Kitobni o'qish: «Прививка для императрицы: Как Екатерина II и Томас Димсдейл спасли Россию от оспы»

Переводчик: Алексей Капанадзе

Редактор: Нина Юдина

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Лидия Разживайкина

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Мария Смирнова, Елена Чудинова

Верстка: Кирилл Свищёв

Дизайн обложки: Денис Изотов

Иллюстрации на обложке: Catherine II by J.B. Lampi, Thomas, Baron Dimsdale. Mezzotint by T. Burke

Иллюстрации в книге: Wellcome Collection, The Royal Society, Государственный музей-заповедник «Петергоф», Государственный Эрмитаж, РИА «Новости», Библиотека Гёттингенского университета, Государственная Третьяковская галерея, Библиотека Конгресса

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Lucy Ward 2022

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Лайаму

Предисловие
Серебряный ланцет

Cобою подала пример.

Надпись на памятной медали, выпущенной в 1772 г. в ознаменование прививки российской императрицы Екатерины II от оспы

В один из промозглых октябрьских вечеров 1768 г. к дому Вольфа (купеческой летней резиденции, превращенной в карантинную больницу), расположенному на окраине Санкт-Петербурга, подкатил срочно вызванный экипаж. После нескольких недель тайных приготовлений из Зимнего дворца наконец поступило известие: императрица Екатерина II с нетерпением ждет своего английского врача – Томаса Димсдейла.

Томас Димсдейл был готов к этому, но все же предстоящее дело вызвало у него некоторое беспокойство. Он быстро забрался в карету вместе с сыном Натаниэлем, студентом-медиком. Натаниэль держал на руках спящего ребенка – шестилетнего Александра, выглядевшего слишком маленьким для своих лет. Мальчика закутали в меха, чтобы уберечь его от осеннего холода и побороть начавшуюся лихорадку.

Отъехав от охраняемых ворот дома Вольфа, карета помчалась по улицам, озаренным светом почти полной луны, на юг, к реке, до которой было совсем недалеко. Серые воды широкой Невы еще не замерзли, и экипаж пересек ее по наплавному мосту, после чего проследовал к задней части Зимнего дворца, подальше от шумной набережной. Как и было условлено, карета остановилась у ворот, расположенных близ величественных фасадов Миллионной. Докторов спешно препроводили внутрь и провели наверх по задней лестнице. Там их ожидал барон Александр Черкасов, президент Медицинской коллегии, получивший образование в Кембридже, – ему предстояло выступить в роли переводчика.

Пока они торопливо шли по богато украшенным коридорам, Томас испытывал трепет, и не без оснований. Да, за прошедшие несколько десятилетий 56-летний врач отточил практику прививки от оспы – целенаправленного заражения пациентов небольшой контролируемой дозой смертоносного вируса с тем, чтобы в дальнейшем они обрели иммунитет к этому ужасному недугу. Программный труд, объясняющий его методы, вышел всего годом ранее, в 1767 г., но в то время печаталось уже четвертое издание. Влияние этого трактата распространилось по всей Европе, подтверждая роль Англии как всемирного центра знаний и опыта по части профилактики оспы.

Несмотря на свою славу безупречного специалиста, успешно сделавшего тысячи прививок самым разным пациентам – от богатых аристократов, плативших за это немалые суммы, до нищих подкидышей, которых он прививал бесплатно, Томас знал, что ставки необычайно высоки. На карту была поставлена не только его собственная репутация, но и репутация медицинской процедуры, которая, он твердо верил, способна противостоять одной из величайших в истории угроз человеческому здоровью. В случае катастрофы (а испытания на русских пациентах, проведенные в доме Вольфа, встревожили Димсдейла противоречивыми результатами) оказалась бы запятнанной сама наука, а в общественном сознании возобладали бы предрассудки и суеверия.

Помимо страха за процедуру Томасу следовало беспокоиться о своей безопасности и о том, как все происходящее скажется на его положении на родине. Из Британии сам король Георг III следил за успехами подготовки к царской прививке, а дипломаты в Лондоне и Санкт-Петербурге встревоженно обменивались новостями. Им явно хотелось побыстрее оставить позади это политически рискованное дело. В английском ярмарочном городке Хартфорде семейство, которое Димсдейл неохотно покинул три месяца назад, молилось о его благополучном возвращении.

Ощущение опасности для Томаса лишь усиливало обещание императрицы: если что-то пойдет не так, у ворот дворца ждет особый экипаж, который тут же домчит его в безопасное место – на яхту, пришвартованную в Финском заливе и готовую отплыть к берегам Англии. Было понятно, что смерть государыни от рук иноземца тут же породит желание отмщения. Димсдейл лично видел и блистательность русского двора, и мрачную жестокость жизни за его пределами. Он не без причины полагал: если в случае неуспеха процедуры ему не удастся немедленно бежать, он поплатится жизнью за свою врачебную ошибку.

Все это занимало мысли Томаса, когда он вошел в небольшой зал, где ее величество императрица Екатерина II в одиночестве ожидала его – с совершенно спокойным видом и, судя по всему, абсолютно уверенная в необходимости процедуры. Дивясь ее решимости, Томас достал серебряный с перламутром футляр размером не больше своей ладони и откинул снабженную петельками крышку. В футляре обнаружились три лезвия с перламутровыми ручками. Вынув одно из них, он опустился на колени возле Александра, пребывавшего в полубессознательном состоянии, и обнажил руку мальчика до плеча, чтобы отыскать место, куда привил его несколькими днями ранее. Извлеченным ланцетом он проткнул образовавшийся волдырь и перенес на лезвие каплю зараженного материала. Императрица подтянула парчовые рукава платья, и врач сделал мельчайшие проколы в бледной коже верхней части ее рук, внеся по капле зараженной жидкости в каждый надрез.

Процедура была завершена почти мгновенно – какому-нибудь игроку едва хватило бы времени, чтобы бросить кости. Самодержице всероссийской согласно ее личному желанию целенаправленно сделали прививку от оспы – страшного древнего заболевания, которое за столетия уничтожило около 60 млн человек, а обезобразило и ослепило неизмеримо больше. Прежде у Томаса не было неудачных прививок, но любой укол лезвием был рискованным.

Екатерина отправилась почивать. Врачи, несущие мальчика, вышли наружу, в холодный петербургский вечер. Оставалось одно – ждать.

Рано утром, после тайного визита врачей в Зимний дворец, Екатерина поехала в карете в Царское Село – изящное поместье, располагавшееся примерно в 20 милях к югу от Петербурга. Там, как следует укутавшись от холода, она прогуливалась по парковым угодьям (они почти не изменились и по сей день), по окаймленным деревьями аллеям, на которые опадали последние листья, тут же уносимые ветром. В тот день ее трапеза была простой: жидкий суп, вареная курица, овощи. Затем она почти час поспала и проснулась свежей и бодрой. Настроение государыни, как отметил ее врач, было «веселым и жизнерадостным», однако в последующую ночь вокруг надрезов на ее руках началась боль, ее суставы заныли, затем появились головокружение и жар. Вирус оспы, один из самых опасных из всех известных человечеству, проник в ее кровеносную систему. Организм Екатерины готовился сопротивляться. Пути назад не было.

Докторский ланцет, XVIII в.

Введение
Пятнистое чудовище

…самое ужасное из всех орудий смерти.

Томас Бабингтон Маколей¹

Перед нами история встречи самого интимного свойства. Но это не история любви – во всяком случае, не в привычном смысле этого слова. Связь между английским врачом Томасом Димсдейлом и российской императрицей Екатериной Великой не принадлежала к разряду романтических, однако она была по-своему физической и более опасной, чем те сексуальные интрижки, которые в нашем сознании слишком часто затмевают наследие Екатерины. Отношения императрицы с этим доктором, продолжавшиеся вплоть до ее смерти в возрасте 67 лет, были более значимыми, чем мимолетные романы с некоторыми из любовников. Они защитили ее собственную жизнь, жизнь ее сына и наследника (а позже – двух ее внуков) и позволили запустить прививочную программу по всей ее огромной империи. При этом и сама императрица, и ее врач рисковали жизнью: она – из-за процедуры (хотя перед этим тщательно взвесила свои шансы), он – в силу тех печальных последствий, которые, скорее всего, наступили бы для него, случись худшее.

Пара обсуждала тайный план. В ходе этих обсуждений врач иногда сидел на изукрашенной кровати пациентки вместе с ее любовником, графом Григорием Орловым. Когда кончилось лето и наступили прохладные осенние дни, между врачом и государыней протянулась нить доверия, которая не рвалась в течение всей жизни императрицы. Врач испытывал тревогу, государыня была полна решимости, но оба придерживались единого мнения по поводу предстоящей процедуры.

Новость о прививке российской императрицы разлетелась по всему миру: о ней сообщали в американских газетах, о ней судачили в лондонских кофейнях, о ней слагали торжественные строки французские и немецкие поэты. К тому времени королевские дома Европы, следуя примеру британских Георгов, уже привили своих отпрысков, но Екатерина II стала единственным правящим монархом, который самолично подвергся этой процедуре – отважное деяние, с тех пор почти забытое. Она приложила все усилия, чтобы сделать свой поступок достоянием общественности. Тому было множество причин, но ее основная задача состояла в том, чтобы на примере собственного тела показать наиболее действенное на тот момент средство, позволяющее побороть главный бич XVIII в. – оспу, бросить вызов предрассудкам и способствовать прославлению достижений науки.

Императрицу и ее врача объединяла общая цель, но сама их связь стала во многих смыслах встречей противоположностей. Екатерина, к 1768 г. правившая Россией уже шесть лет, не только отобрала престол у своего психически неуравновешенного супруга Петра III, но и сохранила корону, после того как мужа через несколько дней убили ее же союзники. Смелая, харизматичная, обладающая острым политическим чутьем 39-летняя Екатерина главенствовала над блистательным, обожающим удовольствия петербургским двором. Ее стиль можно назвать непринужденным, даже в чем-то игривым, однако она отличалась быстротой ума и немалой любознательностью. «Я принадлежу к числу тех, кто любит разбираться в причинах, во всех этих "почему"», – писала она впоследствии барону Фридриху Гримму, журналисту и одному из многочисленных адресатов ее посланий среди европейской интеллектуальной элиты.

Принцесса из малозначительного немецкого рода, с ранней юности запертая в темнице стратегического брака с наследником российского престола, Екатерина быстро поняла дипломатическую важность внешней, показной стороны вещей. Она использовала свой переход в православие и театрализованную коронацию, чтобы выразить любовь к приютившей ее стране, через иконографию официальных портретов демонстрировала уникальную разновидность своей женской власти.

К моменту прибытия Томаса даже необъятная территория России уже не могла сдержать амбиции государыни. Императрица готовилась к захватнической войне с Турцией на южных рубежах, при этом обращаясь на запад, к великим державам Европы эпохи Просвещения, в поисках художественного и культурного вдохновения, а также новейших плодов философской и научной мысли.

Екатерина являлась во всех смыслах общественной деятельницей, а вот Томас Димсдейл, рожденный в семействе квакеров и проживавший в обширном сельском доме у самой окраины английского ярмарочного городка Хартфорда, отец семерых детей, был по природе своей человеком закрытым и нелюдимым. Одевался он довольно просто: темный костюм, туго завитой парик. Потомственный медик, Димсдейл успел послужить хирургом и армейским лекарем, прежде чем обратиться к прививкам от оспы. Медицинская практика в графстве Хартфордшир, в Лондоне и за их пределами давала ему весьма неплохие средства к существованию, но параллельно Томас разработал новейшие и наиболее эффективные методики прививок, опубликовав их в виде трактата, который принес ему международную известность. Несмотря на успех, он не стремился к личной славе. Он проводил кропотливые эксперименты, тщательно записывал и анализировал свои открытия, стараясь не подвергать риску никого из многочисленных пациентов и не подставлять под удар репутацию прививочного дела.

И императрица, и Димсдейл отмечали: запись прививочной процедуры во всех ее физических аспектах играла весьма важную роль в их общей миссии по ее продвижению. Впоследствии об этом забыли. Историю Екатерины подчинили себе другие, предпочтя после ее смерти изображать ее тело как орудие сладострастного желания, а не как символ первопроходческой медицинской практики. Но это событие изгладилось из памяти человечества еще и из-за того, что метод прививок (английское слово inoculation происходит от латинского inoculare, означающего прививание новой почки, побега или глазка от одного растения к другому) и сам почти забылся. Новые открытия затмили «утраченное столетие» в истории иммунизации, хотя его впечатляющие достижения проложили дорогу к самой, быть может, важной медицинской методике, известной человечеству, – к вакцинации.

В основе прививки лежал принцип «клин клином вышибают». Чтобы защитить пациентов от оспы, им целенаправленно вводили крошечную дозу вируса – каплю гноя от человека, заразившегося оспой естественным путем или вследствие прививки. Материал вносили в надрез на коже, тем самым вызывая легко протекающее заболевание, дающее, однако, тот же пожизненный иммунитет к оспе, что и естественное заражение.

Эта процедура и прежде была столетиями известна во многих частях мира как народная практика. В начале XVIII в. она стала проникать в Европу из Турции. Там пожилые женщины хранили инокулят (зараженный прививочный материал) в ореховой скорлупе и вводили его детям нехитрым способом – с помощью тупой иглы. Пионеры этой практики в Британии придали ей западный медицинский лоск и внесли в нее опасные изменения, от которых постепенно отказались, во многом вернув метод к его изначальному виду, однако тут же столкнулись с антипрививочными силами – скептиками и религиозными оппонентами, убежденными, что лишь Господь должен управлять распространением недугов. Сторонники прививок проявили упорство и благодаря беспрецедентным всемирным усилиям сумели выработать безопасный и надежный метод, несущий в себе лишь минимальный риск. В Британии он применялся настолько успешно, что дальновидные доктора (в том числе и наш Томас Димсдейл) надеялись на чудо: быть может, оспу, этот бич, столетиями терзавший человечество, в конце концов удастся полностью искоренить.

Тем не менее прививочный метод имел серьезные недостатки. Живой вирус натуральной оспы – возбудитель этой болезни – остается опасным биологическим оружием, требующим осторожного обращения. Важнее всего то, что пациенты, получившие прививку оспы, на протяжении короткого периода были заразными для окружающих – существовал риск, что они, защищаясь сами, передадут смертельную болезнь другим.

Именно эти опасения побудили глостерширского врача Эдварда Дженнера (он тоже прививал оспу, к тому же в детстве сам страдал от последствий скверно сделанной прививки) проверить достоверность слухов о том, что более мягкие формы вируса оспы, которыми болеют сельскохозяйственные животные, тоже могут создавать иммунитет к человеческой оспе, но без риска заразить пациентов именно человеческой разновидностью болезни. Прививочная технология уже была доступна и проверена, Дженнеру требовалось лишь модифицировать ее, чтобы установить, справедлива ли его теория. В 1796 г. он вытянул гной из оспенных волдырей на руке молочницы, заразившейся коровьей оспой в ходе дойки, и при помощи ланцета перенес этот материал в руку сына своего садовника. Дженнер назвал эту процедуру прививкой коровьей оспой. К тому времени, когда он провел нужные испытания, доказал действенность и опубликовал методику этой адаптированной процедуры, она уже была известна под новым названием – вакцинация, образованным от латинского слова vacca – «корова».

Вакцинация стала революционным шагом в развитии науки. Она задействует иммунный отклик организма на мягкую форму заболевания, чтобы защитить человека от его смертоносной разновидности. Не прошло и десятка лет, как этот метод начал активно применяться по всему миру. Он быстро вытеснил прививки в прежнем значении этого слова. Механизм процедуры оставался тайной вплоть до середины XIX в., когда французский микробиолог Луи Пастер и немецкий врач Роберт Кох доказали справедливость микробной теории распространения болезней. Мир поддержал предложение Пастера, согласно которому слово вакцина должно было стать общим термином применительно к методам лечения, подразумевающим использование бактерий или вирусов для создания иммунитета к тем или иным инфекционным заболеваниям².

Вакцинация изменила мир, но она не появилась бы без прививочного метода старого типа. Столетие иммунологического прогресса, то самое время, в которое вступил Дженнер, проложило дорогу к одному из самых важных медицинских достижений в истории, спасшему миллионы жизней. В течение нескольких десятилетий до выхода фундаментального труда Дженнера врачи испытывали и совершенствовали метод, который он позже адаптировал. Они обменивались знаниями и вырабатывали понимание тех принципов, которые сделали возможным его следующий шаг, имевший огромное значение.

В ходе активнейшего международного сотрудничества с постоянным распространением трактатов и статей в Европе и колониальных владениях в Америке постепенно рос необходимый корпус знаний, расширялся практический опыт. Прививки упоминались в газетах, журналах, церковных проповедях, рекламных объявлениях, письмах, карикатурах, стихах. Во всем этом играли свою роль инокуляторы-любители, матери-аристократки, рабы и рабыни, философы, сироты, узники тюрем, принцессы. Эдварда Дженнера часто называют отцом вакцинации, но у нее имелось множество дедушек и бабушек, которые тоже заслуживают своего места в истории.

Оспа, жуткое «пятнистое чудовище», как называли этот недуг в Англии XVIII в. из-за характерной сыпи в виде плотных бугорков, выступающих на коже больного, была заболеванием ужасным и смертоносным. Лекарства от нее не существовало, более того, его так и не нашли. Сегодня, когда мир столкнулся с новыми кризисами, связанными со здоровьем, мы в какой-то степени утратили память о страшном воздействии этого монстра, хотя его мрачная тень по-прежнему живет в глубинах нашего воображения. Сокрушая империи и резко сокращая население целых стран, оспа тысячелетиями бушевала по миру, убивая и калеча миллионы людей из всех слоев общества и тем самым меняя ход истории.

В пору ее пугающего «расцвета» это было «самое ужасное из всех орудий смерти», как писал в 1848 г. историк Томас Бабингтон Маколей. Он отмечал: «Оспа всегда пребывала где-то рядом, наполняя церковные погосты трупами, терзая постоянным страхом всех, кого она еще не поразила, оставляя на тех, чьи жизни они пощадила, отвратительные следы своей власти»¹³. Кожа, изрытая оспинами, шрамы, как от ожогов, поврежденные конечности, слепота – все это служило постоянным зримым напоминанием о катастрофической силе вируса. Среди уцелевших жертв болезни, которые остались жестоко изуродованными ею, был и Петр, муж Екатерины. Молодой жене казалось, что его покрытое шрамами распухшее лицо «омерзительно»². Заражение вирусом было практически неизбежным. В те времена существовала поговорка: «От любви да от оспы мало кто убежит».

