Kitobni o'qish: «Энн из Зеленых Мезонинов»

Памяти

моих отца и матери

Твой путь осенили благие светила,

Тебя соткав из духа, света и росы…

Р. Браунинг. «Эвелин Хоуп»

Lucy Maud Montgomery

Ann of Green Gables

© Столповская Е., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава I
Удивляется миссис Рэйчел Линд

Дом миссис Рэйчел Линд стоял как раз в том месте, где главная дорога Эвонли спускалась в небольшую лощину, окаймлённую ольхой и венериными башмачками, и пересекала ручей, который брал своё начало ещё в лесах старой фермы Катбертов. Извилистый и стремительный, с тёмными таинственными омутами и бурными порогами, в ложбине возле дома Линдов он становился тихим и послушным ручейком: даже ему не позволено было протекать мимо дома миссис Рэйчел Линд без должного соблюдения приличий. Вероятно, он знал, что миссис Линд сидит у окна и внимательно следит за всем вокруг, не упуская из виду даже ручьи и детей, и если она заметит что-то странное или неуместное, то не успокоится, пока не разузнает, что случилось и почему.

Существует множество людей как в Эвонли, так и за его пределами, которые так усердно следят за делами соседей, что забывают о собственных. Однако миссис Рэйчел Линд принадлежала к числу тех умелых особ, которые прекрасно успевают и о своих заботах похлопотать, и о чужих в придачу. Она была образцовой хозяйкой: все дела по дому у неё спорились, она ведала кружком кройки и шитья, помогала в воскресной школе, была главной опорой церковного благотворительного общества и общества помощи миссионерам. И даже с такими многочисленными заботами миссис Рэйчел хватало времени часами сидеть у окна на кухне за вязанием узорных хлопковых покрывал, коих она связала уже целых шестнадцать штук – к благоговейному трепету местных домохозяек, – и зорко наблюдать за главной дорогой, спускавшейся в лощину и взбирающейся по крутому красному холму. Поскольку Эвонли располагался на маленьком треугольном полуострове, вдающемся в залив Святого Лаврентия и окружённом с двух сторон водой, то всякий, кто сюда приезжал или отсюда уезжал, непременно оказывался на этой самой дороге под невидимым, но всевидящим оком миссис Рэйчел.

Как-то раз в начале июня сидела она на своём привычном месте. Стоял тёплый и солнечный день, а сад, раскинувшийся на склоне за домом, подобно румяной невесте утопал в бело-розовых цветах, над которыми гудели рои пчёл. Томас Линд, кроткий человечек, которого жители Эвонли называли попросту «мужем Рэйчел Линд», сеял позднюю репу на холме за сараем, а Мэттью Катберт в это время должен был засевать своё поле у ручья возле Зелёных Мезонинов. В этом миссис Рэйчел была уверена, ведь прошлым вечером она слышала, как в магазине Уильяма Блэра он рассказывал Питеру Моррисону, что на следующий день собирается заняться посевом. Вернее, Питер его об этом спросил, ведь Мэттью Катберт был не из тех людей, что станут по собственной воле рассказывать о своих делах.

И тем не менее именно он, Мэттью Катберт собственной персоной, в самый разгар трудового дня, в половине четвертого, не спеша проехал лощину и поднялся на холм. Более того, одет он был в свой лучший костюм с белым воротничком, что ясно свидетельствовало о том, что направлялся он за пределы Эвонли. А раз он запряг в коляску свою гнедую лошадь, то путь явно предстоял неблизкий. Так куда же и зачем направлялся Мэттью Катберт?

Будь это любой другой житель Эвонли, миссис Рэйчел ловко бы соотнесла все известные обстоятельства и быстро обо всём догадалась. Но раз такой замкнутый домосед, как Мэттью, который терпеть не мог незнакомое общество и светские беседы, отправился в путь, да ещё и в белом воротничке и в коляске, то наверняка произошло нечто чрезвычайно важное и из ряда вон выходящее. Сколько миссис Рэйчел ни ломала голову, разгадка не находилась, и удовольствие её от послеобеденного досуга было безнадёжно испорчено.

«Вот что, схожу-ка я после ужина в Зелёные Мезонины и выспрошу у Мариллы, куда это он поехал и зачем, – в конце концов решила эта достопочтенная дама. – В это время года он обычно не ездит в город, а в гости и вовсе никогда не ходит. Если бы у него кончились семена репы, то он не стал бы наряжаться и запрягать коляску. А если бы отправился за врачом, то ехал бы быстрее. И всё же это неспроста! Со вчерашнего дня непременно что-то случилось. Решительно ничего не понимаю и не успокоюсь, пока не выясню, что же выманило Мэттью Катберта из Эвонли».

И вот после ужина миссис Рэйчел отправилась в путь. Идти до фермы Катбертов, впрочем, было недалеко – всего четверть мили. Там, среди сада, небрежно расположился их большой дом. Правда, от калитки до самого дома ещё предстояло пройти по длинной дорожке. Отец Мэттью и Мариллы Катберт, такой же замкнутый и молчаливый, как и его сын, постарался забраться как можно дальше от соседей, а потому дом с зелёными мезонинами оказался на самом дальнем краю их участка, прямо возле леса. Там он и находился по сей день, едва различимый с главной дороги, вдоль которой весьма дружно стояли все остальные дома в Эвонли.

– Разве же это жизнь? Это просто прозябание – вот что это! – рассуждала миссис Линд, ступая по ухабистой дорожке, заросшей травой и обрамлённой шиповником. – Неудивительно, что и Мэттью, и Марилла такие чудны́е, живут тут сами по себе. С деревьями-то особо не поговоришь, хотя уж их здесь более чем достаточно. Мне куда ближе общество людей. Впрочем, Катберты, кажется, вполне довольны, но, полагаю, это дело привычки. Как говорят ирландцы, человек даже к виселице привыкнет.

За этими рассуждениями миссис Рэйчел дошла до зелёного и ухоженного заднего двора Зелёных Мезонинов. По одной его стороне росли раскидистые ивы, а по другой – строгие тополя. Здесь не было ни одной лишней веточки, ни единого камушка, которые бы бросились миссис Рэйчел в глаза. Втайне она считала, что Марилла Катберт подметает двор так же часто, как и дом, – хоть с земли ешь.

Миссис Рэйчел бойко постучала в дверь, ведущую в кухню, и, дождавшись приглашения, вошла. Кухня Зелёных Мезонинов была светлая и уютная – вернее, она была бы уютной, если бы не пугающе безукоризненная чистота, словно в парадной гостиной. Окна смотрели на запад и на восток: сквозь западное, которое выходило на задний двор, лился мягкий свет июньского солнца, восточное же было почти полностью обвито виноградной лозой, и через него едва виднелись белоснежные вишни и покачивающиеся у ручья стройные берёзки. У этого-то окна в редкие минуты отдыха и сидела обычно Марилла Катберт. Солнечные лучи казались ей слишком уж игривыми и легкомысленными для этого мира, который следовало воспринимать не иначе как всерьёз. Здесь она сидела за вязанием и сейчас, а на столе ждал своего часа ужин.

Едва ступив на порог, миссис Рэйчел подметила всё, что было на столе. Три прибора – значит, Мэттью вернётся не один. Но посуда – самая обычная, а из еды – простой пирог да яблочное варенье. Выходит, гость не самый важный. Но к чему тогда белый воротничок и гнедая лошадь? У миссис Рэйчел голова пошла кругом от неожиданной тайны, окутавшей всегда спокойные и отнюдь не таинственные Зелёные Мезонины.

– Добрый вечер, Рэйчел, – бодро произнесла Марилла. – Погода сегодня просто чудесная, правда? Присаживайся. Как дела дома?

Несмотря на различие их характеров, а может, и благодаря ему, Мариллу Катберт и миссис Рэйчел Линд всегда связывало нечто вроде дружбы – за неимением более подходящего слова.

Марилла была женщиной высокой и худощавой, с прямой угловатой фигурой. Её тёмные с проседью волосы всегда были собраны в тугой пучок, проткнутый двумя беспощадными шпильками. Она производила впечатление человека, может, и не во всём опытного, но нравственно непоколебимого, и впечатление это было совершенно верным. Лишь в уголках её рта таился скромный намёк на чувство юмора.

– У нас-то всё хорошо, – ответила миссис Рэйчел. – А вот за твоё здоровье я не на шутку испугалась, как увидела сегодня Мэттью. Уж не за доктором ли, думаю, поехал?

По губам Мариллы пробежала понимающая улыбка. Она ожидала прихода миссис Рэйчел, зная, что внезапный отъезд брата непременно возбудит любопытство соседки.

– Что ты, я совершенно здорова, хотя вчера у меня очень болела голова, – ответила Марилла. – Мэттью поехал в Брайт-Ривер. Мы решили взять мальчика из приюта в Новой Шотландии. Он приедет сегодня вечерним поездом.

Если бы Марилла сказала, что Мэттью поехал в Брайт-Ривер за австралийским кенгуру, то миссис Рэйчел удивилась бы меньше. На целых пять секунд она онемела от изумления. Немыслимо было себе представить, что Марилла решила над ней подшутить, но иного объяснения просто не находилось.

– Марилла, ты серьёзно? – смогла выдавить миссис Рэйчел, когда к ней наконец-то вернулся дар речи.

– Разумеется, – ответила Марилла, словно усыновление мальчиков из приютов Новой Шотландии было не новой и смелой идеей, а обычным делом для любой порядочной фермы в Эвонли.

Миссис Рэйчел потеряла всякое самообладание. В мыслях её остались одни лишь восклицания. Решили взять мальчика! И не кто-то! А Марилла и Мэттью Катберт! Из приюта! Мир сошёл с ума! После такого её уж ничем не удивить! Решительно ничем!

– Да как вам такое могло прийти в голову? – неодобрительно спросила она.

У неё никто даже не спросил совета по поводу этой затеи, а потому Марилла заслуживала решительного осуждения.

– Ну, мы это обдумывали некоторое время – точнее, всю зиму. Прямо перед Рождеством к нам заходила миссис Спенсер и упомянула, что весной собирается взять девочку из приюта в Хоуптауне. У неё там живёт двоюродная сестра. Миссис Спенсер ездила к ней в гости и всё разузнала. Так что мы с Мэттью тоже задумались, а не взять ли нам мальчика. Мэттью ведь не молодеет, ему шестьдесят, он уже не так прыток, как раньше. Да и сердце всё чаще беспокоит. Найти на ферму работника, сама знаешь, задача не из лёгких. Тут одни только глупые французские мальчишки. Чуть обучишь такого – как он уже на заводе консервирует лобстеров, а то и вовсе уехал в Штаты. Сначала Мэттью предложил взять кого-то из тех сирот, которых привезли из Англии, но я твёрдо отказалась. Может, они и славные ребята, я не спорю, но меня от лондонских бродяжек избавьте. Лучше уж взять кого-нибудь из наших мест. Риск будет так или иначе. Но с канадцем под одной крышей спать мне будет спокойнее. Так что в итоге мы решили попросить миссис Спенсер выбрать нам какого-нибудь смышлёного покладистого мальчика лет десяти-одиннадцати: в таком возрасте он уже и по хозяйству сможет помогать, и воспитать его как следует мы ещё успеем. Здесь он получит и крышу над головой, и образование. На прошлой неделе мы узнали, что вскоре она поедет за своей девочкой, и передали нашу просьбу через родственников Ричарда Спенсера в Кармоди. А сегодня почтальон принёс со станции телеграмму: они приедут поездом в полшестого. Вот Мэттью и отправился в Брайт-Ривер, чтобы мальчика встретить. Миссис Спенсер оставит его на станции, а сама поедет дальше в Уайт-Сэндс.

Миссис Рэйчел гордилась тем, что всегда прямо высказывала своё мнение. Собравшись с мыслями после такого поразительного известия, она приступила к исполнению своего долга.

– Вот что, Марилла, скажу без обиняков: вы делаете ужасную глупость, притом совершенно безрассудную. Это такой риск! Вы понятия не имеете, кого пускаете в свой дом. Это чужой ребёнок, вы о нём ничего не знаете: ни какой у него характер, ни какие у него были родители, ни каким он вырастет. Да я только на днях читала в газете, как одна пара – тоже с нашего острова, с запада – взяла из приюта мальчишку, так он ночью дом поджёг. Нарочно! Они чуть заживо не сгорели в своих постелях. Или вот был другой случай: приёмыш высасывал сырые яйца и оставлял в курятнике одни скорлупки, так и не смогли его от этого отучить. Спроси вы моего совета – а вы, Марилла, не спросили! – то я бы сказала: ради всего святого, даже не думайте! Так-то!

