, требующему понимания в рамках общей структуры человеческого существования – короче говоря, как к антропологической, онтологической возможности. Только принимая такой подход, мы можем прийти к подлинному пониманию всей многообразной «симптоматики» экстравагантности. Только тогда мы сможем, к примеру, увидеть, каким образом и до какой степени можно проводить антропологическое различие между так называемыми (отнюдь не правильно) «экстравагантными идеями» маньяка¹⁰, «экстравагантными» («ненормальными», «странными») жестами, языком или действиями шизофреника¹¹, и фобиями невротика – хотя мы и психопатологи, и обыватели, называем всех их «экстравагантными». По моему мнению, даже шизофреническое помешательство можно понять¹², только если с самого начала признать его экзистенциальной формой экстравагантности. То же самое верно и по отношению к «массовым явлениям» экстравагантности.

Однако вернемся к экстравагантности, рассматриваемой как структурное смещение антропологических пропорций. Горизонталь, как смысловой вектор, «выход в широкий мир» – в большей мере соответствует «дискурсивности», опытному постижению «мира», осмыслению его и овладению им, «расширению поля зрения», расширению понимания, перспективы и открытости навстречу «разноголосице» внешнего и внутреннего «мира». Аналогичным образом, вертикаль, как смысловой вектор – подъем вверх – в большей мере соответствует желанию преодолевать «земное притяжение», подняться над «тревогами земными» и давлением, а также желанию обрести открывающуюся «с большей высоты» перспективу, «возвышенный взгляд на вещи», как выражается Ибсен, – точку зрения, позволяющую человеку формировать, подчинять себе или, одним словом, использовать «познанное». Такое освоение мира в плане становления и реализации самости означает выбор самого себя. Выбор, будь то отдельного действия или же дела всей жизни, предполагает подъем или самовозвышение над конкретной земной ситуацией, а следовательно, над сферой знаемого и видимого. Но что означает это «над»? ⁶ Как красноречиво описано у Ницше в предисловии к произведению «Человеческое, слишком человеческое», это не означает «кругосветного плавания» искателя приключений, то есть земных переживаний; скорее это означает напряженное и многотрудное восхождение по «ступеням лестницы» проблемы оценивания ⁷, то есть определение порядка предпочтения.

Таким образом, подъем вверх – это не просто познание своего пути, знание в смысле опыта, кроме того, он подразумевает «обретение собственной позиции», выбор самого себя в смысле самореализации или достижения зрелости. Однако мы должны быть осторожны и не путать этот подъем вверх с собственно волей, в смысле психологического разграничения понимания, чувства и воли ⁸. Скорее мы должны понимать (как намекает термин Блейлера «стремление»), что при подъеме человек, увлекаемый ввысь («на крыльях» страстей, желаний, настроений, а в конечном счете «фантазии», воображения), плавно переходит к решительному ⁹ «выбору позиции». Тем не менее антропологически мы должны четко проводить различие между определяющим настрой состоянием влекомости желаниями, идеями, идеалами и напряженным, многотрудным действием подъема по «ступенькам лестницы», позволяющего сравнивать эти желания, идеи и идеалы друг с другом в жизни, искусстве, философии и науке, переводить их в слова и деяния.

Эта концепция проливает свет на диспропорцию высоты – широты, лежащую в основе самой возможности «маниакальной идеации». Мы скоро увидим, что эта форма диспропорции настолько отличается от лежащей в основе экстравагантности, что мы даже не можем говорить о ней как об «экстравагантной идеации», но скорее, как о «полете идей» (термин, также используемый в психопатологии). Диспропорция высоты – широты присущая тому типу бытия-в-мире, который выражается в полете идей, отлична от той, примером которой служит экстравагантность. В первом случае диспропорция заключается в том, что вместо продвижения вперед размеренным шагом происходит скачок «в бесконечное». Горизонт, или поле видения «безгранично расширяется», но в то же время подъем вверх остается исключительно «vol imaginaire», влекомостью на крыльях желаний и «фантазий». В результате невозможно ни общее видение, как эмпирическая мудрость, ни проникновение в проблемную структуру конкретной ситуации (подъем в своей основе – это одновременно и проникновение, так как altitudo, по существу, относится как к высоте, так и к глубине), ни, таким образом, какая бы то ни было решительная позиция. Эта диспропорция высоты – широты уходит своими корнями в «чрезмерное» расширение рамок маниакального мира, с его всепроникающей изменчивостью; чрезмерное именно в том, что сфера подлинного одновременно подвергается процессу «уравнивания»^{13, 14}. Под «подлинным» мы подразумеваем те высоты (или глубины), которые могут быть достигнуты, только если Dasein пройдет через многотрудный процесс собственного выбора и созревания. С точки зрения аналитики существования, о диспропорции, наблюдающейся в образе жизни человека, страдающего манией, можно говорить как об «изменчивости». Это означает невозможность достижения подлинно устойчивой позиции на «лестнице» человеческих проблем, а значит, кроме того, невозможность подлинного принятия решения, действия и достижения зрелости. Обособленный от любовного communio и от подлинного communicatio, слишком далеко и стремительно увлекаемый вперед и возносимый вверх, страдающий манией человек парит в иллюзорных высотах, где он не может занять позицию или принять «самостоятельное» решение. В этих «нереальных» высотах любовь и дружба теряют свою силу. Человеческое общение низводится до уровня психотерапии.

Экстравагантность, присущая шизоидной психопатологической личности, и бесчисленные формы шизофренического бытия-в-мире совершенно отличны¹⁵. Здесь антропологическая диспропорция уже не уходит корнями в чрезмерность широты («скачков») и высот чистого vol imaginaire, превосходящих (подлинные) высоты «принятия решения». Она обусловлена чрезмерной высотой решения, которая превосходит широту «опыта». Временно абстрагируясь от существенного различия между психопатическим шизоидом и шизофреником, мы можем сказать, что их способ «заходить слишком далеко» отличает их от людей, страдающих манией, именно в том; что они не уносятся в «иллюзорную высь» оптимистических настроений: они в одиночку, «не обращаясь к опыту», поднимаются на некую конкретную ступеньку «лестницы человеческих проблем» и остаются там. Высота этого подъема вверх не имеет никакого отношения к широте или узости и непоколебимости опытного горизонта («опыт» понимается здесь в самом широком смысле, то есть как «дискурсивность»¹⁶ как таковая). Здесь экстравагантность означает нечто большее, чем просто «остановленность», так как предполагается не просто невозможность эмпирического продвижения вперед, а скорее жесткая привязанность или зависимость от конкретного уровня или ступени человеческого опыта (Problematik). В этом случае широта изменчивости человеческой «иерархии высот» понимается, по существу, неправильно и одна конкретная идея или идеология становится навязчивой или абсолютизируется. В той мере, в какой «опыт» еще осознается, он не оценивается или не используется в собственных интересах, ибо его «смысл» установлен непоколебимо. Таким образом, экстравагантность означает «абсолютизацию» одного-единственного решения. Кроме того, такая «абсолютизация» возможна только там, где Dasein «в безысходности» изгоняется из обители и вечного измерения любви и дружбы, и в силу этого уже не знает или не ощущает «относительности» «верха» и «низа», очевидной на фоне неоспоримой веры в Бытие (Sein), несомненной онтологической защищенности. Это отлучение от бытийной защищенности и от общения или взаимодействия с другими, а значит – от сомнений и поправок, возможных только в ходе такого общения. Таким образом, замкнутый на сообщение или взаимодействие исключительно в себе такой процесс может лишь «истощать себя» до тех пор, пока не превратится в простое лицезрение медузоподобной, психотически жестко фиксированной проблемы, идеала или «ничтойной тревоги»¹⁷. В результате освобождение из экстравагантной позиции становится возможным лишь посредством «посторонней помощи», как спасение альпиниста, слишком высоко поднявшегося по отвесной скале ¹⁰.

Невротик также может «избавиться» от экстравагантности и ограниченности своего существования (например, в случаях фобии) лишь посредством посторонней помощи, в смысле общения и сотрудничества с кем-то другим. Пожалуй, именно по этой причине случаи невротической экстравагантности яснее любых других показывают то, что экстравагантность (в физическом или психическом смысле) всегда основывается на отсутствии понимания или узости кругозора относительно конкретного смыслового контекста, или «области мира», где Dasein пытается превзойти себя. Поднимаясь на гору, человек может зайти слишком далеко, только если общая структура отвесной скалы скрыта из виду и неизвестна. Аналогично, человек заходит слишком далеко в области ментальной или психической, только когда ему недостает понимания общей «иерархической структуры» человеческих онтологических возможностей, и в силу этого незнания он поднимается все выше и выше. Таким образом, экстравагантность никогда нельзя понять исключительно с субъективной точки зрения, а только исходя из единой перспективы (трансцендентальной) субъективности и (трансцендентальной) объективности. То, что мы называем психотерапией, в своей основе – не более, чем попытка подвести пациента к состоянию, в котором он сможет «увидеть», каким образом структурирована тотальность человеческого существования, и «бытия-в-мире», а также увидеть, в какой из узловых точек структуры бытия-в-мире он взял на себя слишком много. То есть: цель психотерапии заключается в том, чтобы благополучно вернуть пациента из его экстравагантности «вниз, на землю». Только из этой точки возможно всякое новое отправление и восхождение.

Я попытался в общих чертах описать понимание антропологического смысла экстравагантности. При этом я сосредоточил внимание на интерпретации пространственных аспектов и оставил на заднем плане куда более важный временной аспект. Но он, несомненно, подразумевался, когда речь шла о «созревании», «принятии решения», «дискурсивности», «скачках», «увлекаемом ввысь» человеке, «восхождении по ступенькам лестницы», «остановленного» и, наконец, об «антропологической пропорции» и «диспропорции». Экзистенциальная высота и широта в конечном счете означают две различные «пространственные» оси одного временного направления, поэтому они разделимы только концептуально.

Примечания

¹ Бинсвангер «Сновидение и существование»; Gaston Bachelard, L ‘Air et les Songes: Essai sur 1’Imagination du mouvement (Paris, 1943). В отношении введения в феноменологическую космологию в целом см.: T. Minkowski, Vers une Cosmologie (Paris, 1936). О теории жизненного пространства см. также Erwin Straus, в: Nenvenarzt, № II (1930); E. Durckheim, «Untersuchungen zum gelebten Raum», Neue psychologische Studien, Bd. 6, № 4 (1932).

² W. Szilasi, Macht und Ohnmacht des Geistes. S. 46.

³ Binswanger, Henrik Ibsen und das Problem der Selbstrealisiemng (Heidelberg, 1949).

⁴ W. Szilasi, S. 19.

⁵ Martin Heidegger, Sein und Zeit; Vom Wesen des Grundes.

⁶ (место шестой сноски неясно) Binswanger, Grundformen und Erkenntnis menschlischen Daseins (Zurich, 1953).

⁷ Binswanger, «Uber das Wort von Hofmannsthal: Was Geist ist, erfasst mir der Vedrangte» (Festgabe für R. A. Schroder), Schweizer Studia philosophica. Bd. VIII (1943).

⁸ Binswanger, Henrik Ibsen.

⁹ Binswanger, in: Schweiz. Arch., Bd. 57 (1946). S. 209.

¹⁰ Binswanger, «Uber Ideenflucht», Schweiz. Arch. Bd. 27–30.

¹¹ Binswanger, in: Mschr. Psychiatr., Bd. 110 (1945). S. 3–4.

¹² Binswanger, in: Schweiz. Arch. Bd. 63 (1949).

¹³ Binswanger, «Uber Ideenflucht».

¹⁴ (место 14 сноски в тексте неясно) Binswanger, in: Schweiz. Mwd. Wschr., № 3 (1945).

¹⁵ Binswanger, Schizophrenie. (PfulUngen, 1957).

¹⁶ Binswanger, Grundformen, I.

¹⁷ Binswanger, Schizophrenie.

Людвиг Бинсвангер
Случай Эллен Вест ¹
Антропологическо-клиническое исследование²

I. История случая³

Наследственность

Эллен Вест, не швейцарка, единственная дочь отца-еврея, к которому она испытывает безграничные любовь и преклонение. У нее есть два брата: один на четыре года старше ее, темноволосый и похожий на отца, и второй – младший, блондин. В то время как старший – «человек без нервов», достаточно хорошо приспособленный к жизни и приветливый, младший – «комок нервов», мягкий и женственный эстет. В 17 лет он на несколько недель попал в психиатрическую клинику в связи с психическим возбуждением с суицидальными идеями, после выписки из которой по-прежнему оставался легковозбудимым. В настоящий момент женат.

66‑летний отец описывается ею как внешне очень сдержанный, довольно строгий и педантичный, очень замкнутый, волевой, человек действия; однако внутренне весьма мягкий⁴, чувствительный и страдающий от ночных депрессий и страхов, сопровождающихся приступами самоукоров, подобно тому, как «захлестывает волна страха». Он плохо спит и во время утреннего пробуждения часто находится под впечатлением ночных страхов.

Сестра отца пережила психическое расстройство в день своей помолвки (?). Что касается его пяти братьев, то один застрелился в возрасте между 20 и 30 годами (подробности отсутствуют), второй покончил жизнь самоубийством, подобным образом, во время периода меланхолии, а третий – суровый аскет, просыпается очень рано и ничего не ест до полудня, считая, что в противном случае распустит себя и обленится. Два других брата были слабоумны на почве атеросклероза, и, в конце концов, оба умерли от инсульта. Отец отца (т. е. дед) как говорили, был весьма ограниченным автократом, тогда как мать отца, в противоположность супругу, по натуре была нежной, всегда умиротворяющей и у нее бывали «тихие недели», во время которых она не говорила ни слова и сидела неподвижно на одном месте. Как говорили, все это с возрастом усилилось.

Мать бабушки – т. е. прабабушка пациентки со стороны отца тяжело страдала от маниакально-депрессивных состояний. Она происходила из семьи, которая дала много выдающихся одаренных людей, но также и много психотиков, одного из которых я лечил (известный ученый).

Мать Эллен Вест, тоже еврейского происхождения, была очень доброй, мягкой, внушаемой, нервной женщиной, которая страдала депрессией в течение трех лет во время ее помолвки. Отец матери умер молодым. Мать матери была особенно жизнерадостной, здоровой и веселой; она умерла в возрасте 84 лет от старческой деменции. У матери было пять сиблингов, отчасти нервных, хрупких и изящных⁵; но все они жили долго, один умер от туберкулеза гортани.

Жизнь – история и течение болезни

Рождение Эллен произошло нормально. В 9 месяцев она отказалась от молока и поэтому питалась мясным фаршем; она не выносила молока и в зрелые годы. Она предпочитала мясо некоторым овощам, а сладкие десерты совсем не любила; если ее заставляли их есть, она сильно сопротивлялась. (Как позже призналась Эллен, в детстве она ужасно любила сладости, и это, несомненно, был не случай «антипатии», а, вероятно, ранний акт отказа.) К сожалению, несмотря на два курса психоаналитического лечения в зрелые годы, мы совсем ничего не знаем о ее раннем детстве; она мало что помнит о первых десяти годах своей жизни.

Согласно ее собственным воспоминаниям и впечатлениям родителей, Эллен была весьма живой, но упрямой и вспыльчивой девочкой. Говорили, что она часто сопротивлялась порядку, заведенному родителями в доме, и не придерживалась его даже под принуждением. Однажды ей показали птичье гнездо, но она стала настаивать, что это не гнездо птицы, и ничто не могло ее заставить изменить своего мнения. По ее словам, даже в детстве бывали дни, когда ей все казалось пустым, и она страдала от душевного гнета, который сама не могла понять.