Мы точно знаем, когда оспе пришел конец: в 1980 г. Всемирная организация здравоохранения заявила, что заболевание искоренено. По сей день это единственная болезнь, которую удалось стереть с лица земли посредством усилий человека³. Лишь за первые восемь десятилетий XX в. она уничтожила, по оценкам специалистов, около 300 млн человек⁴. Проследить ее древние корни труднее. Никто не знает, где и когда оспа впервые стала поражать людей, хотя она, вероятно, адаптировалась постепенно, быть может возникнув в виде сравнительно безобидных форм вируса оспы одомашненных животных, когда человек впервые начал жить в сельскохозяйственных поселениях, или в результате контакта людей с дикими животными. Как показывают археологические находки, вирус закрепился на территории Восточного Средиземноморья и долины Инда уже 3000 лет назад. Лезии, похожие на оспины, испещряют лица египетских мумий 2000-х гг. до н. э. В дошедших до нас китайских и индийских письменных источниках IV в. наглядно описаны вполне узнаваемые симптомы оспы.

Спустя еще три столетия заболевание проникло в Европу и стало постепенно распространяться вместе с передвижениями купцов, крестоносцев и армий завоевателей. В XVI в. вспышки недуга наблюдались почти на всем континенте. Конкистадоры и работорговцы занесли смертельный вирус в Северную и Южную Америку. Там оспа не встретила иммунитета у жителей и содействовала разрушению империй ацтеков и инков, да и вообще погубила огромное число коренных американцев.

Английская королева Елизавета I в 1562 г. пыталась бороться с болезнью, завернувшись в алую материю: ее врачи верили древнему, но безосновательному представлению, согласно которому красный цвет отвращает этот вирус. Королева впала в кому, но все же выжила, хоть и навсегда осталась покрыта оспинами, которые замазывала свинцовыми белилами.

Столетия спустя оспа стала главным европейским убийцей, обогнав по вирулентности бубонную чуму. Каждый год от нее погибали сотни тысяч людей по всему континенту. Среди заразившихся умирал примерно каждый пятый, причем наиболее часто жертвами становились дети (с огромным отрывом от прочих возрастных групп). Но даже тем, кто избежал вируса в младенчестве, редко удавалось спастись от него впоследствии. В марте 1685 г. писатель Джон Ивлин поведал в дневнике о том, что его дочь Мэри, 19 лет, умерла от оспы, «к нашей несказанной скорби и потрясению. …О милое, сладчайшее и желаннейшее дитя, как мне расстаться со всем этим благом и добродетелью, не испытывая горечь печали и нежелание любящего родителя смириться с утратою?» Не прошло и полугода, как его другая дочь, по имени Элизабет, пала жертвой этого же недуга, отправившись в могилу вслед за сестрой.

Монархи вовсе не были в большей безопасности перед этим бичом народов, не принимавшим в расчет ни общественное положение, ни чины, ни титулы. В Британии королева Мария II скончалась от особенно вирулентной формы оспы в 1694 г., к ужасному горю своего супруга Вильгельма Оранского. Вскоре от этой же болезни умер Уильям, герцог Глостерский, единственный остававшийся в живых сын наследницы царственной четы – королевы Анны. Ему было всего 11 лет. Мальчик являлся последним наследником королевской династии Стюартов, и после кончины Анны британский престол перешел к Ганноверской династии. В который раз оспа изменила течение истории.

Но все эти смертоносные волны и их политические последствия меркнут по сравнению с дальнейшими ужасами, вызванными оспой. В XVIII в. она в полной мере обрушила на Европу свою гибельную мощь. Спрятаться было негде. По континенту прокатывались катастрофические эпидемии, то затухая, то вспыхивая вновь. Они уносили в могилу и младенцев, и тех, кому до этого посчастливилось избежать заражения. В Лондоне и других крупных городах заболевание стало эндемическим, то есть присутствовало постоянно. В эту «эпоху оспы» (как ее стали называть) в одной только Европе недуг, по оценкам ученых, ежегодно уносил жизни примерно 400 000 человек⁵.

На протяжении этих десятилетий вирус поражал не только организм отдельного человека, но и, по сути, все аспекты жизни общества. Его присутствие в английской культуре было неизбежно: в семейных письмах постоянно звучали такие мотивы, как страх заражения и скорбь о близких, ставших жертвой болезни; в дневниках изливалось личное горе; поэты и романисты использовали драматическую силу этой убивающей и обезображивающей болезни, чтобы создавать эффектные повороты сюжета и усиливать эмоциональное воздействие текста. Даже бесстрастная похоронная статистика, содержащаяся в приходских книгах, дает некоторое представление об истинной цене, которую людям приходилось платить за этот недуг.

Так, приходские книги Литл-Беркхамстеда (местечка неподалеку от Хартфорда – родины Томаса Димсдейла) отмечают прошедшие в январе 1768 г. похороны Джорджа Ходжса, бедного деревенского мальчика «примерно десяти лет от роду». Приходской священник записал: после того как ребенок болел уже несколько дней, отчаявшиеся родители обратились за советом к доктору Димсдейлу, который тем же вечером, пробравшись сквозь снег «футовой глубины», сумел дойти до жалкого жилища семейства. Обнаружив, что Джордж покрыт грязью и язвами, «доктор с присущим ему человеколюбием обмыл больного, устранил все неприятные помехи и попечением своим продлил ему жизнь на несколько дней. Возвратясь в пасторат⁴, он сообщил мне, что это оспа наихудшей разновидности»⁶. Попечение Томаса, возможно, и облегчило страдания мальчика, но жизнь юного Джорджа уже нельзя было спасти.

Дети бедняков умирали от оспы в неисчислимых количествах, но и европейские дворцы оставались уязвимыми перед этим страшным поветрием. На протяжении XVIII в. оспа погубила пять царствующих монархов, в их числе и российского императора Петра II, 14-летнего внука Петра Великого: он умер в 1730 г., в день собственной свадьбы. В Вене императрица Мария Терезия, принадлежавшая к династии Габсбургов, оправилась от недуга, но он страшной волной пронесся по ее двору, забрав жизни ее сына, двух дочерей и двух невесток в 1767 г.

Немудрено, что российскую императрицу Екатерину II терзал страх перед оспой, явно угрожавшей и ей самой, и ее болезненному 13-летнему сыну – великому князю Павлу. В Санкт-Петербурге годом позже снова разразилась вспышка болезни, и весной Екатерина выехала из столицы. Она стала проводить время в своих дворцах, рассеянных вдоль ветреного побережья Финского залива или укрытых в сельской местности. «Я бегала из дома в дом, целые пять месяцев была изгнана из города, не желая подвергать опасности ни сына, ни себя», – позже напишет она прусскому королю Фридриху Великому⁷.

Но вируса нельзя было избегать вечно. Чтобы защитить себя, своего наследника и свой престол, императрица нуждалась в более надежном методе. С приходом лета она приняла судьбоносное решение: и она, и ее сын должны получить прививку. Так началось осуществление плана, который привел Томаса Димсдейла из маленького английского ярмарочного городка в столицу России. В ходе своего путешествия он преодолел 1700 миль.

Я пишу эту книгу во время пандемии COVID-19, когда вакцинация снова в центре внимания всего мира. Методики, используемые, чтобы защитить нас, не позволить новейшему заболеванию беспрепятственно прокатиться по планете, основаны на передовых технологиях, от применения белковых фрагментов, мимикрирующих под вирус, до генной инженерии для выработки нужных белков и формирования иммунного отклика.

Изощренные методы современной науки, разрабатываемые в лабораториях, кажутся неизмеримо более прогрессивными, чем подход «клин клином вышибают», который применяли врачи, прививавшие оспу в XVIII в., с их иглами, ланцетами и каплями зараженного гноя. Однако то и другое связывает линия преемственности, один принцип – искусственная стимуляция иммунной системы, призванная мобилизовать защитные ресурсы организма и тем самым защитить людей от болезни.

Опыт наших предков, пытавшихся побороть оспу, отражен не только в научных исследованиях COVID-19. Подобно нам, наши прародители старались замедлить распространение вируса при помощи изоляции и карантина; они тоже терпели экономические лишения, закрывали магазины и школы, страдали от усиления давления на систему здравоохранения во время эпидемий. Хозяева богатых домов, нанимая слуг, смотрели, имеются ли у них оспины – это был своего рода иммунный паспорт. Почти 250 лет назад один врач из Честера предложил детальный план изоляции и отслеживания контактов, подкрепленный особыми социальными выплатами, которые позволяли бы всем потенциально зараженным оставаться дома (а на тех, кто откажется соблюдать карантин, следовало налагать штрафы).

Во времена, когда в Британии еще не существовало организованной государственной системы здравоохранения, Томас Димсдейл и другие энтузиасты ратовали за введение общенациональных программ прививок от оспы, чтобы защитить от нее бедняков, а в конечном счете искоренить это заболевание на территории страны. Некоторые продвигали идею обязательных прививок, особенно для детей из бедных семей, однако на протяжении XVIII в. ее так и не взяли на вооружение, если не считать таких учреждений, как лондонская Больница для подкидышей. Вакцинация от оспы стала обязательной лишь в середине XIX в., что спровоцировало народные бунты.

С тех самых пор, как ее начали внедрять в Европе, процедура прививки встречала не только поддержку, но и скептицизм и даже противодействие. Пытаясь убедить сомневающихся, сторонники прививок обращались к фактическим данным, дабы показать эффективность прививки (точно так же, как поступают власти сегодня, опираясь на графики и слайды), при этом приводилось сравнение с заражением натуральной оспой. Подобно своим современным собратьям, пропагандирующим пользу антиковидного укола, специалисты XVIII в. быстро обнаружили, что психология риска – вещь непростая и что бесстрастная статистика и обещания «защищенности в долгосрочной перспективе», как правило, менее весомы для человеческого сознания, чем непосредственная угроза, пусть даже самая незначительная.

Но там, где не помогают цифры, может подействовать сила личного примера. Екатерина Великая, будучи самодержавной правительницей в стране с абсолютной монархией, могла силой навязать прививку своим подданным, но предпочла сама выступить, как мы сегодня выразились бы, ролевой моделью. Она использовала факт своего успешного восстановления после прививки, чтобы убедить других последовать тем же путем. Ее выздоровление прославляли церковные службы, в его честь проводились празднества с фейерверками, были отчеканены специальные медали. В наши дни знаменитости, лидеры мнений и политики постят в соцсетях фотографии, показывающие, как их вакцинируют от ковида, а Букингемский дворец сознательно нарушил традиции не давать комментариев по поводу здоровья монарха и официально объявил, что королеве была сделана прививка.

Вакцинация успешно прошла проверку временем, зарекомендовав себя как одна из самых действенных процедур в сфере общественного здравоохранения на планете. Больше 40 лет назад оспу удалось полностью ликвидировать благодаря согласованным действиям, проводящимся под эгидой Всемирной организации здравоохранения. В 2017 г. количество детей по всему миру, вакцинированных от различных заболеваний, достигло исторического максимума, превысив 116 млн. Глобальная инициатива по искоренению полиомиелита, самая масштабная в истории координируемая международная программа в области общественного здравоохранения, позволила сократить заболеваемость полиомиелитом более чем на 99 % с момента запуска в 1988 г.; не за горами полное избавление человечества от этой болезни⁸. Сейчас, когда я пишу эту книгу, противоковидная вакцинация уже показала себя как мощное оружие борьбы с коронавирусом, хотя крайне неравномерное распределение самих вакцин наглядно свидетельствует о высоком уровне неравенства в современном мире.

Несмотря на все эти важные вехи, вакцинация до сих пор нередко встречает скептическую реакцию, с которой сталкивались еще первые врачи, делавшие прививки. Вакцинная нерешительность (этот термин применяется по отношению к тем, кто откладывает прививку или вовсе отказывается от нее, несмотря на доступность вакцины) и антипрививочные настроения сейчас снова на подъеме. Их подогревают многообразные факторы: и политики-популисты, и застарелая обида на экспертов, и социальные сети – дезинформация через них распространяется по миру практически мгновенно, для этого требуется даже меньше времени, чем для прививания одного ребенка.

При этом недоверие общества к вакцинам и службам здравоохранения, которые занимаются вакцинацией, стремительнее всего растет не в бедных странах, а во вполне обеспеченных государствах Запада: проведенное в 2016 г. глобальное социологическое исследование уровня доверия к вакцинам показало, что скептицизм опрошенных выше всего в Европе, которая опережает по этому показателю все прочие регионы⁹. «Тревоги, связанные с вакцинацией, вещь не новая, однако вирусное распространение обеспокоенности, усиливаемое давлением онлайновой дезинформации, нарастает и охватывает весь мир», – пишет автор исследования в медицинском журнале The Lancet¹⁰. Во время пандемии COVID-19 правительства западных стран начали вмешиваться в этот процесс, стараясь укрепить уверенность общества в новых вакцинах и требуя, чтобы соцсети-гиганты удаляли посты, вводящие пользователей в заблуждение по поводу прививок, и продвигали сообщения, верные с точки зрения науки.

Эксперты ВОЗ еще в 2018 г., через восемь лет после начала объявленного вакцинного десятилетия, предупреждали, что выгоды иммунизации, достигнутые тяжким трудом, можно легко утратить. В 2019 г. ВОЗ заявила, что в Европе будут приняты срочные меры после резкого всплеска заболеваемости корью, и лишила четыре страны (в том числе и Великобританию) официального статуса «государство без кори», поскольку уровень иммунизации там опустился ниже порога, необходимого для того, чтобы от заболевания было защищено все население (иными словами, чтобы был достигнут групповой иммунитет). В том же году ВОЗ включила вакцинную нерешительность в число десяти главных мировых угроз здоровью.

Подобно прививочным дебатам XVIII в., нынешний вакцинный скептицизм показывает, как ярко прививки отражают особенности времени. Мышление эпохи Просвещения с его рациональным взвешиванием большего и меньшего вреда сталкивалось с бытовавшим в обществе нежеланием брать на себя непосредственный риск или бросать вызов Провидению с его конкретными, пусть и неведомыми планами на каждого человека. Экономические факторы тоже играли свою роль: Томас Димсдейл ехидно замечал, что прижимистые английские приходы порой все-таки можно убедить профинансировать прививки для бедных, ибо похороны умерших от оспы обходятся дороже¹¹. Сегодняшние правительства рассматривают противоковидную вакцинацию не только как общественное благо в сфере здравоохранения, но и как помощь в быстром запуске экономических систем, пробуксовывающих после месяцев локдауна.

В эпоху интернета и прочих массовых инструментов мгновенной, лишенной всяких фильтров коммуникации на фоне растущей подозрительности по отношению к экспертам традиционные власти, авторитеты и даже сама наука, по сути, швырнули вакцинацию в горнило культурных войн. Идея коллективного иммунитета, согласно которой значительное большинство людей должно быть вакцинировано, чтобы сдержать распространение болезни, породила напряженность, вызванную противоречиями между свободой личности и интересами государства, стремящегося к общему благу. Службы общественного здравоохранения могут сколько угодно рассылать напичканные статистикой послания о безопасности вакцин в массовых масштабах, но эти сообщения затеряются на фоне бьющих по эмоциям (и удобных для распространения в Сети) заявлений о мнимом вреде, который кому-то якобы нанесла прививка. Процедура, имеющая истоки в народной медицине, проводившаяся старыми знахарками, которые хранили вирусный материал в ореховой скорлупе, вдруг начала выставляться как некий инструмент подавления и угнетения масс, применяемый злокозненными элитами.

Да, прививки выявляют предубеждения каждой эпохи, но отражают и нашу постоянную особенность – вечные взлеты и падения, свойственные человеческой природе. В поисках новых способов, позволяющих справиться с вакцинным скептицизмом, ВОЗ и другие организации общественного здравоохранения во многом проходят путь, который человечество неоднократно проходило в былые столетия. Прививки, особенно если речь идет о детях, затрагивают наши самые глубинные и неискоренимые эмоции – любовь, страх смерти – и наши самые темные черты: склонность к предрассудкам, эгоизм, иррациональность.

Прививка свела вместе Томаса Димсдейла и его царственную пациентку больше двух с половиной веков назад, но их надежды, опасения и сложные мотивы вполне узнаваемы и сегодня. Екатерина II подавила свой детский страх перед оспой, чтобы подвергнуться процедуре вакцинации ради сына, с которым она никогда не была особенно близка, и ради населения страны, к которому относилась полупрезрительно и которое тем не менее хотела защитить. Ее врач преодолел собственную тревогу и, по сути, поручился своей жизнью за успешность медицинского прорыва, в который страстно верил. Придворные, желавшие подвергнуться новому иноземному лечению не больше, чем прыгнуть в ледяные воды Невы, в одночасье решили, что эта практика – последний крик моды.

Прививку Екатерины окружал вихрь эмоций, но в основе процедуры лежали конкретные факты. Какие бы страхи и амбиции ни мотивировали доктора и его царственную пациентку, они твердо верили в научные основы прививочного метода и в его способность победить недуг, ставший ужасным бичом человечества. Оба старательно документировали прививку и активно распространяли точные сведения о ней, стремясь как можно шире разрекламировать эту практику. Бросая вызов предрассудкам и стараясь внушить другим доверие к фактам и научным доказательствам, и государыня, и ее врач желали, чтобы их история стала широко известна.

Барон Томас Димсдейл. Портрет кисти Карла Людвига Христинека (Логина Захаровича Кристинека), 1769 г.

1. Врач

…джентльмен необычайно искусный в своем ремесле, наделенный несказанной человечностью и щедростью.

Приходская книга Литл-Беркхамстеда. 1768 г.

Рождение Томаса Димсдейла официально зафиксировано в аккуратном рукописном свидетельстве. Младенец появился на свет 29 мая 1712 г., став шестым ребенком – и четвертым сыном – Джона и Сюзанны Димсдейл, проживавших в приходе Тейдон-Гарнон (графство Эссекс, Англия). Документ подписали шесть свидетелей.