Эти благие назидания, казалось, ничуть не расстроили и не встревожили Мариллу. Не прекращая вязать, она ответила:

– Не стану отрицать, что в твоих словах есть доля правды. Я и сама долго сомневалась. Но я видела, как проникся этой идеей Мэттью, и согласилась. Он так редко чего-то по-настоящему хочет, что в такие минуты я всегда чувствую, что мой долг – уступить. Что же до риска, так в нашем мире он есть в любом деле. Даже своих детей заводить – это риск, тоже не знаешь, какими они вырастут. Ну а Новая Шотландия отсюда – рукой подать. Мы ведь ребёнка берём не из Англии или Штатов. Вряд ли он будет сильно от нас отличаться.

– Что ж, надеюсь, что всё обойдётся, – произнесла миссис Рэйчел тоном, выдававшим её тревожные сомнения. – Только не говори потом, что я тебя не предупреждала, если он сожжёт Зелёные Мезонины или бросит в колодец крысиный яд. Слышала я о таком случае в Нью-Брансуике – вся семья скончалась в страшных муках. Правда, там была девочка.

– Ну а мы берём не девочку, – отрезала Марилла, словно отравление колодцев было сугубо женским занятием, на которое мальчики не способны. – Я бы ни за что не согласилась на девочку. Удивляюсь, как миссис Спенсер на это решилась. Впрочем, она бы и весь приют усыновила, взбреди ей это в голову.

Миссис Рэйчел охотно дождалась бы возвращения Мэттью, но, смекнув, что сидеть придётся часа два по меньшей мере, решила заглянуть к Роберту Беллу и рассказать последние новости. Они произведут настоящую сенсацию, а миссис Рэйчел обожала сообщать сенсации. Она удалилась, к большому облегчению Мариллы, в которой под влиянием мрачных рассказов соседки вновь зашевелились сомнения и страхи.

– Ну и ну, чудеса, да и только! – воскликнула миссис Рэйчел, выйдя на дорожку. – Словно сон наяву! Жаль мне этого мальчишку. Мэттью и Марилла в детях ничего не смыслят и станут требовать, чтобы он был благоразумнее и степеннее собственного деда Мэттью, если у него вообще когда-либо был дед, в чём я сомневаюсь. Представить не могу, что в Зелёных Мезонинах появится ребёнок. Даже Мэттью и Марилла уже выросли, когда их отец построил дом. Впрочем, глядя на них, трудно представить, что они вообще когда-то были детьми. Как мне жаль бедного сиротку! Не хотела бы я оказаться на его месте, скажу я вам. Да-да, ни за что бы не хотела.

Так и шла миссис Рэйчел, изливая душу кустам шиповника. Если бы только она знала, что за ребёнок терпеливо ожидает Мэттью на станции, то её жалость стала бы ещё глубже и полнее.

Глава II
Удивляется Мэттью Катберт

Мэттью Катберт в коляске, запряжённой гнедой лошадью, неспешно проделал восемь миль до Брайт-Ривер. Живописная дорога то бежала меж уютных ферм, то ныряла в пихтовые леса, то спускалась в лощины, где нежно цвели дикие сливы. Воздух был напоен сладкими ароматами яблоневых садов, луга, убегая к горизонту, терялись в перламутрово-лиловой дымке, а птички пели так сладко, словно на дворе стоял единственный в году летний день.

Мэттью на свой лад наслаждался поездкой, и она была бы ещё приятнее, если бы на пути ему не встречались женщины, которым он был вынужден кивать в знак приветствия, поскольку на Острове Принца Эдуарда принято здороваться с каждым встречным, знакомым или незнакомым.

Всех женщин, кроме Мариллы и миссис Рэйчел, Мэттью побаивался. Его не покидало смутное ощущение, что эти загадочные создания втайне над ним смеются. Возможно, в этом была доля правды, ведь вид у него был довольно странный: нескладная фигура, длинные седые волосы, спадавшие на сутулые плечи, густая и мягкая темная борода, которую он носил лет с двадцати. По правде говоря, в двадцать он выглядел точно так же, как и в шестьдесят, разве что без седины.

Когда Мэттью доехал до Брайт-Ривер, ни уходящих, ни прибывающих поездов не было. Решив, что приехал слишком рано, он привязал лошадь во дворе скромной местной гостиницы и направился к станции. На длинной платформе было пустынно, и только в дальнем углу на груде черепицы сидела девочка. Мэттью лишь отметил про себя, что это не мальчик, и, не глядя, поспешил пройти мимо. Будь он внимательнее, то заметил бы, в каком напряжении сидела эта девочка, явно ожидая чего-то или кого-то и всей душой отдаваясь этому единственно возможному для неё в тот момент занятию.

Когда Мэттью подошёл к кассе, смотритель станции как раз запирал её на ключ, чтобы пойти ужинать. Мэттью поприветствовал его и спросил, скоро ли прибудет вечерний поезд.

– Он уже прибыл и отбыл полчаса назад, – ответил бодрый служащий. – Но вам тут кое-кого оставили. Девочку. Вон она на черепице сидит. Я предлагал ей пройти в комнату ожидания для дам, но она очень серьёзно заявила, что лучше останется снаружи, якобы там «больше простора для воображения». Занятная девчушка.

– Но я не за девочкой приехал, – растерянно пробормотал Мэттью, – а за мальчиком. Он должен быть здесь. Миссис Спенсер должна была привезти его из Новой Шотландии.

Смотритель присвистнул.

– Видать, напутали что-то, – сказал он. – Миссис Спенсер сошла с поезда с этой девочкой и оставила её мне на попечение. Сказала, что вы с сестрой забираете её из приюта и вскоре приедете. Больше я ничего не знаю, а других сирот в запасе у меня нет.

– Ничего не понимаю, – беспомощно пробормотал Мэттью, жалея, что рядом нет Мариллы, которая с лёгкостью бы со всем разобралась.

– Расспросите лучше девочку, – беззаботно отозвался смотритель. – Смею предположить, что она вам всё объяснит. Уж что-что, а за язык её тянуть не надо. Может, у них закончились мальчики нужного вам сорта.

И с этими словами он бодро поспешил к своему ужину, оставив несчастного Мэттью один на один со страшной задачей – заговорить с девочкой. Незнакомой девочкой. Девочкой из приюта. И потребовать, чтобы она объяснила, почему это она не мальчик. Уж лучше бы его бросили на растерзание львам! Мысленно взвыв, Мэттью повернулся и тихой поступью направился к черепице.

Девочка наблюдала за ним с тех пор, как он прошёл мимо, и сейчас тоже не сводила глаз. Мэттью на неё не смотрел, а если бы и посмотрел, то всё равно бы не разглядел. Однако любому случайному наблюдателю она предстала бы девочкой лет одиннадцати в очень коротком, очень тесном и очень некрасивом платье из жесткой желтовато-серой ткани. На голове у неё была выцветшая соломенная шляпка коричневатого цвета, из-под которой на спину спадали две толстых огненно-рыжих косы. Её личико было маленькое, худое и бледное, с веснушками, широким ртом и большими глазами, которые в одном свете казались зелёными, а в другом – серыми.

Так бы описал её случайный наблюдатель. А более проницательный отметил бы, что подбородок у нее был острый и выдающийся, лоб – высокий и широкий, губы – мягкие и выразительные, а большие глаза полны решительности и живости. Одним словом, вдумчивый наблюдатель мог бы сделать вывод, что в этом бедном создании, которого застенчивый Мэттью так нелепо боялся, таилась далеко не заурядная душа.

К счастью для Мэттью, он был избавлен от мучительной необходимости заговорить первым. Как только девочка поняла, что он направляется именно к ней, она встала, одной худенькой смуглой ручкой схватила потрёпанный старомодный саквояж, а другую протянула ему.

– Полагаю, вы мистер Мэттью Катберт из Зелёных Мезонинов? – спросила она необычайно звонким, мелодичным голосом. – Очень рада вас видеть. Я уже начала опасаться, что вы не приедете, и рисовала в уме всевозможные напасти, которые могли вас задержать. Я решила, что если к вечеру вас не будет, то я пойду вон к той большой вишне на повороте, залезу на неё и там переночую. И я бы совсем не боялась! Разве не чудесно было бы уснуть среди белых цветов вишни в лунном сиянии? Можно вообразить себя в мраморных покоях, согласитесь? И я твёрдо знала, что если не сегодня, то завтра утром вы за мной непременно приедете.

Мэттью неловко пожал худенькую ручку – и в тот же миг решил, что делать. Он не мог сказать этому созданию с сияющими глазами, что произошла ошибка. Он отвезёт её домой, и пускай уж лучше Марилла всё скажет. Как бы то ни было, оставить её одну на станции он не мог, так что все расспросы и разъяснения можно было отложить до возвращения в Зелёные Мезонины.

– Извини, что опоздал, – застенчиво произнёс он. – Пойдём. Лошадь стоит во дворе. Давай мне свои вещи.

– Что вы, я сама, – весело ответила девочка. – Мне не тяжело. У меня здесь все мои пожитки, но мне совсем не тяжело. Знаете, это ужасно старый саквояж. Его надо нести определённым образом, а иначе ручка отваливается, так что я лучше сама понесу, я уже привыкла. Ах, как я рада, что вы приехали! Хотя спать на дикой вишне тоже было бы весьма чудесно. Нам ведь далеко ехать? Миссис Спенсер говорила, что целых восемь миль. Я так рада, обожаю поездки. Как же замечательно, что я буду жить с вами и обрету дом. У меня ещё никогда не было дома – ну, настоящего дома. Хуже всего было в приюте. Я пробыла там всего четыре месяца, но мне и этого хватило. Полагаю, вы никогда не были сиротой в приюте, поэтому вам меня не понять. Такой ужас и представить трудно. Миссис Спенсер сказала, что грешно так говорить, но я не нарочно. Так легко согрешить, даже об этом не подозревая, да? Вообще люди там хорошие – ну, в приюте. Но там так мало простора для воображения, разве что о других сиротах можно повоображать. Было довольно занятно придумывать о них всякие истории: например, что девочка, которая сидела рядом со мной, на самом деле дочь какого-нибудь графа, но в младенчестве её похитила бессердечная няня, которая умерла, так и не рассказав всей правды. Я обычно выдумывала такие истории по ночам, потому что днём на это не было времени. Наверное, поэтому я такая худая – я ведь ужасно худая, да? Одни кости. Мне нравится представлять себя хорошенькой и пухленькой, с ямочками на локтях.

На этом спутница Мэттью умолкла, отчасти потому, что запыхалась, отчасти потому, что они подошли к коляске. Она не проронила ни слова, пока они не выехали из деревни и не продолжили путь вниз по крутому склону холма. Колея дороги здесь так глубоко врезалась в рыхлую почву, что цветущие вишни и стройные белые берёзы на несколько футов возвышались над их головами.

Девочка протянула руку и сорвала веточку дикой сливы, задевшую их коляску.

– Разве не прелесть? – спросила она. – Что напоминает вам этот белоснежный кружевной убор?

– Ну, хм, я даже не знаю… – ответил Мэттью.