После детского сада она с 8 до 10 лет посещала школу по месту рождения. В 10 лет вместе с семьей она переехала в Европу, где, не считая нескольких заокеанских путешествий, оставалась до самой смерти. На своей второй родине она стала ходить в школу для девочек. Эллен была хорошей ученицей, любила ходить в школу и была весьма честолюбивой; она могла рыдать часами, если не была первой по своим любимым предметам Ей не хотелось пропускать школу даже по настоянию врачей из страха отстать от класса или что-то пропустить. Ее любимыми предметами были немецкий язык и история, по арифметике она училась хуже. В то время она также отличалась живым темпераментом, но была по-прежнему своевольной. Уже тогда она выбрала себе девиз: «Aut Caesar aut nihil!»⁶. До 16 лет она играла в мальчишеские игры, а в одежде отдавала предпочтение брюкам. С раннего детства Эллен сосала большой палец, но в 16 лет с началом влюбленности, которая продолжалась два года, внезапно отказалась от этого, также, как и от мальчишеских игр. В стихотворении, написанном ею в 17 лет, она, однако, выражала страстное желание быть мальчишкой, поскольку тогда стала бы бесстрашным воином и с радостью погибла бы в бою с мечом в руке.

Другие стихи этого периода уже показывают заметную изменчивость настроения: теперь ее сердце бьется ликующе-радостно, а небо хмурится, и порывы ветра носят фатальный характер. Корабль ее жизни «без руля и ветрил» плывет, не ведая, куда направлен его путь. В другом стихотворении следующего года порывистое дуновение ветра оглушает ее, и она подставляет ему свой пылающий лоб, чтобы охладить его. Она безрассудно бежит ему навстречу, без всяких тревог и волнений подобно человеку, выбравшемуся, наконец, из подземелья. Она несется, не чуя под собой ног, в ликующей жажде свободы, стремясь совершить что-то великое и достойное, а когда ее взор снова обращается к миру, ей на ум приходят слова: «Человек, делай свой мир в малом!», и она кричит своей душе: «Борись!».

Эллен считает себя призванной к чему-то особенному, она много читает, усердно занимается социальными проблемами, глубоко озабочена контрастом между собственной социальном позицией и позицией «толпы» и строит планы усовершенствования последней. В том же возрасте (17 лет), после чтения «Нильса Линна»⁷ она меняется, превратившись из глубоко религиозной личности (несмотря на намеренно нерелигиозное воспитание, данное ей отцом), в полную атеистку. То, что думают о ней окружающие, ее не заботит ни в коей мере.

В нашем распоряжении имеются и другие ее стихотворения, написанные в 17 лет. В одном, под заглавием «Целуй меня до смерти!», солнце тонет в океане, как огненный шар, густой туман окутывает море и побережье, и ее охватывает боль: «Есть ли еще спасение?». Она взывает к холодному, мрачному властелину моря, просит его неистовых любовных объятий и поцелуев до смерти. В другом стихотворении, озаглавленном «Я ненавижу тебя», она воспевает прекрасного юношу, который теперь ненавистен ей из-за его надменной улыбки в той же мере, в какой прежде был любим. В третьем («Усталость») унылая, промозглая ночная мгла окутывает ее, сковывая ее холодное, давно разбитое сердце, а деревья заводят старинную тоскливую песню, безутешно раскачивая свои кроны: не слышно пения ни одной птицы, и нет ни одного огонька в небе, ее разум пуст, а сердце переполнено ужасом

В дневниковых записях, сделанных в 18 лет, она превозносит благость работы: «Чем мы были бы без работы, чем стали бы. Мне думается, вскоре пришлось бы расширять кладбища из-за добровольно избравших смерть. Работа – это опиум для страдающих и сраженных горем… Когда миру грозит разруха, а свет нашего счастья гаснет, и нет радости в жизни, только одно спасает нас от безумия – работа. И тогда мы бросаемся в пучину моря своих обязанностей, как в Лету, и рев его волн заглушает звон похоронного колокола, звучащий в нашем сердце… Когда кончается день с его заботами и тревогами, и мы садимся у окна в сгущающихся сумерках, книга падает из наших рук, мы смотрим на заходящее солнце, и перед нами оживают прежние образы. Прежние планы и надежды, ни одно из которых не выполнено, безграничная беспредельность мира и бесконечная краткость бытия встают перед нашей усталой душой. Тогда в душе вновь возрождается давний вопрос: “Зачем, к чему все это?” К чему нам стремиться и жить, забыв о краткости бытия, только ради того, чтобы сойти в холодную могилу. …в такое время быстро наступает весна, и хорошо если слышишь призыв, и усердно работаешь, пока не исчезнут образы ночи. О работа, ты – благословение нашей жизни!»

Она хотела бы добиться славы – великой, неумирающей славы – чтобы сквозь столетия ее имя продолжало звучать на устах человечества. Тогда она не прожила бы жизнь напрасно. Затем она взывает к себе: «О, заглуши ропчущие голоса работой! Наполни делами свою жизнь. Я не собираюсь столько думать – сумасшедший дом не станет моим последним прибежищем! И когда ты тяжело и утомительно трудишься, то чего ты добиваешься? Все равно крайняя, безграничная печаль – вот, что тебя окружает! Они танцуют там, в ярко освещенном зале, а на улице бедная женщина умирает от голода. Голод! Ни одной крошки хлеба не упадет ей со стола богачей. Вы видели, как изящный джентльмен, разговаривая с кем-то, медленно крошит хлеб в ладони? А там, на улице, на холоде женщина выпрашивает черствую корку! И что пользы размышлять об этом? Не веду ли я себя точно так же?»

В том же году (18 лет) дневниковые записи с огромным восторгом описывают все новое и прекрасное, что она пережила в Париже, путешествуя с родителями. Появляется новая сентиментальная влюбленность. В то же время теперь в ней зарождается желание быть нежной и возвышенной, как те девочки, которых она выбирает в подруги. Но даже теперь ее стихи продолжают демонстрировать противоречивость ее настроения. То она воспевает восход солнца и сияющую весну, прозрачные голубые небеса над пустынными широкими просторами, удовольствие и блаженство, то в другом стихотворении желает, чтобы зелень и цветение весеннего мира, шепот и шелест рощ стали бы ее погребальной песнью, а в третьем приписывает своим глазам единственное желание – желание темноты, «где нет света сияющего солнца жизни»: «Если Ты, Отче, еще правишь там, за облаками, то я взываю к Тебе: забери меня отсюда к себе».

Но сквозь тучи и мглу вновь и вновь пробивается луч жизни. Путешествие с родителями через океан, произошедшее, когда ей было 19 лет, живет в ее воспоминании как «счастливейшее и самое беззаботное время» ее жизни. В стихотворении этого года потоки света и «золотые снопы» покоятся на пшеничных полях и лугах, и только горы остаются в темноте. И все же в этом путешествии Эллен не может оставаться одна – то есть без родителей. Она отправляется погостить у друзей, и, хотя очень хорошо проводит там время, все же просит родителей вызвать ее обратно к себе. Вернувшись в Европу, она увлекается конной верховой ездой и вскоре весьма преуспевает в этом занятии. Ни одна лошадь для нее не представляет большой опасности; в прыжках через барьеры она конкурирует с опытными наездниками. Как и все, что она делает, верховая езда становится для нее «страстью», словно это исключительная задача ее жизни.

Двадцатый год ее жизни полон счастья, томления и надежд. Ее стихи переполнены лучезарной радостью жизни – почти диким восторгом от жизни: солнце стоит высоко, весенние ветры «шумят над миром» – разве можно в таких обстоятельствах замуровывать себя «в домашнем гробу»? Кровь «стремительно струится и шумит» в ее венах, жар разрывает грудь; она напрягает свое сильное молодое тело, чтобы не утратить новизну жизненной энергии и не иссушить «капля за каплей» неистовую жажду дикой радости. «Земля слишком затхлая и спокойная, я жажду яростно ревущей бури». «О, если бы только Он появился сейчас, сейчас, когда она трепещет всеми фибрами своей души так, что с трудом может усидеть на месте и продолжать писать, сейчас, когда она настолько совершенно здорова душой и телом, когда она готова к любой жертве. Он должен быть высоким и сильным, и душа его должна быть такой чистой и незапятнанной, как утренний свет! Он не должен играть в жизнь или мечтать о ней, но жить ею со всей серьезностью и наслаждением. Он должен быть способен к счастью, наслаждаться мной и моими детьми и получать радость от восхода солнца и работы. Тогда я отдала бы ему всю свою любовь и силу».

В том же году (в 20 лет) она совершает второе заокеанское путешествие, чтобы ухаживать за серьезно больным старшим братом. Ей приносит удовольствие пища и питье. Это последний раз, когда она может есть без усилия. В это время она помолвлена с романтичным иностранцем, но по желанию отца разрывает эту помолвку. На обратном пути она останавливается на Сицилии и делает наброски к своей статье «О призвании женщины». Здесь, согласно ее дневнику, она чрезвычайно наслаждается жизнью, пульс жизни колотится в кончиках ее пальцев, и ей принадлежит мир, ибо солнце, ветер и красота – все это только для нее. Ее бог – это бог жизни, силы и надежды, она полна жажды учиться, и она уже начинает проникать в «тайны Вселенной».

Первые недели на Сицилии были последними днями счастья в ее жизни. В дневнике снова проявляется тень сомнения и страха, Эллен чувствует себя маленькой и окончательно затерявшейся в мире, который она не в силах понять. Конечно, она рада находиться вдали от «ограничивающих влияний дома», у ее души вырастают крылья, но не без боли и конвульсий; в переполненные любовью, волнующие моменты ее жизни снова появляются ужас и тревога. Она смотрит с жалостью на все свои возвышенные идеи и планы и закрывает дневник с отчаянным желанием того, чтобы однажды они смогли превратиться в поступки вместо совершенно бесполезных слов.

Однако теперь вместе с этим появляется что-то иное, конкретный страх, а именно, страх потолстеть. В начале пребывания на Сицилии Эллен еще отличает чрезмерный аппетит. В результате она становится такой толстой, что ее подруги начинают высмеивать ее за это. Она тут же начинает ущемлять себя голоданием и длинными пешими прогулками. Это заходит так далеко, что однажды, когда она вместе с подругами останавливается в одном уютном ресторанчике и те начинают есть, она смотрит на них голодными глазами. Эллен больше не ест сладостей и других продуктов, вызывающих полноту, и параллельно с этим отказывается от ужина. Когда весной она возвращается домой, всех ужасает ее вид.

Эллен 21 год. Летом после возвращения из Италии ее настроение носит заметно «депрессивный» характер. Ее постоянно терзает идея о собственной полноте, и поэтому она без устали предпринимает длительные пешие прогулки. Она снова ведет свой дневник, жалуется, что для нее нет нигде пристанища, даже в семье, что она никак не найдет себе занятий, которых жадно ищет, что нет покоя в ее душе и что состояние бездействия приносит ей истинное мучение, каждый ее нерв трепещет, и все тело «отзывается на волнения души». «Мое внутреннее “я” настолько тесно связано с моим телом, что оба они образуют единство и вместе составляют мое “я”, мое нелогичное, нервное, индивидуальное “я”». Она чувствует себя абсолютно никчемной и бесполезной, ее все пугает: темнота и солнце, тишина и шум. Она ощущает себя в самом низу лестницы, которая ведет к свету, деградировавшей до трусливого, униженного существа: «Я презираю себя!». В очередном ее стихотворении мрачное отчаяние царит вокруг ее могилы, возведен пепельный частокол, который привлекает внимание своей неподвижностью; птицы замолкают и улетают, цветы увядают под ледяным дыханием отчаяния. Теперь смерть больше не кажется ей такой ужасной; смерть – это не некто с косой, а «восхитительная женщина с белыми астрами в темных волосах, большими глазами – сонными и серыми». Единственное, что еще заботит ее, это умирание. «Так прелестно просто вытянувшись лежать и дремать! Тогда все кончается. Больше не нужно просыпаться, работать и что-то планировать. На самом деле за каждым словом у меня скрывается зевота». (Эти и последующие слова – из письма к ее тогдашнему другу-мужчине.) «И каждый день я становлюсь немного толще, старее и уродливее… Если она заставит меня ждать слишком долго – моя большая подруга, смерть, тогда я пойду и буду искать ее». Она говорит, что это не меланхолия, а просто апатия. «Все для меня настолько однообразно и так ужасно безразлично, и я не ведаю ни радости, ни страха… Смерть – самое большое счастье в жизни, если не единственное. Без ожидания конца жизнь была бы невыносимой. Только уверенность, что рано или поздно должен настать конец, немного утешает меня». Она не хочет иметь детей: что ожидает их в мире?

Осенью того же года Эллен постепенно выходит из депрессии. Она готовится к оборудованию детских читальных комнат по американской модели. Но вместе с новоприобретенной радостью жизни и стремлением к действию сохраняется парализующий ее ужас и отчаяние. Из дневника: «Я долго не вела дневник, но сегодня снова вынуждена открыть свою тетрадь, потому что во мне такое смятение и волнение, что мне нужно открыть безопасный клапан, дабы избежать внезапной необузданной вспышки. Действительно жаль переводить всю эту силу и стремление к действию в неуслышанные слова, а не в достойные поступки. Жаль моей молодой жизни, это грех опустошающий мой здоровый разум. Зачем природа дала мне здоровье и честолюбие. Конечно, не затем, чтобы задушить и подавить, и оставить томиться в оковах обыденной⁸ жизни, а чтобы служить униженной человечности. В железных оковах обыденной жизни: оковах условностей, оковах имущества и комфорта, оковах благодарности и расчета и в самых прочных – оковах любви. Да, это они сковывают меня, удерживают от бурного возрождения, от полного растворения в мире борьбы и жертвы, которого жаждет вся моя душа. О боже, страх делает меня безумной! Страх, который – почти несомненный факт! Сознание, что я в конце концов потеряю все, всю смелость, всю мятежность, всю волю к действию, что это – мой маленький мирок делает меня слабой, малодушной и трусливой?.. Жить? Нет, прозябать! Вы проповедуете уступки? Я не пойду на уступки! Поймите, что существующий социальный порядок извращен, извращен до корней, грязен и гибелен, но вы ничего не делаете, чтобы отбросить его. И у вас нет прав закрывать глаза на плач нищеты и не глядя попирать ногами жертвы нашей системы! Мне двадцать один год, и предполагается, что я должна молчаливо улыбаться, как кукла. Я не кукла. Я человеческое существо с красной кровью и женщина с трепещущим сердцем. И я не задыхаюсь в этой атмосфере тупости и трусости, но я слаба, чтобы совершить что-то великое, и должна стать немного ближе к своему идеалу, моему гордому идеалу. Стоит ли это слез? О, что мне делать, как мне справиться с этим? Это кипит и клокочет во мне, оно хочет прорваться через мою внешнюю оболочку! Свобода! Революция! …Нет, нет, я не любительница громких фраз! Я не говорю об освобождении души; я имею в виду реальное, осязаемое освобождение людей от оков их угнетателей. Как выразить это яснее? Я хочу революции, великого восстания, чтоб оно распространилось на весь мир и сокрушило весь этот порядок. Я хотела бы покинуть дом и родителей, как русский нигилист, жить среди беднейших из бедных и заниматься пропагандой ради великой цели! Не из-за любви к приключениям! Нет и нет! Назовите это, если хотите, неудовлетворенной жаждой действия, неудовлетворенным честолюбием. Есть же для этого имя! Для меня это подобно тому, когда кипение в моей крови означало бы что-то лучшее. О, я задыхаюсь в этой мелкой, обыденной жизни. Разросшееся самоудовлетворение или эгоистичная алчность, безрадостная подчиненность или жестокое безразличие – это растения, процветающие под солнцем обыденности. Они заполонили собой все и как сорняки душат цветок желания, который прорастает посреди них… Все во мне дрожит от страха, страха перед гадюками моей повседневности, которые обвивают меня своими холодными кольцами и давят меня в борьбе. Но я сопротивляюсь. Я стряхиваю их, я должна стряхнуть их. После этих ночных кошмаров должно наступить утро».