Сохранился и второй листок бумаги, на одной стороне которого приведены даты рождения Томаса и некоторых других отпрысков четы Димсдейл. На другой стороне имеется нечто довольно неожиданное – медицинский рецепт. В нем указано, что для излечения от камней в почках необходимо добавить шафран, куркуму, перец и кору бузины в три пинты белого вина и принимать это снадобье утром, едва проснувшись, и вечером, перед сном. В конце отмечено: «Прежде надлежит вызвать у себя рвоту»¹².

В доме Димсдейлов хранилось множество таких рукописных рецептов лекарственных средств. Врачами были и Джон, отец Томаса, и Роберт, отец самого Джона. Если отступить еще на одно поколение назад, мы увидим, что во времена Английской гражданской войны прадед Томаса, активный сторонник парламента, одновременно подвизался и в качестве хозяина постоялого двора в хартфордширской деревне Ходдсдон, и в качестве местного брадобрея-хирурга¹³. Джон Димсдейл обзавелся практикой в Эппинге – маленьком ярмарочном городке, притулившемся среди пастбищ и широко разбросанных деревушек примерно в 17 милях к северо-востоку от Лондона, у самого кончика длинной полосы древнего леса, который до сих пор носит название Эппингского. Там он лечил не только тех, кто мог себе позволить заплатить за его услуги, – он помогал сотрудникам попечительства о бедных Тейдон-Гарнона, обеспечивая базовое здравоохранение множеству обнищавших семейств, единственным подспорьем для которых было приходское пособие.

Самодельное свидетельство о рождении проливает свет на детали генеалогии Димсдейлов. Семья принадлежала к квакерам – членам религиозного пуританского движения, возникшего столетием раньше, к исходу Английской революции. Отказываясь признавать власть церкви Англии и ее наемного священства, члены Религиозного общества Друзей, как официально именовались квакеры, отвергали приходские книги и вели собственную независимую запись рождений, бракосочетаний и смертей. Согласно представлениям членов общества, Господь пребывает в каждом смертном, и квакерам полагалось трепетать от Его слова.

К моменту рождения Томаса власти Англии уже вполне терпимо относились к квакерству, но опыт преследований был свеж в памяти членов семьи. Роберт Димсдейл, дед нашего героя, родившийся в соседнем графстве Хартфордшир, перешел в эту веру в первые годы существования движения, когда после реставрации монархии в Англии квакеры столкнулись с протестами, конфискацией имущества и преследованиями, связанными с их отказом присягать на верность престолу и платить церковную десятину. «Друзья» придерживались миролюбивой философии, но их считали угрозой общественному порядку. В 1661 г. Роберта даже ненадолго поместили в хартфордскую тюрьму за то, что он не ходил в церковь. Его выпустили, но почти тотчас же снова посадили за решетку (еще на девять лет) за то, что он «занимается врачеванием без надлежащей лицензии». По-видимому, его врачебная работа, пусть он и не имел официальной квалификации, оказалась достаточно успешной, чтобы его соперники-конформисты увидели в ней угрозу для себя.

В конце концов Роберт, очевидно, решил: «С меня хватит». Устав от угнетения на родине, он присоединился к тысячам других диссентеров, искавших подлинную религиозную свободу и «покойную жизнь» в Новом Свете, где ирландец Уильям Пенн и другие квакеры успели приобрести целых три американских колонии. Задержавшись лишь для того, чтобы отхватить 5000 пенсильванских акров как первый покупатель в 1682 г. (в том самом году, когда флот Пенна преодолел бурные воды Атлантики и добрался до новой колонии), Димсдейл эмигрировал в Америку вместе с женой Мэри и юными детьми, но обосновался на другом участке земли, который перед этим купил на территории округа Барлингтон в Западной Джерси.

Провинция Западная Джерси находилась рядом с Пенсильванией – по другую сторону реки Делавэр. Это была уже вполне обустроенная колония, процветавшая благодаря следованию квакерским принципам терпимости, простоты жизни, религиозной и политической свободы в сочетании с трудолюбием, честностью и активной предпринимательской деятельностью. Явившись сюда, европейские поселенцы обнаружили малонаселенные земли, богатые растительностью и живностью и весьма перспективные с точки зрения сельского хозяйства. Они не сомневались в своем праве на колонизацию, но все-таки подписали договоры с индейцами ленни-ленапе, обитавшими в этих краях. Между местными жителями и колонистами сложились мирные отношения, что представляло собой яркий контраст с теми конфликтами, которые бушевали в других поселениях.

Хотя Роберт (возможно, истосковавшись по лугам и лесам Юго-Восточной Англии) вместе с семьей вернулся в родные места в 1689 г., временная эмиграция и разумные инвестиции принесли ему немалое богатство (он и до этого был человеком обеспеченным), высокое общественное положение как члена законодательного органа и окружного суда западноджерсийского Барлингтона и опыт проживания в сообществе, в основе существования которого были положения его, Роберта, веры. Сам Пенн описывал его как «человека хорошего и основательного, изобретального [sic] и самодостаточного». Роберт передал эти принципы своим сыновьям, а затем их унаследовали его внуки. Профессия врача также стала семейной.

Томас, тот самый ребенок, чье рождение было наспех записано на обороте медицинского рецепта, был, как уже упоминалось, отпрыском Джона Димсдейла, старшего сына Роберта. Семья жила на окраине Эппинга, в обширном доме тюдоровской архитектуры, именовавшемся «Кендаллс». Это был один из объектов недвижимости, приобретенных Робертом по возвращении из колоний и завещанных Джону, который унаследовал и врачебную практику отца. Кучку более скромных строений и пристроек, относящихся к тому же дому, занимали жильцы-ремесленники, а прилегающий к нему луг позволял отдохнуть от шума и суеты и стал отличным местом для игр детей¹⁴.

В двух шагах от «Кендаллс», чуть севернее, располагался недавно построенный квакерами городка дом собраний – здание из красного кирпича под соломенной крышей. Димсдейлы являлись сюда для нехитрых и по большей части безмолвных богослужений. Джон Димсдейл, следуя традициям Друзей, женился на квакерше – Сюзанне Бауйер. Деньги и связи ее семейства помогли упрочить положение мужа, профессия которого, впрочем, и без того приносила хороший доход. Сообщество квакеров весьма неодобрительно смотрело на брак с «посторонними» (то есть с иноверцами), и на то, чтобы загонять отступников обратно в лоно квакерства, употреблялись немалые усилия.

Томас и семеро его братьев и сестер росли в уюте семьи, для которой были очень важны квакерские ценности. Принципы честности, равенства, ненасилия и справедливости были для них не абстрактными представлениями, а настоящим кодексом жизни. В XVIII в. именно голоса квакеров стали главными в движении за отмену британской работорговли, социальные реформы, пацифизм и общественное здравоохранение – за все это впоследствии выступил и Томас Димсдейл.

В 1751 г. Сюзанна Димсдейл, составляя завещание в пользу Томаса и его брата Джозефа (все остальные их братья и сестры к тому времени уже умерли), по-прежнему настаивала, чтобы ее взрослые сыновья поступали согласно догматам их веры и воспитывали собственных детей в том же духе: «Я желаю, чтобы вы оба жили в истинной любви и привязанности друг к другу, в согласии с тем, что ваше сердце видит правильным, и сторонясь всяческого зла, дабы вы являли собой добрый пример вашим детям». Впечатления квакерской семейной жизни во многом сформировали натуру Томаса Димсдейла. Его приверженность вере отцов и приязнь к ней не покидали его в течение всей жизни, хотя в некоторых отношениях он разошелся с ней. Наличие друзей и знакомых, принадлежащих к квакерству, не единожды сыграло важную роль в его карьере: именно благодаря этим связям его пригласили в Россию, что навсегда переменило его жизнь.

Семья Томаса помимо веры дала ему и определившую его судьбу медицинскую практику. «Я жил вместе с отцом и наблюдал за его работой врачевателя, великолепной и весьма обширной», – написал он позже¹⁵. Джон Димсдейл был хирургом, однако ему запрещалось учиться на медицинских факультетах Оксфорда и Кембриджа (ведущих университетов Англии), так как он был квакером. Он оттачивал свои врачебные умения, работая бок о бок с отцом в Западной Джерси и Эссексе. Приход платил ему, чтобы он лечил местных жителей (согласно Елизаветинскому закону о бедных, установившему английскую систему локальной помощи беднякам, организуемой церквями и финансируемой местными налогами на недвижимость и церковной десятиной). Закон требовал, чтобы все приходы поддерживали «увечных, немощных, старых, слепых» и других несчастных, неспособных работать, предоставляя нуждающимся предметы первой необходимости (еду, одежду, топливо и т. п.), а также обеспечивая их медицинским уходом. Тогда еще не существовало централизованной службы здравоохранения или государственной системы социальных пособий. В Эппинге отдельные деревенские жители (среди них личности с прозвищами Старушка Королева и Бетти-Нищенка) неоднократно получали денежные выплаты, тогда как другие обитатели этих мест получали вспомоществование натурой: им выдавали жилеты, чулки, хворост и старые башмаки с новыми подметками¹⁶.

Приходские ресурсы и щедрость приходов в распределении пособий беднякам весьма отличались в разных уголках страны, но сохранившиеся записи о платежах Джону Димсдейлу (а позже – Роберту, старшему брату Томаса), осуществлявшихся сотрудниками попечительства Тейдон-Гарнона, отражают немалые расходы на медицинскую помощь. Регулярно выплачивались (зачастую за неуказанные услуги) крупные по тем временам суммы, 5–18 фунтов и более, вплоть до самой смерти Джона в 1730 г. Тогда приходские власти распорядились об особой выплате в покрытие всех долгов, какие могли возникнуть у покойного в ходе попечения о бедных. В общей сложности врач получал более 5 % общего ежегодного бюджета попечительства. Эта доля время от времени вызывала ворчанье богатых налогоплательщиков и неодобрительные призывы заручаться одобрением попечительства, перед тем как приступить к лечению того или иного бедняка.

Среди требований к английской приходской казне одно обращает на себя особое внимание. Запись, которую власти Тейдон-Гарнона сделали в 1724 г., гласит: «Апреля 3-го выплачено для Мэри Годфри, болевшей оспою, 3 ф. 3 шилл. 0 п. Уплачено м-ру Димсдейлу за Мэри Годфри 1 ф. 7 шилл. 0 п.»¹⁷. Скупые строчки проливают свет не только на конкретный случай Мэри, но и на тот факт, что это широко распространенное заболевание, часто протекавшее в острой форме, поглощало от 1/10 до 1/5 всех приходских средств, отпускаемых на помощь бедным¹⁸. Лечение больных оспой обходилось особенно дорого, так как требовало заботливого ухода на протяжении нескольких недель, а порой и последующей терапии тяжелых долговременных осложнений. Бедняки, лишаясь возможности работать во время болезни или ухода за больными родственниками, сталкивались с серьезными финансовыми затруднениями, а похороны умерших от оспы еще сильнее истощали приходской бюджет.

Голоса самих бедняков никто не записывал, и они канули в небытие, но кое-какие отзвуки их мытарств все-таки дошли до наших дней. Так, сохранилось письмо, живописующее страдания семейства некоего Джорджа Паттерсона, проживавшего в деревне Литл-Хорксли (графство Эссекс), чьи жена и пятеро детей подхватили эту болезнь:

Сын около тринадцати лет, слегший в четверг, весь покрыт лиловыми пятнами, так что ему, по всей видимости, осталось жить не так много дней. …Теперь, вероятно, сляжет и жена, ибо у нее обычные симптомы… начинаются они со страстного желания пищи… им потребно оказать вспомоществование такого рода, у них нет дров и вообще всего необходимого, за исключением лишь немногого, что покупается за гроши и немедля тратится… Коль скоро сын умрет, предстоят расходы на погребение¹⁹.

Томас Димсдейл, сопровождая отца в его врачебных обходах, не мог не видеть ужасного воздействия оспы как на жертв, так и на местное сообщество в целом. А неподалеку, в Лондоне (сядь в карету – мигом домчишься), куда он вскоре перебрался, чтобы начать обучаться на хирурга в больнице Святого Фомы, заболевание носило эндемический характер – в 1725 г. оно было причиной каждой восьмой смерти²⁰. В сельских районах вроде его родного графства присутствие оспы ощущалось то слабее, то сильнее, но угроза опустошительной эпидемии постоянно нависала над ними. Всем казалось, что способа противостоять заболеванию не существует.

Вирус натуральной оспы, микроскопический агент, оставался неизвестен Димсдейлам и всему медицинскому миру, однако симптомы недуга были уже тогда слишком хорошо знакомы каждому. Попав в организм через рот или нос, вирус проходил инкубационный период (около 12 дней), постепенно распространяясь по кровеносной системе больного. По окончании этого периода, когда пациенты становились крайне заразными, появлялись первые явные признаки болезни: жар, головная боль, тошнота, а уже потом – сыпь на лице и теле. Затем сыпь превращалась в сотни пустул, из которых сочился гной. Они источали отвратительный запах, прилипали к постельному белью, вызывая мучительную боль, мешали принимать пищу и пить, если поражали горло. В худших случаях (при так называемой сливной оспе) тысячи таких вздутий сливались в лиловую массу, что обычно приводило к смерти пациента.

Если больной избегал заражения крови и полиорганной недостаточности, примерно через неделю после начала лихорадки пустулы высыхали и покрывались струпьями. Наконец, после месяца страданий большинство выживших оставались с заметными рытвинами на коже, а зачастую и со слепотой или необратимым повреждением суставов. Джозайя Веджвуд, представитель славного английского семейства производителей фарфоровой посуды, пережил оспу в 1742 г. (ему было тогда 11 лет), но зараженный и ослабленный правый коленный сустав мешал ему работать на традиционном гончарном круге; в конце концов врачам пришлось сделать ему ампутацию²¹.

В попытке понять оспу врачи начала XVIII в. опирались на медицинскую доктрину, в основе которой лежала античная идея гуморов (соков, телесных жидкостей). Определение им дал еще Гален, самый влиятельный врач Римской империи, который, в свою очередь, опирался на древнегреческую традицию, заложенную Гиппократом. Гуморальная теория описывала четыре жизненно необходимых гумора: кровь, флегму, черную и желтую желчь. Для поддержания здоровья требовалось, чтобы они находились в равновесии. Как полагали адепты теории, дисбаланс в распределении этих телесных жидкостей, циркулирующих в организме, как раз и вызывал болезни, а такие симптомы, как понос, обильное потоотделение или кровотечение, считались попытками организма восстановить утраченное равновесие, выводя избыток материи через отверстия и поры. В IX в. персидский ученый ар-Рази на основе этой идеи описал оспу как отдельное заболевание, объясняя, что она является следствием природной склонности крови бродить и выбрасывать продукты этого брожения через кожу²². Согласно этой теории, долго пользовавшейся немалым влиянием, каждый человек рождается с оспой, дремлющей в организме, а подобное выведение ненужных веществ – процесс естественный.

Большинство европейских докторов, основываясь на этих древних идеях, по-прежнему лечили оспу, стараясь поддерживать и ускорять «естественные» попытки организма избавиться от «яда», содержащегося в крови, подталкивая его к поверхности кожи, подальше от внутренних органов. Больных держали в как можно большем тепле, помещая их в жарко натопленные непроветриваемые комнаты и туго закутывая в одеяла, дабы подстегнуть процесс «брожения» и способствовать выведению через поры и пота, и заразы. Считалось, что исцелению помогает и красный цвет – символ жара, именно поэтому австрийский император Иосиф I, принадлежавший к династии Габсбургов, был спеленут «20 ярдами алого тонкого английского сукна с шелковистой отделкой», когда в 1711 г. заболел оспой, однако это не помогло: вскоре он умер²³.

Существовал и противоположный подход – за полвека до этого его разработал блистательный английский врач Томас Сиденхем. Сторонники этого подхода утверждали: вместо того чтобы способствовать лихорадке больного, следует, напротив, подавлять ее, держа пациента в прохладе (в этом состоял ключевой принцип такого лечения). Адепты «холодного» метода разрешали больным вставать с постели, открывать окна и даже прогуливаться вне дома. Эта идея, недвусмысленно бросавшая вызов гуморальной теории, была довольно спорной, однако впоследствии обрела громадное значение для развития прививочного метода.

В придачу к «горячему» и «холодному» лечению врачи могли применять целый ряд других методов, нацеленных на корректировку нарушенного баланса гуморов путем избавления организма от зловредных веществ. Кровопускание (при помощи острого лезвия ланцета или живых пиявок) широко использовалось для ослабления жара. К этому методу, берущему начало еще в Античности, весьма охотно прибегали для лечения самых разных недугов вплоть до XIX в., когда удалось экспериментально доказать его неэффективность. В аналогичных целях прописывали слабительные (чтобы вызвать понос) и рвотные. Диета также играла роль в попытках лечения оспы – не в последнюю очередь из-за того, что роскошная жизнь и неумеренное потребление жирной пищи считались одними из причин опасного «внутреннего брожения». Врачи запрещали употребление мяса, специй и спиртного, заменяя их овощами, бульонами и другой простой пищей. В рацион больного могли добавлять растительные или чисто химические средства сомнительной ценности.

Неуверенность по поводу действенности многих противоречивых методов лечения оспы не мешала врачам вести оживленные дискуссии о них. Выпускалась масса всевозможных брошюрок, в каждой из которых расхваливалась какая-то новая «основанная на личном опыте» комбинация утвердившихся в практике, но по большей части неэффективных методик. Порой разгорались нешуточные страсти. В 1719 г. почтенные врачи Джон Вудворд и Ричард Мид затеяли весьма недостойную импровизированную дуэль, поспорив о том, как следует лечить больных оспой – с помощью рвотного или же с помощью слабительного. «Прощайтесь с жизнью!» – воскликнул Мид (энтузиаст целительной рвоты), когда его противник поскользнулся и упал. «Что угодно, лишь бы не ваше лечение», – ответил Вудворд²⁴.

При всей своей страстности тогдашние доктора не были способны исцелить пациентов от оспы и мало что могли сделать даже для того, чтобы облегчить их страдания. Исходя из своего понимания болезни, они полагали, что их способы лечения имеют под собой рациональную подоплеку, однако на практике стандартные методы, когда пациенту пускали кровь, старались, чтобы он пропотел, а иногда прокалывали гнойники и применяли вяжущие глазные капли, как правило, оказывались неэффективными, а зачастую и сами причиняли вред.