– Как же, конечно, невесту! Всю в белом, с прекрасной воздушной фатой. Я никогда не видела невест, но могу представить, как они выглядят. Сама я вряд ли когда-нибудь стану невестой. Я такая неказистая, никто и не захочет на мне жениться – разве что какой-нибудь иностранный миссионер. Полагаю, миссионеры не слишком разборчивы. Но я всё же надеюсь, что однажды надену белое платье. Так я и представляю земное блаженство. Обожаю красивые наряды. А у меня, сколько я себя помню, никогда не было красивого платья. Но это даже к лучшему, ведь так есть о чём помечтать, верно? Зато я могу представлять себя в роскошных одеяниях. Когда я сегодня утром уезжала из приюта, мне было очень стыдно из-за этого безобразного грубого платья. В приюте все в таких ходят. Прошлой зимой один торговец из Хоуптауна пожертвовал триста ярдов этой ткани. Говорят, что он просто не смог её продать, но я предпочитаю верить, что он это сделал от чистого сердца. В поезде мне казалось, что все на меня смотрят и жалеют меня. Тогда я просто представила, что на мне самое изысканное платье из голубого шёлка, большая шляпа с роскошными цветами и пышными перьями, золотые часы, лайковые перчатки и изящные сапожки. Уж если воображать, то всё самое лучшее, согласны? Мне сразу стало веселее, и я от всей души насладилась дорогой. А на пароме меня совсем не укачало. И миссис Спенсер тоже, хотя обычно её всегда мутит. Она сказала, что ей было не до того, ведь всё время приходилось следить, чтобы я не свалилась за борт. Никогда в жизни, говорит, не видела такой непоседы. Но раз это избавило её от морской болезни, значит, всё к лучшему, согласитесь? Мне так хотелось всё рассмотреть, кто знает, когда ещё представится такая возможность? Ах, сколько вишен и все в цвету! Не остров, а настоящий сад! Кажется, я уже его полюбила. Как я рада, что буду здесь жить! Я много раз слышала, что Остров Принца Эдварда – это самое красивое место на земле, и часто представляла, будто я здесь живу, но никогда даже и не надеялась, что это и впрямь сбудется. Разве не восхитительно, когда мечты становятся явью? Какие необычные дороги! Когда мы отправились на поезде из Шарлоттауна и за окном замелькали эти красные дороги, я спросила миссис Спенсер, почему они такого цвета, но она ответила, что не знает, и попросила ради всего святого больше не задавать ей вопросов. Она сказала, что я уже задала, наверное, тысячу. Может, и задала, но как же возможно что-то узнать, не задавая вопросов? И всё-таки, почему же они такие красные?

– Ну, хм, я даже не знаю… – ответил Мэттью.

– Что ж, это надо будет выяснить. Разве не прекрасно осознавать, сколько всего нам ещё предстоит узнать? От одной этой мысли мне становится радостно, что я живу в таком интересном мире! Он был бы вдвое скучнее, если б мы всё на свете знали, согласитесь? Тогда бы и простора для воображения не осталось. Не слишком ли я много болтаю? Мне часто делают замечания. Я вам не мешаю? Только скажите, и я перестану. Я могу молчать, если очень сильно постараюсь.

Однако Мэттью, к своему немалому удивлению, слушал её с удовольствием. Как и большинство молчаливых людей, он любил словоохотливых собеседников – при условии, что они готовы вести разговор самостоятельно, не ожидая от него ответа. Но он никак не ожидал, что будет наслаждаться обществом маленькой девочки. По правде сказать, ему и со взрослыми-то женщинами было непросто, а уж с девочками – подавно. Он терпеть не мог то, как они боязливо прошмыгивали мимо него с косыми взглядами, словно опасаясь, что стоит им произнести хоть словечко, так он их тут же разом и проглотит. Так вели себя благовоспитанные юные жительницы Эвонли. Эта же веснушчатая чародейка была совершенно иной, и хотя его медлительному уму нелегко было поспевать за стремительным ходом её мыслей, он поймал себя на том, что ему «вроде как нравится ее болтовня», а потому, как всегда, застенчиво произнёс:

– Говори сколько угодно. Я не против.

– Ах, как я рада! Сразу видно, что мы с вами прекрасно поладим. Так отрадно говорить, когда хочется. Мне всегда говорят, что дети должны вести себя тихо и не мешать. А ещё все смеются надо мной, потому что я употребляю сложные слова. Но если в голове роятся сложные мысли, разве можно их объяснить простыми словами?

– Хм, ну вроде нет, – согласился Мэттью.

– Миссис Спенсер сказала, что у меня язык без костей. Что ж, разумеется, разве есть у кого-то в языке кости? Миссис Спенсер сказала, что ваш дом называется Зелёные Мезонины. Я у неё всё расспросила. Она сказала, что там кругом деревья. Я так обрадовалась! Обожаю деревья. Вокруг приюта их почти не было, только парочка несчастных крошечных деревец в таких выбеленных оградках. Они и сами выглядели как сиротки. При виде их мне всегда хотелось плакать. Я часто им говорила: «Ах вы мои бедняжечки! Расти бы вам в большом лесу, среди других деревьев, да чтобы у ваших корней рос мох да колокольчики, неподалёку журчал ручей, а на ветвях пели птицы – как бы вы тогда вытянулись! Но здесь вам не вырасти. Как я вас понимаю». Мне было так грустно их оставлять. Человек легко привязывается к подобным вещам, правда? А возле Зелёных Мезонинов есть ручей? Я забыла спросить у миссис Спенсер.

– Хм, ну да, прямо рядом с домом.

– Неужели! Я всегда мечтала жить рядом с ручьем, но и представить не могла, что моя мечта сбудется. Мечты ведь редко сбываются? Как было бы здорово, если бы они всегда сбывались. Сейчас я чувствую себя почти совершенно счастливой. Но не совершенно, потому что… вот как бы вы назвали этот цвет?

Она перекинула вперёд через худенькое плечо одну из своих ярких кос и показала Мэттью. Тот не очень разбирался в оттенках дамских волос, но в данном случае сомнений быть не могло.

– Ну, рыжий? – ответил он.

С тяжёлым вздохом, словно вобравшим в себя все скорби этого бренного мира, девочка выпустила из рук косу.

– Да, рыжий, – смиренно произнесла она. – Теперь вы понимаете, почему я не могу быть совершенно счастливой. С рыжими волосами это невозможно. Остальное я ещё переживу: и веснушки, и зелёные глаза, и худобу… Вместо этого я могу представить, что у меня нежные розовые щечки и прекрасные фиалковые глаза. Но от рыжих волос не избавишься даже в мечтах. Уж я пыталась. Я говорила себе: «У меня великолепные чёрные волосы, чёрные словно вороново крыло». Но я-то знаю, что они просто рыжие, и от этого прямо сердце разрывается. Мне предстоит мучиться всю жизнь. В одном романе я читала про девушку, которая тоже мучилась всю жизнь, но волосы у неё были не рыжие. У неё были золотые локоны, осенявшие её алебастровое чело. Что значит «осенявшие алебастровое чело»? Я так и не разобралась. А вы знаете?

– Хм, ну боюсь, что не знаю, – ответил Мэттью, у которого голова начинала идти кругом. Однажды, когда он был безрассудным юнцом, один мальчик уговорил его покататься на карусели. Так же он чувствовал себя и сейчас.

– Что ж, в любом случае, наверное, это нечто прекрасное, раз она была божественно красива. Вы когда-нибудь представляли, каково это – быть божественно красивым?

– Ну, хм, честно говоря, нет, – простодушно признался Мэттью.

– А я представляла – и много раз. Скажите, что бы вы выбрали: быть божественно красивым, необыкновенно умным или ангельски добрым?

– Ну я… я даже не знаю.

– И я не знаю. Никак не могу решить. Хотя вряд ли передо мной однажды встанет такой выбор. Ангельски доброй мне уж точно не быть. Миссис Спенсер сказала… Ах, мистер Катберт! Мистер Катберт!! Мистер Катберт!!!

Можно было бы подумать, что именно такие слова сказала миссис Спенсер, или что девочка выпала из коляски, или даже что Мэттью сделал нечто удивительное, но в действительности дорога просто повернула, и они оказались на Аллее.

Аллеей жители Ньюбриджа называли участок дороги длиной в четыреста-пятьсот ярдов, над которым раскинули свои своды огромные яблони, много лет назад высаженные одним чудаковатым старым фермером. Над головой простирался сплошной белоснежный полог благоухающих цветов, под ним царил лиловый полумрак, а вдали, в просвете между деревьями, виднелось закатное небо, сиявшее подобно витражному окну в глубине собора.

Красота этого места, казалось, лишила девочку дара речи. Откинувшись назад и сложив перед собой худенькие ручки, она в немом восторге смотрела на белое великолепие, заслонившее небо. Даже после того, как они миновали Аллею и стали спускаться по длинному склону к Ньюбриджу, она не шелохнулась и не проронила ни слова. Всё с тем же восторгом она смотрела вдаль на пылающий закат, на фоне которого в её воображении рисовались чудесные видения. Продолжила она молчать, и пока они ехали через Ньюбридж – оживлённую деревушку, где на них лаяли собаки, вслед им свистели мальчишки, а из окон выглядывали любопытные лица. Так они проехали ещё три мили. Очевидно, молчать девочка могла с тем же воодушевлением, что и говорить.

– Ты, наверное, устала и проголодалась, – наконец осмелился предположить Мэттью, не найдя другого объяснения её долгому молчанию. – Нам осталось совсем немного – всего одна миля.

С глубоким вздохом она очнулась от своей задумчивости и обратила к нему мечтательный взгляд – взгляд души, которая только что странствовала по далёким мирам, ведомая мерцанием звёзд.

– Ах, мистер Катберт, – прошептала она, – то место, где мы проезжали… то белоснежное видение… что же это было?

– Хм, ну ты, наверное, имеешь в виду Аллею, – после непродолжительного раздумья ответил Мэттью. – Милое местечко.

– Милое? Это слово совсем не подходит. И «красивое» – тоже не то. Эти слова слишком простые, чтобы описать то восхитительное – да, восхитительное! – место. Впервые в жизни я вижу нечто, превосходящее моё воображение. У меня вот здесь, – она приложила руку к груди, – всё отозвалось такой странной, щемящей болью… и в то же время это боль приятная. У вас такое бывало?

– Ну, хм, я как-то не припомню…

– А у меня такое часто бывает – всякий раз, как я вижу что-то по-настоящему прекрасное. Но как можно называть такое чудесное место просто Аллеей? Это название совсем ни о чём не говорит. Лучше бы его назвали… дайте-ка подумать… Белой Дорогой Восторга. Как вам? По-моему, очень поэтично. Когда мне не нравится какое-то название, я всегда придумываю новое и мысленно его использую. Так же с именами. В приюте у нас была девочка по имени Хепзиба Дженкинс, но для меня она всегда была Розалией де Вер. Другие пускай называют то место Аллеей, но для меня это будет Белая Дорога Восторга. Нам в самом деле осталась всего миля? Мне и радостно, и грустно. Грустно, потому что мне очень понравилась наша дорога, а я всегда грущу, когда что-то прекрасное кончается. Впрочем, впереди ведь может ждать что-то ещё более прекрасное, но кто знает наверняка? Часто бывает так, что ничего и не ждёт. Это я знаю по опыту. Но я рада, что скоро мы будем дома. Понимаете, сколько я себя помню, у меня ведь никогда не было настоящего дома. Ах, какая красота!

Они взобрались на холм. Внизу раскинулся пруд, длинный и извилистый, словно река. Посередине его пересекал мост, а за мостом и до самого дальнего края пруда, где песчаные дюны цвета янтаря отделяли его от тёмно-синего залива, вода играла множеством нежнейших оттенков: от золотистых, розовых и прозрачно-изумрудных до других неуловимых переливов, которым ещё не нашли названия. С другой стороны от моста на берегах стояли еловые и кленовые рощи, и вода под их колышущимися ветвями казалась тёмным зеркалом. Местами дикие сливы, походившие на девушек в белых одеяниях, словно становились на цыпочки, чтобы полюбоваться своим отражением. С болотистого берега доносился звонкий и заунывно-мелодичный хор лягушек. На склоне по ту сторону пруда, выглядывая из белоснежного яблоневого сада, стоял небольшой серый дом, и хотя ещё не совсем стемнело, в одном из его окон уже горел свет.

– Это пруд Барри, – сказал Мэттью.

– Нет, это название мне тоже не нравится. Я назову его… дайте-ка подумать… Озером Сверкающих Вод. Да, теперь идеально. Я это понимаю по внутреннему трепету. Он всегда меня охватывает, когда мне удаётся подобрать подходящее название. А вас когда-нибудь охватывает трепет?

Мэттью задумался.

– Хм, ну вообще да. Тот ещё трепет меня охватывает, когда я вижу этих мерзких белых личинок на грядках с огурцами. Смотреть противно.

– А, но думаю, это не совсем тот же трепет. Разве есть что-то общее между личинками и озёрами сверкающих вод? А почему этот пруд называют прудом Барри?

– Думаю, потому, что вон в том доме живёт мистер Барри. Это Яблоневый Склон. Если б не те большие кусты, то отсюда мы бы уже увидели Зелёные Мезонины. Но нам нужно пересечь мост и сделать крюк, так что это ещё добрых полмили.

– А у мистера Барри есть дочери? Ну, примерно моего возраста.