В течение зимы Эллен заряжена энергией и успешно формирует детские читальные комнаты с помощью благотворительной ассоциации. Но уже ранней весной это перестает приносить ей удовлетворение. Она жаждет любви и великих поступков. В стихотворении, озаглавленном «Злые мысли», она видит «злых духов», прячущихся за каждым деревом; они «обступают ее» со всех сторон, насмехаясь, яростно хватают ее, стискивают ее сердце и, наконец, они сами говорят:

 
Однажды мы были твоими мыслями,
Твоей надеждой быть чистой и гордой!
Где теперь все твои планы
И мечты, отданные толпе?
Все они теперь похоронены,
Разнесены ветром и бурей,
А ты стала ничем,
робким земляным червем.
Итак, теперь мы вынуждены покинуть тебя,
Улететь в темную ночь;
Если ты ищешь мира и покоя,
Тогда мы придем, крадучись,
И мы отомстим тебе
Своим насмешливым криком.
Если ты ищешь веселья и радости,
Мы будем тревожить тебя.
Мы всегда будем рядом с тобой,
Обвиняя и глумясь над тобой!
 

В дневнике она продолжает изливать свою ненависть к роскоши и комфорту, окружающим ее, она проклинает свою трусость, бессилие и несостоятельность «подняться над условностями», а также то, что позволила себе в столь раннем возрасте сделаться вялой «из-за уродства и спертого духа повседневности. Я все еще чувствую позор своего заточения. Как душен запах этой клетки! Запах цветов не может заглушить зловония упадка. Неудивительно, что у вас такие уродливые, желтые души, ведь вы выросли в этой атмосфере. Вы уже не замечаете, как тяжело здесь дышится. Ваши души оснащены карликовыми легкими. Все вокруг вас имеет карликовые размеры: мысли, чувства и мечты. Вы смотрите на меня косо, потому что условия, в которых вы счастливы, для меня отвратительны. Вы хотите принизить меня. Я хочу уйти, бежать, – прочь отсюда! Я боюсь вас! Я колочу в стены кулаками, пока не упаду, обессиленной. Тогда вы выступаете из своих углов, как крысы, и ваши маленькие глазки преследуют меня, как кошмар».

Месяц спустя Эллен пишет страстную песнь, посвященную верховой езде: она пришпоривает свою лошадь, но «злые мысли – духи ночи» преследуют ее «на конях-скелетах, бледных и с пустыми глазницами»; однако «бледные тени», наконец, отстают от ее мчащегося во весь опор коня, и «жизнь снова торжествует». Но месяцем позже ее опять захватывает чувство «одиночества души», она «одна, как путник на вершине снежной горы», и только ветры постигают ее томление и ужас.

Осенью того же года Эллен начинает готовиться к выпускным экзаменам⁹ с намерением изучать политэкономию. Она встает в пять утра, по три часа катается верхом, потом дает частные уроки и работает с полудня до самой ночи, поддерживая себя черным кофе и холодными обтираниями.

Следующая весна (Эллен 22 года) вызывает у нее меланхолию, она не способна воспрянуть духом под воздействием весеннего пробуждения, понимает, как «она низко пала» не только в сравнении с прежним идеальным образом, но и с прежним своим реальным состоянием. Прежде мир лежал «открытым перед ней», и она желала «завоевать его», ее чувства и ощущения были «сильными и яркими», она «любила и ненавидела всей душой». Теперь она сдалась – она высмеяла бы любого, кто предсказал бы ей это; с каждым годом она «теряла часть своей прежней силы».

Осенью того же года – Эллен исполнилось в конце июня двадцать три – она в состоянии упадка и одновременно испытывает безответную любовь к учителю верховой езды. Кроме того, она следит за своим весом и уменьшает прием пищи сразу, как чувствует угрозу прибавить в весе. Но сейчас страх потолстеть¹⁰ сопровождается сильным влечением к пище, особенно к сладостям, которое сильнее всего, когда она устает и нервничает из-за других людей. В присутствии других еда не приносит ей удовлетворения; только в одиночестве она может наслаждаться ею. Как и с начала появления страха потолстеть, она всегда страдала от конфликта между «страхом потолстеть и желанием есть без заботы об этом». Даже теперь ее старая гувернантка видит, что этот конфликт – «туча над ее жизнью», особенно во время каникул она пребывает в депрессивном беспокойстве; это состояние не проходит, если она не занимает себя регулярной работой и фиксированным режимом. Ее планы сдать экзамены снова откладываются. Вместо этого в течение нескольких недель она проходит через собеседование с преподавателями с тем, чтобы посещать курсы в университете в качестве вольнослушателя. В течение летнего семестра, когда ей 23 года, и зимнего семестра (в начале ее 24‑го года жизни) она учится в городе X. Этот период – один из счастливейших в ее жизни. Летом между ней и одним из студентов развиваются любовные отношения. Дневник дышит радостью жизни и чувственностью. После окончания зимнего семестра в стихотворении, озаглавленном «Весеннее настроение», она пишет:

 
Я бы хотела умереть, как птица,
Грудь которой разрывается в ликовании,
 А не жить подобно земляному червю,
Старея и становясь уродливой, скучной
                                                      и безропотной!
Нет, лучше осознать в себе сразу все пылание сил,
И сгореть в собственном буйном огне!
 

Эллен полна энтузиазма в учебе и студенческой жизни. Вместе с другими студентками она отправляется в длительные прогулки в горы, но и теперь не может оставаться одна: ее старая гувернантка постоянно с ней. Ей все также не дает покоя ее «идея-фикс»: она избегает пищи, которая полнит, и поскольку продолжает считать, что все равно толстеет, по совету своего врача садится осенью того же года на диету, снижающую вес. Тогда же ее любовь к студенту завершается помолвкой. Родители требуют временной разлуки. Весной Эллен едет на морской курорт и здесь снова впадает в особенно тяжелую депрессию (ей 24,5 года). Она делает все, чтобы стать настолько стройной, насколько это возможно: предпринимает длительные пешие прогулки и ежедневно глотает от 36 до 48 тироидных таблеток! Снедаемая болезненной тягой к дому, она упрашивает родителей позволить ей вернуться. Эллен приезжает совершенно разбитой, с дрожащими конечностями и все лето подвергает себя физическим истязаниям, но удовлетворена в духовном плане из-за собственной стройности. У нее такое чувство, что она нашла ключ к хорошему самочувствию. Помолвка не расторгнута.

Осенью, в начале ее 25‑летия, она предпринимает третье заокеанское путешествие. Там врач ставит ей диагноз базедового синдрома¹¹ и предписывает полный постельный режим. Она пребывает в постели шесть недель, что заставляет ее очень быстро набрать вес. По этой причине она все время рыдает. После ее возвращения домой следующей весной она весит 165 фунтов (≈75 кг). Вскоре после этого помолвка расторгается. В мае она находится в санатории, а летом посещает школу садоводства. Настроение Эллен носит депрессивный характер, но физически она производит впечатление совершенно здоровой. Она опять пытается снизить свой вес большой физической нагрузкой и скудным питанием. Осенью ее кузен, с которым они много лет дружили, проявляет к ней особый интерес. Вплоть до следующей весны они подолгу гуляют вместе, часто проходя от 20 до 25 миль в день. Кроме того, она увлекается гимнастикой, активно работает в детском доме, хотя и без особого удовольствия, и жаждет настоящего дела. Хотя разорванная помолвка со студентом остается «открытой раной», развивается любовная связь с кузеном. «Идея-фикс» не исчезла, но она больше не доминирует, как раньше.

В это время написано стихотворение, очевидно, посвященное ее прежнему возлюбленному, в котором она спрашивает себя, любил ли он ее когда-нибудь, если ее тело «не было достаточно прекрасным», чтобы родить ему сыновей:

 
О, горе мне, горе!
Земля родит пшеницу, но я – бесплодна,
Разбитая раковина, треснутая, бесполезная,
Никчемная скорлупа. Создатель!
Забери меня к себе и сотвори меня сызнова!
Сотвори меня лучше!
 

В 26 лет у Эллен пробуждается любовь к музыке. Она и ее кузен планируют пожениться. Но в течение более двух лет она разрывается между кузеном и студентом, с которым возобновляет отношения. В возрасте около 28 лет, после другой встречи со студентом (см. ниже), она разрывает с ним отношения и выходит замуж за своего кузена. Этому предшествовало ее посещение нескольких менсендиковских курсов¹², многочисленные путешествия, консультации по желанию родителей и кузена у нескольких невропатологов. Она снова периодически принимает тироиды и совершает длительные пешие прогулки. Эллен расстраивал вид собственного тела, и из-за ненависти к нему она часто колотила себя кулаками. Подруги, которые подобно ей хотели быть стройнее, оказывают на нее неблагоприятное влияние. Всякий раз, когда ей приходится быть в обществе худых людей или тех, кто мало ест, она впадала в депрессию. После брака с кузеном она надеется избавиться от своей «идеи-фикс», но это не выходит. Во время венчания она весит 160 фунтов (≈73 кг), но даже в свадебном путешествии она соблюдает диету и в результате постепенно теряет в весе.

Летом, вслед за первой весной ее замужества, у нее происходит задержка менструации. Конфликт между «желанием постоянно есть» и страхом потолстеть беспрерывно мучит ее. Осенью, во время ее 29‑го года жизни, во время прогулки с мужем по округе у нее случилось сильное абдоминальное кровотечение, несмотря на это ей пришлось продолжить прогулку, длившуюся несколько часов. После обследования врач констатирует выкидыш; он утверждает, что хорошая диета – предпосылка для возможности повторной беременности.

В течение всего следующего года (ей 29 лет) Эллен разрывается между этим предписанием и своей «идеей-фикс», между желанием завести ребенка и страхом потолстеть (от адекватного питания). Она во власти ужаса. Ее прежде регулярные менструации прекращаются. В целом настроение Эллен улучшается снова, но депрессия все же временами накатывает на нее из-за обманувшей опять надежды новой беременности. Она энергично работает в социальной сфере, с большим чувством ответственности, часто ходит в театр и много читает. Но как только она узнает, что за неделю прибавила 4 фунта, она рыдает и долго не может успокоиться. Когда другой гинеколог говорит ей, что хорошее питание не является предпосылкой беременности, она тут же принимается использовать сильные слабительные.

На своем 30‑м году жизни Эллен еще более активна в деле социальной благотворительности. Она проявляет самый горячий интерес к людям, вверенным ее попечению, с которыми на несколько лет устанавливает личные отношения. В то же время она систематически ограничивает свое питание и постепенно становится вегетарианкой. Даже после короткой вспышки гриппа она не щадит себя. Лечение в Пирмонте¹³, предписанное третьим гинекологом, безуспешно. После этого она так увеличивает дозы слабительных, что каждую ночь ее тошнит, но видя, что постепенно теряет вес, очень этому радуется.

Зима 31‑го года ее жизни приносит с собой быстрый упадок сил. Она продолжает также много работать, но на что-то другое ей не хватает энергии. Кроме того, она впервые дважды оказывается не в состоянии продолжить ежедневные пешие прогулки с мужем. В противоположность прежнему образу жизни она спит по 12 часов. Слабительных она принимает еще больше, а ее диета еще более скудна. Несмотря на сильную эпизодическую лихорадку, которую она утаивает от других, она выходит на улицу в надежде схватить пневмонию. Ее выражение лица меняется. Эллен выглядит постаревшей и изможденной. Однако, поскольку думает, что нашла в слабительных средство против потолстения, депрессии нет.

Весной этого года во время прогулки с мужем она вдруг делает эмоциональное признание, что живет только ради того, чтобы быть в состоянии оставаться стройной, что этой цели она подчиняет каждое из своих действий и что эта идея приобрела над ней страшную власть. Она думает, что может отвлечься работой, меняет свою добровольную работу в агентстве социальной помощи на платную, которая занимает у нее по семь часов офисной работы в день, и через несколько недель, в середине июня, она «выходит из строя».

В течение всего этого времени она еще больше оскудняет свою диету: ее вес снижается до 103 фунтов (≈47 кг). В то же время она усиленно занимается расчетами калорийности, рецептами и т. д. Каждую свободную минуту она записывает в свою поваренную книгу рецепты вкусных блюд, пудингов, десертов и т. д. Она предъявляет претензии к окружающим, что те много и хорошо едят, в то время как она во всем себе отказывает. С большим умением она скрывает от них, что почти ничего не ест, накладывает на тарелку столько же, как другие, и затем тайно опустошает большую ее часть в свою сумку. Пищу, которая, как она считает, не полнит, такую, как рыба и моллюски, она съедает с большой жадностью и удовольствием. Часто по пути домой она съедает то, что купила для дома, и потом сурово упрекает себя за это. За каждым принятием пищи она обильно потеет. Теперь Эллен с мужем едет в санаторий, специализирующийся на расстройствах обмена веществ, – и поначалу следует предписаниям доктора, так что ее вес увеличивается от 99 (≈45 кг) до 110 фунтов (≈50 кг), но после отъезда мужа она начинает игнорировать советы врача, складывая пищу в свою сумку и тайно возвращая свой прежний вес, когда полнеет.

В начале 32‑го года жизни ее физическое состояние ухудшается еще больше. Количество потребляемых слабительных возрастает до чрезмерного. Каждый вечер она принимает от 60 до 70 таблеток растительного слабительного, в результате чего страдает от мучительной рвоты по ночам и жестокой диареи днем, часто сопровождаемой сердечной слабостью. Теперь она больше не ест рыбу, исхудала как скелет и весит всего 92 фунта (≈42 кг).

Эллен становится все более и более ослабленной, ложится в постель в обеденное время и ужасно мучается чувством, что «ее инстинкты сильнее, чем разум», что «все внутреннее развитие, вся реальная жизнь остановились» и что над ней полностью доминирует «всепоглощающая идея, давно осознанная как бессмысленная». Все же ее настроение довольно жизнерадостно, и ей приносит удовольствие то, что ее друзья беспокоятся о ней.

В 32,5 года она обращается к своему первому психоаналитику, молодому чуткому терапевту, который позволял себе некоторые отступления от принципов Фрейда. К ней возвращается надежда на лучшее, она снова посещает лекции, театр и концерты и ходит на экскурсии, но крайне тревожна и опять все преувеличивает. Во время отсутствия мужа с ней обязательно должна оставаться старая няня. Вскоре она начинает относиться к психоанализу как бесполезному занятию.

В своих письмах к мужу она сообщает, что теперь снова «обнажилась ее пылающая любовь к жизни», которая все же носит «непорочный характер», и в центре ее действий и мышления неизменно остается страх потолстеть. «Мои мысли заняты исключительно моим телом, едой и слабительными, и тот факт, что время от времени на горизонте я вижу появление мифической страны счастья, оазис в пустыне, который я сама для себя придумала, еще больше осложняет мой путь… Раньше было легче, когда все вокруг меня было серым, когда я не хотела ничего, кроме того, чтобы быть больной и лежать в постели. Теперь я хотела бы быть здоровой – и не платить за это дорогую цену. Часто я полностью разбита этим конфликтом, который никогда не кончается, и в отчаянии я покидаю своего аналитика и прихожу домой с убеждением, что он может помочь мне разобраться, но не вылечить».