Богатство или слава не помогали купить эффективное лечение. Вольфгангу Амадею Моцарту, чей отец Леопольд решил не прививать сына, а положиться на «милость Господню», давали «черный порошок» из домашней аптечки, когда он заразился оспой во время эпидемии 1767 г. в Вене. Но это средство, варварское слабительное, содержащее кротоновые семена⁵ и скаммоний (смолу из корней скрипковидного вьюнка), не помогло отвратить недуг²⁵. Одиннадцатилетний вундеркинд тяжело заболел. Веки у него настолько распухли, что возникли опасения за сохранность его зрения. Когда он наконец выздоровел, отец явно испытал огромное облегчение. В письме, отправленном из Моравии 10 ноября, он восклицал: «Te Deum Laudamus!⁶ Маленький Вольфганг благополучно пережил оспу!»²⁶

Доктора, получившие университетский диплом и находившиеся на иерархической лестнице того времени выше хирургов и аптекарей, диагностировали и лечили тех, кто мог позволить себе оплачивать их услуги, в домашних условиях, опираясь на наблюдения и обсуждения. Они адаптировали методики лечения к симптомам и образу жизни больных, принимая в расчет особенности окружающей среды – скажем, время года. Хирурги занимались «внешней» стороной тела, а доктора владели монополией на «внутреннюю» медицину и применяли гуморальную теорию и личный опыт, стараясь предсказать течение болезни и ее исход. Физические осмотры проводились редко – британские врачи ограничивались тем, что слушали дыхание больного, пробовали на вкус его мочу, определяя степень ее сладости, измеряли силу и частоту пульса, отмечали, какого оттенка кожа. Всякий недуг рассматривался как совокупность меняющихся симптомов, и безусловным центральным элементом любого лечения считался пациент и его конституция, а не конкретное заболевание. Наиболее искусными докторами полагали тех, кто лучше всего умел подогнать свои методики лечения под личные нужды и привычки конкретных больных, несмотря на тот факт, что врачебное вмешательство многих из этих эскулапов приносило пациентам больше вреда, чем пользы.

Врачи плохо понимали как природу самой болезни, так и пути ее распространения. Сама по себе повсеместность оспы и стремительное усиление ее вспышек позволяли предположить, что это некая врожденная болезнь, существующая в организме в виде каких-то «семян», которые могут пробуждаться под действием определенных внешних условий. Медики размышляли: быть может, миазмы (зловонные вредоносные испарения в воздухе тех мест, где велика людская скученность или просто грязно) способствуют пробуждению недуга или же как-то передают его пациенту? А может быть, дело в заражении, когда некий особый невидимый агент передается от одного человека к другому? Возможно, уже одного страха достаточно, чтобы вызвать к жизни дремлющие «семена» болезни?

Не существовало способа, который позволил бы с уверенностью определить, в чем причина оспы. Единственной доступной и эффективной стратегией борьбы с ней оставалась изоляция. Больных старались лечить, удалив их на некоторое расстояние от здоровых, для чего все чаще применяли специально выстроенные «чумные бараки», размещенные в отдалении от населенных районов, – в таких зданиях можно было обеспечивать пациентов базовым уходом. Страх заразиться от трупов приводил к тому, что похороны проводились быстро, зачастую под покровом ночи и за городом, а не на церковном погосте. «Принимаются должные меры, дабы совершать погребение мертвых частным порядком, оправившимся же от недуга дают возможность положенное время побыть на воздухе, пока они не окажутся в состоянии, позволяющем вернуться домой, уже не неся с собой опасности заразить других, – отметил Томас Димсдейл в одном из своих трактатов. – Сей метод, когда ему должным образом следуют, предотвращает распространение болезни и предохраняет населенную область от всеобщего заражения»²⁷.

Количество умерших от оспы никогда не удавалось точно подсчитать. Основная часть соответствующих сведений, касающихся Британии XVII–XVIII вв., почерпнута из «Лондонских ведомостей смертности» – системы, введенной в 1603 г. для еженедельной записи в каждом столичном приходе числа крещений и похорон; с 1629 г. указывалась и причина смерти, какой она была определена при кончине. Поначалу оспу учитывали вместе с корью, но в 1652 г. вынесли в отдельную категорию, после чего «Ведомости» стали отмечать неуклонный рост смертей от оспы среди жителей Лондона. Впрочем, эта система записи была далека от совершенства – она полагалась на «искателей», каковыми, как правило, служили пожилые женщины, нанятые для осмотра трупов и выявления причин смерти. У многих из них имелся опыт ухода за больными в домашних или больничных условиях, однако женщины в то время не имели доступа к профессиональной медицинской подготовке, к тому же иногда такие «искатели» охотно брали взятки от тех, кто не желал, чтобы его предприятие, лавку, контору и т. п. связывали со смертельной заразной болезнью. А маленькие дети вообще могли умереть еще до появления легко выявляемой оспенной сыпи, поэтому их смерть приписывали невнятной «лихорадке», что еще больше искажало цифры. Но при всем недоучете случаев оспы «Ведомости» ясно показывают, что в начале XVIII в. заболевание было более вирулентным, а эпидемические циклы ускорялись.

Затем вирус стал еще более губительным. В начале XVIII в. в британской столице оспа становилась причиной в среднем каждой двадцатой смерти (из официально зафиксированных), но к 1750-м гг. – уже примерно каждой десятой. В годы эпидемий (например, в 1752 г., когда недуг унес жизни более 3500 человек) пропорция сделалась еще более ужасающей: в среднем более чем одна из семи смертей была вызвана оспой²⁸.

Для 9/10 английского населения, проживавшего за пределами Лондона, смертность от оспы весьма существенно варьировалась в зависимости от подъемов и спадов эпидемических волн. Длительный промежуток между такими подъемами означал меньший иммунитет на местном уровне, и «пятнистое чудовище» могло ворваться в любой район, оставляя за собой множество жертв. Страх перед оспой был особенно силен в сельских областях, и некоторые деревенские жители предпринимали изощренные усилия, пытаясь изолировать себя от потенциального воздействия болезни. Чтобы убежать от недуга, родители Джона Скотта, поэта-квакера, вместе с детьми перебрались из Лондона в хартфордширскую деревню Амуэлл. Они старались оградить свое талантливое чадо от заражения, не пуская его в школу и оборвав все свои связи с литературным миром. Лишь в 1766 г., когда Томас Димсдейл успешно сделал ему прививку (Джону было тогда уже 35), поэт наконец освободился от «страха этой напасти» и смог вновь посетить столицу, где в течение предыдущих 20 лет побывал всего единожды²⁹.

Но для большинства людей, особенно из числа бедняков, драконовские меры «избегания всего» были попросту невозможны. Как позже отметил французский математик Шарль-Мари де ла Кондамин в своем программном обращении, пропагандирующем прививки, оспа подобна быстрой и глубокой реке, которую должен рано или поздно пересечь почти каждый, а те, кто пока этого не сделал, живут в страхе, что их в любой момент могут бросить в воду³⁰. Этому фаталистическому принятию неизбежной судьбы почти не было альтернативы; многие даже предпочитали, чтобы дети переболели оспой пораньше, пока их болезнь наносит меньший экономический ущерб семье. Тем не менее именно дети составляли подавляющее большинство умерших от оспы: 90 % тех британцев, которых этот недуг свел в могилу, были младше пяти лет; каждый год от этой болезни умирали примерно 1/7 всех русских младенцев и 1/10 шведских³¹. Родителям советовали не пересчитывать своих отпрысков, пока те не вырвутся из когтей оспы. Мемориальная плита в церкви Святого Михаила в Бишопс-Стортфорде, хартфордширском городке, где жила сестра Томаса Димсдейла, содержит имена семи детей семейства Мэплсден. Шесть из них (в возрасте от 5 до 20 лет) скончались на протяжении пяти недель осени 1684 г., а в июне за ними последовало седьмое дитя.

Оспа жестоко терзала экономику не только отдельных семей, но и целых сообществ. Колоссальные расходы на уход за больными бедняками и поддержку домохозяйств, где умер кормилец, оказывали непосредственное влияние на способность приходов выполнять свои обязанности по поддержанию объектов местной инфраструктуры, например дорог и мостов. В 1712 г. три прихода, отвечавшие за деревянный мост на оживленной дороге Челмсфорд–Брейнтри (графство Эссекс), разъясняли в петиции, адресованной квартальной сессии местного суда, что «в нынешнюю весьма болезненную пору по причине оспы» не хватает средств на ремонт моста³².

Вспышка оспы в небольшом городке нарушала течение повседневной жизни, нанося огромный ущерб торговле: ярмарки и рынки закрывались, продавцы и покупатели старались держаться подальше друг от друга. Чтобы воспрепятствовать распространению недуга, закрывались и школы (часто на несколько недель), что прерывало учебный процесс и вынуждало владельцев этих заведений залезать в долги. Сходным образом болезнь влияла на церковные службы и ритуалы, например крещения или бракосочетания. Машины закона и власти не могли функционировать, когда волна оспы мешала их привычной работе. Судебные заседания (ассизы – выездные сессии суда присяжных, действующего в графстве, или квартальные сессии) приостанавливались или переносились за пределы зараженного района. Джозеф Кинг писал клерку челмсфордского суда, извиняясь за то, что пропускает участие в судебном заседании в качестве присяжного:

Я бы с готовностью принял участие, однако меня поставили в известность, что оспа свирепствует в Челмсфорде и окрестностях, между тем ни моя супруга, ни мои дети пока не перенесли ее, а потому она вселяет в меня такой страх и ужас, что я не дерзаю явиться и смиренно заклинаю вашу честь на сей раз извинить меня³³.

Даже после того как эпидемия стихала, люди не спешили массово возвращаться в города, что вынуждало городские власти выпускать официальные объявления о том, что район свободен от оспы и открыт для ведения бизнеса.

Зримость оспы не только при болезни, но и после нее – в виде шрамов, которые она оставляла после себя, – отбрасывала мрачную тень на повседневное общение между людьми. Богатые семейства, опасавшиеся заражения, публиковали в местных газетах объявления о найме слуг, указывая, что те должны быть переболевшими оспой, о чем будет свидетельствовать их кожа. В свою очередь, соискатели работы давали понять, что они благополучно перенесли эту болезнь, а значит, в этом смысле не представляют риска для нанимателей, поскольку, как мы сегодня выразились бы, обладают иммунитетом к ней. Одна молодая женщина, искавшая место молочницы или горничной, описывала себя как «девушку трезвого поведения, которая уже переболела оспой и которую можно смело рекомендовать как честную работницу».

Подмастерья, заключившие договор об ученичестве, но удравшие от мастеров, обнаруживали, что степень чистоты их лица упоминается в объявлениях, сулящих награду за их возвращение. Так, The Ipswich Journal давал описание Роберта Эллиса, подмастерья кузнеца, «от роду годов двадцати», сбежавшего в Лоустофте: «Волосы рыжие, кожа изрыта оспинами, лицо сильно веснушчатое, ноги кривые»³⁴. В 1735 г. объявление о вознаграждении за поимку известного разбойника Дика Турпина описывало этого преступника как «человека высокого, со свежим цветом лица, но с весьма многими оспенными отметинами… носит серо-голубой кафтан и светлого цвета парик из натурального волоса»³⁵.

Читатели многочисленных газет, появлявшихся в XVIII в. как грибы после дождя, находили на их страницах огромное количество рекламы всевозможных мазей и притираний, якобы уменьшающих боль от оспенных шрамов. Эти объявления размещали предприимчивые, но неквалифицированные лекари-шарлатаны, занимавшие самую нижнюю ступень медицинской иерархии. «Знаменитый сердечный эликсир доктора Даффи», предлагаемый всего по два шиллинга за полпинты (спешите, предложение больше не повторится!), якобы исцелял все на свете, от цинги и подагры до похмелья и геморроя, а кроме того, служил «верным средством от оспы и кори»³⁶. Семейные сборники рецептов часто содержали не только кулинарные рекомендации, но и описания медицинских снадобий. В них нередко указывалось, как на основе тех или иных растений сделать домашнее средство от симптомов оспы и ее следов.

Для женщин, особенно занимающих сравнительно высокое положение в обществе, обезображивание, вызванное оспой, несло особенно тяжелые последствия. Утрата «безупречной» красоты становилась не просто предметом личного огорчения – лицо, изрытое оспинами, означало снижение шансов на успешный брак. Выжившие жертвы оспы женского пола, кожа которых была испещрена следами болезни, платили за это существенную цену чисто в экономическом смысле – их «рыночная стоимость», измеряемая не только общественным положением, но и внешней привлекательностью, могла резко снизиться буквально в одночасье. Чтобы избавить богатых жертв оспы от ужаса созерцания собственного изменившегося отражения, со стен в домах снимали зеркала, а маски и вуали гарантировали, что их наружность не испугает посторонних. Однако все эти жесты лишь подчеркивали утрату не только социального статуса женщины, но и, по сути, самой ее личности, идентичности: если быть женщиной означает непременно быть красавицей, то может ли рябая особа в полной мере считаться женщиной?

На фоне всех этих важнейших вопросов бытия все-таки удавалось находить способы, позволявшие брачному рынку по-прежнему действовать. Появился отдельный жанр галантной оспенной поэзии – готовые стишки с названиями наподобие «Даме, по случаю ее выздоровления от оспы» становились удобным шаблоном для воздыхателей, стремившихся объявить, что их любовь отнюдь не поверхностна. В попытке признать то, что невозможно игнорировать, но при этом вдохнуть новую жизнь в понятие красоты, авторы прибегали к довольно неуклюжим метафорам: «Ужели солнца свет слабее оттого, / Что пятнами усыпан лик его?»³⁷.

Однако с таким бичом, как оспа, не сумела бы справиться никакая поэзия, равно как и всевозможные мази, эликсиры, пиявки и прочее в том же роде. Лишь радикально новый подход мог бы успешно бросить вызов этому вирулентному заболеванию, которое уносило на тот свет все больше жертв. Когда юный Томас Димсдейл еще только начинал осваивать медицинское искусство, перенимая его основы у отца, новости об одном медицинском новшестве, которое в конце концов резко повысило шансы человечества в борьбе с оспой, стали поступать из самых что ни на есть ближних мест – из Лондона, до которого было всего несколько миль. Первым сторонником и пропагандистом этого метода в Британии стал не какой-нибудь почтенный врач, а женщина, которая несла на себе и эмоциональные, и физические следы оспы.

Леди Мэри Уортли-Монтегю, аристократка, мать семейства, женщина большой проницательности и ума, отличалась решительностью и отвагой. Кроме того, при бунтарском нраве это была модная дама с великолепными связями в свете, отлично понимавшая силу влияния человека на других. Получилось весьма эффективное сочетание: неудержимая аристократка признавала медицинскую значимость прививок и знала, что может вполне успешно продвигать этот метод личным примером.

Дочь члена парламента от партии вигов Ивлина Пьерпонта, графа Кингстона, леди Мэри с детства вращалась в политических и придворных кругах. У нее с ранних лет выработалось особого рода чутье к общественной жизни и к тому, какое место она в ней занимала. Мэри жадно глотала книги, сочиняла стихи, самостоятельно выучила латынь. В автобиографии, составленной в подростковые годы, она провозглашала: «Я намерена написать историю весьма необыкновенную, сочетающую в себе простоту изложения, чтобы даже я сумела ее поведать, с атмосферою романтическою, притом в ней не будет ни единого слога фальшивого»³⁸.

В 1712 г. (в том самом году, когда родился Томас Димсдейл) Мэри вопреки желанию отца, прочившего ее за англо-ирландского политика Клотуорти Скеффингтона, сбежала с аристократом и политиком Эдвардом Уортли-Монтегю. Она славилась красотой, остроумием и интеллектом, так что быстро заняла видное место при дворе, а также среди аристократической и литературной элиты Лондона.

Но, как нам известно, социальное положение не давало защиты от оспы: болезнь с равной жестокостью обрушивалась на бедноту и знать. В 1713 г. Уильям, младший брат Мэри, которого она очень любила, умер от оспы, а два года спустя недуг добрался и до нее самой. Ей было тогда 26 лет. Она выздоровела, но ее лицо осталось испещренным оспинами, к тому же у нее выпали все ресницы, что породило ее знаменитый пронизывающий взгляд – и ощущение утраченной красоты, не покидавшее Мэри до конца жизни.

В 1717 г., едва оправившись от переживаний, супруги Монтегю поехали в Турцию (Эдварда назначили послом при оттоманском дворе в Константинополе). Вскоре после прибытия Мэри познакомилась с традиционной медицинской практикой, которая, к ее немалому изумлению, бросала нешуточный вызов страшному вирусу: это была прививка. По ее наблюдениям, местные семьи каждый сентябрь проводили «оспенные вечера», на каждом из которых лечили огромное количество детей – до шестнадцати за один раз. Она с воодушевлением писала леди Саре Чизуэлл, своей подруге детства: по турецкой методе старухи при помощи иглы переносили каплю гноя из пустул больного оспой в вены ребенка в нескольких местах, а потом закрывали ранки кусочками ореховой скорлупы. Ребенок заболевал оспой в слабой форме, после чего обретал иммунитет к ней до конца жизни. «Оспа, столь смертоносная и столь распространенная среди нас, здесь совершенно безвредна – благодаря изобретению прививания, как они это именуют, – сообщала она. – Каждый год этой операции подвергаются тысячи… и нет никаких примеров, чтобы кто-нибудь от нее умер. …Я в достаточной мере патриотка, чтобы по мере сил своих постараться ввести сие полезное изобретение в моду у нас в Англии»³⁹.

И Мэри сдержала слово. Она подвергла своего пятилетнего сына Эдварда болезненной, но успешной прививке, которую осуществила «старая гречанка» при помощи тупой ржавой иглы (при этом присутствовал Чарльз Мейтленд, посольский хирург). Затем она вернулась в Лондон, полная горячего стремления всячески пропагандировать эту практику⁴⁰. Она отлично выбрала время. В апреле 1721 г., после необычайно теплой зимы (в январе цвели розы), оспа свирепствовала в британской столице «точно ангел-разрушитель». Все большее количество ее собственных знакомых умирали от этого недуга, и Мэри пригласила к себе Мейтленда, чтобы тот сделал прививку ее трехлетней дочери, которую тоже звали Мэри⁴¹. Хирург неохотно согласился, но настоял, чтобы при процедуре присутствовали два дипломированных врача – «не только для подания советов по части здоровья и безопасности дитяти, но и для того, чтобы выступить свидетелями сей практики и споспешествовать росту доверия к ней и ее репутации».