– У него есть дочка лет одиннадцати, Диана.

– Ах! – со вздохом воскликнула она. – Какое очаровательное имя!

– Хм, ну даже не знаю. Какое-то оно не христианское. По мне, уж лучше что-то вроде Джейн или Мэри. Но когда Диана родилась, у Барри жил школьный учитель, и они попросили его выбрать ей имя. Вот он и назвал её Дианой.

– Жаль, что, когда я родилась, рядом не было такого учителя. А вот и мост! Я зажмурюсь покрепче. Мне всегда на мостах так страшно. Кажется, будто он прямо посередине сложится, как перочинный ножик, и меня прихлопнет. Поэтому я закрываю глаза. Но где-то на середине моста всё равно открываю. Ведь если уж он и впрямь сложится, то я хочу это видеть. Как весело он грохочет! Мне так нравится этот звук. Разве не замечательно, что в мире существует столько всего, что может нам нравиться! Ну вот мы и проехали, теперь я оглянусь назад. Доброй ночи, Озеро Сверкающих Вод. Я всегда желаю доброй ночи всему, что мне нравится, прямо как людям. Думаю, озеру приятно. Вода словно улыбается мне.

Когда они поднялись на следующий холм и повернули, Мэттью сказал:

– Мы почти приехали, – и, собираясь указать на нужный дом, начал говорить: – Зелёные Мезонины вон…

– Ой, не говорите! – девочка, задыхаясь от волнения, схватила его за руку и зажмурилась. – Можно я угадаю? Уверена, у меня получится.

Она открыла глаза и огляделась вокруг. Они находились на вершине холма. Солнце уже зашло, но окрестности пока были отчётливо видны в мягких вечерних сумерках. На западе на фоне жёлто-оранжевого неба выделялся тёмный шпиль церкви. Внизу раскинулась небольшая долина, а за ней – длинный пологий склон, на котором уютно расположились многочисленные фермы. Горящими глазами девочка задумчиво изучала то один дом, то другой. Наконец её взгляд остановился на ферме далеко слева от дороги, вдоль которой тускло белели цветущие деревья в сумерках лесной чащи. Над ней, в чистом юго-западном небе, сияла, словно маяк надежды, огромная хрустально-белая звезда.

– Вон там? – указала она пальцем.

Мэттью радостно хлестнул вожжами по спине гнедой лошади.

– Ну смотри-ка, угадала! Видать, миссис Спенсер хорошо их описала.

– Нет, вовсе нет, честное слово! Она очень общими словами говорила. Я и представить не могла, как всё на самом деле выглядит. Но только я его увидела, как сразу поняла: это дом. Ах, я словно во сне! Знаете, у меня вся рука, наверное, в синяках: я столько раз себя сегодня щипала. То и дело меня охватывало это ужасное тошнотворное чувство, будто я сплю. И тогда я себя щипала, чтобы убедиться, что это всё наяву… Пока вдруг не поняла, что даже если это и сон, то уж лучше продолжать грезить подольше. Но всё это правда, и скоро мы будем дома.

С блаженным вздохом она замолкла. Мэттью же беспокойно заёрзал. К счастью, объяснять этой бездомной девочке, что дом, о котором она так мечтала, вовсе не станет её домом, придётся Марилле, а не ему. Они проехали через лощину возле дома Линдов, где уже сгустились сумерки, – хотя миссис Рэйчел даже так, разумеется, разглядела их со своего места у окна, – затем поднялись на холм и выехали на длинную дорогу перед Зелёными Мезонинами. Чем ближе они подъезжали к дому, тем больше Мэттью съёживался в странном, непонятном ему страхе перед предстоящим объяснением. Он думал не о Марилле, и не о себе, и даже не о тех неприятностях, которые эта ошибка, вероятно, им обоим принесёт, а о разочаровании, которое испытает бедный ребёнок. От мысли о том, как погаснет восторг в её глазах, его охватило такое тягостное чувство, будто он соучастник убийства, – такое же чувство он испытывал, когда приходилось забивать ягнёнка, или телёнка, или любое другое невинное создание.

Когда они остановились перед домом, двор уже погрузился во тьму. Вокруг мягко шелестели тополя.

– Послушайте, как деревья разговаривают во сне, – прошептала она, когда Мэттью снял её с коляски. – Какие чудесные сны им, должно быть, снятся!

И, крепко держа саквояж «со всеми пожитками», она проследовала за ним в дом.

Глава III
Удивляется Марилла Катберт

Услышав, как открывается дверь, Марилла сразу подскочила, но замерла в изумлении, стоило её взгляду упасть на странную маленькую фигурку в уродливом грубом платье, с длинными рыжими косами и горящими нетерпеливыми глазами.

– Мэттью Катберт, это ещё кто? – вырвалось у неё. – Где мальчик?

– Не было никакого мальчика, – уныло ответил Мэттью. – Там была только она.

Он кивнул в сторону девочки, лишь теперь осознавая, что даже не спросил её имени.

– Как это не было! Должен был быть, – не сдавалась Марилла. – Мы же просили миссис Спенсер привезти мальчика.

– Ну а она привезла девочку. Я спросил у смотрителя. Пришлось взять её с собой. Нельзя же было оставить ребёнка на станции, пусть и произошла ошибка.

– Вот так история! – воскликнула Марилла.

Девочка в это время молчала, её взгляд перебегал с одного на другого, а воодушевление на лице постепенно угасало. Внезапно она, казалось, полностью осознала смысл сказанного. Уронив свой драгоценный саквояж, она шагнула вперёд и, всплеснув руками, воскликнула:

– Я вам не нужна! Я вам не нужна, потому что я не мальчик! Этого следовало ожидать. Я никогда никому не нужна. Следовало понять, что этот сон слишком прекрасен, чтобы быть правдой. Следовало знать, что на самом деле я никому не нужна. Ах, что же мне теперь делать? Я сейчас разрыдаюсь!

И она разрыдалась. Упав на стул, она уронила руки на стол, уткнулась в них лицом и залилась горькими слезами. Марилла и Мэттью с осуждением взглянули друг на друга. Оба не знали, что сказать или сделать. В конце концов Марилла нерешительно нарушила тягостное молчание:

– Ну, ну, не стоит так плакать.

– Ещё как стоит! – Девочка резко подняла заплаканное лицо и с дрожащими губами продолжила: – Вы бы тоже плакали, если б вы были сиротой, приехали в свой, как вам казалось, новый дом и обнаружили бы, что вы никому не нужны, потому что вы не мальчик. Ах, это самая трагическая минута моей жизни!

Что-то вроде невольной полуулыбки, которая так давно не появлялась на лице Мариллы, смягчило его выражение.

– Ну-ну, не плачь. Не станем же мы прямо сейчас тебя выгонять. Ты останешься здесь, пока всё не разрешится. Как тебя зовут?

Девочка на мгновение замялась, а затем горячо произнесла:

– Не могли бы вы называть меня Корделией?

– Что значит «называть»? Тебя зовут Корделия?

– Ну-у-у, нет, но я бы очень хотела, чтобы меня так звали. Это же такое изысканное имя!

– Совершенно не понимаю, о чём ты. Раз ты не Корделия, тогда как же тебя зовут?

– Энн Ширли, – неохотно ответила обладательница своего имени. – Но, пожалуйста, пожалуйста, зовите меня Корделией. Вам ведь это ничего не стоит, раз я всё равно скоро уеду? Энн звучит совершенно не романтично.

– Что за вздор! – строго возразила Марилла. – Энн – это очень хорошее имя для любой благоразумной девочки. Нечего его стыдиться.

– А я и не стыжусь. Просто Корделия мне нравится больше, – объяснила Энн. – Я всегда представляла, будто меня зовут Корделией, – во всяком случае, в последние годы. В детстве я воображала, что я Джеральдина, но сейчас мне больше нравится Корделия. Но если уж вы будете звать меня Энн, то, пожалуйста, представьте, что это имя пишется с двумя «н».

– Какая разница, как оно пишется? – берясь за чайник, спросила Марилла с ещё одной тонкой улыбкой.

– Очень большая! Так оно выглядит гораздо изящнее. Разве вы, услышав имя, не представляете его в уме, словно на бумаге? Я вот представляю. «Э-н» смотрится ужасно, а вот «Э-н-н» уже куда благороднее. Если вы будете звать меня Энн с двумя «н», то я постараюсь смириться с тем, что я не Корделия.

– Ну хорошо, пусть будет Энн с двумя «н». А теперь не можешь ли ты нам объяснить, как всё это вышло? Мы просили миссис Спенсер привезти мальчика. Неужели в приюте не было мальчиков?

– Да нет, мальчиков там предостаточно. Но миссис Спенсер весьма недвусмысленно сказала, что вам нужна девочка лет одиннадцати. А воспитательница решила, что я подойду. Вы не представляете, как я обрадовалась! Всю прошлую ночь не могла уснуть от счастья, – сказала она и, повернувшись к Мэттью, добавила с упреком: – Ах, почему вы не сказали мне на станции, что я вам не нужна, и не оставили меня там? Если бы я не видела Дороги Белого Восторга и Озера Сверкающих Вод, то сейчас мне не было бы так больно.

– О чём это она? – уставилась на Мэттью Марилла.

– Ну… это мы просто по дороге разговаривали, – поспешно сказал он. – Я пойду распрягу лошадь. Поставь пока чай.

Когда Мэттью вышел, Марилла продолжила расспросы:

– Миссис Спенсер привезла ещё кого-то, кроме тебя?

– Да, Лили Джонс. Ей всего пять лет, она очень красивая и с каштановыми волосами. Если бы я была очень красивой и с каштановыми волосами, вы бы меня оставили?

– Нет. Нам нужен мальчик, чтобы помогал Мэттью на ферме. От девочки нам проку нет. Снимай шляпу. Я отнесу её и твой саквояж в прихожую.

Энн покорно сняла шляпу. Вскоре вернулся Мэттью, и они сели за стол. Но Энн есть не могла. И хотя она немного покусала хлеб с маслом и поклевала яблочное варенье из маленькой розетки, выглядела еда так, будто Энн к ней и не притронулась.

– Ты совсем не ешь, – строго, словно речь шла о серьёзном проступке, заметила Марилла.

Энн вздохнула.

– Я не могу. Я в пучине отчаяния. Вы можете есть, когда вы в пучине отчаяния?

– Я никогда не была в пучине отчаяния, так что не могу сказать.

– Да? А вы пытались как-нибудь представить, что вы в пучине отчаяния?

– Не пыталась.

– Тогда, полагаю, вы не сможете понять, каково это. Это ужасно неприятное чувство. К горлу подступает комок и не даёт проглотить даже шоколадную конфету. Я как-то ела шоколадную конфету, года два назад. Она была невероятно вкусной. С тех пор мне часто снится, что передо мной лежит целая куча шоколадных конфет, но всякий раз я просыпаюсь, как только собираюсь съесть хотя бы одну. Надеюсь, вы не обидитесь, что я не могу есть. Всё очень вкусно, но я просто не могу.

– Думаю, она устала, – сказал Мэттью, который не произнес ещё ни слова с тех пор, как вернулся со двора. – Лучше уложить её спать.

Марилла всё это время размышляла, где же уложить Энн. Для мальчика она подготовила кушетку в комнате возле кухни. И хотя та была чистой и опрятной, всё же для девочки это место казалось неподходящим. В гостевую спальню бездомного ребёнка она размещать не хотела, так что оставалась только комната в мезонине в восточной части дома. Марилла зажгла свечу и велела вялой Энн ступать за ней. Так, захватив по пути из пугающе чистой прихожей свою шляпу и саквояж, она очутилась в небольшом мезонине, который выглядел даже чище прихожей.

Марилла поставила свечу на трёхногий треугольный столик и убрала покрывало с постели.

– Полагаю, у тебя есть ночная рубашка? – спросила она.

Энн кивнула.

– Да, две. Мне их сшила воспитательница. Они ужасно тесные. В приютах вечно всего не хватает, поэтому вещи всегда такие тесные. Во всяком случае, в таких бедных приютах, как наш. Я терпеть не могу тесные ночные рубашки. Хотя сны в них могут сниться такие же прекрасные, как и в роскошных длинных рубашках с кружевными воротничками. Хоть это утешает.

– Скорее раздевайся и ложись. Я вернусь через пару минут за свечой. Сама не туши, а то ещё пожар устроишь.