Эллен считает, что аналитик видит ее главную цель в «покорении всех людей», в «обезоруживающей корректности и пугающей правдивости». Но она говорит, что у нее есть средство для самопроверки, что-то вроде краеугольного камня: стоит ей только спросить саму себя: «Эллен, ты можешь съесть хорошую порцию бобов или пирога и после этого не принимать лекарств?» – то, как она говорит, ее охватывает настоящая паника, и от ужаса ее бросает то в жар, то в холод. «Все правильные решения, вся радость жизни разбиваются об эту стену, которую я не могу преодолеть. Я все также не хочу делаться полнее, или, на психоаналитическом языке, я все еще не готова отвергнуть свой “идеал”». Но теперь, говорит она, ей больше не хочется умереть. Она снова любит жизнь и жаждет работы, здоровья и своего мужа, но в действительности она «не может расплатиться за это». Она считает, что отчаянность ее положения в том, что она не знает способа «помочь себе выбраться из этой ямы».

В течение курса анализа Эллен все больше сокращает свое питание. Приступы страха учащаются, и теперь в дополнение к этому появляется беспокойная навязчивость – постоянно думать о еде. Она описывает эти ужасы как «нечто постоянно стискивающее ее за горло». Хорошие периоды ей представляются похожими на «захлестывающие волны», но теперь снова «низкая волна».

Теперь Эллен в письме к мужу проводит параллель между своим идеалом, воплощенном в ее прежнем женихе-студенте, и идеалом быть худой. «В то время ты (муж) был жизнью, которую я была готова принять, и поступиться своим идеалом (студентом). Но это получилось искусственно, было вынужденным решением, внутренне не дозревшим. По этой причине это не сработало. Поэтому я снова устремлялась к нему и отворачивалась от тебя. И только много позже, когда я внутренне созрела, когда посмотрела в лицо своему идеалу и поняла, что делаю ошибку, и этот идеал – фикция, тогда и только тогда я смогла сказать тебе “да” спокойно и уверенно. А теперь именно так я должна быть в состоянии посмотреть на свой идеал, – этот идеал быть худой, а не толстой, и сказать себе: “Это фикция”. И тогда я смогу сказать жизни “да”. До того, как я это сделаю, все бесполезно, как тогда, в X. (университетский город). Но сесть в поезд и поехать в У. (где произошел разрыв со студентом) проще, чем вывести на дневной свет то, что похоронено во мне. Что касается сравнения тебя с жизнью, а студента с моим идеалом, то конечно оно неудачно, это только искусственная аналогия. Мое “да” (мужу после путешествия со студентом в У.) тоже было неискренним. Я выбрала тебя – но тогда я все еще реально не стала твоей женой. Мысль о моем тайном идеале, под которым я не имею в виду студента, потому что это что-то поверхностное, – я имею в виду свой жизненный идеал быть худой – продолжала занимать меня больше, чем все остальное. Реально я стану женой, только когда я наконец откажусь от своего жизненного идеала. И это так трудно, что сегодня я снова точно в таком же отчаянии, как неделю назад. Бедный – всегда я должна тебя разочаровывать! Что до несущественного, то я все еще не принимаю лекарств. Но это постоянно заставляет меня ощупывать свой живот и есть со страхом и с трудом».

В другой раз Эллен пишет мужу: «Единственное реальное улучшение, которое должно прийти изнутри, все еще не наступило; нирвана – в переносном смысле – исчезновение жадности, ненависти и бредовой идеи – все еще не достигнута. Ты знаешь, что я под этим подразумеваю? Жадность реализовать мой идеал, свою ненависть к окружающим, которые не позволяют осуществиться моему идеалу, бредовую идею, которая лежит в основе моего воззрения, что этот идеал – нечто ценное». К этому прибавляется очень характерный крик души: «Мысль о блинах по-прежнему для меня является самой ужасной». Более того, она говорит, что мясо и жир так отвратительны, что от одной мысли о них ее тошнит. Что до остального, то теперь у нее (благодаря анализу) есть воля, но не желание пополнеть. Она описывает это как борьбу между обязанностью и желанием в кантианском смысле. Однако раз так, то она «не исправилась», из-за этого категориального императива, этого «ты должна», исходящего извне, она ничего не может сделать против навязчивости болезненного побуждения, которое ею управляет. В то же время она чувствует, что ее теперешнее состояние только из-за того, что она старается не принимать слабительных, «более мучительно, чем все, что я до сих пор испытывала. Я чувствую, что становлюсь полнее, из-за этого я дрожу от страха, я живу в состоянии паники…». «Стоит мне только ощутить давление в талии – я имею в виду давление моего поясного ремня, – я падаю духом и впадаю в такую тяжелую депрессию, словно вопрос моего здоровья означает вопрос каких-то трагических событий». С другой стороны, если у нее «хорошая кишечная перистальтика», то это ее «успокаивает», и она чувствует облегчение. Несмотря на все это, она понимает, «все время, каждую минуту», как ужасно ее жизнью управляет ее «болезненная идея».

Теперь Эллен знает, что муж рассказал ее родителям, что с ней, и она ощущает сильное притяжение к родителям, особенно к матери; она хотела бы упасть к ней на плечо и поплакать. Но это, по ее словам, преходящее настроение. В основном она совсем не чувствует желания оказаться дома, вероятно, она испытывает страх перед «мрачной и серьезной» натурой своего отца.

В августе, вскоре после 33‑го дня ее рождения курс психоанализа, начавшийся в феврале, по объективным причинам завершается. После ее возвращения муж замечает в ней состояние сильной тревоги и возбуждения. Она ест совсем нерегулярно. Эллен пропускает обеды и ужины, при этом без разбора со все большей жадностью набрасывается на любую пищу, которая может оказаться под рукой. Каждый день она съедает несколько фунтов помидоров и 20 апельсинов.

Трехнедельный визит к родителям вначале проходит лучше, чем ожидалось. Эллен счастлива вырваться из гостиничной атмосферы, проводить вечера со своей семьей и обсуждать разные вещи с матерью. Однако начиная со второй недели картина снова меняется. Целыми днями Эллен не может избавиться от плача, тревоги и возбуждения, в слезах гуляет по улицам родного города и страдает от своего голода больше, чем когда-либо, особенно из-за того, что дома ей приходится сидеть за столом с другими, которые едят нормально. Теперь она в совершенном отчаянии, так как считает неизлечимой свою болезнь, и с трудом может оставаться спокойной. Врач делает анализ крови и обнаруживает ее «нестандартный состав». Он советует ей проконсультироваться со специалистом по внутренним болезням (терапевтом) в университетской клинике г. X, где она когда-то посещала лекции. В начале октября она отправляется туда вместе с мужем и старой няней. Терапевт рекомендует ей клиническое лечение, но Эллен никак не может настроить себя на это. Вместо этого она во второй раз обращается к психоанализу. Ее второй аналитик оказывается более ортодоксальным, чем первый.

Эллен чуть больше 32 лет. 6 октября муж по просьбе аналитика вопреки собственному желанию оставляет ее одну. 8 октября, после предварительно высказанных ею суицидальных идей, она предпринимает попытку самоубийства, приняв 56 таблеток снотворного, однако большую их часть ночью выташнивает. Аналитик не придает особого значения этой попытке и продолжает анализ. Что касается остального, Эллен оставляет свои лекарственные средства и в слезах бесцельно слоняется по улицам. Эти и последующие недели, вплоть до середины ноября, по ее собственным словам, – «самые ужасные в ее жизни». В снах она также постоянно озабочена едой. Ее муж остается с ней с 16 по 24 октября и после своего краткого отсутствия с 6 ноября снова постоянно при ней.

7 ноября Эллен совершает вторую суицидальную попытку, приняв 20 таблеток барбитурата. На следующий день она оказывается в таком состоянии, которое аналитик характеризует как «истерическое сумеречное помрачение сознания». Она кричит и плачет весь день, отказывается от любой пищи и объявляет, что в какой-то момент, когда никого не будет рядом, она все равно лишит себя жизни. 9 ноября Эллен снова жадно набрасывается на пищу. 10 ноября она предпринимает на улице несколько попыток броситься под машину, 11‑го пытается броситься из окна офиса своего аналитика. 12 ноября она вместе с мужем переезжает в клинику вышеупомянутого терапевта¹⁴.

По совету аналитика она снова завела дневник, в котором особый интерес представляют следующие октябрьские записи:

19 окт. «Я не думаю, что страх потолстеть – реальный обсессивный невроз, но это – постоянное желание пищи. Удовольствие от еды должно быть первичным. Страх потолстеть служит тормозом. Теперь я вижу удовольствие от еды как реальную навязчивую идею, и она терзает меня, как дикий зверь. Я беззащитна перед ней. Она постоянно преследует меня и повергает в отчаяние».

21 окт. «День начался как все другие. Он представляется мне полным постоянным желанием еды и страха есть. Я просыпаюсь и ухожу. Мое сердце полно уныния. Буду ли я еще способна опять радоваться жизни? Светит солнце, но в моей душе пустота. Ночные сны сбивают меня с толку. Я сплю без радости…

…Каков смысл этого ужасного чувства голода – ужасного чувства неудовольствия, которое появляется после каждого приема пищи? Мое сердце слабеет, я чувствую это физически, это неописуемо неприятное чувство…

…В те дни, когда меня не мучает голод, страх потолстеть снова выходит на первое место. Итак, две вещи терзают меня: первое – голод, второе – страх потолстеть. Я не нахожу выхода из этой ловушки… Ужасное чувство голода. Ужасный страх этого чувства. Ничто во мне не может заглушить это ощущение…

…В любом случае картина изменилась. Только год назад я терпела до состояния голода, и затем с аппетитом ела. Слабительные, которые я ежедневно принимала, показывали, что я не полнею. Конечно, я тщательно отбирала пищу, избегала всего, что ведет к полноте, но все же съедала с удовольствием и наслаждением то, что было позволено. Теперь, несмотря на голод, каждая еда – пытка, постоянно сопровождаемая чувством страха. Чувство страха теперь никогда не оставляет меня. Я чувствую его физически, как боль в сердце…

Когда я просыпаюсь утром, то ощущаю страх голода, который, я знаю, скоро появится. Голод гонит меня из постели. И завтракаю и через час снова ощущаю голод. Голод, или страх голода, преследует меня все утро. Страх голода – это что-то ужасное. Он изгоняет из моей головы все остальные мысли. Даже когда я сыта, я боюсь того часа, когда опять проголодаюсь. Когда я голодна, то не способна ничего понимать ясно, не способна анализировать.

Опишу в общих чертах утро. Я сижу за письменным столом и работаю. У меня много дел, много из того, что я наметила сделать. Но мучительная тревога мешает мне оставаться спокойной. Я вскакиваю, хожу туда-сюда, снова останавливаюсь и оказываюсь перед полкой, где лежит хлеб. Я откусываю от него немножко; через 10 минут я снова вскакиваю и съедаю больше. Теперь я твердо решаю больше не есть. Конечно, я могу проявить такую силу воли, что действительно ничего не ем. Но я не могу подавить желание еды. Весь день я не могу изгнать из своего мозга мысль о хлебе. Она настолько овладевает моим умом, что для других мыслей не остается места. Я не могу сосредоточиться ни на работе, ни на чтении. Обычно кончается тем, что я выбегаю на улицу. Я убегаю от хлеба на своей чайной полке и бесцельно слоняюсь по улице. Или принимаю слабительное. Как это можно проанализировать? Откуда исходит это непобедимое беспокойство? Почему я думаю, что могу справиться с ним только с помощью еды? И почему тогда еда делает меня такой несчастной? Могут сказать: “Съешь хлеб, тогда ты успокоишься”. Но нет: если я его съедаю, то становлюсь несчастнее, чем когда-либо. Тогда я сижу и перед моими глазами постоянно съеденный хлеб. Я чувствую тяжесть в желудке, и меня преследует мысль: “Теперь ты будешь немного толще!”. Когда я пытаюсь анализировать все это, ничего не выходит, кроме теории. Что-нибудь домысленное. Все, что я могу почувствовать – беспокойство и страх. (Здесь следует попытка анализа).

Но все это только фантастические картины, я должна напрягать свой разум, чтобы их представить. Было бы легко анализировать что-то еще, похожее на это. Однако я сама продолжаю блуждать в своем смертельном страхе и вынуждена переживать тысячи часов страха. Каждый день для меня – как тысяча часов, и часто я так устаю от этого спазматического¹⁵ мышления, что больше не желаю ничего, кроме смерти. После обеда мое настроение всегда самое плохое. Лучше бы я совсем не ела, тогда бы не было ужасного послеобеденного чувства. Весь день я боюсь появления этого чувства. Как его описать? В сердце тоска и пустота, ощущение страха и беспомощности. Иногда мое сердце так сильно бьется, что вызывает у меня головокружение. В анализе мы объяснили это таким образом: я пытаюсь во время еды удовлетворить потребность в двух вещах – в голоде и любви. Голод удовлетворяется – любовь нет! Остается огромная, незаполняемая пустота. Утром, когда я просыпаюсь, то начинаю бояться “послеобеденного страха”, и этот страх со мной весь день. Я даже боюсь посещать бакалейный магазин. Вид бакалейных товаров пробуждает во мне желания, которые они (товары) никогда не смогут унять. Как если бы человек пытался утолить жажду чернилами…

…Возможно, я найду освобождение, если я смогу решить эту загадку – связь между едой и желанием. Анально-эротическая связь – чисто теоретическое понятие. Она совершенно непостижима для меня. Я совсем себя не понимаю. Ужасно не понимать саму себя. Я сталкиваюсь сама с собой как с незнакомкой (курсив Бинсвангера). Я боюсь саму себя, я боюсь чувств, перед которыми я каждую минуту беззащитно отступаю…

…Это ужасный период моей жизни. Он полон страха. Страха еды, страха голода, просто страха. Только смерть может спасти меня от этого. Каждый день подобен прогулке по канату на головокружительной высоте, вечное балансирование на краю пропасти. Бесполезность анализа говорит мне, что я хочу именно этого страха, этого напряжения. Это звучит красиво, но это не помогает моему ноющему сердцу. Кто захочет подобного напряжения – кто или что? Я больше ничего не вижу, все в тумане, все смешалось во мне…

…Единственная работа, которую я проделываю, – мысленная. В моем внутреннем бытии ничего не меняется, мучение остается прежним. Легко сказать: все преходяще. Я жажду быть изнасилованной и на самом деле каждый час насилую сама себя (курсив Бинсвангера). Таким образом, я достигла своей цели… …Но где, где ошибка в расчетах? Раз я безгранично несчастна, и глупо было бы сказать в отношении меня: “Это именно то, чего я хочу: быть несчастной”. Это слова, слова, слова… и в это же время мои страдания хуже страданий животного».

В клинике, в которую, как уже упоминалось, Эллен с мужем поступила 12 ноября, происходит духовная релаксация. Ее питание полностью изменяется. С первого дня она ест все, что ей дают, включая то, к чему годами не прикасалась, – суп, мясо, картошка, сладкие блюда, шоколад. Ее вес, который при поступлении составлял 102 фунта (≈46 кг), тем не менее не возрос более чем до 114 фунтов (≈52 кг) за два месяца. Утром и после обеда Эллен выезжает из клиники на лекции в университет. С трех до четырех часов – время психоанализа, а вечером она часто ходит на прогулку или в театр. На занятиях она очень тщательно все записывает. Ее мужу кажется, что теперь началось реальное улучшение. Ее заметки и стихи отражают новую надежду и новое мужество. Она снова хочет быть «человеком среди людей», «новое время неясно проступает в потоках солнечных лучей»; «итак, я возродилась, и мир снова – мой»; «в моем сердце бьется глубокая благодарность за то, что я пережила этой ночью». Но все же она не окончательно верит в свой покой:

 
Я вижу золотые звезды и то, как они танцуют;
Ночь, как всегда, таит в себе беспредельный хаос.
Вернутся ли, наконец, ко мне
С ясностью раннего утра мир и гармония?
 