Девочке сделали прививку в обе руки (без всякого предварительного кровопускания, приема слабительного или рвотного), после чего она «хорошо и благополучно» переболела оспой, оставившей на ее коже лишь несколько заметных пятен⁴². Когда три почтенных члена Королевского колледжа врачей⁷ (вероятно, в их число входил и его тогдашний президент – сэр Ганс Слоун) прибыли осмотреть юную пациентку, они обнаружили, что она «весело резвится в комнате, превосходно себя чувствуя и совершенно оправившись от оспы»⁴³. Это была первая прививка, официально сделанная в Великобритании.

Это событие явило собой важную веху в истории, однако ее можно было достичь и иным путем. Сообщения о прививках, делавшихся в Китае и Оттоманской империи, стали поступать в Англию с начала XVIII в. Наиболее влиятельным поставщиком таких известий явился врач Эммануэль Тимони, грек по рождению. Его краткий письменный доклад об использовании этого метода в Константинополе был представлен на заседании Британского королевского научного общества в 1714 г.⁴⁴ Как сообщал Тимони, прививочная практика добралась до Константинополя примерно в 1672 г.: ее завезли туда черкесы и грузины, прибывшие с другого берега моря – из кавказской части Восточного Причерноморья. Туркам удалось преодолеть «подозрения и сомнения», и с тех пор в стране эта практика широко применялась, причем пользовалась триумфальным успехом: «После операции, коей подвергают людей обоего пола, всех возрастов и различных темпераментов… не замечено никого, кто бы скончался от оспы».

Члены Общества – влиятельной национальной академии, основанной полувеком ранее (в то время ее возглавлял не кто иной, как сэр Исаак Ньютон), попросили предоставить им дополнительные сведения. Другой врач, Джакомо Пиларини (венецианец, родившийся в Греции и практиковавший в Москве, Смирне и многих других крупных городах), подтвердил, что такая методика и в самом деле применяется. В 1716 г. он сообщил, что прививки с успехом использовали на Балканах и Кавказе за много лет до того, как эта практика стала распространяться в христианских общинах Турции⁴⁵. Статьи Тимони и Пиларини вышли в Philosophical Transactions, журнале Общества, и члены уважаемой организации обсудили изложенные в них идеи. Однако никто не сделал попыток пойти дальше – на протяжении 21 года из-за глубоко укоренившегося медицинского консерватизма не было поставлено ни единого клинического эксперимента, дабы проверить действенность странной процедуры, которую проводят старухи в чужеземных краях.

Английская медицинская элита не снизошла и до того, чтобы обратить внимание на ту народную методику, которая буквально у нее под носом применялась для борьбы с оспой. В некоторых областях Шотландии и Уэльса с давних пор существовал деревенский обычай «покупки оспы»: селяне платили несколько пенсов за оспенные струпья, чтобы подержать их в руках или втереть детям в кожу. Возможно, идея состояла в том, что такой перенос болезни от одного человека к другому излечивает тех, кого затронул недуг.

В конечном счете ни доклады ученых, ни существующая практика не привели к запуску массовой прививочной кампании в Британии. Вместо этого катализатором стал пример решительной и хорошо информированной женщины, страстно убежденной в правоте своего дела и готовой ради него поставить на карту жизнь собственных детей. О прививке, которую сделали маленькой Мэри Монтегю, не писали в газетах, но благодаря светским связям и общественному положению ее матери весть об этом событии, конечно, быстро разлетелась по влиятельным лондонским кругам. Доктор Джеймс Кийт, один из врачей, наблюдавших за выздоровлением ребенка, тут же распорядился, чтобы процедуре подвергли его собственного шестилетнего сына Питера – во время эпидемии 1717 г. оспа унесла жизни двух старших братьев мальчика. Устроив так, чтобы ее дочь привили в Англии в присутствии почтенных свидетелей-медиков, леди Монтегю тем самым способствовала формированию серьезного отношения к «экзотическим» восточным обычаям, которые прежде считались просто научным курьезом. Ее личный поступок как матери приобрел общественное значение.

Для британских столичных элит прививки стали новой модой – именно на это и надеялась Мэри. Возя дочь по лондонским гостиным как живое доказательство успешного выздоровления и уверенности в сформировавшемся иммунитете (как мы сегодня выразились бы, она продвигала свою идею. Эпидемия оспы продолжала бушевать, что придавало дополнительную убедительность кампании, которую бесстрашная женщина проводила в одиночку. Хорас Уолпол, младший сын премьер-министра Роберта Уолпола, стал одним из первых аристократических младенцев, подвергнувшихся этой процедуре наряду с детьми австрийского посла, а также будущим романистом Генри Филдингом и его братом и сестрой⁴⁶. В 1723 г. Мэри сообщала сестре, что «леди Бинг привила обоих своих детей… Полагаю, у них все обойдется вполне благополучно. …Весь город проделывает то же самое, и меня буквально разрывают на части, зазывая в гости, так что я принуждена сейчас на время укрыться в деревне».

Среди всех знатных семейств, быстро последовавших ее примеру, одно имело больше влияния, чем все остальные, вместе взятые, – речь идет о королевской семье. Благодаря своему происхождению, обаянию и остроумию Мэри обладала хорошими связями при дворе и часто посещала Сент-Джеймсский дворец. Там она играла в карты с королем Георгом I (этот принц из Ганноверской династии взошел на британский престол в 1714 г. после смерти королевы Анны) и присоединилась к кружку, центром которого была его невестка Каролина Ансбахская, принцесса Уэльская, интеллектуалка, отличавшаяся научным складом ума.

Анна, старшая дочь Каролины, едва избежала смерти от оспы примерно в то же самое время, когда маленькой Мэри Монтегю сделали прививку, поэтому неудивительно, что встревоженная мать Анны очень хотела защитить двух младших дочерей от этого недуга и узнать подробности, касающиеся новой процедуры. Поддерживаемые принцессой, несколько врачей (в том числе и сэр Ганс Слоун) подали королю петицию с просьбой разрешить провести прививочные испытания на осужденных узниках Ньюгейтской тюрьмы, с тем чтобы добровольцам, отобранным затем для участия в опытах, было даровано помилование. Монарх дал согласие.

К так называемому королевскому эксперименту, сопровождавшемуся большой газетной шумихой, приступили в августе 1721 г. Его официальными покровителями стали Каролина и ее супруг, будущий король Георг II. Об этических соображениях никто не заботился. Для участия в опыте отобрали троих мужчин и двух женщин: все это были воры, осужденные за кражу различных товаров (в том числе париков, наличных денег и персидского шелка) и единодушно клявшиеся, что никогда не болели оспой. Мейтленд лично сделал каждому из них прививку в обе руки и в правую ногу под бдительным надзором Слоуна и личного врача короля. Третьей женщине внесли в ноздри растертые оспенные струпья в попытке воспроизвести альтернативную прививочную методику, применяемую в Китае. Свидетелями испытания стали 25 докторов, хирургов и аптекарей.

У пяти узников появились вполне ожидаемые пятна (в количестве нескольких дюжин у каждого) и легкая лихорадка. Они быстро выздоровели, хотя назальный метод оказался весьма некомфортным. У одного мужчины не появилось никаких симптомов. Как выяснилось, он солгал, чтобы получить свободу, а на самом деле уже болел оспой. Результаты эксперимента убедили Слоуна, что прививка порождает слабую форму оспы и не оказывает воздействия на тех, кто уже переболел ею естественным образом.

Оставалось проверить один важнейший факт: действительно ли мягкая форма болезни, искусственным путем вызываемая с помощью прививки, дает полный иммунитет к натуральной оспе? Существовал лишь один способ, позволявший удостовериться в этом: следовало подвергнуть воздействию натуральной оспы кого-то из привитых арестантов, поэтому Элизабет Харрисон, 19 лет, отправили выхаживать нескольких больных оспой, в том числе одного школьника, с которым ей приказали спать рядом на всем протяжении его болезни. Элизабет не заболела – Слоун и его коллеги-врачи получили нужное доказательство.

Принцесса Каролина продолжала размышлять о том, стоит ли ей прививать двух младших дочерей. Проведенные опыты не до конца убедили ее. Чтобы проверить действенность процедуры именно применительно к детям, она заплатила за еще одно клиническое испытание – на представителях группы, чьи тела, по сути, рассматривались как собственность государства: для эксперимента отобрали шесть юных сирот, содержавшихся в вестминстерском приходе Святого Иакова. Эти дети тоже успешно оправились после прививки, и The London Gazette поместила специальное объявление, извещавшее, что каждый день в утренние и дневные часы они будут выставлены на всеобщее обозрение в одном доме в Сохо, дабы «удовлетворить любопытство всех желающих»⁴⁷.

С благословения их деда Георга I и с разрешения парламента 11-летней принцессе Амелии и 9-летней принцессе Каролине наконец сделали прививку в апреле 1722 г. Процедуру осуществил королевский хирург Клод Амиан. Ему ассистировал Мейтленд под общим надзором Слоуна⁴⁸. Здоровье девочек, как и в случае подопытных узников и сирот, вскоре восстановилось. Принц и принцесса Уэльские стали активно показывать их при дворе, где дети исполняли специально поставленные танцы, призванные продемонстрировать их цветущее здоровье⁴⁹. Подобно Мэри Уортли-Монтегю (а через несколько десятилетий – и российской императрице Екатерине II), Каролина Ансбахская сознавала, что одних лишь научных фактов зачастую недостаточно для того, чтобы устранить сомнения в пользе прививок. Здесь играют важнейшую роль и другие соображения: связи между людьми, сила личного примера.

Члены королевского семейства, принадлежащего к Ганноверской династии, стали ярыми сторонниками и пропагандистами прививок против оспы и оставались таковыми на протяжении всего XVIII столетия. Георг I отправил Мейтленда в Ганновер, для того чтобы тот сделал прививку Фридриху, внуку короля. Кроме того, монарх написал своей дочери Софии Доротее, королеве Пруссии, рекомендуя эту процедуру⁵⁰.

Принцесса Каролина и будущий король Георг II продолжали прививать свою растущую семью. Позже Георг III и королева Шарлотта привили всех своих пятнадцать детей. Два их сына все же умерли, но монаршая чета продолжала неуклонно поддерживать прививочный метод, поощряя его распространение и за границей посредством английских врачей, таких как Томас Димсдейл.

Однако по мере того как принц и принцесса Уэльские все больше пропагандировали это революционное достижение медицины, уже набирало силу антипрививочное движение. Семейства, входящие в элиту, требовали прививок, и врачи спешили удовлетворить их запросы. Из-за этой спешки произошли две трагедии, о которых весьма широко сообщалось: четырехлетний сын одного английского графа, привитый Мейтлендом, умер вскоре после процедуры, а лакей, служивший в Хартфорде, скончался после того, как подхватил оспу от привитого ребенка, проживавшего в доме. Первый случай показывал, что сама процедура сопряжена с некоторым риском, второй же выявлял неприятную истину: привитые пациенты во время восстановления могут (несмотря на то, что они привиты) заражать окружающих натуральной оспой.

Уильям Вагстафф, врач больницы Святого Варфоломея и член Королевского научного общества, подчеркивал опасность случайного заражения в пространном открытом письме, опубликованном всего через несколько недель после завершения королевского эксперимента⁵¹. Как утверждал Вагстафф, привить пациента – это все равно что сознательно поджечь дом и из-за этого обратить в пепел всю округу, даже если первый дом в результате уцелеет. «Когда же не только привитые, но и заразившиеся от них умирают от сего недуга, всякому родителю пора задуматься над тем, что он делает, прививателю же нелишне осознать, что он в ответе за все последствия», – кипятился он.

Подобно всем своим современникам-медикам, он пытался осмыслить новую методику в понятиях классической гуморальной теории и предупреждал, что вещество из пустул, вводимое в кровь пациентов, невозможно должным образом вывести через кожу, а кроме того, заявлял, что до сих пор неизвестно, как рассчитывать дозу, необходимую для каждого конкретного пациента. Он подчеркивал, что «сей эксперимент все отдает на волю неопределенности» и не гарантирует, что иммунитет, который при этом якобы достигается, будет постоянным.

Как писал Вагстафф, врачи не должны слишком торопиться в своем одобрении практики, недостаточно подкрепленной рациональными доводами или фактами. Язвительно намекая на царственных родителей, становящихся законодателями светских обычаев, он отмечал, что «мода на прививку от оспы покамест торжествует, проникнув даже в самые блестящие семейства». Мэри Уортли-Монтегю догадалась ухватиться за мудрость турецких старух и начать распространять ее, но доктор Вагстафф, обуреваемый предрассудками, отвергал прививки как раз из-за того, что они происходят с Востока, где средоточием их применения являются женщины, а не мужчины. Он возмущенно писал: «Потомки, вероятно, едва ли сумеют поверить, что эксперимент, практикуемый лишь немногими несведущими женщинами из безграмотного народа, не склонного к размышлению, внезапно и притом на основании лишь шаткого опыта будет перенят одной из просвещеннейших стран мира и найдет себе путь даже в королевский дворец».

Еще один критик прививок, хирург Легард Спархем, клеймил их как «один из скандалов нашего времени», сравнимых с финансовым пузырем Компании Южных морей – печально знаменитым кризисом, причинами которого стали людская жадность и жульническое манипулирование рынком ценных бумаг⁵². Спархем, полагавший, что прививочный процесс вводит в кровоток «яд» и порождает опасно острую форму оспы, одним из первых высказал фундаментальное возражение, которое будут всегда выдвигать против классического прививочного метода и его преемницы вакцинации: зачем человеку сознательно подвергать свое здоровье непосредственному риску, чтобы противодействовать риску будущему, которого он, быть может, избегнет?

По словам Спархема, это как если бы человек, страдающий зубной болью, советовал другу вырвать здоровый зуб просто на всякий случай (вдруг тот когда-нибудь заболит) или как если бы солдат просил товарища пристрелить его, чтобы подготовить к возможной гибели в сражении. Он писал: «Легковерных бедняг, находящихся во вполне здоровом и благополучном состоянии, некоторые корыстные хитрецы искусными уловками убеждают переменить здоровое состояние на болезненное; променять ожидание возможной будущей болезни на неминуемую болезнь уже сегодня, под предлогом безопасности в грядущем».

Спархем вообще предпочитал не обходиться простыми фразами там, где можно было использовать цветистые. Помимо всего прочего он стал одним из первых критиков, описывавших прививку в понятиях «вероятности», «случая», – в более жесткой форме эта идея позже заняла центральное место в продвижении новой методики. С тяжеловесной иронией хирург писал: «Ведь всем известно, что природные склонности человека побуждают его безо всякой необходимости бросать жребий, рискуя собственной жизнью, ибо есть возможность случайно уцелеть. Сие достойно величайшего восхищения». В заключение он отпустил одно из первых в истории медицины язвительных замечаний в адрес врачей-первопроходцев, ответственных за прививки: «Мы пребываем в отчаянном положении, и эти господа, эти новые хирурги, любезно снабжают нас средствами для отправки на тот свет».

Скептически настроенные медики-практики с их трактатами и брошюрами были не единственной группой, противостоявшей новомодной процедуре. Против нее выступали и некоторые представители духовенства, утверждавшие, что она бросает вызов воле Божьей. С амвона церкви Святого Андрея в лондонском Холборне преподобный Эдвард Мэсси клеймил прививки как греховную, дьявольскую практику, заявляя, что сам Сатана был первым прививателем, ибо именно он, как описано в Библии, терзал Иова чумными бубонами⁵³. Господь насылает недуг «либо для испытания нашей веры, либо в наказание за наши грехи», утверждал проповедник, а значит, предотвращение заболеваний – вмешательство в божественный замысел. Если человек перестанет бояться небесного отмщения, страшно подумать, каким грехам он может предаться.

Мэсси настаивал: стремясь управлять болезнями, врачи, по сути, пытаются брать на себя роль Бога. Он писал: «Я не усовещусь наречь это деяниями дьявольскими, кои вершат те, кто тщится взять на себя власть, не основанную на законах природы или религии, пытаясь изгнать Провидение из мира и способствуя распространению порока и безнравственности».

Нападки на эффективность и нравственность прививок вызвали немедленную ответную реакцию со стороны тех, кто поддерживал новый метод. Джон Арбутнот, шотландский врач, математик и сатирик, ринулся на защиту прививок, выдав разгромное опровержение (по пунктам) тезисов Вудворда и Мэсси, которое тут же принялись обсуждать в кофейнях и трактирах Лондона⁵⁴. В своем памфлете, опубликованном в сентябре 1722 г., он беспощадно обвинил обоих оппонентов в предубежденности и заявил, что антипрививочники (возможно, это было первым письменным употреблением данного термина, обозначающего предшественников современных антиваксеров) придерживаются «непостоянных и вечно меняющихся» мнений и потому очертя голову дискредитировали новую методику.

Арбутнот противодействовал им с помощью цифр: опираясь на «Лондонские ведомости смертности», он рассчитал, что от натуральной оспы умирает каждый десятый заразившийся, тогда как от прививки (по его оценкам) – лишь каждый сотый из привитых. Этот довод заложил основы важного принципа научного сравнения, однако Арбутнот не привел конкретных данных, которые подтверждали бы справедливость его оценки.

Как утверждал Арбутнот, прививка дает пациентам значительно более высокий шанс пережить оспу, чем если бы они заразились ею естественным путем, ибо, перед тем как подвергнуться прививке, можно выбрать оптимальные для нее обстоятельства: благоприятное время года; период, когда гуморы тела сбалансированны и находятся в «умеренном и прохладном состоянии»; возможность подготовиться к процедуре с помощью скромной диеты, без всяких «пьяных разгулов». Саму процедуру он рассматривал не как средство избежать оспы или отпугнуть ее, а скорее как метод, позволяющий человеку пройти через мягкую форму заболевания как можно более безопасно, с максимальным уровнем подготовки и контроля.

В ответ на жалобы Вудворда, что искусственно вызывать болезнь неправильно, Арбутнот замечал, что при многих стандартных медицинских процедурах (введении слабительного или рвотного, кровопускании, ампутации) врачи сами запускают естественный процесс – не только как средство исцеления, но и как средство профилактики. И потом, как можно совершить хоть какое-то медицинское открытие без экспериментирования? «Во всех этих материях человек обыкновенно руководствуется здравым смыслом и силою вероятия; ни в каких делах человеческих невозможна совершеннейшая определенность».