Когда Марилла вышла, Энн тоскливо оглядела комнату. Белые стены были столь мучительно голыми и неприютными, что казалось, и сами страдают от своей наготы. Пол тоже был голым, если не считать круглого плетёного коврика посередине – таких Энн ещё не встречала. В одном углу стояла высокая старомодная кровать с четырьмя тёмными небольшими столбиками. В другом находился тот самый треугольный столик, на котором лежала пухлая игольница из красного бархата, такая жёсткая, что о неё запросто сломалось бы остриё самой отважной булавки. Над столиком висело маленькое, шесть на восемь дюймов, зеркальце. Между столиком и кроватью находилось окно с белоснежной муслиновой занавеской, а напротив него – умывальник. От всей комнаты веяло такой неописуемой суровостью, что по телу Энн пробежала дрожь. Всхлипнув, она поспешно сбросила одежду, надела тесную ночную рубашку и, нырнув в кровать, уткнулась лицом в подушку и натянула на голову одеяло. Когда Марилла вернулась за свечой, лишь разбросанная по полу жалкая одежка да немного смятая постель выдавали чьё-то присутствие.

Марилла неторопливо собрала вещи Энн, аккуратно разложила их на жёстком жёлтом стуле и, забрав свечу, подошла к кровати.

– Доброй ночи, – сказала она слегка неуверенно, но без неприязни.

Бледное личико с огромными глазами внезапно появилось из-под одеяла.

– Как вы можете называть эту ночь доброй, когда знаете, что это будет худшая ночь в моей жизни? – укоризненно произнесла Энн и вновь нырнула под одеяло.

Марилла медленно спустилась в кухню и принялась мыть посуду. Мэттью курил, что было верным признаком его душевного смятения. Он редко позволял себе эту скверную привычку, против которой резко выступала Марилла. Но в иные моменты его неудержимо тянуло к трубке, и тогда Марилла смотрела на это сквозь пальцы, понимая, что и мужчине нужно куда-то девать свои чувства.

– Ну и дела! – сердито сказала она. – Надо было самим поехать и передать свою просьбу. Родственники Ричарда Спенсера явно что-то напутали. Кому-то из нас придётся поехать завтра к миссис Спенсер. Девочку надо отправить обратно в приют.

– Да, наверное, надо, – неохотно ответил Мэттью.

– Наверное? Почему это наверное?

– Ну, знаешь, она ведь очень славный ребёнок. Жаль отправлять её назад, раз уж она так хочет остаться.

– Мэттью Катберт, ты что, предлагаешь её оставить?!

Изъяви её брат желание встать на голову, Марилла удивилась бы куда меньше.

– Ну, хм, как бы нет, думаю… не то чтобы… – запинаясь, пробормотал Мэттью, который именно это и предлагал. – Полагаю, ну, вряд ли от нас кто-то стал бы ожидать, что мы её оставим.

– Вот именно. Да и какая нам от неё польза?

– Может быть, ей будет польза от нас, – неожиданно вырвалось у него.

– Мэттью, да эта девочка тебя просто заколдовала! Я ясно вижу, что ты хочешь её оставить.

– Хм, ну, она очень занимательное создание, – не сдавался Мэттью. – Ты бы слышала, как она болтала по дороге.

– О да, болтать-то она мастерица, это сразу видно. Сомнительное преимущество. Не люблю я таких болтливых детей. И девочка мне не нужна, а уж если бы и понадобилась, то я бы не такую выбрала. Есть в ней что-то странноватое. Нет-нет, нужно скорее отправить её обратно.

– Я мог бы нанять в помощники французского мальчика, – сказал Мэттью, – а она бы составила тебе компанию.

– Не нужна мне компания, – отрезала Марилла. – И оставлять я её не собираюсь.

– Хм, ну что ж, как скажешь, Марилла, – произнёс Мэттью, поднимаясь с места и убирая трубку. – Я пойду спать.

И Мэттью отправился спать. Убрав посуду и продолжая хмуриться, Марилла последовала его примеру. А наверху, в восточном мезонине, заливаясь слезами, засыпал одинокий, жаждущий любви и участия ребёнок.

Глава IV
Утро в Зелёных Мезонинах

Когда Энн проснулась, на улице уже полностью рассвело. Она села на кровати и растерянно взглянула на окно, сквозь которое лился яркий солнечный свет. За стеклом что-то белое и воздушное покачивалось на фоне небесной лазури.

Сначала она не могла вспомнить, где очутилась. На мгновение её охватило радостное волнение, словно случилось нечто прекрасное. И вдруг страшное воспоминание возникло в её памяти: она в Зелёных Мезонинах, и здесь она не нужна, ведь им нужен мальчик!

Но всё же на дворе стояло утро, а за окном, вся в цвету, виднелась восхитительная вишня. Не теряя ни минуты, Энн выпрыгнула из кровати и подскочила к окну. Она потянула за створку, и та поддалась с таким трудом и таким скрипом, будто её сто лет не открывали.

Энн припала к окну и, затаив дыхание, вгляделась в июньское утро. Глаза её сияли от восторга. Ах, разве не чудесно? Какое очаровательное место! Пускай даже ей и не суждено здесь остаться. Ничего, она представит, будто остаётся. Сколько же здесь простора для воображения!

Прямо под окном росла огромная вишня в пышном цвету, среди которого не было видно ни листочка. Она стояла так близко, что её ветви касались стен дома. По обе стороны от него в цветах тонули яблоневый и вишнёвый сады, а подножия деревьев были усыпаны одуванчиками. Внизу, прямо перед домом, лиловые кисти сирени источали дурманящий сладкий аромат, который утренний ветерок доносил до Энн.

Чуть поодаль расстилались покрытые изумрудным клевером луга, плавно спускавшиеся к лощине, где бежал весёлый ручеёк и виднелись десятки белых берёз – их стройные стволы взмывали в воздух из подлеска, полного намёков на чудесные тайны, покрытые мхом и папоротником. За долиной поднимался холм, пушистый от елей и пихт, а в одном месте зелёная стена расступалась, открывая взору серый мезонин того домика, который Энн видела накануне на Озере Сверкающих Вод.

Слева высились большие амбары, а за ними, вдали, за зелёными пологими полями, мерцала синяя морская гладь.

Энн, всей душой тянувшаяся к прекрасному, медленно переводила взгляд с одного дивного уголка на другой, жадно впитывая их красоту. За свою жизнь бедняжка повидала немало неприглядных мест, и открывшаяся теперь перед глазами картина превосходила даже самые смелые её мечты.

Так она и сидела у окна, полностью поглощённая этим прелестным видом, когда вдруг чьё-то прикосновение вывело её из забытья. Юная мечтательница даже не заметила, как в комнату вошла Марилла.

– Ты ещё не одета? – сухо спросила она.

Марилла попросту не знала, как разговаривать с детьми, и по неведению невольно становилась сухой и резкой.

Энн встала и глубоко вздохнула.

– Ах, разве не чудесно? – сказала она, широким жестом указывая на прекрасный мир за окном.

– Да, дерево-то большое, – отвечала Марилла, – и цветёт густо, вот только ягоды никуда не годятся – все мелкие и червивые.

– О! Я говорю не только о дереве, хотя оно, конечно, прекрасно – просто ослепительно прекрасно! – и цветёт так, словно вкладывает в это всю душу… но я имела в виду всё: и сад, и поле, и ручей, и лес – весь этот огромный невероятный мир. В такое утро просто невозможно не влюбиться в этот мир! Я даже отсюда слышу, как смеётся ручей. Вы замечали, какие ручьи весёлые? Они всегда смеются. Я даже зимой слышала их смех из-подо льда. Я так рада, что возле Зелёных Мезонинов есть ручей. Может, вы думаете, что мне уже должно быть всё равно, раз вы меня не оставите, но это совсем не так. Я вечно буду помнить, что возле Зелёных Мезонинов есть ручей, даже если никогда больше его не увижу. Если б его не было, то мне бы не давало покоя неприятное чувство, что он должен здесь быть. Сегодня я уже не в пучине отчаяния. По утрам я вообще не могу отчаиваться. Разве не чудесно, что на свете существует утро? Но мне всё равно грустно. Я только что представляла, будто я вам нужна и останусь здесь навсегда. Эта мысль немного меня утешила. Но самое неприятное в мечтах – это то, что они не вечны.

– Лучше одевайся и спускайся в кухню, а фантазии свои оставь, – сказала Марилла, с трудом улучив момент вставить хоть слово. – Завтрак готов. Умойся и причешись. Окно оставь открытым, постель заправь. И будь расторопна.

Энн, как оказалось, расторопной быть умела. Десять минут спустя она стояла внизу, аккуратно одетая, умытая, причёсанная и довольная тем, что исполнила все указания. Впрочем, постель она заправить забыла.

– Я так хочу есть, – объявила она, ловко усаживаясь на стул, который поставила для неё Марилла. – Сегодня мир уже не кажется таким мрачным и безотрадным, как вчера. Как хорошо, что сегодня солнечное утро! Хотя дождь я тоже люблю. Всякое утро прекрасно по-своему, не находите? Никогда не знаешь, что случится за день, и это даёт так много простора для воображения. Но всё же я рада, что сегодняшнее утро не дождливое, ведь в солнечный день легче сохранять бодрость духа и стойко переносить невзгоды. А мне, кажется, предстоит вынести немало. Читать о горестях и представлять, как героически их переносишь, – это одно дело. И совсем другое – столкнуться с ними в действительности, не так ли?

– Ради всего святого, помолчи, – сказала Марилла. – Маленькой девочке неприлично столько болтать.

Энн послушно замолчала. И молчала она так старательно, что затянувшаяся тишина начала Мариллу даже беспокоить. Мэттью тоже молчал, но для него это было хотя бы естественно. Оставшееся время завтрака прошло в безмолвии.

Чем дольше они ели, тем глубже Энн погружалась в свои мысли. Она жевала машинально, неподвижно уставившись своими большими глазами на небо за окном. От этого Марилла всё сильнее ощущала беспокойство. Её не покидало тревожное чувство, будто Энн, хоть и сидит перед ней за столом, душой и мыслями уже унеслась в облачные дали, подхваченная крыльями собственного воображения. Да кто захочет жить с таким ребёнком?

Но Мэттью хотел. Уму непостижимо! Марилла чувствовала, что со вчерашнего вечера он не передумал, да, видно, и не передумает. Так уж он был устроен, что, раз вбив себе в голову какую-то идею, молча цеплялся за неё с поразительным упорством – упорством, которое в своей молчаливой настойчивости было в десять раз действеннее любых слов.

Когда все доели, Энн вышла из задумчивости и предложила помыть посуду.

– А ты хорошо посуду моешь? – недоверчиво спросила Марилла.

– Да, вполне. Хотя с детьми я нянчусь лучше – у меня в этом деле большой опыт. Жаль, у вас нет детей. Тогда бы я вам пригодилась.

– Мне и одного ребёнка хватает. Уж ты-то хлопот добавила. Даже не знаю, что с тобой делать. А этот Мэттью – ну просто смешон!

– А мне кажется, он очень славный, – с укором возразила Энн. – Он слушал меня с таким участием и совсем не ругался, что я много говорила, – ему даже, кажется, понравилось. Я сразу почувствовала в нём родственную душу.

– Родственную душу? Да, вы оба те ещё чудаки, – фыркнула Марилла. – Ладно, можешь помыть посуду. Нагрей побольше воды и хорошенько всё потом вытри. У меня сегодня и без того полно дел. После обеда надо ехать в Уайт-Сэндс к миссис Спенсер. Ты поедешь со мной, и там решим, что с тобой делать. Как закончишь с посудой, ступай наверх и убери постель.

Энн довольно проворно вымыла посуду. Всё это время Марилла не спускала с неё глаз. С постелью дело обстояло несколько хуже, поскольку искусство борьбы с тяжёлой периной девочка никогда не изучала. Но так или иначе кровать была убрана, и Марилла, желая побыть в одиночестве, разрешила ей до обеда поиграть на улице.

Энн бросилась к двери. Лицо её сияло, а глаза горели. Но вдруг на самом пороге она резко остановилась, круто развернулась и села за стол с потухшим взглядом.

– Ну а теперь-то что? – строго спросила Марилла.