Все эти стихи (воспроизведенные здесь только в коротких выдержках) были записаны в ночь с 18 на 19 ноября. Она пишет: «Стоит мне закрыть глаза, рождаются стихи, стихи, стихи. Если бы я хотела записать их все, то должна была бы заполнять страницу за страницей – больничные стихи… слабые и полные внутренней сдержанности. Они только слабо трепещут крыльями, но по крайней мере хоть что-то во мне волнуется. Дай Боже, чтобы это могло вырасти!»

Начиная с той же ночи, мы видим следующие записи: «Я пробудилась на два часа. Это прекрасно – проснуться. Однажды такое уже было летом. Но тогда я опять потеряла голову от страха. Я верю, что в этот раз такого не будет. Я чувствую в груди что-то приятное, что-то, что хочет расти и расти. Вернется ли снова в мою жизнь любовь? Более серьезная, более спокойная, чем раньше, но также более светлая и более чистая. Дорогая жизнь, я буду готова принять тебя, я простираю руки и глубоко дышу, робкая и радостная…

…Я снова читаю “Фауста”. Теперь впервые я начинаю понимать его. Начав, я многое должна пройти и многое еще более тяжелое в моей жизни, прежде чем смогу сказать: “Я понимаю это. Да, теперь я понимаю это”. Но я не боюсь того, что приходит. Сладко страшиться и страдать, расти и становиться другой».

Но на следующее утро 19 ноября, «прекрасное настроение ночи как бы исчезло. Я усталая и печальная». Она продолжает посещать лекции, читать и писать, но мысль о еде преследует ее. Для описания этой мысли она находит очень характерное сравнение: «Я чувствую нечто похожее на то, что должен чувствовать убийца, который постоянно держит перед своим мысленным взором картину убийства. Он может работать, даже перерабатывать, с раннего утра допоздна, может выходить гулять, может разговаривать, может пытаться отвлечься – все напрасно. Всегда, постоянно он будет видеть перед собой картину совершенного убийства. Он чувствует непреодолимую тягу к месту убийства. Он знает, что это делает его подозреваемым. Даже хуже – у него ужас перед этим местом, но все же он должен туда идти. Что-то, что сильнее его разума и воли, контролирует его и превращает его жизнь в пугающую сцену опустошения. Убийца может найти искупление. Он приходит в полицию и обвиняет себя. В наказании он искупает свое преступление. Я не могу найти искупление – кроме как в смерти».

Эллен болезненно осознает, что «из-за этой страшной болезни я больше и больше удаляюсь от людей… Я чувствую себя исключенной из всей реальной жизни. Я совершенно изолирована. Я накрыта стеклянным колпаком. Я вижу людей, как через стеклянную стенку, их голоса еле слышны. Я чувствую неутолимое желание приблизиться к ним, я кричу, но они не слышат меня. Я простираю к ним руки, но мои руки просто натыкаются на стенки моего стеклянного колпака».

В это время она начинает писать «Историю невроза». Вот цитаты из нее: «Поскольку моя жизнь строилась только исходя из позиции того, делают ли меня продукты худой или толстой, вскоре все они утратили присущее им значение. Моя работа тоже. Я занималась ею с целью отвлечения себя от голода или от тяги к сладостям. (В течение того времени, когда я работала – с девяти утра до часу дня и с двух часов до шести, – я не чувствовала искушения есть то, что делало бы меня толстой.) Так что время работы служило своей цели. Работа меня радовала. Но когда все во мне сжималось, радость тоже разбивалась вдребезги, тогда работа не отвлекала меня, не приносила мне радости.

Осенью 19___ г. (в начале моего 32 года жизни) я впервые ощутила страх. Только очень неопределенный и смутный страх, скорее даже склонность подчиниться непонятной силе, угрожавшей разрушить мою жизнь. Я почувствовала, что все внутреннее развитие прекратилось, что все становление и рост были прерваны, так как единственная идея заполняла всю мою душу, и эта идея что-то невыразимо нелепое. Мой разум восстал против нее, и я попыталась силой воли отказаться от этой идеи. Бесполезно. Слишком поздно – я больше не была в состоянии освободиться и теперь жаждала освобождения, искупления, которое пришло бы ко мне путем какого-то метода излечения. Так я пришла к психоанализу…

…Я хотела познакомиться с неведомыми побуждениями, которые были сильнее моего разума и которые заставляли меня формировать всю мою жизнь в соответствии с господствующей позицией. И центр этой господствующей позиции – быть стройной. Анализ привел к разочарованию. Я анализировала, опираясь на разум, и все оставалось теорией. Желание быть стройной неизменно оставалось в центре моего мышления…

…Месяцы, которые последовали за этим, были самыми ужасными из тех, которые я когда-либо переживала, и я все еще не сбросила тяжести своих мыслей. Теперь моей жизнью владела не одна “идея-фикс”, а к ней добавилось что-то гораздо худшее – навязчивое стремление всегда думать о еде. Эта навязчивость исказила всю мою жизнь, она преследует меня, когда я просыпаюсь и засыпаю, она стоит за всем, что я делаю, как злой дух, и никогда и нигде я не могу избавиться от нее. Она преследует меня, как убийцу преследуют призраки, она превращает мир в карикатуру, а мою жизнь – в ад. Мне кажется, что легче было бы перенести любую другую боль; если бы моя жизнь омрачилась действительно тяжким горем, я нашла бы силы перенести его. Но ежедневная пытка непрекращающейся борьбы против множества абсурдных, низменных, презренных мыслей – это мучение отравляет всю мою жизнь…

…Открыв утром глаза, я сталкиваюсь со своим несчастьем жизни. Даже еще до своего окончательного пробуждения я начинаю думать о еде. Каждая трапеза связана со страхом и возбуждением, каждый час между приемами пищи заполнен мыслью: “Когда я снова почувствую голод? Может быть, я и сейчас хотела бы что-нибудь съесть? А что?” и т. д. и т. п.; тысяча различных форм, но всегда одно и то же содержание. Неудивительно, что я больше не способна испытывать радость. Мне известны лишь страх и печаль, отсутствие удовольствия и отсутствие мужества».

Поскольку болезнь снова серьезно усиливается в конце ноября – начале декабря, больную консультирует Крепелин и диагностирует меланхолию. Аналитик считает этот диагноз неправильным и продолжает анализ. В первой половине декабря ее курс лечения снова приносит плоды: Эллен опять посещает лекции, читает II часть «Фауста», но она разрывается между различными позициями докторов относительно ее болезни и лечения. Терапевт, который наиболее правильно оценивает ее болезнь, считает необходимым продолжение клинического лечения, аналитик советует оставить клинику и «вернуться к жизни». Этот совет совершенно разрушает ее веру в аналитика. В своем дневнике под датой 19 декабря она, среди прочего, замечает: «Я продолжаю жить только благодаря чувству долга перед моими родственниками. Жизнь больше не привлекает меня. Нет ничего, никакого дела в моей жизни, которое удерживало бы меня. Все вокруг серое и безрадостное. Поскольку я похоронила себя в себе и больше не могу любить, существование – только пытка. То, что раньше приносило радость, теперь – проблема, внутренне бессмысленное нечто, что ухитряется помогать мне проводить часы жизни. Что раньше казалось мне целью жизни – все учение, все стремления, все достижения – теперь бесконечный, тяжелый ночной кошмар, которого я боюсь».

Для своего положения она снова находит подходящие аналогии. По ее словам, Карл (ее муж) считает, что она находит радость в некоторых вещах. «Но, если бы он спросил у заключенного, чего бы ему хотелось – оставаться в концлагере или вернуться домой? В первом случае он чем-то занимал бы себя, изучал бы иностранные языки, конечно, только ради того, чтобы помогать себе проводить бесконечные тяжелые дни. Действительно ли он наслаждался бы работой? Оставался бы он для своей пользы в заключении хотя бы минутой дольше, чем необходимо? Конечно же нет; и никто даже не мог бы помыслить о такой гротескной идее. Но я могу. Жизнь стала для меня концлагерем, и я так же страстно жажду смерти, как бедный солдат жаждет вернуться домой из сибирского заключения…

…Сравнение с заключением – не только словесное. Я в тюрьме, пойманная в сеть, из которой не могу освободиться. Я заключена внутри самой себя; я все больше и больше запутываюсь, и каждый день – новая бесполезная борьба; сети опутывают меня все сильнее. Я в сибирском заключении; мое сердце как лед, все, что окружает меня, – одиночество и холод. Лучшие мои дни – печально-комичная попытка обмануть себя в моем истинном положении. Так жить нельзя. Карл, если ты любишь меня, подари мне смерть».

Другая аналогия: «Я окружена врагами. Куда я ни обернусь, везде окажется человек с обнаженным мечом. Как на сцене. Несчастный ищет выход; остановись! Перед тобой человек с оружием. Он мечется в поисках второго, третьего выхода – все напрасно. Он окружен, ему больше некуда бежать. Он застывает в отчаянии.

Так и со мной: я в тюрьме и не могу бежать. Плохо, что аналитик говорит мне, будто я сама поместила туда человека с оружием, что это – театральные фигуры и нереальны. Для меня они очень реальны».

Эллен жалуется, что в течение многих месяцев у нее «не было ни одного часа полной свободы». В то же время она говорит, что картина повседневности меняется. Одну неделю худшими являются утренние часы, другую – вечерние, а в третью – середина или конец дня, но нет недели, чтобы она была «полностью свободна». Если постоянно все отрицать, то это будет легкомысленно. Она постоянно «сознает» себя, все делает «осознанно», никогда не может просто «быть здесь» и жить. Если в какой-то момент у нее появляется «предчувствие веры» в то, что ее жизнь по-прежнему имеет смысл, что она все еще может быть полезна другим и помогать им, тогда приходит страх и «снова гасит эту слабую искру жизни».

Она все яснее понимает, что не сможет жить, если не сможет «сломать запрет» и устранить эту чрезмерную озабоченность собой. Ее «духовное смущение» во время принятия пищи и после него ужасно. Каждый кусочек она проглатывает осознанно и с невыразимым чувством печали. «Общая картина мира беспорядочна (курсив Бинсвангера). Будто я заколдована. Злой дух сопровождает меня и во всем отравляет мою радость. Он искажает все прекрасное, все естественное, все простое, и делает из этого карикатуру… Что-то во мне восстает против потолстения, против того, чтобы быть здоровой, с пухлыми красными щеками, чтобы стать простой, сильной женщиной, что соответствует моей истинной природе… Меня приводит в отчаяние то, что при всех моих высоких словах я не могу идти дальше. Я борюсь против непонятных сил, которые сильнее меня. Я не могу овладеть ими и понять их».

В начале нового года, 3 января, терапевт решительно вмешивается, запрещает продолжение анализа, с чем пациентка соглашается, и советует ее переезд в санаторий Белльвью в Крейцлингене. 7 января она пишет младшему брату с просьбой простить, что пишет ему так прямо, но она больше не может ему лгать, она хочет рассказать ему, что полна страха, хотя даже не знает, перед чем. «Жизнь тучей нависла надо мной». Во время подготовки к поездке наступает все возрастающая депрессия и возбуждение. Поездка, которая происходит 13–14 января, совершается в состоянии страха, чувств голода и депрессии.

Пребывание в Крейцлингенском санатории с 14 января по 30 марта 19__г.

В пояснительной записке терапевта утверждается, что в течение нескольких лет у пациентки отсутствует менструация и что ее слюнные железы немного увеличены. Конечно, из этого следует, что также имеют место эндокринные нарушения. Невроз сам по себе выражается в течение многих лет в навязчивых идеях, особенно в страхе стать слишком толстой и позже – в компульсивном желании есть много и без разбору. Исключительно умная, развитая пациентка разрывается между этими противоположными чувствами. В июле предыдущего года к этому прибавилась очень тяжелая циклотимия – депрессия с обострениями примерно раз в месяц, сильными чувствами тревоги и периодическими суицидальными идеями. В течение периодов усиленных депрессий навязчивые мысли отходили на задний план. В клинике ее состояние резко улучшилось во время постоянного присутствия мужа, который очень благоприятно влиял на нее. Ее вес заметно повысился при первоначальной диете 70 кал/кг, и в настоящее время постепенно дошел до 114 фунтов (≈52 кг) на диете 50 кал/кг. По причине ее последней депрессии ей был предписан продолжительный отдых, настоятельно рекомендованный Крепелином в нашем учреждении. Помещение ее в закрытое лечебное учреждение представляется необязательным.

Второй аналитик в своем детальном отчете утверждает, что пациентка страдает от тяжелого невроза навязчивости в сочетании с маниакально-депрессивными осцилляциями (колебаниями). Он убежден, что пациентка на пути к выздоровлению. Об этом свидетельствует также изменение физиогномики; в то время как в течение лета она была отталкивающе некрасива, теперь она становится все более женственной и почти хорошенькой. В целом отчет подтверждает вышеприведенный анамнез, но также содержит некоторые важные дополнения и оценки психоаналитика. Он рассматривает депрессию как «сильно и целенаправленно преувеличенную». Однажды пациентка утверждала, пишет он, что ее отец не понимал ее навязчивых идей, но проявлял полное понимание ее депрессии. Она боялась, что, растолстев, она разочаровала бы своего предыдущего возлюбленного (студента), в любом случае быть стройной она приравнивала к более высокому интеллектуальному типу, а быть толстой – к буржуазно-еврейскому типу. После расторжения помолвки первое, что она предприняла со вздохом облегчения, – опустошающий налет на собственную кладовую запасов пищи! Но когда она узнала из заключения гинеколога, что не может иметь детей, то теперь, несмотря на свой отказ от возвышенной интеллектуальности (в своем браке она, выставляя это напоказ, занималась домоводством и переписыванием кулинарных рецептов, особенно в присутствии жены младшего брата – привлекательной блондинки, увлекающейся искусством, имеющей детей и пр.), решила «жить ради своей идеи» без всяких ограничений и начала принимать большие дозы слабительных. Поскольку она определила личность своего аналитика как «блондин» – более высокий тип по ее классификации, то первая консультация прошла у него довольно успешно (факт, который ее муж также подтверждает). Она также демонстрировала явные истерические черты характера, заметно рассчитанные на то, чтобы произвести впечатление на мужа. Длительное время терапия была сосредоточена на анальном эротизме. Она поняла связь между любовью к шоколаду и анальным эротизмом, также, как и тождество: «Питание = быть оплодотворенной = беременность = становиться толстой». Тогда перенос стал столь очевиден, что однажды она совершенно неожиданно села на колено аналитика и поцеловала его, что, несмотря на их предшествующие дружеские отношения, было крайне необычно. В другой раз у нее было желание положить ему голову на плечо, а он бы называл ее «Эллен-дитя». С начала декабря анализ стал постепенно затухать, и это было последствием их обсуждения отцовского комплекса, который, однако, мог быть проработан только частично. Она уяснила для себя, что «ее навязчивая идея» означала бегство от отцовского (еврейского) типа. Что касается желания инцеста, никакого материала, даже из ее снов, получено не было. К сожалению, никакой анализ не позволил преодолеть амнезию на события детства.