Еще быстрее он разделался с доводами преподобного Мэсси, который, похоже, «отринул божественное» и стал играть в доктора. Церковник не представил никаких доказательств, что порождение болезни ради благих целей не угодно Господу, к тому же (учитывая, что всякий, кто пока не заболел оспой, несет в себе «семена» этого потенциально летального недуга) долг врача – делать все, что с наибольшей вероятностью спасет пациента от опасности. Точно так же и само предпочтение прививки не является признаком недостаточной веры в Бога со стороны пациента. Как писал Арбутнот, если кто-то выпрыгнул из окна, опасаясь пожара, «это, вне всякого сомнения, нельзя счесть проявлением недоверия к Провидению, даже если он совершил сие еще до того, как к нему всерьез подступила опасность»: в конце концов, не исключено, что Господь в будущем все равно спасет его от огня независимо от его действий.

Уже в первые месяцы после монаршей прививки в общественной мысли Британии пролегли четкие рубежи. Началась ожесточенная «война брошюр»: сторонники и противники новой методики находили и громко оглашали аргументы, которые будут еще долго задействоваться – не только в XVIII в., но и позже. Появление прививки от оспы, первой в мире медицинской профилактической процедуры, уже успело пошатнуть устоявшиеся представления и резко разделить мнения.

Пока в обществе бушевали споры, недуг продолжал свирепствовать. Его жертвами стало невиданное множество людей.

Новость о медицинском достижении, ставшем настоящей революцией в науке, просачивалась из британской столицы через газеты и брошюры, однако у нас нет свидетельств того, что это как-либо изменило практику Джона Димсдейла, совершавшего обходы домов в Эссексе (рядом с ним обучался докторскому ремеслу его юный сын Томас). Он продолжал лечить жертв оспы, как и других своих больных, с помощью методик традиционной гуморальной медицины, полагаясь на кровопускание, слабительные и рвотные, дабы восстановить равновесие в организме и изгнать недуг.

В 1730 г. в возрасте 55 лет Джон Димсдейл скончался. Практику унаследовал Роберт, старший из его сыновей, доживших до того времени. Восемнадцатилетнего Томаса отправили в Лондон завершать обучение медицине. В отличие от деда, сидевшего в тюрьме за «врачевание без лицензии», и от отца Томас имел возможность осваивать профессию хирурга в условиях больницы Святого Фомы в Саутуарке. В начале XVIII в. это заведение существенно расширялось, а кроме того, само медицинское обучение в нем подверглось заметной формализации: на смену неорганизованному процессу, когда студенты обучались на хирургов бессистемно, пришли строгие правила, контролировавшие поступление и ограничивавшие число обучающихся у каждого практикующего врача. Кроме того, появилась возможность посещать лекции и занятия по вскрытию, которые проводили видные специалисты, работавшие в больнице.

Как позже писал Томас, он проходил обучение у «м-ра Джошуа Симондса, весьма сведущего анатома, в ту пору подвизавшегося в качестве одного из хирургов в больнице Святого Фомы и читавшего лекции по анатомии в тамошнем анатомическом театре; вскоре после того, как я стал у него обучаться, он избран был анатомическим демонстратором хирургического зала»⁵⁵. Анатомия была наиболее престижным курсом в этой больнице; обучавшиеся ей получали лучшие практические навыки. Студенты набивались в зал, чтобы посмотреть, как светила медицины умело вскрывают трупы. Когда Симондс умер, юный доктор-квакер записался на дальнейшее обучение к его преемнику и к трем врачам «почтенной репутации, чью практику я ежедневно имел счастье посещать». Все это сильно отличалось от домашних визитов к больным Тейдон-Гарнона. Томас проходил обучение практическому врачебному делу в профессиональной среде, у лучших из лучших.

Но во время обучения Томаса семью Димсдейл потрясла трагедия – увы, слишком типичная для того времени. Сюзанна, старшая сестра Томаса, вышедшая замуж и проживавшая в Хартфордшире, в 24 года умерла от оспы и преждевременных родов. «Мое дорогое дитя… покинуло сей мир 20 февраля 1732 г. от оспы и ожидания разрешения от бремени, а новорожденный сын ее умер спустя несколько дней после нее и погребен был в ее могиле в Бишопс-Стортфорде», – писала в дневнике ее мать⁵⁶. Итак, подобно Мэри Уортли-Монтегю Томас вошел в число тех, кто потерял брата или сестру из-за «пятнистого чудовища». Стремление дать сдачи смертельному недугу до конца жизни имело для него и личный характер.

Через два года его обучение завершилось, и в возрасте всего 22 лет Томас обзавелся собственной хирургической практикой. В то время это был молодой человек приятной наружности, с открытым и серьезным лицом и ямочкой на подбородке. Он начал карьеру не в Эссексе, а в Хартфорде, где унаследовал недвижимость и медицинскую практику от сэра Джона Димсдейла, бездетного кузена своего отца. Следуя квакерской традиции, Друзья, проживавшие в предыдущем месте богослужения новоприбывшего, составили рукописное рекомендательное свидетельство для хартфордского собрания квакерского общества за подписью шести свидетелей. Документ датирован 29 мая 1734 г. В нем сообщается, в частности, что

…во время жительства среди нас разговор его всегда был приличен и никогда не затрагивал никаких персон по части возможного брака, согласно представлению оных же персон. Таким образом, мы рекомендуем его вашему заботливому попечению и руководству, ибо он происходит от достойных родителей. Мы питаем надежду и желание, что он и впредь будет сохранять столь же смиренное состояние, идя по пути Истины⁵⁷.

За последующие пять лет молодой хирург неплохо расширил практику, вполне удовлетворяя ожиданиям, налагаемым на него верой, в которую был погружен с рождения. Но в 1739 г. он совершит нечто абсолютно неожиданное, отвратившее его (по крайней мере, на время) от пуританских Друзей. Он женится на «посторонней».

Доктор Джеймс Джурин, секретарь Королевского научного общества

2. Смертельная лотерея

Билет выпадает всякому, и каждый год многие принуждены вытянуть Смерть.

Шарль-Мари де ла Кондамин⁵⁸

Солнечный свет щедро лился в стрельчатые окна лондонской церкви Сент-Бенет-Полс-Уорф, где Томас Димсдейл венчался с Мэри Брэсси, единственной дочерью члена парламента от Хартфорда. Было 13 июля 1739 г. Церковь, выстроенная по проекту знаменитого Кристофера Рена из кирпича цвета бычьей крови и портлендского известняка, стоит ровно посередине между берегом Темзы и прославленным шедевром Рена – собором Святого Павла в самом сердце британской столицы. В храме новобрачные произнесли свои обеты перед англиканским священником, явно бросая вызов традиционному для квакеров отказу от священства в пользу «внутреннего света», сияющего внутри каждого человека. Брак занесли в приходскую книгу, а Друзья в своих, как всегда, весьма скрупулезных записях не преминули отметить, что они осуждают Томаса за выбор жены, не принадлежащей к их сообществу, и что они предпринимали усилия, чтобы он одумался и раскаялся.

С социальной точки зрения этот брак был вполне приемлемым – и даже выгодным – для амбициозного молодого хирурга. Натаниэль Брэсси, отец Мэри, банкир и политик, был сыном богатого банкира-квакера, хотя сам и не принадлежал к числу Друзей; ее мать Бития была дочерью сэра Джона Фрайера, баронета, купца и видного прихожанина пресвитерианской церкви. Однако квакерам Хартфорда брак с «посторонней» виделся «неблагопристойной практикой», которая бросает вызов чистоте их религиозного сообщества и на которую нельзя закрывать глаза. Двум местным членам Общества Друзей, Джону Прайору и Томасу Граббу, поручили нанести визит Томасу и в домашней обстановке «попытаться воззвать к его благоразумию», дабы он осознал свой проступок⁵⁹. Они послушно посетили его, однако в записях Хартфордского собрания указано: хотя он был готов вежливо выслушать их, усилия посетителей не увенчались успехом. «По-видимому, в настоящее время он не расположен услышать Истину», – отмечается в этих записях. «Отступнику» был нанесен еще один визит, но и он оказался неудачным. Впрочем, настойчивые Друзья решили, «проявляя… известную снисходительность к нему», дать ему еще один шанс признать свой проступок.

В ходе третьего визита, уже в 1741 г., Томас известил Прайора и Грабба, что ему больше нечего предложить собранию, и члены сообщества в конце концов оставили надежду «образумить его и добиться, чтобы он признал вышеописанный проступок». Против доктора было составлено особое свидетельство, где указывалось, что он женился на человеке, «не принадлежащем к нашему религиозному Обществу, вопреки Доброму Порядку и дисциплине, утвердившимся между Друзьями», к тому же остался глух к неоднократным увещеваниям, призывавшим его принести извинения. Собрание сочло его деяния «несогласными с той Истиной, которую он открыто исповедовал вместе с нами как с людским сообществом» и провозгласило: «Мы не можем придерживаться единства с ним как с членом нашего Религиозного Общества, пока он не проникнется искренней скорбью касательно вышесказанного проступка». Свидетельство зачитали вслух, а в 1742 г. доставили Томасу. Молодой человек, воспитывавшийся как ревностный квакер, имевший происхождение, которое уходило к самым истокам общества, теперь был «отрешен» от нее (характерный квакерский термин).

Чтобы бросить вызов догматам своего религиозного сообщества, проживающего в маленьком ярмарочном городке, от Томаса Димсдейла требовались нешуточная храбрость и известное упрямство: он наверняка понимал, что тем самым, скорее всего, навлечет на себя и неодобрение собственной семьи. Однако после того, как он путем кропотливых умозаключений приходил к какому-то выводу, он не склонен был менять свое мнение. Он любил Мэри Брэсси и, коль скоро женитьба на ней требовала от него предстать перед священником, готов был смириться с последствиями – и, быть может, даже приветствовать их. «Отрешение» позволило ему уйти от строгих ограничений Общества Друзей, дало ему возможность спокойно следовать своим медицинским целям и накапливать богатство (он ценил деньги больше, чем сам готов был себе признаться).

Новобрачные не могли предвидеть, что жертва Томаса купит им лишь краткие несколько лет счастья. В феврале 1744 г., меньше чем через пять лет бездетного брака, Мэри умерла. Томас пришел в отчаяние. Овдовев в 32 года, чувствуя себя совершенно потерянным без женщины, ради которой он оставил свою веру, Томас обратился за советом к другу-квакеру – доктору Джону Фозергиллу, талантливому врачу, уроженцу Йоркшира, начавшему обучение в больнице Святого Фомы, как раз когда Томас завершал там собственные штудии. Фозергилл уже тогда являлся влиятельной фигурой в медицинских и квакерских кругах Лондона, и его покровительство впоследствии перевернуло жизнь Томаса. Он практично предложил другу отвлечься, убеждая безутешного молодого вдовца присоединиться к своей кампании по сбору средств для английской армии, сражающейся с якобитами – шотландскими мятежниками, стремившимися свергнуть короля Георга II, принадлежавшего к Ганноверской династии, и вновь отдать британский престол католикам Стюартам⁶⁰.

Основная часть британских войск завязла на континенте (в континентальной Европе шла нескончаемая война), и шотландцы под предводительством Молодого Претендента – принца Карла Эдварда Стюарта сумели в конце 1745 г. пробиться на юг, в Англию, достигнув Дерби в ходе марша на столицу. Для защиты королевской стороны спешно формировались добровольческие части, однако скудные припасы и слишком легкая одежда мешали им сражаться в условиях необычно суровой зимы. Пацифистские принципы квакеров запрещали им воевать за свою страну или финансировать закупку оружия, поэтому они решили вместо этого собирать деньги на то, чтобы обеспечить каждого солдата (за короля билось около 10 000 человек) двубортным шерстяным камзолом и брюками⁶¹. Это было практическое дело, на которое Томас мог с чистой совестью жертвовать средства.

Неподходящее обмундирование оказалось не единственной проблемой, терзавшей английские войска, пока те пытались остановить продвижение «красавчика принца Чарли» и его мятежников-якобитов, – серьезные опасения вызывала нехватка врачей и хирургов, которые могли бы лечить больных и раненых бойцов. Томасу наконец выпал шанс не только оказывать благотворительную денежную поддержку, но и помогать в качестве специалиста. Обязанности более не удерживали его в Хартфорде. По-прежнему скорбя об умершей жене, «совершенно отойдя от дел», он снова обратился за советом к Фозергиллу и вызвался бесплатно поработать армейским врачом в английских войсках⁶². Он отправился на север, чтобы присоединиться к королевской армии под командованием принца Уильяма Августа, герцога Камберлендского, в ланкаширском Престоне. Оттуда он вместе с войсками двинулся к Карлайлу. Гарнизон Карлайла сдался, когда шотландцы ретировались на другую сторону шотландско-английской границы.

С облегчением осознав, что теперь он «нашел себе истинно полезное занятие», Томас вернулся домой в Хартфорд, где его встретило новое и неожиданное счастье. В июне 1746 г., всего через два месяца после того, как якобитскую армию в сражении при Каллодене жестоко и окончательно разбили британские силы, он женился второй раз, снова выбрав себе жену, не принадлежащую к его собственному религиозному сообществу. Он обменялся брачными обетами с Энн Айлс, кузиной его первой жены, в часовне больницы Аска в лондонском Хокстоне – довольно красивого здания с колоннами, принадлежавшего Почтенной компании галантерейщиков (одной из самых старых купеческих гильдий столицы). Томас Димсдейл, квакер и чужак, ныне стал человеком, принятым в хорошем лондонском обществе. Энн, родившаяся в деревне Роксфорд неподалеку от Хартфорда, имела 9000 фунтов приданого – сумму столь значительную по тем временам, что ее семья даже составила брачный договор, описывавший, что должно произойти с этими средствами, если брак обернется не так, как намечалось.

После периода траура, проведенного в добровольном изгнании из местного квакерского сообщества, Томас распрощался с одиночеством. Несмотря на настороженное отношение родителей жены, его второй брак продлится более 32 лет. У супругов родилось семеро детей, переживших младенчество. После смерти Энн Томас писал: «Мы оба полагали наш союз самым счастливым, какой только может быть». Он объяснил это «приязненною и покорною натурою» жены и «ее нежною заботою»: «Я всем сердцем отдаю себе отчет, что у меня имелись недостатки, однако любовь моя была весьма велика»⁶³. Кроме того, он обеспечил себе финансовую безопасность, что уняло тревогу о деньгах, вечно снедавшую его даже во времена профессионального процветания. От бедности и тюрьмы его отделяло всего два поколения, к тому же Томас родился диссентером, но он знал, что деньги закрепляют за ним высокое положение в мире. Состояние Энн прибавилось к немалому наследству, которое он получил от отцовского кузена Джона Димсдейла. Более того, это наследство еще больше увеличилось после того, как в 1745 г. скончалась кавалерственная дама Сюзанна Димсдейл⁸, вдова Джона. Завещание Сюзанны, где упоминаются «все мои экипажи, коляски, дилижансы, лошади, предметы сельского хозяйства, скот», отражает не только транспортные условия того времени – оно показывает, что преуспевающий английский врач, такой как Джон Димсдейл, мог в то время нажить неплохое состояние⁶⁴.

За какие-то несколько лет Томас узнал и любовь, и потери; он дважды продемонстрировал готовность следовать зову сердца и разума наперекор своему добродетельному, но налагающему слишком строгие ограничения религиозному сообществу. Он обзавелся успешной медицинской практикой, но готов был отказаться от комфортной жизни в ярмарочном городке ради того, чтобы лечить больных и раненых в ходе нелегкого зимнего конфликта. Сохраняя квакерский пацифизм, он тем не менее стал непосредственным свидетелем реалий войны и той политики, которая за ней стоит. Кроме того, примерно в это же время Томас начал применять в своей практике новую процедуру, которая стала настолько важным прорывом в медицине, что он тут же воспылал надеждой на ее повсеместное распространение. Речь идет о прививании оспы.

К тому времени, когда Томас Димсдейл начал прививать пациентов в Хартфорде и за его пределами, яростная «война брошюр» в Британии, связанная с этим методом, сменилась широким его одобрением – во всяком случае, в медицинских кругах. Шум вокруг кампании, проведенной Мэри Уортли-Монтегю, и последующего королевского эксперимента породил острый интерес к проблеме профилактического лечения и ожесточенные дискуссии по ее поводу, однако сами по себе примеры высокопоставленных особ не помогли урегулировать этот вопрос. Истории о принцессах, ворах и сиротах уступили место статистике, сыгравшей важнейшую роль в принятии обществом прививочного метода.

Вскоре после того, как в августе 1721 г. были привиты узники Ньюгейтской тюрьмы, газетные сообщения об этом опыте дошли до Томаса Неттлтона, врача, получившего образование в прогрессивном Утрехтском университете и работавшего теперь в Галифаксе (в своем родном Западном райдинге Йоркшира⁹), известном производством шерсти. Эпидемия оспы вовсю бушевала в этом городке и в окрестных деревушках, прячущихся среди холмов. Недуг без разбора уносил и детей, и взрослых. Неттлтон часто посещал безнадежно больных, «случаи коих были столь ужасны, что не позволяли дать им никакого облегчения», и это побудило его принять радикальное решение – лично испытать новую методику, «которая обещает благополучно провести множество лиц через сие жестокое поветрие с немалою легкостию и весьма безопасно»⁶⁵.

Используя в качестве инструкции описания прививок в Турции, опубликованные за несколько лет до этого в журнале Королевского научного общества, он произвел по одному надрезу на руке и противолежащей ноге своего первого пациента и внес туда по две-три капли гноя, взятые у больного оспой. К его полному восторгу, процедура сработала, «превзойдя все ожидания». Испытуемый пациент оправился после прививки, и Неттлтон привил свыше 40 местных жителей, используя собственную импровизированную методику. Никто не умер; серьезных побочных эффектов было мало. На каждом шагу он встречал зримые подтверждения свирепости натуральной оспы. Так, он отмечал, что привил девочку «из семьи, где перед сим одного за другим похоронили трех детей, скончавшихся от оспы».

Во всем этом была лишь одна отрицательная сторона: к немалому огорчению врача, его усилия встретили «яростное противудействие» многих «честных и благонамеренных» критиков, считавших, что эта практика незаконна. Кое-кто из них даже распространял «фальшивые и безосновательные сообщения, в коих сам предмет подавался в весьма искаженном виде». Эти слухи отбили у некоторых родителей желание привить себя или своих детей, причем впоследствии многие из этих детей умерли от оспы. Прививочный метод только-только начал набирать обороты, а антипрививочники уже вовсю распространяли лживые новости.