– Я не смею выйти, – ответила Энн тоном мученика, отрекающегося от всех земных радостей. – Если мне не суждено остаться в Зелёных Мезонинах, то лучше в них не влюбляться. А если я сейчас пойду и познакомлюсь со всеми этими деревьями, и садами, и цветами, и ручьём, то я просто не смогу в них не влюбиться. На душе и так тяжело, а станет ещё тяжелее. Ах, как же хочется выйти, всё вокруг будто зовёт меня: «Энн, Энн! Выходи к нам! Энн, давай поиграем!» – но лучше не стоит. Разве есть смысл влюбляться во что-то, с чем придётся расстаться? И ведь так трудно удержаться! Вот почему я была рада, что стану здесь жить. Я бы столько всего неудержимо полюбила. Но этому прекрасному сну пришёл конец. Я покорилась судьбе и лучше никуда не пойду, а то вдруг опять стану роптать. Скажите, пожалуйста, а как зовут этот цветок на подоконнике?

– Это герань душистая.

– Нет-нет, это её название, но разве вы так её и зовете? Вы не дали ей имя? А можно тогда я придумаю? Я назову её… дайте-ка подумать… Красотка! Можно мне звать её Красотка? Пожалуйста!

– Ради всего святого, зови как хочешь. Но какой смысл давать имя герани?

– Я люблю, чтобы у всего были свои имена, даже у простой герани. Так она становится больше похожа на человека. Кто знает, может, герани обидно, когда её называют просто геранью? Ведь вам бы не понравилось, если бы вас вечно звали просто женщиной. Да, пускай будет Красотка. А вишню под домом я назвала Снежной королевой – она ведь вся такая белая. Конечно, она не круглый год цветёт, но ведь это можно представить?

Марилла решила спастись бегством в подвал, бормоча себе под нос:

– В жизни такой чудачки не встречала. Да уж, прав был Мэттью, занимательная девица. Я уже ловлю себя на том, что гадаю, что же она дальше выдумает. Похоже, скоро и меня околдует. А Мэттью! Как он на меня красноречиво посмотрел, когда уходил. Очевидно, с вечера не передумал. Лучше бы он, как все мужчины, прямо говорил, что думает. Так бы хоть можно было его переубедить. А он смотрит и молчит. Что с таким поделаешь?

Когда Марилла вернулась из своего долгого похода за картофелем, Энн сидела, подперев подбородок руками и задумчиво уставившись в небо. Так она и просидела до самого обеда.

– Мэттью, полагаю, я могу взять лошадь и коляску? – спросила Марилла, когда с обедом было покончено.

Мэттью молча кивнул и тоскливо посмотрел на Энн. Марилла перехватила его взгляд и сухо сказала:

– Я поеду в Уайт-Сэндс и всё улажу. Энн возьму с собой. Думаю, миссис Спенсер сразу примет меры, чтобы отправить её назад в Новую Шотландию. Ужин я тебе оставлю, вернусь к дойке.

Мэттью по-прежнему не проронил ни слова. Марилле казалось, что она напрасно только тратит силы. Нет ничего хуже мужчины, который не спорит в ответ, – разве что женщина с таким же нравом.

В назначенный час Мэттью запряг гнедую в коляску, и Марилла с Энн отправились в путь. Он открыл ворота и, когда они медленно проезжали мимо, словно в пустоту произнёс:

– Утром заходил один паренёк, Джерри Бюот. Я сказал, что, скорее всего, найму его на лето.

Марилла не удостоила его ответом, но хлестнула несчастную гнедую с такой силой, что толстая лошадь, не привыкшая к подобному обращению, с возмущённым фырканьем пустилась вперёд. Марилла издалека обернулась. Несносный Мэттью стоял, опершись на ворота, и провожал их печальным взглядом.

Глава V
История Энн

– Знаете, – доверительно произнесла Энн, – а я решила насладиться дорогой. Я по опыту знаю, что почти всем можно насладиться, если твёрдо этого захотеть. Самое главное – захотеть твёрдо. Пока мы едем, я не буду думать о возвращении в приют. Я буду думать только о нашей поездке. Ой, смотрите, там распустилась дикая роза! А ведь ещё рано для роз. Разве она не прелестна? Вам не кажется, что она счастлива быть розой? Как было бы чудесно, если бы розы умели разговаривать! Уверена, они рассказали бы нам столько восхитительных историй! Розовый – самый очаровательный на свете цвет, согласитесь? Я его обожаю, но носить не могу. Рыжие не могут носить розовый, даже в воображении. А вы знаете кого-нибудь, у кого в детстве волосы были рыжие, а с возрастом изменили цвет?

– Нет, я такого не припомню, – безжалостно ответила Марилла, – и в твоём случае это вряд ли произойдёт.

– Ну вот, – вздохнула Энн, – ещё одна надежда разбита. «Моя жизнь – это кладбище несбыточных надежд», – я прочитала эту фразу в одной книге и с тех пор утешаюсь ею всякий раз, как меня что-то огорчает.

– Не понимаю, в чём тут утешение, – отозвалась Марилла.

– Но ведь это звучит так красиво и романтично, словно я героиня книги. Я так люблю всё романтичное. Кладбище несбыточных надежд – романтичнее не придумаешь! Я даже рада, что у меня есть такое кладбище. А мы поедем через Озеро Сверкающих Вод?

– Через пруд Барри мы не поедем, если ты про него говоришь. Мы поедем по прибрежной дороге, мимо гостиницы «Белые Пески».

– По прибрежной дороге… – мечтательно сказала Энн. – Как это красиво звучит. В голове сразу возникают картины! Интересно, в жизни она такая же красивая? «Белые Пески» – тоже очень красивое название, но Эвонли мне нравится больше. Эвонли звучит так мелодично. А далеко нам ехать?

– Пять миль. И раз уж ты, очевидно, настроена всё это время болтать, то лучше говори по делу. Расскажи всё, что о себе знаешь.

– О, то, что я о себе знаю, рассказа не стоит, – с жаром ответила Энн. – Если б только вы попросили меня рассказать, что я о себе придумываю! Это гораздо интереснее.

– Не надо мне твоих придумок. Придерживайся голых фактов. Начни с самого начала. Где ты родилась и сколько тебе лет?

– В марте исполнилось одиннадцать, – со вздохом перешла Энн к голым фактам. – Я родилась в городке Болингброке в Новой Шотландии. Моего отца звали Уолтер Ширли, он был учителем в старшей школе Болингброка. А мать звали Берта Ширли. Правда, Уолтер и Берта – чудесные имена? Я так рада, что у моих родителей были такие прекрасные имена. Было бы просто ужасно иметь отца по имени Иедидиа, согласитесь?

– Неважно, какое у человека имя, главное, чтобы он вёл себя порядочно, – ответила Марилла, посчитав своим нравственным долгом сказать пару слов в назидание.

– Ну, не знаю… – задумалась Энн. – Я как-то в одной книге прочитала, что роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет ¹. Но мне в это не верится. Не думаю, что роза была бы столь же прекрасна, зовись она чертополохом или капустой. Полагаю, мой отец был бы хорошим человеком даже с именем Иедидиа, но уверена, оно стало бы для него тяжким бременем. Ну а моя мать тоже была учительницей в этой школе, хотя, выйдя за моего отца, конечно, оставила преподавание. Муж – и без того большая ответственность. Миссис Томас говорила, что они были совсем как дети и бедны как церковные мыши. Они поселились в крошечном жёлтом домике в Болингброке. Я его никогда не видела, но тысячи раз представляла. Уверена, там прямо под окнами росла жимолость, перед домом – сирень, а у самых ворот – ландыши. А ещё на всех окнах были муслиновые занавески. Муслиновые занавески придают дому особый уют. Там я и родилась. Миссис Томас говорила, что младенца невзрачнее ещё поискать надо – тощая, мелкая и с глазищами, но мама считала, что я была самой красивой девочкой на свете. Думаю, матери лучше судить, чем бедной женщине, которая иногда приходит убирать дом, не находите? В любом случае я рада, что мама была мною довольна. Мне было бы так грустно, если бы я её разочаровала. Она ведь после этого прожила совсем недолго. Умерла от лихорадки, когда мне было всего три месяца. Как бы мне хотелось, чтобы она прожила подольше, и я бы запомнила, как зову её мамой. Мне кажется, так приятно говорить кому-то «мама». А через четыре дня умер и папа, тоже от лихорадки. Так я и стала сиротой, а люди, по словам миссис Томас, голову сломали, что же со мной делать. Понимаете, уже тогда я никому не была нужна. Видимо, такова моя участь. Мои родители приехали из далёких мест, и все знали, что родни у них не осталось. В конце концов миссис Томас согласилась забрать меня, хотя сама жила бедно, да ещё и с мужем-пьяницей. Она меня рожком выкормила. Скажите, вы не знаете, а люди, которых так выкормили, должны быть чем-то лучше других? Просто всякий раз, как я баловалась, миссис Томас укоризненно спрашивала, как я могла вырасти такой дурной девочкой, ведь она меня рожком выкормила. Мистер и миссис Томас переехали из Болингброка в Мэрисвилль, и я жила с ними до восьми лет. Я помогала им с детьми, их было четверо, все младше меня. Признаться, забот с ними было немало. Потом мистер Томас упал под поезд и погиб, а его мать предложила приютить миссис Томас с детьми, но меня она не захотела. Миссис Томас, по её словам, голову сломала, что же со мной делать. Тогда миссис Хэммонд, которая жила выше по реке, сказала, что заберёт меня, раз я умею нянчить детей, и я стала жить у них. Это было очень глухое место посреди срубленного леса – вокруг одни пеньки. Уверена, я бы не смогла там жить без хорошего воображения. Мистер Хэммонд работал на небольшой лесопилке, а миссис Хэммонд растила восьмерых детей. У неё три раза подряд родились близнецы. Я люблю детей в умеренных количествах, но близнецы три раза подряд – это слишком. Я твёрдо высказала это миссис Хэммонд, когда на свет появилась последняя пара. Я ужасно уставала повсюду их таскать. Так я жила около двух лет, а затем мистер Хэммонд умер, и хозяйство распалось. Миссис Хэммонд раздала детей родственникам и уехала в Штаты. Меня никто брать не хотел, и я попала в приют в Хоуптауне. Вообще-то и в приюте меня брать не хотели – говорили, что и так места нет. Но им пришлось. Там я пробыла четыре месяца, а потом приехала миссис Спенсер.

Договорив, Энн с облегчением выдохнула. Очевидно, ей не нравилось рассказывать о своей жизни в мире, в котором она никому не нужна.

– А в школу ты ходила? – спросила Марилла, направляя гнедую к прибрежной дороге.

– Не особенно. Я немного походила в последний год, как жила у миссис Томас. А когда переехала выше по реке, то школа стала так далеко, что зимой туда было не добраться. Ну а летом в школе каникулы, так что получалось ходить только весной и осенью. Но в приюте я, конечно, училась. Я довольно неплохо читаю и знаю наизусть много стихов: «Битва при Гогенлиндене», «Эдинбург после битвы при Флоддене», «Бинген-на-Рейне», почти всю «Деву озера» и большую часть «Времён года» Джеймса Томсона ². Разве не прекрасны стихи, от которых по телу мурашки бегут? В хрестоматии для пятого класса есть стихотворение «Падение Польши» ³, просто дух захватывает! Конечно, я ходила не в пятый класс, а в четвёртый, но старшие девочки давали мне почитать свои учебники.

– А эти женщины, миссис Томас и миссис Хэммонд, они были к тебе добры? – спросила Марилла, искоса взглянув на Энн.

– Ну-у… – замялась Энн. Её выразительное личико внезапно залилось краской, она явно была смущена. – У них были самые добрые намерения, я это точно знаю. А когда люди хотят быть добрыми, не так уж важно, если у них это не всегда получается… У них ведь было так много забот. Трудно жить с пьяницей. Да и три раза подряд рожать близнецов – тоже, наверное, нелегко. Но я уверена, что они хотели мне добра.

Больше вопросов не последовало. Энн, любуясь прибрежной дорогой, предалась безмолвному восторгу, а Марилла, рассеянно управляя гнедой, погрузилась в раздумья. Её сердце неожиданно охватила жалость к этому ребёнку, с ранних лет лишённому любви и ласки. Будучи женщиной достаточно проницательной, она прочла всю правду между строк её рассказа. Какая несчастная у неё была жизнь! Жизнь, полная тяжкого труда, нищеты и равнодушия. Неудивительно, что девочка так обрадовалась возможности обрести настоящий дом. Жаль, что придётся отправить её обратно. А что, если уступить необъяснимой прихоти Мэттью и оставить её? Он был так решительно настроен, да и девочка вроде славная и смышлёная.