Во время предварительной беседы в санатории 14 января после нескольких слов пациентка начала громко рыдать и долго не могла успокоиться, но все же поведала отрывочные и бессвязные фрагменты из истории своей болезни. Она охотно ушла в сопровождении мужа в свою комнату и одновременно была рада, что у нее будет возможность пересказать подробности своей болезни. Позже она обстоятельно рассказывает основные моменты развития ее страдания от его начала, произошедшего 13 лет назад, до новейших событий в университетском городе. Крепелин отверг утверждение аналитика о неврозе навязчивости, предположил врожденную меланхолию и пообещал ей, что навязчивые мысли наверняка исчезнут вместе с меланхолией; что случится после этого с ее «идеей-фикс» будет видно. Даже теперь она отделяет навязчивую идею постоянно думать о еде от «идеи-фикс», единственной цели – не потолстеть. Она сообщает, что в течение последних недель почувствовала небольшое улучшение, но в действительности несчастлива и безрадостна. Сюда она прибыла с тысячью правильных решений, но уже по пути испытала ужасную безнадежность. Теперь каждый пустяк кажется ей непреодолимым препятствием. У нее такое чувство, что если один из ее симптомов улучшается, то другой становится еще хуже. «Я опять чувствую необходимость собственной беззаботности во время еды; для меня каждый прием пищи – внутренний конфликт. Я постоянно думаю, что если кто-то действительно любит меня, то он не должен позволять мне продолжать эту жизнь». По ее словам, в клинике она в конце концов стала всех бояться, поскольку каждый раз ожидала, что они заговорят с ней о ее внешнем виде: «Все меня волнует, и я переживаю каждое волнение как чувство голода, даже если я только что поела». В настоящий момент у нее ощущение, будто вся жизнь в ней умерла, что все нереально, бессмысленно. Она также охотно говорит о своих суицидальных попытках. Даже теперь она ничего так не желает, как того, чтобы ей позволили заснуть и не проснуться, так как она даже не мечтает о том, что сможет когда-нибудь снова выздороветь. После второй суицидальной попытки она постоянно думала только об этом; только бы поскорее вернулся ее муж, иначе она бросится под любую машину; когда он уезжал, она все время его ждала. Она испытывает особую неприязнь к психоанализу. Однако ее муж утверждает, что она совершенно добровольно позволяет себя анализировать и что, несомненно, отнюдь не отвергала второго аналитика.

Дальнейшие выдержки из описания случая.

16 января. После обсуждения ежедневного распорядка дня, как то: отдых, прогулки и пр. и вопроса питания – первая ночь прошла хорошо, благодаря мягкому успокоительному. Пациентке позволено есть в ее комнате, но она охотно приходит с мужем к послеполуденному кофе, в то время как раньше она резко сопротивлялась этому на основании того, что она не ест, а набрасывается на пищу, как дикое животное, – что и демонстрировала с крайним натурализмом.

Проверка ее физического состояния не показала ничего необычного. Это женщина среднего роста, адекватно упитанная, с тенденцией к пикническому облику, чье строение тела характеризуется в данном случае как мальчикоподобное. Однако признаки явной мужской стигматизации отсутствуют. Череп описан в истории болезни как относительно большой и массивный, но тем не менее признаки акромегалии отсутствуют. Форма лица овальная и хорошо смоделированная. Слюнные железы заметно увеличены с обеих сторон. Щитовидная железа не пальпируется. Более раннее гинекологическое обследование говорит об обнаружении «инфантильных генеталий». На ключице мозольное образование на месте старого перелома. Внутренние органы без особенностей. Наполнение пульса мягкое, но ритм нестабильный. Месячные отсутствуют в течение нескольких лет. Неврологическое обследование не показало ничего особенного, кроме очень слабого коленного рефлекса и совершенного отсутствия тремора рук.

21 января. Выражение ее лица очень непостоянно, что соответствует частым колебаниям аффективного состояния, однако в общем оно какое-то застывшее и пустое, ее взгляд то пустой, то чувственно чрезвычайно насыщенный. Поза тоже какая-то застывшая, походка – прямая и очень быстрая. Ее поведение очень дружелюбно, она ищет контактов, но без заметного эротизма. Основной фон настроения: безнадежное отчаяние. Даже в этот период у меня складывалось такое впечатление, что она скорее страдает не от врожденного депрессивного аффекта, а от того, что чувствует себя физически опустошенной и мертвой, совершенно пустой и страдает именно от того, что не способна ничего чувствовать. Имеет место сильное чувство болезни, в смысле падения ее психической энергии. Она всерьез жаждет смерти. На первом плане раздражительность и страдание из-за навязчивого стремления всегда думать о еде, что порождает в ней ощущение собственной деградации. Поражает объективность, с которой она отмечает те факторы, от которых и следует ожидать облегчения сильного аффекта. Мыслительный процесс не показывает ни скачки идей, ни дисперсии; но у нее трудности в концентрации, так как ее мысли вращаются вокруг ее «комплекса». Она все еще не позволяет мужу ей читать. Способности понимания, внимания и памяти, однако, не повреждены. К сожалению, тест Роршаха в то время провести было невозможно, его результат представлял бы очень большой интерес, экспериментально отразив картину целостного взгляда на мир пациентки.

22 января. Ночи проходят вполне спокойно благодаря мягким успокоительным. Только во вторую ночь она так разволновалась, что мужу пришлось вызвать главную сестру. День ото дня происходят колебания настроения, нередко оно меняется по нескольку раз за день. В целом она спокойнее: случаются незначительные приступы тревоги, которые начинаются с «трепетания» в области сердца, «будто это летучие мыши». Ест почти все, что предлагают, иногда случаются затруднения по поводу десертов. За последнюю неделю потеряла один фунт веса, затем с этого времени стала есть лучше. Во. время прогулок с относительной легкостью забывает о своем страдании. Хотя в детстве в целом ее мнение было вполне независимым, теперь она полностью зависит от того, как другие отзываются о ее внешности и ее «потолстении».

Поскольку все теперь зависело от нашей формулировки точного диагноза, я попросил пациентку и ее мужа поработать над точным анализом – работа, которая заметно успокаивает пациентку.

8 февраля. Она сильно страдает от навязчивых импульсов наброситься на пищу и поедать ее на полу, как животное (что подтверждается наблюдениями). Однажды ночью с жадностью съела подряд 7 апельсинов. В противоположность этому во время регулярного приема пищи проявляются аскетические импульсы, побуждающие ее отвергать то или другое, особенно десерты. Она наименее скована во время прогулок, но также совершенно нормально держится с другими пациентами, однако никак не может отключиться от самой себя и постоянно пребывает во власти чувства, «что среди людей она как мертвая».

15 февраля. Уже отмеченные в отчете терапевта наблюдения снова ясно обнаруживаются: чувство голода, «волчий аппетит» и «компульсивные мысли» о еде, вытесняемые тяжелым депрессивным унынием, может быть, отчаянием. К этому сегодня прибавились суицидальные импульсы, самоукоры по поводу того, что она опять начинает лежать. Недавно приняла за один день 6 таблеток слабительного, но в ответ на прямой вопрос солгала врачу, сказав, что ничего не принимала.

26 февраля. Возбуждение, снова быстро стихающее. Она привязалась к элегантной, очень худой и стройной пациентке. Поразительно очевиден гомоэротический компонент. Сны очень живые и всегда посвящены пище или смерти; до этого снились очень забавные сны, ощущает ужасный голод, но в то же время компульсивное желание не позволять себе есть. Ниже представлено содержание снов о смерти:

Сон 1. «Во сне я видела нечто удивительное: кончилась война, я вышла в поле и попрощалась с каждым с радостным предвкушением, что скоро я умру. Я рада тому, что под конец могу есть все. Я съела большой кусок пирога».

Сон 2. В полудремоте ей снится, что она жена художника, который не может продать свои картины. Она сама должна заниматься шитьем или чем-то подобным, но не может этого делать, так как чувствует себя больной, и они оба вынуждены голодать. Она просит его достать револьвер и застрелить их обоих. «Ты слишком труслив, чтобы застрелить нас; другие два художника уже застрелились».

Сон 3. Во время заокеанского путешествия она спрыгнула в воду через иллюминатор. Ее первый возлюбленный (студент) и ее муж, оба пытаются сделать ей искусственное дыхание. Она съела много шоколадных конфет и упаковала свои дорожные чемоданы.

Сон 4. Она заказывает гуляш, говорит, что очень голодна, но хочет только маленькую порцию, жалуется своей старой служанке, что люди очень сильно ее мучают. Хочет сжечь себя на костре в лесу.

По психотерапевтическим причинам анализ ее снов не проводился.

Во время утреннего возбуждения в полусонном состоянии она говорит об умершем, который обрел вечный покой, в то время как она все еще мучается; говорит о своих похоронах. Не ест апельсин, так как ее мужу предстоит беседа с врачом. Предлагает фермеру 50 000 франков, если он быстро застрелит ее. Говорит о своем младшем брате, который оставил Нью-Йорк, т. к. мучился день и ночь из-за жужжания мух. Ей самой в ее мучительном состоянии не позволено «переехать за океан», но она должна продолжать жить. Если она не узнает другого способа умирания, то бросится в огонь или разобьет себе голову об оконное стекло. Она говорит, что мы все садисты, и нам приносит удовольствие мучить ее, включая доктора.

Ее муж очень легко устанавливает с ней раппорт¹⁶ не только когда она пребывает в полусонном состоянии, но и во время ее полного сна.

9 марта. После 14 относительно хороших дней наступили пять дней возбуждения, которое вчера достигло своего пика. На первом плане «колоссальная прожорливость», которой, однако, она не уступает. Она говорит, что не может дождаться, когда же вылечат ее «меланхолию». Ужасно, что у ее мужа такое «плохое» влияние на нее, поскольку в его присутствии невозможно самоубийство. Она хочет посмотреть на закрытые отделения, возможно, перейти туда.

«Я чувствую себя совершенно пассивной, будто я сцена, на которой сражаются две враждебные силы». У нее чувство, что она совсем ничего не может с этим поделать и вынуждена пребывать в полной беспомощности.

11 марта. Ее посещение закрытых отделений имело довольно неожиданный эффект. «Я хотела бы немедленно удариться о массивное оконное стекло». Опять переживает из-за своей прожорливости, «будто дикое животное набрасывается на пищу». Полна самоукоров за то, что слишком много съела. Хочет просить разрешения у доктора на самоубийство. Настойчиво пытается убедить мужа и доктора в правильности этого направления мысли, отвергает любой контраргумент.

Даже будучи молодой, она не могла спокойно оставаться дома, и всегда должна была куда-то уходить, что даже тогда поражало окружающих ее людей. В 18 лет она написала подруге. «Меланхолия покрывает мою жизнь, как крылья черной птицы, которая сторожит где-то позади, дожидаясь момента, чтобы подкрасться и убить меня». Теперь ей представляется, что во всем, что она делает, таится дух, способный убить ее, или она только ожидает того момента, когда «придет психическая болезнь и, тряся черными космами, схватит меня и швырнет в зияющую пропасть». Месячные отсутствуют в течение четырех с половиной лет, сексуальная жизнь не поддерживается в течение трех лет; ранее сексуальные отношения были нормальными.

21 марта. Суицидальные угрозы становятся более серьезными. Хочет только дождаться консультации, назначенной на 24 марта. «Если бы было вещество, содержащее питание в самой концентрированной форме, благодаря которому я оставалась бы стройной, тогда я все же была бы рада продолжить жизнь… Я хотела бы становиться худее и худее, но я не хочу постоянно следить за собой, и я не хочу ни от чего отказываться – вот он, разрыв между желанием быть стройной и все-таки нежеланием отказаться от той пищи, которая разрушает меня… Я пребываю в здравом уме и рассудке в отношении всего, кроме этого единственного момента, который делает меня ненормальной; я изнемогаю в борьбе против собственной натуры. Судьба хотела, чтобы я была толстой и крепкой, но я хочу быть худой и изящной». Все больше ей хочется наслаждаться весной, но в не меньшей степени возрастают ее страдания во время еды.

Второе примечание к анамнезу: она говорит, что у нее уже бывали депрессивные настроения до первого появления в 21 год «идеи-фикс». В ее дневнике за несколько месяцев до возникновения этой идеи она удивляется, что внезапно что-то подавило ее благодушное настроение, так что она ощутила желание заплакать. Она спрашивает себя, не слишком ли она чувствительна для большой жизненной борьбы. «Как часто я хорошо начинаю утро, мое сердце полно рассвета и надежды, и пока мне еще невдомек, отчего я так счастлива, нечто извне подавляет мое настроение. Что-то совершенно незначительное – возможно, холодный тон голоса человека, которого я люблю, или другая незначительная вещь, разочаровывает меня. Я вижу, как омрачается мир перед моим замутненным взглядом».

В ответ на мою просьбу муж собирает воедино следующий материал по теме суицида: желание смерти проходит через всю ее жизнь. Даже в детстве она считает, что фатальный несчастный случай – например, разбиться об лед, катаясь на коньках, – «интересен». Во время ее увлечения верховой ездой (в возрасте 19–21 год) она совершает легкомысленные трюки, падает и ломает ключицу. При этом она не довольна, что дело не кончилось смертельным исходом; на следующий день она снова вздыбливает своего коня и продолжает кататься верхом в той же манере. Еще в детстве во время болезни она каждый раз разочаровывается, что лихорадка проходит, и болезнь отступает. Когда в 22 года она училась у Матура, ей хотелось, чтобы ее учитель верховой езды снова и снова повторял фразу: «Те, кого любят боги, умирают молодыми». Она докучала этим учителю и в конце концов он отказывается от этого. Если она узнает о смерти подруг, она им завидует, и ее глаза сияют при известии о смерти. Работая в детском доме, несмотря на предупреждения воспитателей, она посещала детей, больных скарлатиной, и целовала их в надежде, что тоже заболеет. Также она пыталась заболеть, выходя обнаженной на балкон после горячей ванны, окуная ноги в ледяную воду или стоя у окна автобуса при восточном ветре, когда у нее была повышенная температура. Первый аналитик на первой консультации в конце декабря 19___ г. называет ее поведение «затяжной суицидальной попыткой».

22 марта. Вчера во время прогулки она была очень приветлива; в полдень совершенно спокойно села за еду, но потом, как всегда, вдруг как бы преобразилась. Затем она вдруг удивляется, что смогла себя заставить что-то оставить на тарелке. Все более возбуждается по мере продолжения еды. «Все во мне дрожит, желание все съесть яростно борется во мне с решением не есть ничего, пока я не вскакиваю и не отбрасываю все, что оставила, чтобы не поддаться искушению в конце концов все доесть». Затем она почувствовала себя разбитой, совершенно опустошенной, все ее тело покрывается сыпью, все ее члены болят, как будто ее высекли кнутом: ей бы хотелось застрелиться. Только спустя некоторое время (один-два часа) это состояние проходит.

24 марта. Консультация с проф. Е. Блейлером и иностранным психиатром.

Предварительные заключения к этой консультации: ввиду все возрастающего риска суицида дальнейшее пребывание пациентки в открытом отделении было неоправданным. Я должен был предложить мужу альтернативу: либо дать разрешение на перемещение его жены в закрытое отделение, либо покинуть с ней учреждение. Муж отнесся к моему предложению весьма разумно и воспринял его правильно, но сказал, что может дать такое разрешение, только если ему пообещают излечение или по крайней мере длительное улучшение состояния жены. Поскольку исходя из анамнеза и моих собственных наблюдений я должен был диагностировать прогрессирующий шизофренический психоз (шизофрения симплекс), то мог оставить мужу очень мало надежды. (Если бы тогда существовала шоковая терапия, то был бы предложен временный выход из этой дилеммы и определенная отсрочка, но нет сомнений, что в конечном итоге ничего бы не изменилось.) Так как было ясно, что выписка из учреждения наверняка означает суицид, я посоветовал мужу в свете его ответственности не ограничиваться только моим мнением, в котором я был уверен, но, с одной стороны, добиться консультации проф. Блейлера и, с другой – иностранного психиатра, который в своих взглядах несколько отходил от теории шизофрении Крепелина–Блейлера. На суд консультантов были представлены полный анамнез (выдержки из которого даны в следующем разделе), равно как и наше заключение по истории болезни.