Неттлтон проводил свои опыты в одиночку, вдали от Лондона, и ему хотелось заручиться столичной поддержкой, которая могла бы помочь убедить его местных оппонентов. Он поделился своими находками с Уильямом Уитакером, другом и коллегой-врачом, работавшим в столице. Уитакер передал его письмо Джеймсу Джурину, секретарю Королевского научного общества, выдающемуся врачу и искусному математику. Это взаимодействие оказалось поистине бесценным. Сенсационное сообщение из Галифакса зачитали на заседании Общества в мае 1722 г., вскоре после прививки двух принцесс. Джурин тут же затребовал подробности. Неттлтон прислал отчеты о собственных исследованиях, в ходе которых решил оценить безопасность новой процедуры путем «как можно более широкого сравнения, какое только позволит наш опыт» опасности натуральной и привитой оспы⁶⁶.

Собирая данные об уровне смертности от оспы в Галифаксе, а также других городах Йоркшира и соседних Ланкашира и Чешира, Неттлтон обнаружил, что из 3405 человек, которые во время эпидемии заразились этим недугом естественным путем, умерли 636 (примерно каждый пятый), тогда как из привитых им самим не умер никто (к тому времени им был привит 61 человек). Он свел цифры в нехитрую таблицу, отмечая количество случаев оспы и смертей от нее для каждого места, и порекомендовал этот сравнительный подход Джурину, добавляя: «Я в полнейшей мере отдаю себе отчет, что вам потребуется великое множество наблюдений, прежде чем вы сумеете прийти к сколь-либо определенным выводам». Как указывал Неттлтон, даже если от прививки кто-то умрет, можно будет, по крайней мере, взвесить соответствующие показатели при помощи (как он это называл) «купеческой логики»: «Надлежит подсчитать прибыли и убытки, дабы уяснить, в какую сторону склоняется баланс… и на основании сего вынести суждение».

Сегодня это проведенное Неттлтоном прямое сравнение показателей смертности не кажется нам чем-то особенно примечательным, однако оно являло собой значительную веху в истории медицины. Сделанный им в 1722 г. анализ безопасности прививок от оспы – вероятно, первый известный нам пример использования количественного метода оценки той или иной медицинской практики⁶⁷. Вместо того чтобы опираться на субъективное мнение отдельного врача, основанное на горстке случаев, или на традицию, базирующуюся на суждениях почтенных авторитетов, в том числе античных, Неттлтон пользовался для оценки новой методики конкретными данными, полученными напрямую: пусть цифры говорят сами за себя.

Между тем в Лондоне по следам опытов с ньюгейтскими узниками поднималась волна антипрививочных настроений, и Джурин с готовностью ухватился за предложенный Неттлтоном подход, стараясь докопаться до истины в вопросах рисков, с которыми была сопряжена новая процедура. Он тоже начал применять количественный анализ, однако, подобно Арбутноту, в своих попытках выявить смертность от оспы опирался на исторические данные «Лондонских ведомостей смертности» – печально известную своей ненадежностью статистику причин летального исхода, собираемую в каждом столичном приходе. На основе «Ведомостей» он составил таблицы, позволявшие предположить: для человека, пережившего младенческий возраст, шансы умереть от натуральной оспы составляют один к семи-восьми (анализируя эти данные, он старался учитывать, что многие младенцы умирали от других болезней, так и не успев встретиться с оспой).

Пример Неттлтона показал: можно пойти дальше и дать количественную оценку не только уровню смертности от конкретной болезни, но и риску смерти от медицинского вмешательства, призванного справиться с ней. Сравнение двух показателей (с использованием «купеческой логики») могло бы помочь ответить по крайней мере на один из двух ключевых вопросов прививочного дела: сопряжена ли эта процедура со значительно меньшим риском, чем натуральная оспа, и дает ли она, выражаясь современным языком, постоянный иммунитет?

Джурин теперь тоже искал «живые» данные, касающиеся новой практики. Неттлтон добывал информацию путем собственных опросов местных жителей и своих знакомых из северных городов, но секретарь Королевского научного общества имел возможность поручить сбор сведений множеству людей по всей Англии и за ее пределами. В ходе первого обзорного исследования он выявил пятнадцать прививателей-первопроходцев. По большей части это были медики-профессионалы (в том числе сам Неттлтон и королевские хирурги Чарльз Мейтленд и Клод Амиан), однако обнаружилась также некая «женщина из Лестера», которая успешно привила восемь пациентов. В общей сложности вся эта группа сделала прививки 182 пациентам, из которых умерли только два человека⁶⁸.

Примечательное совпадение: примерно в это же время подобные эксперименты вовсю шли по ту сторону Атлантики – в колониальном Бостоне (Новая Англия). Проживавший там видный пуританский проповедник Коттон Мэзер впервые услышал рассказ о прививке от своего слуги-раба по имени Онесимус, объяснявшего, что эта процедура, которой он и сам некогда подвергся, – рутинная составляющая традиционной медицины на его родине, в Северной Африке⁶⁹. Подобно Неттлтону, Мэзер к тому времени уже прочел в Philosophical Transactions сообщения о прививках, практикуемых в Оттоманской империи. Опознав тот же метод в описании Онесимуса, он недоуменно написал в Королевское научное общество: «Как же случилось, что больше ничего не предпринимается, дабы ввести эту операцию в опытный и модный обиход Англии?»

Когда в 1721 г. один корабль занес в Бостон оспу, Мэзер уговорил местного врача Забдиэля Бойлстона провести испытания процедуры. Эта инициатива породила бешеные споры. В комнату, где спала группа пациентов, даже швырнули зажженную ручную гранату, хотя из нее, к счастью, вылетел запал, так что взрыва не произошло. К гранате прилагалась записка: «Коттон Мэзер, будь проклят, пес; привью тебя вот этим; сдохни от оспы». Результаты эксперимента оказались куда действеннее гранаты: после прививки умерли лишь 5 из почти 300 человек, подвергшихся этой процедуре, между тем из более чем 5000 бостонцев, подхвативших натуральную оспу во время эпидемии, от нее скончались около 900 человек⁷⁰.

В лондонской штаб-квартире Королевского научного общества (в Крейн-Корте, неподалеку от Флит-стрит) Джурин, брыластый человек в парике до плеч, сутулился над своим столом, методично обрабатывая цифры, поступавшие с обоих континентов. Наконец он доделал набор новых таблиц и подул на написанные строки, чтобы чернила высохли. Свежайшие показатели, основанные на непосредственном наблюдении и полученные из достоверных источников (как он особо подчеркивал), позволяли сделать вывод: оспа свела в могилу почти каждого пятого (или около 19 %) из людей всех возрастов, заразившихся этой болезнью в ходе недавней эпидемии, а среди привитых в Британии умер от оспы лишь в среднем 1 человек из 91, то есть чуть больше 1 %. В Бостоне, где прививки получили гораздо больше пациентов, в том числе беременные женщины и те, у кого уже начались предродовые схватки, от оспы умер примерно каждый шестидесятый привитый⁷¹.

Уже тогда казалось, что аргументы в пользу относительной безопасности противооспенной прививки вполне ясны, однако Джурин не стал останавливать сбор данных, а даже интенсифицировал его. Он решил составлять ежегодные отчеты «до тех самых пор, пока практика прививания не утвердится на прочном и долговременном основании либо заслуженно не лопнет». Он отмечал, что лишь «факты и опыт» способны определить, каким будет ответ. Каждый год он прилежно публиковал в Philosophical Transactions объявления, призывавшие тех, кто занимается прививкой оспы, направлять ему полные и точные истории болезни с описанием результатов действия прививки для всех их пациентов. Это породило целый поток откликов от докторов, хирургов, аптекарей и немногочисленных неквалифицированных практиков, работающих в Британии и за рубежом. Бойлстон пересек Атлантику, чтобы лично представить Обществу книгу, описывающую каждую прививку, которую он сделал в Новой Англии (не только белым бостонцам, но и рабам), с размышлениями о том, почему эта процедура, по-видимому, действенна.

Кропотливо проверяя каждый случай, выясняя недостающие детали и выписывая ключевые цифры, Джурин и доктор Иоганн Гаспар Шейхцер, его преемник на посту секретаря Королевского научного общества, ежегодно публиковали сводные таблицы, показывавшие уровень смертности от натуральной и привитой оспы (данные были разбиты по возрастам). Их отчеты включали в себя и клинические подробности смертей от прививок в попытке продемонстрировать объективность и позволить читателям самим сделать выводы. «Я намерен постоянно стремиться к тому, чтобы, освободившись от гнета всяких личных воззрений, играть роль историка, по возможности верно и непредвзято представляя факты – такими, какими я нахожу их посредством своих изысканий», – уверял Шейхцер, отмахиваясь от нелестных отзывов, которые обрушивались на него с обеих сторон в ходе неутихающей дискуссии вокруг прививочного метода. Проект завершился в 1729 г.; удалось собрать отчеты о прививках, сделанных 897 пациентам в Британии и 329 пациентам в Бостоне и странах за пределами Британии и ее американских колоний⁷². Общая смертность составила чуть меньше 1:50 – намного меньше, чем от натуральной оспы, которая убивала в среднем каждого шестого заразившегося.

Математический подход Джурина коренным образом изменил положение не только благодаря веским доказательствам в пользу прививок, но и потому, что сам используемый метод являл собой пример беспристрастности, основанной на фактах, перед лицом горячих и зачастую весьма эмоциональных споров. Обычные описания, излагаемые очевидцами, по определению субъективны и выражены средствами языка; их можно исказить или различным образом интерпретировать для подтверждения существующих мнений. Между тем анонимизированные цифры в условиях, когда всем данным придается равная значимость, позволяли провести более взвешенный анализ.

Томас Диксон, врач, прошедший обучение в Абердине и практиковавший в ланкаширском Болтоне, стал одним из многих авторов поздравительных писем, адресованных Королевскому научному обществу. В 1726 г. он написал: «Полагаю, применяемый вами метод убеждения мира посредством фактов разумен и справедлив, а предрассудки касательно прививок, по моему мнению, не могут быть устранены никакими иными средствами»⁷³. Доктор Джон Вудхаус из Ноттингема слал свою «сердечнейшую благодарность», предрекая, что ежегодные отчеты Джурина «переубедят всех противников этой практики и утвердят ее применение к великой пользе для человечества».

Но при всем энтузиазме доктора Диксона и его собратьев-медиков задача «убедить мир» оказалась гораздо более трудной, чем кто-либо мог себе представить. Как только в сфере медицины появились количественные аргументы, они натолкнулись на возражения, знакомые каждому современному статистику: учитываются ли именно нужные факты, корректны ли проводимые сравнения? Критики указывали: поскольку в Англии прививают главным образом обеспеченных и довольно здоровых граждан, результат действия на них прививки неразумно сравнивать с данными для тех бедных и зачастую нездоровых людей, которые так часто умирают от натуральной оспы.

Вышедшая в 1724 г. статья, превозносившая усилия Джурина по использованию «ясных фактических материй для того, чтобы утвердить либо ниспровергнуть сию практику», ехидно отмечала, что все его выкладки никоим образом не усмирили противников прививок:

Сколь много насилия и злобы обрушивается на нее противниками! – Сколь много мы наблюдали в наших публичных газетах ложных заверений, изрекаемых с наглостию и без зазрения совести, оскорбляющих саму Истину! – И амвоны церквей также колеблются под натиском возмущенных священнослужителей. …Ее изображают не менее чем сознательным убийством! Злокозненной гордыней нового времени! Покушением на прерогативу Небес! Нас уверяют, что человек в своем невежестве тщится вырвать у Господа плоды рук Его, дабы исправить их несовершенство!⁷⁴.

Оба лагеря вовсю перебрасывались обвинениями, а между тем сама почва, на которой зиждилось знание, необратимо менялась. Сдвиг в сторону объективного измерения отражал растущую сосредоточенность британских ученых на ценности опыта и доказательств, полученных непосредственным путем, при уменьшении доверия к теориям, унаследованным от предшественников. Медицина несколько запоздало стала осваивать эмпирический подход, принципы которого изложила еще научная революция XVII в. Английский философ Фрэнсис Бэкон еще за 100 лет до прививочных споров подготовил площадку для реформы натурфилософии (как называли эту новую науку), настаивая, что необходимо отвергнуть догмы, заложенные традиционными авторитетами, в пользу научных изысканий, основанных на непосредственном методичном наблюдении природы и на индуктивном рассуждении. В этом играл весьма важную роль процесс подсчета как основа для анализа: в «Новой Атлантиде», утопическом повествовании об идеальном обществе, живущем по принципам науки, Бэкон описывал исследовательское учреждение, где «составители» сводят экспериментальные находки в таблицы, «дабы из этих находок можно было лучше выводить наблюдения и аксиомы».

Громадное влияние «отца эмпиризма» серьезнейшим образом сказалось на образовании в 1660 г. Королевского научного общества с его сосредоточенностью на обретении знания путем непосредственных экспериментальных исследований. Решительное стремление членов Общества проверять все утверждения обращением к фактам лаконично выражал его девиз – «Nullius in verba» («Не доверяй голословным заявлениям»).

Одним из первых членов Общества (впоследствии он сделался его президентом) стал сэр Исаак Ньютон, еще один титан научной революции, чей легендарный труд 1687 г. «Математические начала натуральной философии» явил человечеству не что-нибудь, а физические законы, управляющие Вселенной. Предложенные Ньютоном объяснения законов движения и всемирного тяготения представляли совершенно новую модель природы, где силы, параметры которых поддаются измерению и количественной оценке, действуют согласно универсальным правилам, которые можно выразить математически. Натурфилософия должна «выявить эти правила путем наблюдений и экспериментов, тем самым выведя причины и следствия вещей», как писал Ньютон в своей программе, представленной Королевскому обществу в 1703 г. – в начале своего президентства, которое продлилось 24 года.

Медицина, опирающаяся на «классическую» гуморальную теорию и привыкшая преклоняться перед авторитетом отдельных врачей, долгое время противилась эмпирическому мышлению. Впрочем, хирургия, более восприимчивая к непосредственному наблюдению, уже давно была более готова оценивать методики лечения количественно. Теперь же и медицина стала постепенно перенимать новый подход, основанный на фактах, делаясь более научной, или, выражаясь тогдашним языком, «философской». Если можно измерить и в совершенстве изучить движение планет и приливов, почему бы не заняться тем же самым применительно к внутреннему устройству и механизмам работы человеческого организма? Быть может, болезни удастся осмыслить не в понятиях божественной воли, случая или суеверий, а посредством логических рассуждений и применения законов природы?

Прививание оспы, эта новая и, казалось бы, противоречащая интуиции практика, эффективность которой была доказана на опыте, а не посредством древней теории, идеально подходила для научного анализа. Ей давал систематическую оценку Джурин, последователь Ньютона, получивший в Кембриджском университете как медицинское, так и математическое образование. Ее сравнительный риск можно было измерить количественно. Ее результаты поддавались рациональному исследованию. Сама природа этого врачебного вмешательства свидетельствовала о том, что человек освоил мастерство особого рода: вместо того чтобы пытаться (зачастую безуспешно) излечить болезнь, нередко оказывавшуюся фатальной, врачи смогли контролировать ее появление, управлять ее остротой и снижать почти до нуля ее страшную способность убивать и калечить.

Став одним из символов научного метода и обещая возможность улучшить здоровье и повысить уровень счастья человечества, прививка воплотила определяющие принципы европейского Просвещения XVIII в. с его оптимистическим стремлением достигать интеллектуального и культурного прогресса посредством использования разума в погоне за большей свободой и за улучшением мира в целом. Французский философ (и в нынешнем, и в тогдашнем смысле этого слова) Вольтер, один из выдающихся мыслителей, принадлежавших к этому движению, и горячий сторонник прививок, включил целое послание, расхваливающее эту процедуру, в свои Lettres sur les Anglais [ «Письма об англичанах»¹⁰ ] – облеченную в модную тогда эпистолярную форму серию заметок об английских властях, политике, религии, литературе и науке, основанную на его лондонских впечатлениях (философ жил в городе с 1726 по 1728 г.). Восхищаясь первыми пропагандистами прививочного метода – леди Мэри Уортли-Монтегю («женщиной изысканной гениальности, одаренной несравненным интеллектом среди всех представительниц ее пола в Британских королевствах») и принцессой Каролиной («любезным философом на троне»), он уверенно относил прививку к числу предметов, достойных внимания представителя Просвещения: в его книге рассуждения о ней идут бок о бок с анализом идей Бэкона и Ньютона⁷⁵. Вольтер превозносил значимые усилия Джеймса Джурина по количественной оценке нового метода, сопоставляя то, как принимают его прагматичные англичане и как сопротивляются ему французы и жители других стран. Примерно через 40 лет неустанная страстная поддержка прививочного метода (и как медицинского вмешательства, и как олицетворения мышления эпохи Просвещения) прославленным философом помогла убедить императрицу Екатерину II подвергнуться этой процедуре и внедрить ее в России.

К тому времени, когда Вольтер вернулся во Францию, прививку уже достаточно признали в Англии, чтобы она фигурировала в одной из первых всеобщих энциклопедий, опубликованных на английском, – «Циклопедии» Эфраима Чамберса, вышедшей в 1728 г. с подзаголовком «Универсальный словарь искусств и наук». В ней объяснялось, что процедура используется для «переноса недугов от одного субъекта к другому, особенно для прививания оспы; для нас эта практика внове, однако она издревле принята в странах Востока». Четко перечислялись преимущества метода: отмечалось, что прививка дает возможность выбрать благоприятное время года, оптимальный возраст и подходящее состояние здоровья пациента, обеспечивая его таким же иммунитетом, как и натуральная оспа, но создавая при этом «лишь ничтожнейшую опасность» для него.