«Болтает она много, – размышляла Марилла, – но от этой привычки можно отучить. Да и говорит она вежливо, без грубостей. Ведёт себя, как положено благовоспитанной девочке. Похоже, её родители были приличными людьми».

Прибрежная дорога была лесистой, дикой и уединённой. Справа густо росли низкие ели, которые за долгие годы так и не сдались под натиском морских ветров. Слева обрывались крутые рыжие утёсы – дорога шла прямо по их кромке и местами проходила так близко, что лошадь с менее твёрдым шагом, чем гнедая Катбертов, изрядно потрепала бы нервы своим пассажирам. У подножия утёсов громоздились камни, отполированные прибоем, и теснились маленькие песчаные бухточки, усыпанные галькой, словно морскими самоцветами. Дальше, переливаясь синевой, простиралось море, а над ним кружили чайки, крылья которых серебрились в солнечных лучах.

– Разве море не прекрасно? – сказала Энн, очнувшись от долгого созерцания. – Когда я жила в Мэрисвилле, мистер Томас однажды нанял почтовую повозку и отвёз нас всех за десять миль, к морю. Я насладилась каждой минутой того дня, хотя мне и пришлось всё время присматривать за детьми. Я годами проживала эти мгновения в своих счастливых мечтах. Но здесь море ещё красивее, чем в Мэрисвилле. Как великолепны эти чайки! Вы бы хотели быть чайкой? Я – да, ну если бы не была девочкой. Как было бы чудесно просыпаться на рассвете, парить целый день над этой восхитительной синевой, а вечером возвращаться в своё гнездо. Ах, как живо я это себе представляю! Скажите, а что это за большой дом впереди?

– Это гостиница «Белые Пески». Ею управляет мистер Кирк. Сейчас сезон ещё не начался, но летом сюда, как обычно, приедут толпы американцев. Они говорят, это побережье – что надо.

– Я испугалась, что это дом миссис Спенсер, – печально сказала Энн. – Там, кажется, всему и придёт конец. Как бы мне хотелось, чтобы мы ехали вечно.

Глава VI
Марилла принимает решение

Но любая дорога рано или поздно заканчивается.

Миссис Спенсер жила в большом жёлтом доме на берегу Бухты Белых Песков. Когда она вышла им навстречу, её добродушное лицо выражало и удивление, и радушие.

– Надо же! – воскликнула она. – Вот уж кого сегодня не ожидала! Рада вас видеть. Будете ставить лошадь в конюшню? Как твои дела, Энн?

– Всё хорошо, спасибо, – не улыбнувшись, ответила Энн. На её лицо словно легла мрачная тень.

– Полагаю, мы ненадолго задержимся, чтобы дать лошади отдохнуть, – сказала Марилла, – но я обещала Мэттью вернуться пораньше. Миссис Спенсер, дело в том, что произошло какое-то недоразумение, и я приехала выяснить, как это получилось. Мы с Мэттью хотели взять из приюта мальчика. Мы попросили вашего деверя передать вам, что нам нужен мальчик лет десяти-одиннадцати.

– Не может быть! – огорчённо воскликнула миссис Спенсер. – Роберт передал вашу просьбу через свою дочь Нэнси. Она сказала, что вам нужна девочка, да, Флора Джейн? – обратилась она к дочери, которая тоже вышла их встретить.

– Именно так, мисс Катберт, – убеждённо подтвердила Флора Джейн.

– Мне ужасно жаль, – продолжила миссис Спенсер. – Какое досадное недоразумение! Но, уверяю вас, мисс Катберт, моей вины в этом нет. Я так старалась всё устроить, я думала, что следую вашим указаниям. Нэнси – ужасно легкомысленная девица. Мне не раз приходилось ругать её за невнимательность.

– Мы сами виноваты, – смиренно сказала Марилла. – Нам следовало лично поговорить с вами, а не доверять столь важное поручение кому-то ещё. Как бы то ни было, вышла ошибка, и теперь лишь остаётся её исправить. Можно ли отправить ребёнка обратно в приют? Полагаю, они примут её?

– Полагаю, что да, – задумчиво произнесла миссис Спенсер, – но не думаю, что в этом возникнет нужда. Вчера ко мне заходила миссис Блюитт и как раз сетовала, что не попросила меня привезти ей в помощницы девочку. Понимаете, у миссис Блюитт такая большая семья, и прислугу найти непросто, а Энн как раз подойдёт. Ну прямо божий промысел, скажу я вам!

Марилла, судя по её виду, никакого божьего промысла здесь не усмотрела. Представился неожиданно удачный случай избавиться от нежеланной сироты, но облегчения она почему-то не испытала.

Миссис Блюитт была ей знакома лишь в лицо: то была невысокая, костлявая, вечно озлобленная женщина. Марилла слышала, что говорят о ней и о её характере: беспощадная тиранша, каких поискать. Бывшие работницы рассказывали жуткие истории о её скверном нраве и скупости и о её выводке дерзких, драчливых детей. При одной лишь мысли вверить Энн заботам этой женщины Марилла почувствовала угрызения совести.

– Что ж, давайте зайдём и всё обсудим, – сказала она.

– Смотрите, а вот и миссис Блюитт собственной персоной! Как раз вовремя! – воскликнула миссис Спенсер, поспешно заводя гостей в комнату, где их пронзил такой гробовой холод, будто воздух, едва просочившийся в комнату сквозь плотно задёрнутые темно-зелёные шторы, растерял всякую крупицу своего былого тепла. – Как удачно! Мы сможем решить этот вопрос сейчас же. Миссис Катберт, садитесь в кресло. Энн, садись на пуф и не ёрзай. Позвольте взять ваши шляпы. Флора Джейн, поставь чайник. Добрый день, миссис Блюитт. Мы как раз говорили о том, как кстати вы пришли. Дамы, позвольте вас представить, миссис Блюитт, мисс Катберт. Прошу прощения, я отлучусь на минутку. Забыла сказать Флоре Джейн, чтобы она вынула булочки из духовки. – И, распахнув на окнах шторы, она выпорхнула из комнаты.

Стиснув руки на коленках, тихая Энн, словно заворожённая, смотрела на миссис Блюитт. Неужели её и впрямь отдадут на попечение этой суровой женщине с угловатым лицом и страшным взглядом? К её горлу подступил комок, а глаза болезненно защипало. Энн боялась, что ещё немного, и она не сможет сдержать слёз, но тут вернулась миссис Спенсер – раскрасневшаяся, сияющая, готовая тотчас же разрешить любые трудности, будь то материальные, умственные или духовные.

– Понимаете, миссис Блюитт, у нас тут, кажется, случилась ошибка, – объяснила она. – Я была уверена, что мистер и мисс Катберт хотят взять девочку. Так мне передали. Но им, по всей видимости, нужен был мальчик. Так что если вы с вечера не передумали, то, похоже, она отлично вам подойдёт.

Миссис Блюитт смерила Энн с головы до ног ледяным взглядом.

– Сколько тебе лет и как тебя зовут? – сурово спросила она.

– Энн Ширли, – неуверенно ответила сжавшаяся девочка, не осмеливаясь упомянуть, как её имя правильно пишется. – Мне одиннадцать.

– Гм! На вид ты не больно крепкая. Но жилистая. А жилистые, пожалуй, лучшие работники. Ну, если я тебя возьму, то ты должна быть послушной. Послушной, сообразительной и почтительной. Свой хлеб будешь отрабатывать, понятно? Да, думаю, я смогу её забрать, мисс Катберт. Младший мой ужасно капризный, я совсем вымоталась с ним. Если хотите, прямо сейчас и заберу.

Марилла взглянула на Энн, и сердце её сжалось при виде бледного личика, застывшего в немом отчаянии. Она казалась беспомощным существом, вновь загнанным в ловушку, из которой ему наконец удалось выбраться. Марилла с мучительной ясностью осознала: если она сейчас пренебрежёт этим полным ужаса взглядом, то он будет преследовать её до самой смерти. К тому же миссис Блюитт была ей неприятна. Отдать такой женщине этого впечатлительного, ранимого ребёнка? Нет, она не могла взять на душу такой грех!

– Что ж, не знаю, – медленно проговорила она. – Мы с Мэттью ещё не решили точно. По правде сказать, Мэттью склонен её оставить. Я лишь хотела выяснить, как случилась эта ошибка. Пожалуй, лучше мы с Мэттью ещё раз всё обсудим. Я не могу принять решение, не посоветовавшись с ним. Миссис Блюитт, если мы не захотим её оставлять, то привезём или пришлём её к вам завтра вечером. Вас это устроит?

– А какой у меня выбор? – нелюбезно отозвалась та.

Пока Марилла говорила, лицо Энн постепенно озарялось светом. Сначала исчезло выражение отчаяния, затем появился робкий румянец надежды, и наконец её глаза засияли как утренние звёзды. Девочка совершенно преобразилась, и когда минутой позже миссис Спенсер и миссис Блюитт вышли поискать какой-то рецепт, за которым последняя и пришла, она вскочила и стремительно бросилась к Марилле.

– Ах, мисс Катберт, вы правда сказали, что, возможно, позволите мне остаться в Зелёных Мезонинах? – затаив дыхание, прошептала она, словно любой громкий звук мог развеять эту дивную возможность. – Вы правда это сказали? Или я это только вообразила?

– Энн, тебе стоит обуздать свое воображение, раз ты не в силах отличить явь от вымысла, – сухо ответила Марилла. – Да, именно так я и сказала. Но не более. Ещё ничего не решено, и, быть может, мы отдадим тебя миссис Блюитт. Ей ты, несомненно, нужнее.

– Я лучше вернусь в приют, чем буду жить с ней! – страстно воскликнула Энн. – Она выглядит совсем как… как шило!

Марилла, сознавая необходимость сделать выговор за такие слова, подавила улыбку.

– Тебе должно быть стыдно так отзываться о даме, к тому же незнакомой, – строго сказала она. – Вернись на место, сиди смирно, держи язык за зубами и веди себя, как подобает благовоспитанной девочке.

– Я сделаю всё что угодно, лишь бы вы меня оставили, – сказала Энн, покорно возвращаясь на пуф.

Когда вечером они вернулись в Зелёные Мезонины, Мэттью встретил их у ворот. Марилла ещё издали заметила, как он беспокойно ходит взад-вперёд. Она не удивилась облегчению, которое прочла на его лице, едва он увидел, что она вернулась не одна, а с Энн, однако решила отложить разговор до вечерней дойки. Лишь когда они остались на заднем дворе вдвоём, Марилла вкратце поведала брату то, что рассказала о себе Энн, и как прошла встреча с миссис Спенсер.

– Я бы этой Блюитт не отдал даже собаку, – произнёс Мэттью с необычной для него горячностью.

– Мне она тоже неприятна, – признала Марилла, – но нам придётся либо отдать ребёнка ей, либо оставить себе. И раз уж ты, похоже, хочешь её оставить, то, полагаю, я тоже – вернее, я вынуждена с этим согласиться. Я так долго обдумывала эту мысль, что, видимо, с ней свыклась. Это кажется своего рода долгом. Я никогда не воспитывала детей, а особенно девочек, и, наверное, наделаю кучу ошибок. Но я приложу все свои силы. Так что она может остаться.

Лицо застенчивого Мэттью просияло от восторга.

– Ну, я надеялся, что именно к этому ты и придёшь, – ответил он. – Она такое занимательное создание.

– Больше проку было бы, если бы она была полезным созданием, – резко ответила она, – но этим я займусь. И учти, Мэттью, не вздумай совать свой нос. Может, старая дева и не много смыслит в воспитании детей, но, полагаю, всё же побольше старого холостяка. Так что предоставь это мне. А уж если я потерплю неудачу, то у тебя будет достаточно времени, чтобы приложить свою руку.

– Хорошо-хорошо, Марилла, делай по-своему, – благодушно сказал Мэттью. – Не балуй её, конечно, но будь с ней добра. Сдаётся мне, что стоит только завоевать её любовь, и она откроется в ответ.

Марилла фыркнула, выражая презрение к любому мнению Мэттью касательно женских вопросов, и понесла вёдра с молоком в сарай.