Результат консультации: оба джентльмена полностью согласны с моим прогнозом и сомневаются в любой терапевтической пользе принудительного лечения еще более энергично, чем я. Для Блейлера наличие шизофрении несомненно. Второй психиатр считает, что шизофрения может быть диагностирована, только если существует интеллектуальный дефект. В нашем случае он определил бы это расстройство как психопатическое конституциональное прогрессирующее развитие. «Идею» желания быть худой он правильно описал не как бредовую (так как отсутствует логическая мотивация), а с меньшей оправданностью как сверхценную идею (мы вернемся к этому). Мы все трое согласны, что это не случай невроза навязчивости и не маниакально-депрессивный психоз и что нет определенной надежной терапии. Поэтому мы решили поддержать требование пациентки о выписке.

30 марта. Пациентка чувствует заметное облегчение от результата консультации, объявила, что теперь сама будет распоряжаться своей жизнью, но была сильно потрясена, когда увидела, что, несмотря на свои наилучшие намерения, не может справиться со своей дилеммой относительно еды. Внешне хорошо себя контролирует и спокойна, но внутренне очень напряжена и возбуждена. Она перебрала многочисленные варианты того, что теперь делать, и наконец решает ехать домой с мужем в тот же день. Она до мельчайших деталей воспроизводит привычный ей образ жизни, так как любое изменение ее смущает и полностью сбивает с толку. Вплоть до последнего момента она сильно страдает от своей идеи. Вес при выписке примерно тот же, что и при поступлении – 104 фунта (≈47 кг).

Ее смерть

Во время своего возвращения Эллен очень мужественна. Ей придает силу ее решение его осуществить. Ее ранит тот проблеск в жизни, который дает ей это путешествие. Она чувствует свою неспособность бороться с жизнью еще больше, чем в клинике. Последующие дни еще более пугающи, чем все предшествующие недели. Она не чувствует, что ее напряжение ослабло, напротив, все ее симптомы обостряются. Отсутствие режима совсем ее расстраивает, встреча с родными только делает более заметными проявления болезни. На третий день пребывания дома она как бы преображается. На завтрак она ест масло и сахар, а в полдень съедает так много, что – впервые за 15 лет! – совершенно довольна процессом еды и действительно насыщается. За послеполуденным кофе она съедает шоколадные кремы и пасхальные яйца. Эллен гуляет с мужем, читает стихи Рильке, Штурма, Гете и Теннисона, восхищается первой главой «Христианской науки» Марка Твена. Она в праздничном настроении, и кажется, будто депрессия полностью отступила. Она пишет письма, последнее письмо – к подруге-пациентке, к которой была сильно привязана. Вечером Эллен принимает смертельную дозу яда, и на следующее утро ее обнаруживают мертвой. «Она выглядела так, как никогда не выглядела при жизни – спокойной, счастливой и умиротворенной».

II. Экзистенциальный анализ¹⁷

Введение

Предшествующее описание суммирует то, что мы знаем, исходя из заслуживающих доверия автобиографических и биографических документов и свидетельств о человеке, которому мы дали имя Эллен Вест. Это знание чисто исторического типа; по этой причине мы называем имеющуюся у нас совокупность фактов, или данных (внутренней и внешней), жизнью-историей этой личности. На основе жизни-истории ее конкретное имя теряет свою функцию чисто вербального «клейма» отдельного человека – как «клейма» этого единственного в своем роде временно-пространственно установленного существа – и приобретает значение эпонима¹⁸ (fama). Имя Эллен Вест (в связи с этим, конечно, нет разницы, подлинное это имя или вымышленное), таким образом, означает всю полноту исторической фигуры или персонажа, однако в то время как данные жизни-истории могут быть точными и определенными, их оценки остаются неопределенными, колеблющимися и неполными. Действительно, принято считать, что, опираясь на отчет или описание (повествование), мы формируем более или менее приблизительное «понятие», или создаем более или менее яркую «картину» человеческой личности, однако, как хорошо известно, это понятие, или картина, зависит от изменчивой установки или позиции человека или группы людей, придерживающихся ее. Одна любовь и порождаемое ею воображение могут подняться над этой единственной точкой отсчета. Оценка, даже научное суждение, как форма «воспользования-чем-то»¹⁹, остается, по необходимости, привязанной к чьей-то перспективе. Задача исторической науки – проверить и сравнить «личные» суждения, установить их базовые точки зрения и поместить их в научную перспективу. Однако, поскольку даже научная перспектива выводит свои установки из текущего момента, как сформулировал Ранке, «история постоянно переписывается».

Анализ экзистенции, или существования, индивида тоже требует исторических данных. Если его цель – проанализировать лишь нынешний образ этой экзистенции, тогда в определенных обстоятельствах он может полагаться на единственный факт или, по крайней мере, на совсем немногочисленные такие данные.

Таким образом, мы способны дать экзистенциальную интерпретацию маниакального «расстройства» пациентки по двум, относительно упорядоченным, несвязанным между собой письменным документам, один – описание болезни, другой – тщательное обследование²⁰. Однако, если «нарушение» углублялось и если речь становилась настолько бессвязной, что нам следует говорить о беспорядочной, или некогерентной, скачке идей, мы вскоре обнаруживаем собственную зависимость от знания, касающегося большей части историй жизни обследуемой пациентки. Если мы, как в случае Эллен Вест, находим себя вынужденными анализировать личность не только в качестве ее основного настроения (Gestimmtheit), но в качестве ее единой экзистенции, тогда мы должны представлять всю жизнь-историю как можно более подробно. Однако теперь в противоположность историческому описанию образа человека мы отбросим, насколько это возможно, все оценки этого человека, будь они моральным, этическим, социальным, медицинскими или каким-либо иным образом вытекающими из предварительной точки зрения, и большую часть наших собственных суждений, чтобы из-за них не быть предвзятыми и чтобы направить свой взгляд на модусы экзистенции, в которых эта конкретная индивидуальность есть-в‑мире. (В конце концов, «личность есть то, что есть ее мир, в смысле «ее собственный мир»)²¹. Место исторической фигуры, построенной из впечатлений и оценок, понимается в таком случае посредством феноменологически описанной и проанализированной экзистенции – гештальта. Однако, поскольку этот гештальт в течение ее жизни не сохраняется в одном и том же виде, а претерпевает трансформации, экзистенциальный анализ не может развиваться чисто систематическим образом. Он скорее должен строго ограничиваться фактами жизни-истории. В дальнейшем это будет нами продемонстрировано.

Поэтому, когда бы мы ни говорили о модусах существования, мы говорим о модусах бытия-в-мире и бытия-за-пределами-мира, как мы уже представили в нашем исследовании скачки идей и систематически развили в книге «Основные формы и познание человеческого существования»²². Структурно эти формы относятся к модусам мира. Их единство может быть разработано только феноменологически. Вероятно, именно «в» мире «живет» действительная экзистенция. Поэтому эти модусы являются «бытием-в» каком-либо данном мире и относятся к «я», которое связано с этим «бытием-в», и к любящей «мы-сущности», которая находится за пределами конечного мира и защищается родиной и вечностью²³. По дидактическим причинам в настоящий момент мы развиваем проблему экзистенциальных модусов в отношении случая Эллен Вест с позиции модусов мира, в котором она «живет». Поскольку «мир» всегда означает не только что, внутри которого существует экзистенция, но в то же время как и кто его существования, модусы как и кто, модусы бытия-в и бытия-собой становятся совершенно очевидными «сами по себе» из характеристики моментального²⁴ мира. Давайте далее условимся, что термин «мир» означает в одно и то же время Umwelt, Mitwelt и Eigenwelt. Это, несомненно, не означает смешивание этих трех понятий в одно, а, скорее, отражает общий способ, которым «мир» формирует себя в этих трех мировых областях.

Экзистенциальный анализ (Daseinanalyse, как мы его называем) нельзя смешивать с хайдеггеровской экзистенциальной аналитикой (Daseinanalytic). Первое – это герменевтическое толкование на онтико-антропологическом уровне, феноменологический анализ актуального человеческого существования. Второе – феноменологическая герменевтика бытия, понимаемого как экзистенция и развитого на онтологическом уровне. Сходство выражений оправдано тем фактом, что антропологический или экзистенциальный анализ во всем опирается на такую структуру существования, как бытие-в-мире, которая вначале была разработана экзистенциальной аналитикой. Оба вида анализа уважают научную структуру и метод своих подходов, поэтому со всей серьезностью используют «новые импульсы», которые рождаются на онтологическом уровне²⁵.

Мир

Первые данные, которые представляет нам случай Эллен Вест, это то, что в девять месяцев она отказалась от молока, так что должна была питаться мясным фаршем. Поэтому можно проследить с самого младенчества особенную странность и упрямство по отношению к пище, которая проходит через всю ее жизнь-историю. Это – особенность «сенсорной коммуникации» не в смысле «рефлекса», а в смысле «поведения по отношению к миру». В сенсорной коммуникации мы также живем, или объединяясь, или отделяясь от Umwelt²⁶. В этом раннем отказе от молока открывается «линия демаркации» между телесными и Eigenwelt, и Umwelt, «брешь» в единении с Umwelt, в том смысле, что первое поставлено в оппозицию к последнему. Параллельно с этой оппозицией к Umwelt, возможно, уже существовало сопротивление Mitwelt, – сопротивление тем людям, которые пытались преодолеть идиосинкразию Эллен. В любом случае первое вербальное заявление, сообщенное нам Эллен, стоит в резкой оппозиции к Mitwelt. «Это птичье гнездо – не гнездо птицы». Данное негативное суждение, в котором она отвергает состояние вещей, признанных Mitwelt, показывает, что ее единение с Mitwelt также пострадало от тяжелого удара, или, выражаясь антропологически, что в этом случае построение Eigenwelt с самого раннего возраста происходило в резкой оппозиции к Mitwelt. В дальнейшем это же подтверждают суждения о ней Mitwelt, упрямая, амбициозная, вспыльчивая.

Когда мы говорим о сопротивлении Um- и Mitwelt, эти отношения указывают на значение границы, сопротивляющейся характерным образом, или на вторжение через границу. Здесь Eigenwelt не обращается с доверием к Umwelt и Mitwelt, чтобы позволить себе быть выношенным, выкормленным и развитым ими, а резко отделяет себя от них. Поэтому неудивительно слышать, что уже в детстве Эллен страдала от гнета, «который сама была не в силах понять». Однако с этим гнетом уже связано чувство, что «все пустое». Переживание Um- и Mitwelt, как чисто противоположных и ригидное утверждение Eigenwelt в оппозиции к ним может маскироваться как выражение полноты существования, но в действительности, напротив, оно ограничивает объем экзистенциальных возможностей и редуцирует этот объем до ограниченных секторов возможного поведения. То, что мы называем неповиновением и упрямством, всегда это выражает: экзистенция имеет дело с конкретной ситуацией не как с «открытой миру» – в смысле ее изменчивости, гибкости²⁷, а в смысле зафиксированности раз и навсегда («по собственной воле»), заблокированности вопреки или в оппозиции к Um- и Mitwelt. Вместо, так сказать, «доминирования» над ситуацией, вместо ее всестороннего изучения и принятия на основе этого решения, в данном случае верх берет ситуация, и экзистенция лишается своей подлинной независимости. В этом примере постоянного несогласия с другими и постоянной демонстрации «делания-по-своему» Mitwelt своим «негативным» превосходством подавляет решение человека. (Mitwelt проявляет свое «позитивное» превосходство, оставаясь анонимным.) Поэтому «я» бытия-в-мире как неповинующегося и упрямого является не независимым, аутентичным или свободным «я», а «я», которое определяется, хотя и негативным образом, Mitwelt, — зависимым, не аутентичным и не свободным «я» – одним словом, неповинующимся, упрямым «я».

Но эта экзистенция ограничена, подавлена и «опустошена» не только со стороны Mitwelt, но еще и со стороны собственного «я», а именно, ее актуальной заброшенности в роль женщины. Однако открытое неповиновение и бунт уступают место своевольной попытке заменить эту предназначенную судьбой роль на вымышленную: Эллен Вест вплоть до 16 лет играет только в мальчишеские игры, больше всего любит носить брюки (в то время в отношении девушек это не было настолько привычным, как сегодня) и в 17 лет все еще хочет быть мальчиком, чтобы иметь возможность погибнуть, подобно солдату, с мечом в руке. Мы узнаем о ее невысказанном бунте против женской доли только из ненависти, которую в ней пробудила победоносная улыбка ее бывшего друга. Это больше не случай разрыва между Mit- и Eigenwelt, а реальный, хотя и искусно замаскированный, разрыв между Eigenwelt и «миром-судьбой»²⁸. Здесь экзистенция переживает дальнейшее, гораздо более «решающее» ограничение развития его истинных возможностей, так как вместо принятия роли, которая ей предназначена, Эллен пытается обмануть и себя, и Mitwelt в отношении этой роли. Бытие замещается иллюзией. Здесь экзистенция уклоняется от собственных обязательств, как говорится, «оно облегчает их». С ее самовольным «отделением» себя от Eigenwelt, с одной стороны, и Mit-, Umwelt и миром-судьбой – с другой, приходит определенная самонадеянность, несдержанность и агрессивность собственного мира. О первом свидетельствует поразительный факт того, что она продолжала сосать большой палец вплоть до своего шестнадцатилетия, о втором – ее «амбициозный» принцип «все или ничего» («Либо Цезарь, либо ничего!»).

И все же эта экзистенция выказывает пылкую надежду не только на самое себя. Глубокая религиозная вера, о которой мы слышали и которую она отстаивала, явно противореча своему откровенно нерелигиозному отцу, могла давать Эллен определенное чувство безопасности собственного существования вплоть до ее семнадцатилетия. До какой степени религиозная вера была унаследована Эллен от старой няни (которая, я полагаю, была христианкой), мы не знаем. Из ее прошедшей через всю жизнь сильной привязанности к няне и устойчивого чувства защищенности в ее присутствии мы можем полагать, что с самого начала няня оказывала на Эллен большое влияние.

В 16–17 лет, которые оставили такой заметный отпечаток на ее существовании и когда она в связи со своей первой влюбленностью прекращает мальчишеские игры и сосание большого пальца, ее религиозная вера под влиянием прочтения «Нильса Линна» окончательно рушится, как карточный домик. Сам Нильс Линн повествует о своем «подавленном, лишенном воображения взгляде на мир». «Он не хватал звезд с неба. Он не знал, что ему делать с собой и своими дарованиями». Он надеялся, что человечество достигнет силы и независимости, «если оно, доверяя себе, попытается жить собственной жизнью в гармонии, в большей мере достигаемой человеком в лучшие его моменты, в согласии с которой он погружается в глубь себя вместо того, чтобы проецировать ее во всевластное внешнее божество». Но в конце концов Нильс больше не в состоянии выносить «равнодушия существования, того, что он во всех отношениях – брошенный на произвол судьбы и постоянно обращающийся к самому себе. Нет дома на земле, нет Бога в небесах, нет цели в будущем». Он тоже хотел бы иметь собственный дом. Он находит такой дом, но его любимая молодая жена рано умирает. Продолжая тем не менее верить в Бога, он должен пережить «великую печаль вечного одиночества души». «Это ложь – любая вера в проникновение одной души в другую… Ни в душу матери, которая качала нас на коленях, ни друга, ни жены, которая успокаивала наше сердце…» Он уходит на войну и там получает смертельную рану.