Статья «Циклопедии» о «наилучшем методе» отражала тот факт, что при всей простоте народной практики, увиденной леди Мэри Уортли-Монтегю в Турции, английские врачи с самого начала модифицировали процедуру, подогнав ее под свои устоявшиеся представления. Вместо немудрящего прокалывания кожи тупой иглой, практиковавшегося женщинами Константинополя, в Англии эскулапы делали ланцетом глубокие разрезы на руке пациента и противолежащей ноге, а затем вносили в них крошечные комочки корпии, пропитанные оспенным гноем, после чего закрепляли их на месте при помощи бинтов, которые не снимали в течение нескольких дней. В соответствии с заветами классической медицины прививаемым требовалось провести три недели или даже больше, готовясь к процедуре: нужно было привести в равновесие все гуморы и добиться, чтобы организм находился в оптимальном состоянии для приема вносимого в него яда. Следовало придерживаться простого, по большей части вегетарианского рациона. Спиртное пить возбранялось. Пациентам пускали кровь, давали слабительное и рвотное, чтобы достичь баланса телесных жидкостей и помочь избежать лихорадки. Этот режим продолжался и после прививки, причем врачи приспосабливали методики лечения и набор медикаментов к особенностям конкретного пациента – его возрасту, конституции, образу жизни. Весь процесс, включая восстановление после процедуры, мог занимать два месяца даже без учета возможных осложнений, таких как инфицирование крупных надрезов.

Некоторые критики, в том числе и сама леди Мэри, упрекали докторов в том, что те намеренно усложняют изначально простую процедуру в попытке укрепить свой профессиональный авторитет и стрясти более высокие гонорары с доверчивых клиентов-аристократов. Однако, хотя для некоторых эскулапов прививочный метод, безусловно, в конце концов стал отличным средством обогащения, дорогостоящая подготовка и лечение были обусловлены скорее не жадностью, а попыткой докторов и их подопечных вписать новое научное открытие в рамки давно укоренившихся представлений. Мышление эпохи Просвещения и количественный анализ открывали дорогу радикальным новшествам, но последние изначально формировались под влиянием гуморальной теории, насчитывавшей много столетий, и сложившейся медицинской практики.

Изощренность, продолжительность и – как следствие – высокая стоимость прививки понятным образом привели к тому, что на протяжении двух десятков лет после появления этой процедуры в Британии ее делали главным образом в семьях высшего общества, которые защищали своих детей и зачастую, чтобы предотвратить заражение в доме, еще и слуг. Сообщения о некоторых случаях смерти после прививки и опасения, что привитые могут заражать других натуральной формой болезни, вызывали в обществе озабоченность. Однако главной причиной снижения энтузиазма по поводу прививок стало значительное уменьшение заболеваемости оспой. Даже в королевской семье, непоколебимо выступавшей за прививки, перестали следить за «оспенным вопросом». В ноябре 1743 г. принц Георг, старший сын принца и принцессы Уэльских, будущий король Георг III, заразился оспой, однако сообщалось, что он, «как надеются, вне опасности, ибо заболел благоприятной ее разновидностью»⁷⁶.

Передышка оказалась недолгой. В 1740-е гг. на территории Британии вновь произошла вспышка оспы, а в начале следующего десятилетия она приобрела масштабы общенациональной эпидемии, что вынудило всех заново осознать угрозу. Страх общества всегда был самым мощным мотивом для прививок, и практика возродилась стремительно. Немногочисленные случаи смерти от прививки могли встревожить потенциальных пациентов (бедняки по-прежнему были гораздо меньше убеждены в пользе прививок, чем представители более обеспеченных сословий), но к этому времени в кругах практикующих медиков уже исчезли последние остатки сомнений в безопасности и эффективности новой методики. Томас Фрюэн, врач из городка Рай (графство Сассекс), отмечал в своем очерке 1749 г., посвященном прививкам, что «успех, коим сопровождалось применение сего метода в течение нескольких прошедших лет, к нынешнему времени, по-видимому, утвердил его на столь прочном основании, что уста противников поневоле замыкаются, позволяя методу использоваться совершенно беспрепятственно»⁷⁷. Он признавал, что оппонентов имелось множество, однако «по большей части то были люди малозначительные, тщившиеся очернить сие искусство скорее посредством распространения фальшивых известий и вымышленных историй, нежели прибегая к логическим аргументам или ссылкам на личный свой опыт». Он призывал вернуться к ясности, какую дает взгляд на факты в широком масштабе: вместо того чтобы «сварливо набрасываться» на немногочисленные неудачи прививочного метода, человеку следует «взвесить преимущества, кои явствуют из цифр применения сей практики».

Младшего брата и младшую сестру принца Георга – принца Эдуарда и леди Августу – привили, как только у Георга появились симптомы болезни, используя зараженный материал из его пустул. Активная поддержка прививочного метода членами королевской фамилии стала отличной рекомендацией для этой процедуры в высших кругах британского общества. Впрочем, отсутствие системы общественного здравоохранения, организованной на государственном уровне, означало, что на всем протяжении XVIII в. не наблюдалось продвижения этой практики сверху вниз по властной вертикали. Вместо этого представители медицинской профессии, регулируемой неэффективно, страдающей от ослабления иерархии и от нехватки единой системы образования и присвоения квалификации, занимались прививками без особых затей, просто сообразуясь с запросами рынка.

Тем, кто не мог платить, начали помогать частные благотворительные инициативы. Организованные кампании, массово обеспечивавшие прививкой бедняков, появились лишь ближе к концу столетия, но лондонская Больница для подкидышей, основанная в 1739 г. филантропом и капитаном морских судов Томасом Корамом, внедрила прививки для «маленьких детей, ставших жертвою несчастных обстоятельств или брошенных» (как правило, это были чада, рожденные вне брака), поступающих в больницу с 1744 г. Эту политику твердо поддерживали многие видные попечители заведения, в том числе доктор Ричард Мид, его медицинский консультант, выдающийся врач и яркий ученый-эрудит, коллекционер, специалист по ядам, тот самый, который некогда дрался на дуэли из-за спора о правильном лечении оспы. Поскольку найденыши находились на попечении больницы, а прививка была процедурой с доказанной эффективностью, спасающей жизни, считалось вполне приемлемым подвергать ей детей, не спрашивая их согласия. К концу апреля 1756 г. здесь привили 247 детей, из которых умер всего один, и попечительский совет с гордостью оповестил об этом факте через газеты.

Тот же филантропический дух практического облегчения страданий способствовал созданию в 1746 г. еще одного благотворительного учреждения, что ознаменовало собой новый прорыв в данной области. Речь идет об Оспопрививочной больнице графства Мидлсекс, позже получившей название Лондонской оспенной больницы. Здесь не только лечили больных натуральной оспой, которым запрещалось ложиться в другие столичные больницы во избежание распространения инфекции, – лечебное заведение стало пионером больничных прививок. Профилактика оспы постепенно начала превращаться из дорогостоящего персонализированного лечения, применяемого в аристократических домах, в более широкий подход, ориентированный на все классы. В конце концов, отмечалось в отчете попечителей, «люди низшего общества по меньшей мере так же подвержены [оспе], как и принадлежащие к сословиям высшим, пусть они и совершенно не способны поддерживать себя в условиях столь страшного недуга»⁷⁸.

Новое лечебное учреждение, первое заведение такого типа в Европе, начинало свое существование как несколько холщовых палаток, но вскоре перебралось в постоянные здания, где пациентов на протяжении четырех недель держали в карантине и готовили к предстоящей процедуре. Как только становилось ясно, что у них нет натуральной оспы, им делали прививку, после чего они три недели восстанавливались в отдельном здании. Длительность процесса ограничивала число потенциальных пациентов, и, хотя больница постепенно расширилась и стала прививать примерно по 1000 человек в год (гордо сообщая, что на почти 600 пациентов в среднем приходился лишь один смертельный случай), учреждение порицали за то, что оно занимается главным образом здоровьем слуг его богатых покровителей. Жившие по соседству горожане, опасаясь распространения заразы, подавали прошения, безуспешно пытаясь добиться закрытия больницы, и столь яростно издевались над пациентами, покидающими заведение, что их пришлось начать выписывать под покровом ночи.

Несмотря на недостатки, уникальная специализация Оспенной больницы и успех применяемого в ней метода быстро привлекли туда иностранных медиков, желавших научиться у англичан прививочному делу. Видные доктора из Женевы, Швеции, Голландии и Франции возвращались на родину, распространяя полученные знания в своих странах и за их пределами. Так влияние лондонской больницы расходилось по всей Европе. Однажды ее даже посетил гость из России – барон Александр Черкасов, обучавшийся в Кембриджском университете и отлично говоривший по-английски: ему захотелось посмотреть, как делают больничную прививку. Через несколько лет барон, ставший к тому времени президентом Медицинской коллегии, открывшейся в Петербурге, выполнил роль переводчика для Томаса Димсдейла. Именно он встретил врача во время его тайного визита в Зимний дворец, где Димсдейлу предстояло сделать прививку российской императрице.

За пределами лечебных учреждений рост спроса на прививки в Британии привел к размыванию границ, издавна существовавших между представителями медицинской профессии. Хирурги, в соответствии со своей традиционной ролью отвечавшие лишь за компонент процедуры, связанный с грубым ручным трудом, то есть за осуществление надреза, и аптекари, «выписыватели и раздаватели» лекарств, пробивались на более высокооплачиваемые этапы процесса, связанные с подготовкой к прививке и последующим уходом за пациентом. Обычно этими стадиями руководили доктора – высококвалифицированные (во всяком случае так предполагалось) специалисты по внутренним механизмам работы организма. Они, в свою очередь, стали жаловаться на это вторжение в сферу их компетенции и решили сами взять в руки ланцеты, предлагая – в пику конкурентам – прививки «полного цикла», за которые пациент должен был отдать не менее 10 гиней (в то время почти стодневный заработок опытного ремесленника).

Хирурги-дилетанты (одни действовали вполне эффективно, другие же были просто шарлатанами) начали заполнять свободные рыночные ниши, делая процедуру доступной для тех, кто не мог себе позволить выплату крупных гонораров докторам. Высокая стоимость прививки «поневоле приводит к тому, что ее благ лишается огромная, рискну даже сказать – подавляюще огромная часть человечества», – предупреждал в 1752 г. один из авторов ежемесячного журнала The Gentleman's Magazine, что стало одним из первых публичных призывов сделать эту процедуру общедоступной. Автор отмечал: «Как правило, бедняки совершенно отрезаны от какого-либо участия в ней»⁷⁹. Он добавлял: даже фермеры и ремесленники, живущие намного выше черты бедности, не могут себе позволить защитить от оспы всю семью, между тем операция эта проста и ее может безопасно выполнить неспециалист, даже какая-нибудь хозяйка дома, не боящаяся игл. Он предлагал смелое решение – создать по всему королевству целую сеть благотворительных учреждений (по образцу Оспенной больницы), чтобы процедура дотянулась до «людей всех сословий», причем пациенты сами должны выбирать, к кому обращаться за прививкой, самостоятельно определяя, достаточно ли компетентен прививатель, врачам же надлежит снизить расценки, а бедных прививать бесплатно.

В своем «Анализе прививочной практики» (1754), одном из многочисленных трактатов по данному вопросу, в то время активно печатавшихся и распространявшихся в Британии и за ее пределами, доктор Джеймс Киркпатрик, ирландец по рождению, также предлагал идею создания по всей стране больниц-изоляторов, призывал снизить цены на прививки и даже ввести обязательные прививки для всех детей пяти лет и старше⁸⁰. Однако он горячо возражал против оттеснения врачей на периферию процесса, настаивая: их профессиональная квалификация жизненно необходима для подгонки каждой операции под особенности здоровья и гуморального состояния конкретного пациента.

Тем не менее его собственный пространный труд, который быстро стали считать главным пособием в данной области, весьма подробно описывал подготовительные режимы для определенных возрастов и конституций, рекомендуя для детей прием нескольких гранов ревеня в качестве слабительного, чтобы выгнать червей-паразитов, а для взрослых – кровопускание и прием рвотных и слабительных, содержащих сурьму (ядовитый металл¹¹) и каломель – соединение ртути, которое тогда широко использовалось как лекарство от всех болезней. Рекомендации по части рациона были весьма строгими: доктор предпочитал, чтобы в сезон пациенты потребляли «хорошую спелую репу и сочный шпинат», и признавался, что преодолел свои первоначальные опасения насчет преимуществ спаржи. При всех заявлениях о том, что надлежит полагаться на «суждение врача», подход Киркпатрика, дающий четкие инструкции, устанавливающий правила, обязательные к исполнению, и опирающийся в основном на возраст пациента, указывал на сдвиг в сторону стандартизации прививочной практики, что в конечном счете проложило путь к ее более широкому использованию.

«Анализ», переведенный на разные языки и читавшийся по всей Европе, являл собой нечто большее, чем просто медицинское руководство. Он начинался с яростной контратаки на неустанные религиозные возражения против прививок. Киркпатрик заявлял: процедура вовсе не бросает вызов воле Господа. Напротив, это «метод, открытый самим Провидением», и разум, ниспосланный человеку Богом, должен активно побуждать его стремиться к применению этой «практики, столь неоспоримо благоприятной для жизни». Прививочный метод отлично вписывался в ценности Просвещения: он был расположен посреди «безмятежных просторов разума и солнечного сияния», тогда как его предубежденные критики блуждают во мраке. Почти таким же ценным аргументом, как Провидение и разум, являлся монарший пример (это еще один британский урок, который позже доберется до России). Автор посвятил свой трактат Георгу II: «здравомыслие и решимость» короля, благодаря которым он за 25 лет до этого организовал прививку своих дочерей, «в конечном счете сохранили жизни многих тысяч подданных – его политических чад».

Некоторых церковников не убедило и это, но у британской медицинской элиты уже не существовало сомнений насчет прививок. В 1755 г. Королевский колледж врачей дал официальное одобрение прививкам от оспы. Отмечая, что успешность применения этой практики в Англии «неверно изображали иноземцы», Колледж объявил, что ранние возражения «ныне отвергнуты опытом и что в настоящее время в Англии сей метод повсеместно пользуется невиданным уважением и применяется как никогда широко; мы полагаем, что сия практика чрезвычайно полезна для человечества»⁸¹.

Хотя в Англии поддержка прививочного метода резко выросла, соседствующие с ней страны континентальной Европы оставались скептически настроенными по отношению к этой процедуре или даже продолжали яростно противиться ей. По ту сторону Ла-Манша оспа свирепствовала не меньше, чем в Британии, однако, несмотря на первоначальное активное увлечение опытами с новой методикой (в ту пору, когда повсюду распространялись известия о прививках в британском королевском семействе), она не укоренилась ни в Германии, ни в Италии. Во Франции она стала предметом настоящей культурной войны, в ходе которой ведущие интеллектуалы противостояли консервативной медицинской элите и яростно сопротивляющейся прививочному методу католической церкви, что порождало глубокомысленные дискуссии о природе риска и принятия решений.

В полемическом письме о прививках, опубликованном в 1733 г. и быстро запрещенном во Франции, Вольтер отмечал: «В христианской Европе бормочут, что англичане – глупцы и безумцы: глупцы, ибо они нарочно заражают своих детей оспой, чтобы помешать им ею заразиться, и безумцы, ибо они безрассудно и с определенностью передают своим детям ужасную болезнь лишь для того, чтобы предотвратить зло, насчет прихода коего нет никакой определенности». Между тем англичане «именуют прочих европейцев людьми трусливыми, поступающими неестественно: трусливыми, ибо они боятся причинить небольшую боль своим детям, и поступающими неестественно, ибо тем самым они обрекают их на возможную смерть от оспы когда-то в будущем»⁸².

Даже если учесть пристрастие Вольтера к сатирической провокации и его разочарованность негибкостью учреждений родной страны (и его память о собственных ужасных переживаниях, связанных с оспой времен парижской эпидемии 1723 г.), этот текст – довольно точное, пусть и сжатое описание того, как оба лагеря относились к прививочному методу. Во Франции, несмотря на то что в 1711 г. от оспы умер его дед, Великий Дофин, король Людовик XV отверг первопроходческий пример своих лондонских коллег-монархов и не рискнул прививать своих детей, трое из которых затем скончались от оспы. В Британии церковь была отделена от государства, к тому же ни правительство, ни Королевский колледж врачей не несли ответственности за общественное здоровье, однако во Франции медицинские правила и нормы жестко контролировались факультетами главных университетов. На каждом факультете позволялось обучать лишь ограниченное число врачей, и лицензия давала каждому из них право практиковать лишь в том или ином определенном районе. В результате медицинская профессия оказалась запертой в рамках строго вертикальной корпоративной системы, противящейся новым идеям, особенно тем, что приходили из-за рубежа. Медицинский факультет парижской Сорбонны автономно управлял медицинскими делами в столице, что порождало вечную борьбу за власть с королевскими докторами и еще больше способствовало подавлению всяческих новшеств. Предприимчивые английские медики-практики спокойно могли лечить всякого, кто доверится их ланцету, но, если бы их французские собратья вздумали поступать точно так же, они тем самым нарушили бы закон.

Во Франции поддержку прививочному методу оказывали не врачи и ученые, как в Британии, а философы в тогдашнем смысле слова – видные публичные интеллектуалы Просвещения, заявлявшие, что их миссия – не только понимать и критиковать мир, но и активно жить в нем, меняя его к лучшему. Encyclopédie, монументальная всеобщая энциклопедия нового мышления, составленная под редакцией Дени Дидро и Жана д'Аламбера и вышедшая в 1751 г., давала определение философа (philosophe) как «цивилизованного человека, во всем действующего сообразуясь с разумом, сочетающего в себе дух размышления и точности с нравственностью и качествами общительности». Такой человек стремится руководствоваться указаниями разума, однако не является «бесчувственным мудрецом», оторванным от общества и желающим отрицать все человеческие эмоции. Истинный философ упивается человечностью, стараясь при этом, чтобы страсти не управляли им: напротив, он намерен «обращать их себе во благо и разумно использовать их… ибо так повелевает ему разум»⁸³.

Прививка от оспы, сводившая воедино науку, основанную на эмпирическом подходе, и глубинные страхи родителей, стремящихся уберечь детей от беды, стала ярким воплощением того сочетания разума и чувств, которое являлось фундаментом мышления эпохи Просвещения. Французские интеллектуалы вовлеклись в эту дискуссию не только для того, чтобы сразиться за медицинский прогресс и победить догматизм и предрассудки, но и для того, чтобы побудить людей направлять эмоции в разумное русло. Это был не столько научный диспут, сколько культурная кампания, и посредством статей, брошюр и даже стихов французские деятели Просвещения обрушивали свои доводы не на закосневших представителей медицинской профессии, а на просвещенное общественное мнение. Для этих гуманитариев прививка была не просто медицинским вопросом – она касалась благополучия всего общества.