Этот резкий моральный индивидуализм и религиозный нигилизм, столь характерный для конца XIX – начала XX в., проходит через всю книгу, которая пленила столько юных душ. У истинно верующего можно было бы ожидать укрепления его веры. Однако у Эллен Вест эта книга затрагивает родственные струны, она вдруг отрекается от своей веры, которую пестовала в себе в отместку отцу, и ощущает себя убежденной, вероятно, даже укрепившейся в своем индивидуализме. Теперь, не имея больше никакой веры в Бога или обязательств к нему, больше «нигде не заботясь» об оценках Mitwelt, она полностью становится уверенной в себе, определяет цели и направления своих действий, говоря словами Нильса Линна, всецело уподобляясь «отшельнику», тем что в лучшие свои моменты ставит превыше всего согласие с тем, что есть в ней. Благодаря таким понятиям, как «лучшие моменты» и «наивысшее», экзистенция и идея вырастают до сферы преувеличенного. Однако эта преувеличенность требует в качестве коррелята преувеличенный критерий «силы и независимости». После прочтения «Нильса Линна» Эллен приписывает такой критерий себе.

В экзистенциальном смысле, т. е. всегда с точки зрения «бытия-в-мире-за-пределами-мира»²⁹, это означает, что мир, в котором эта экзистенция доминирует, продолжает быть Eigenwelt, idios kosmos, по Гераклиту. Но это также означает, что «я» остается ограниченным страстным желанием и мечтой, что личное «я» есть «я», сведенное к страстным аффектам, желаниям и мечтам³⁰. Тот факт, что теперь Эллен пишет стихи и ведет дневник, в котором в основном зеркально отражается ее собственное состояние и в котором подробно определяются ее собственные цели, показывает, что горизонт ее внутреннего мира расширился, что, по всей видимости, характерно для подросткового возраста, и что это расширение сопровождается серьезной попыткой углубленного самопонимания. Совершенно ясно, что направляющие линии этого самопонимания могут заимствовать ранее упомянутые преувеличенные критерии. Наивысший момент – тот, в котором взгляд устремлен к высочайшему; но это высочайшее, опять же по словам Нильса Линна, есть «сила и независимость человеческой расы в ее вере в саму себя». Отношение Эллен к Mitwelt ранее совершенно негативное, что выражалось в ее вызывающем поведении и упрямстве, теперь замещается положительной («связующей») чертой характера, в которой, однако, вызывающее поведение и упрямство не исчезают, а скорее в которой они сплавляются в единое целое. Вызывающее поведение и упрямство трансформируются в замысел, инициативу, особенно в замысел усовершенствования общества, даже социальной революции.

Если только лишь любовь – дуальный модус экзистенции – реально изменяет вызывающее поведение и упрямство, доминирующие благодаря конкретной ситуации, и может дать экзистенции родину и бессмертие, то амбиция, порожденная вызывающим поведением и упрямством, амбициозное «знание-как-лучше» и «желание-лучшего» означает именно номадизацию³¹ и бесконечное беспокойство экзистенции. Вместо аутентичного отношения «Я–Ты», вместо бытия-одного-с-другим, вместо защищенности в вечном моменте любви, мы обнаруживаем Mitwelt состоящим из простого объединения одного с другими – особенно в форме беспокойного воспользования-недостатками³² и непрекращающегося стремления доминировать и управлять другими. Открытие недостатков «других», Mitwelt, стимулируется вызовом этому Mitwelt, в котором пока что пребывает эта экзистенция, а именно – семье. Недостаток семьи – ее процветание посреди угнетения и бедствования «масс». Конечно, здесь мы также сталкиваемся с чертой «всеобщей любви к человечеству». Однако формы, которые эта черта приобретает, выдает тот факт, что здесь эта любовь к человечеству, как часто бывает, рождена не из чистой любви и не находит кульминации в чистом милосердии, а побуждаема честолюбием и положена в основу амбициозного служения «запечатленному в веках имени». Но давайте также не забудем пожизненную преданность столь многих «других», которые получали от Эллен заботу, и ее собственное реальное страдание от «социальной несправедливости». Такое было бы невозможным без зачатка истинной любви. Тот факт, что этот зачаток оставлен настолько в непроглядной тени, вероятно, подавлен, есть один из главных источников страдания и пытки этой экзистенции. Без этой (нереализуемой)³³ страстной жажды родины и вечности в смысле любви, без тайного знания возможности бытия-за-пределами-мира, эта экзистенция не страдала бы от своей пустоты и обедненности до такой степени, как в действительности оно страдало: это существование не превратилось бы в ад. Для того, кто полностью лишен способности любить, существование может стать бременем, но не адом.

Так много таится в этом непреодолимом «побуждении» Эллен Вест к социальному служению, которое не утоляется почти до конца ее жизни. В первую очередь через это стремление ей открывается мир делания или практического действия, практический мир. Если мы говорим о человеке, что он обеими ногами крепко стоит на земле, мы имеем в виду его устойчивость в этом мире. Именно практическое действие, которое спускает экзистенцию на землю, учит ее стоять и ходить по ней, если выразиться точнее – в практическом действии, в повседневном до- и внепрофессиональном поведении (семья, дружба, игры, спорт), и в профессиональной активности экзистенция утверждается на земле, создает собственное жизненное пространство, собственные ориентации и одновременно с этим свое «практическое “я”». «Потому что только через практическое мы впервые по-настоящему становимся уверенными в собственном существовании». Тот, кто прочно стоит на земле обеими ногами, знает, где он стоит, куда он движется, как он движется и кем он («в практической жизни») является. Такое стояние, передвижение и знание мы называем «переходом», то есть «перемещением от одного места к другому», которое знает о себе, своей точке зрения и своей цели. Мы определили и проанализировали это движение, используя старый философский термин, как дискурсивную форму среди основных модусов экзистенции³⁴.

В существовании Эллен Вест этот базисный модус претерпевает значительные изменения. Ее экзистенция не стоит «прочно на земле обеими ногами», то есть ни ее независимость, ни ее возможности ориентации не могут укорениться в практическом действии. Экзистенция передвигается по земле только с усилием, возможно, конвульсивно; ее стоянию-на-земле постоянно противоборствуют трепетание и полет в воздухе и ограниченность земным и подземным. Оба эти направления экзистенции, или по крайней мере их возможности, и миры, скрытые за ними, ясно видны в стихах, дневниковых заметках, письмах и устных высказываниях Эллен.

Таким образом, миры, в которых это Dasein (означающее «существование» или буквально – «быть там») имеет это Da («там»), – это мир на земле, мир воздуха и мир в земле и под землей. Экзистенциальное движение по земле – переход, в воздухе – полет, в земле и под землей – ползание. Каждому из этих движений соответствует специфический модус темпорализации³⁵ и пространственности, каждому – специфическая консистенция материала, его особая яркость и насыщенность, и каждое представляет конкретное контекстуальное³⁶ единство. Если первый мир представляет собой контекстуальное единство в смысле практического действия, второй мир означает мир «окрыленных» желаний и «возвышенных идеалов», а третий – мир «притяжения к земле» («Валленштейн»)³⁷ «приземляющего», отягощающего, обременяющего желания – коротко говоря, это мир, структурированный требованиями «естественного существования». И теперь нельзя не согласиться с истинностью того, что мир, который сужает существование до все меньших возможностей, «останавливает» и даже «запирает» существование в точке, где экзистенция в конце концов раздавливается и сводится им на нет, – это мир аппетита и жадности, следовательно, опять-таки – конкретный сектор Eigenwelt.

Но давайте опять обратимся к историческому. Даже в самых ранних стихах, часто являющихся реминисценциями «Нильса Линна», мы находим контраст между «воздушным» миром, в котором, как представляется Эллен, она взлетает в неограниченной жажде свободы, и ограниченным миром, гробом, из которого она рвется наружу. Первый мир нам хорошо известен из наших исследований скачки идей. Это мир «воздушной» мысли, «духа ветра», как выразился Софокл³⁸, изменчивый, летучий, просветленный мир оптимистического познания, говоря обобщенно, «высокого» духа. Но с самого начала этот мир сталкивается с противоречиями. Особенно интересно и очень важно для нашего исследования точно установить, какие материальные обстоятельства провоцируют это противоречие и как медленно изменяются сами эти обстоятельства. Вначале, это потемнение неба, погружение огненного шара солнца в океан, жуткое завывание ветра, корабль, неуправляемо дрейфующий по волнам жизни, серые, промозглые вечерние туманы, безнадежное похоронное завывание древесных крон, постепенно стихающая птичья песнь (позже к этому добавилась ледяная холодность).

В дополнение к этому противоречию, вначале обнаруживающемуся в чисто атмосферной и сценической обстановке, появляется и систематическое сдерживание и ограничение ее «воздушных» оптимистически амбициозных планов, посредством чего, однако, Эллен в то же время пытается избежать надвигающихся сумерек. Эллен Вест осознает, что человек должен строить свой мир в малом. С этой целью она прежде всего призывает к работе: «практическое действие» должно помочь ей, но опять не ради ее самой, а чтобы обрести бессмертную славу, как наркотик для печали и горя, чтобы заставить себя забыться, избежать оков мира, в котором свет угас и радость жизни увяла, спасти себя от безумия и сумасшедшего дома. Мы видим, как конвульсивно Эллен Вест, впав в экзистенциальное противоречие, стремится противостоять крайностям настроения, в которые бросается ее существование, пытаясь снова твердо встать обеими ногами на землю, что всегда может означать лишь одно: работу. Но это усилие не увенчивается продолжительным успехом. Трудовому строительству мира в малом постоянно противостоит искушение легкого полета в ярком просторе великолепия цвета и яркого праздника «воздушного» мира.

Но ее неудача в реализации «прежних планов и стремлений» не вызывает нового побуждения к дальнейшему строительству и освоению мира практического действия, она скорее трансформирует мир в беспредельную опустошенность, безмолвную тишину и ледяной холод, в котором Eigenwelt сжимается до бесконечно малой точки. Ее душа устала, колокола смерти не умолкают в ее сердце³⁹. К чему, зачем все это, если единственный удел – стать прахом, забытым после короткого промежутка времени в холодной земле? Это существование не живет с экзистенциальной точки зрения как длительность, другими словами, оно не продолжается твердо перед лицом смерти, а материализуется как что-то имеющееся⁴⁰ в течение определенного промежутка времени, как нечто, что однажды перестанет существовать, рассыплется в прах и будет похоронено в забвении⁴¹. Стремление к прославленному имени, которое останется на людских устах и через сотни лет, – это только экзистенциальное последствие такой материализации существования, а именно, заглушение экзистенциальной пустоты и слабости посредством планов как можно более обширной и длительной славы в будущем мира.

Однако в 16 лет в ее жизни-истории появляется нечто, что принадлежит летучему, воздушному миру, и отнюдь не может пониматься как происходящее из мира одиночества. Сама Эллен Вест хотела бы быть маленькой и эфирной, как выбираемые ею девушки-подруги. Благодаря силе этого желания эфирный мир, как мы будем его называть отныне согласно собственной терминологии Эллен, распространяет свои чары не только на Umwelt и Mitwelt, но также и на Eigenwelt. Все же именно сфера Eigenwelt должна оказывать самое мощное сопротивление «эфирнализации» самой своей силой тяжести, непроницаемостью и сплошным наполнением пространства – своей массивностью и непрозрачностью, то есть телесной сферой. (Поскольку мы теперь также можем установить, что тело⁴² олицетворяет идентичность земного состояния – моего тела – и внутреннего тела-осознания – «существования-в-теле»)⁴³. Вместе с этим желанием экзистенция перенапрягается собственным весом. В повседневной речи такое сверхнапряженное желание совершенно правильно определяется фразой «сбиться с пути»⁴⁴, так как здесь экзистенция «сбивается с пути» в ситуации, из которой действительно, по-видимому, нет никакого выхода⁴⁵.

Одновременно с появлением этого желания – пагубного, поскольку оно означает, что конфликт между двумя мирами достиг своего апогея в единственной конфликтной ситуации и, таким образом, зафиксировался – эфирный мир как таковой приобретает все более и более определенные очертания, но в то же время сопротивление безнадежного, унылого, мрачного, тусклого мира тоже «удесятеряется». Особенно острым становится контраст между миром, заполненным солнечным светом, ускоренным ростом и цветением весны, шелестом листвы и лучезарными голубыми небесами над свободным диким ландшафтом, то есть бесконечно просторным, изменяющимся, сияющим, теплым и разноцветным миром (одним словом, эфирным миром) с ограниченным, неподвижным, сырым и темным, холодным, бесцветным подземным миром, миром гробницы, «где не светит яркое солнце жизни». Однако к этому прибавляется кое-что еще: если раньше при взгляде на погружение огненного шара в океан и промозглые туманы, окутывающие морское побережье, Эллен призывает мрачного холодного морского властелина, чтобы он спас ее, а точнее, чтобы он пришел и зацеловал ее до смерти в неистовых объятиях, то теперь она призывает Отче (Бога), царящего над облаками, чтобы тот забрал ее обратно к себе. Эротизм и религиозность (не вполне угасшая, хотя и эстетически приукрашенная) вступают здесь в союз для спасения экзистенции от сырого, темного, гробового, могильного мира. В эфирном мире как таковом экзистенция не может обрести твердой опоры и отшатывается в ужасе перед подземным миром праха, миром могилы. Как и в случае с пациентом, сбитым с толку своей скачкой идей⁴⁶, экзистенция нуждается в стабильном якоре спасения, и этот якорь, как и в том случае, – связь с отцом и эротико-мистическое страстное желание обращения к нему и союза с ним. Однако этот союз, как подробно она описывает, возможен только в смерти. Эллен не жаждет смерти, которая просто подвела бы ее к концу, и не жаждет обессмертить свое имя. Снова овеществление существования прорывается дуальным модусом экзистенции, тайным намеком на любящую встречу и родину, на возможность тем самым на бытие-за-пределами-мира. Однако бытие-за-пределами Эллен не начинается и не кончается в бытии-в-мире, как это бывает в цельном экзистенциальном феномене любви, а, как мы увидим, в обращении к небытию.

Поскольку эти страстно желаемые возможности спасения в воде и в небе занимают все более видное положение, спасение на земле – «твердое стояние обеими ногами на земле», или практическое действие, – постепенно отступает. Чем более лучезарным и одушевленным становится эфирный мир, тем больше мир в земле и под землей затвердевает.

Поначалу эфирный мир все больше наполняется светом, цветом и колоритом. Волны света, как золотые лучи, покрывают пшеничные поля, деревни и долины, а весенние бури проносятся по миру. Ее тело, и это опять-таки имеет величайшее значение, вначале все сильнее сливается с этим миром. Ее кровь пульсирует и струится по артериям, каждая струна в ней трепещет, грудь вздымается от пьянящей радости юности, ее молодое, сильное тело вытягивается, и совершенно невозможно усидеть на месте (что уже превратилось в пытку на Сицилии). Прогулки замещаются верховой ездой и преодолением барьеров, и нет лошади, слишком опасной для нее. Ясно, что такая деятельность не подходит для тучного тела, а требует, чтобы оно было гибким и сильным.

В этом облике мира, который, по крайней мере, соединяет эфирный мир с практикой спорта, у любви тоже есть свое слово. Сейчас она больше не занята мрачным, холодным морским владыкой из глубин океана или Богом, который правит за облаками, а посвящает время мужчине, своей ровне, тому, кто ходит по земле. Он должен быть высоким, сильным, безупречным и незапятнанным; он должен быть полон жизни и наслаждаться солнечным сиянием и работой, наслаждаться ею и ее детьми. Здесь мы видим попытку гармонизовать, по крайней мере в воображении, эфирный и земной, практический мир, гармонию на семейной почве любви (между мужчиной и женщиной).