«Не стану ей сегодня говорить, что мы её оставляем, – размышляла она, разливая молоко по кувшинам. – Она так разволнуется, что всю ночь глаз не сомкнет. Да уж, Марилла Катберт, и как ты только в такую историю влипла? Могла ли ты предположить, что настанет день, когда ты удочеришь приютскую девочку? Уже это одно удивительно, но самое невероятное – что за всем стоит Мэттью, который всегда так смертельно боялся девочек. Как бы то ни было, дело решено, и одному только Богу известно, что из этого всего выйдет».

Глава VII
Молитва Энн

Укладывая Энн спать, Марилла строго сказала:

– Энн, вчера я заметила, что ты разбросала одежду по полу, когда раздевалась. Это совершенно недопустимая привычка. Когда снимаешь одежду, аккуратно складывай её на стул. Нерях в доме я не потерплю.

– Вчера вечером я была так опустошена, что совсем не подумала об одежде, – сказала Энн. – Сегодня я всё аккуратно сложу. В приюте всех заставляют так делать. Правда, я часто забывала – так спешила поскорее забраться в постель, чтобы тихонько помечтать.

– Тебе следует помнить о таких вещах, если хочешь остаться у нас, – наставительно сказала Марилла. – Ну вот, так-то лучше. А теперь помолись и ложись спать.

– Я никогда не молюсь, – заявила Энн.

Марилла пришла в ужас:

– Как это? Что ты такое говоришь? Неужели тебя не учили молиться? Богу угодно, чтобы девочки молились. Надеюсь, ты знаешь, кто есть Бог?

– «Бог есть Дух, бесконечный, вечный и неизменный в Своём бытии, мудрости, могуществе, святости, справедливости, благости и истине» ⁴, – бойко и без запинки процитировала Энн.

Марилла вздохнула с облегчением:

– Слава богу, что-то ты всё-таки знаешь! Не совсем язычница. Где ты этому научилась?

– В воскресной школе при приюте. Нас заставили выучить наизусть весь катехизис. Он мне даже понравился. Есть в некоторых словах нечто великолепное. «Бесконечный, вечный и неизменный». Звучит так величественно. Будто играет большой орган. Полагаю, вряд ли это можно назвать поэзией, но очень на неё похоже, правда?

– Энн, мы сейчас не о поэзии говорим, а о молитве. Разве ты не знаешь, что грешно не молиться перед сном? Боюсь, ты очень неблагочестивая девочка.

– С рыжими волосами сложно быть благочестивой, – с укором сказала Энн. – Тем, у кого волосы не рыжие, не понять. Миссис Томас сказала мне, что Бог дал мне рыжие волосы намеренно, и с тех пор я к Нему равнодушна. Да и вообще, по вечерам я всегда была такой уставшей. Нельзя же ждать от человека, который целый день нянчился с близнецами, что он ещё и молитву будет читать? Скажите честно, разве вы не согласны?

Марилла решила, что религиозным воспитанием Энн надо заняться безотлагательно. Было очевидно, что медлить нельзя.

– Ты должна молиться на ночь, пока находишься под крышей моего дома.

– Хорошо, если вам так угодно! – радостно согласилась Энн. – Я сделаю всё, чтобы вы были мною довольны. Только на этот раз вам придётся мне подсказывать. А когда я лягу в постель, я придумаю прекрасную молитву и буду её каждый вечер читать. Теперь мне даже кажется, что это будет весьма увлекательно.

– Тебе нужно встать на колени, – неловко сказала Марилла.

Энн опустилась на колени у ног Мариллы и подняла на неё серьёзный взгляд.

– Почему для молитвы обязательно нужно вставать на колени? Вот если я бы действительно хотела помолиться, то пошла бы совсем одна в широкое поле или в самую глубь дремучего леса, подняла бы глаза высоко-высоко к бескрайнему синему небу… И просто почувствовала бы молитву. Ну ладно, я готова. Что надо говорить?

Марилла почувствовала себя ещё более неловко. Сначала она хотела научить Энн традиционной детской молитве «Спать я, Господи, ложусь…». Но, как уже упоминалось, в Марилле присутствовал некоторый намёк на чувство юмора – то есть понимание, что и когда уместно. И ей вдруг показалось, что незатейливая молитва, которую лепечут детки в белых рубашках, сидя у материнских колен, совершенно не подходит этой маленькой веснушчатой колдунье, которая ничего не ведала о любви Божьей, ведь та никогда не была явлена ей в виде любви человеческой.

– Энн, ты уже достаточно взрослая, чтобы молиться самой, – наконец сказала она. – Просто поблагодари Бога за его дары и смиренно попроси у Него о том, чего желаешь.

– Хорошо, я постараюсь, – пообещала Энн и уткнулась в колени Мариллы. – Отче наш, сущий на Небесах! Так говорят пасторы в церкви, значит, и в моей молитве можно? – прервалась она, на мгновение подняв голову, а затем продолжила: – Отче наш, сущий на Небесах, благодарю Тебя за Белую Дорогу Восторга, за Озеро Сверкающих Вод, за Красотку и за Снежную королеву. Я безмерно за них благодарна. Другие Твои дары мне пока что в голову не приходят. Что касается моих желаний, то их так много, что перечислять пришлось бы очень долго, поэтому я назову всего два самых важных. Пожалуйста, позволь мне остаться в Зелёных Мезонинах и, пожалуйста, позволь мне стать красивой, когда я вырасту.

С уважением, Энн Ширли.

– Ну, как я справилась? – бодро спросила она, поднимаясь с колен. – Было бы у меня время, я бы что-нибудь попышнее придумала.

Только мысль о том, что за этой ошеломляющей молитвой стояло не богохульство, а просто-напросто духовное невежество Энн, помогла бедной Марилле сохранить присутствие духа. Мысленно пообещав себе завтра же научить ее подходящей молитве, она уложила девочку в постель и стала выходить из комнаты, как Энн снова заговорила:

– Я только что вспомнила, что надо было сказать «аминь», а не «с уважением», да? Так пасторы говорят. Я совсем забыла, но мне показалось, что молитву нужно как-то завершить, поэтому и сказала так. Думаете, это очень важно?

– Я… думаю, что нет… – ответила Марилла. – А теперь будь умницей и ложись спать. Доброй ночи.

– Сегодня я с чистой совестью могу ответить: «Доброй ночи», – сказала довольная Энн, устраиваясь поудобнее среди подушек.

Марилла спустилась в кухню, со стуком поставила свечу на стол и бросила на Мэттью недовольный взгляд:

– Мэттью! Давно пора было кому-то удочерить эту девочку и заняться её воспитанием. Она же почти что дикарка! Можешь ли ты поверить, что до сегодняшнего вечера она ни разу в жизни не молилась? Завтра же пошлю к пастору за детским молитвенником. А как только сошью ей приличную одежду, пойдёт в воскресную школу. Ох и прибавится у меня хлопот. Ну что ж, без трудностей на этом свете никто не обходится. До сей поры я жила без забот, но теперь и мой час пробил, и я свой долг исполню.

Глава VIII
Воспитание Энн начинается

По соображениям, известным лишь ей одной, Марилла и до вечера следующего дня не стала говорить Энн, что та останется в Зелёных Мезонинах. Всё утро она давала ей разные поручения и зорко наблюдала, как девочка с ними справляется. К полудню Марилла пришла к выводу, что Энн умна и послушна, готова трудиться и быстро учится. Её самым серьёзным недостатком оказалась склонность погружаться в грёзы прямо посреди какого-нибудь занятия. Только замечание или неудачные последствия её задумчивости возвращали Энн на землю.

Домыв посуду после обеда, Энн внезапно предстала перед Мариллой с выражением отчаянной решимости на лице: она хотела узнать наконец свой приговор. Её худенькое тельце дрожало, щёки пылали, а глаза потемнели от волнения. Она крепко сжала перед собой руки и умоляющим голосом произнесла:

– Ах, пожалуйста, мисс Катберт, скажите, отдадите вы меня или нет? Я всё утро старалась быть терпеливой, но больше не могу выносить неизвестности. Это ужасное чувство. Пожалуйста, скажите!

– Энн, ты не ошпарила кипятком тряпку для посуды, как я велела, – непоколебимо ответила Марилла. – Сначала всё доделай, а потом задавай вопросы.

Энн спешно занялась тряпкой, а затем вернулась к Марилле и устремила на неё умоляющий взгляд.

– Что ж, – начала Марилла, не найдя повода и далее откладывать ответ, – полагаю, можно и сказать. Мы с Мэттью решили тебя оставить. Конечно, если ты постараешься быть хорошей девочкой и проявишь благодарность. Да что с тобой, дитя?

– Я плачу, – растерянно произнесла Энн. – Сама не знаю почему. Я так рада. Ах, слово «рада» совсем не подходит. Я была рада Белой Дороге и цветущим вишням, но сейчас! Я не просто рада. Я счастлива. Я постараюсь быть очень хорошей. Правда, наверное, это будет нелегко: миссис Томас всегда говорила, что я ужасно испорченная. Но я постараюсь изо всех сил! Ах, почему же я плачу?

– Полагаю, это от волнения, – неодобрительно заметила Марилла. – Сядь сюда и постарайся успокоиться. Боюсь, ты слишком легко начинаешь плакать и смеяться. Да, ты можешь остаться, и мы постараемся о тебе позаботиться. Ты будешь ходить в школу. Но до каникул осталось всего две недели, так что сейчас начинать смысла нет, подождешь до сентября.

– Как мне вас звать? – спросила Энн. – Всегда говорить «мисс Катберт»? Или можно «тётя Марилла»?

– Нет, зови меня просто Марилла. Я не привыкла, чтобы меня звали мисс Катберт, меня это будет раздражать.

– Просто «Марилла» звучит ужасно непочтительно, – возразила Энн.

– Думаю, в этом не будет ничего непочтительного, если ты будешь говорить с почтением. Все в Эвонли – и взрослые, и дети – зовут меня Марилла. Кроме пастора – тот зовет меня мисс Катберт, если вспомнит.

– Мне бы так хотелось звать вас тётей Мариллой, – тоскливо сказала Энн. – У меня никогда не было ни тёти, ни других родственников… даже бабушки. Тогда бы мне казалось, что мы действительно связаны. Можно мне всё-таки звать вас тётей Мариллой?

– Нет. Я не твоя тётя, и я не одобряю, когда людей зовут чужими именами.

– Но мы могли бы представить, что вы моя тётя.

– Я не могла бы, – мрачно ответила Марилла.

– Неужели вы никогда ничего не представляете? – широко раскрыв глаза, спросила Энн.

– Нет.

– Ах! – глубоко вздохнула Энн. – Ах, мисс… то есть Марилла! Как много вы теряете!

– Я не одобряю подобные выдумки, – строго ответила Марилла. – Господь создал этот мир таким, какой он есть, не для того чтобы мы представляли его иным. Кстати, ступай в гостиную, только смотри, чтобы ноги были чистыми, и не впускай мух, и принеси мне открытку с каминной полки. На ней – молитва «Отче наш». Тебе нужно её сегодня выучить. И чтобы я больше не слышала таких молитв, как вчера.

– Полагаю, вчера у меня получилось не очень складно, – виновато сказала Энн, – но, понимаете, я ведь молилась впервые. Нельзя же ожидать от человека, что он с первого раза хорошо помолится? Перед сном я, как вам и обещала, придумала просто замечательную молитву. Почти такую же длинную, как у пасторов! И невероятно поэтичную. Но, представляете, наутро я не смогла вспомнить ни единого слова. Боюсь, ничего столь же прекрасного мне уже не придумать. Почему-то, когда придумываешь во второй раз, всегда получается хуже. Вы это замечали?

– Вот что тебе следует заметить: когда я прошу тебя что-то сделать, то хочу, чтобы ты сразу меня слушалась, а не застывала на месте и разглагольствовала. А теперь ступай и делай как велено.

Энн тут же пошла в гостиную, но так и не вернулась. Прождав минут десять, Марилла отложила вязание и, нахмурившись, отправилась за ней. Она застала Энн застывшей напротив картины, которая висела на стене между двумя окнами. Глаза девочки мечтательно сияли, а бело-изумрудные блики, пробивавшиеся сквозь яблони и густой виноград, окутывали заворожённую детскую фигурку почти неземным сиянием.

– Энн, где ты витаешь? – строго спросила Марилла.

Вздрогнув, девочка очнулась.

– Смотрите, – Энн указала на картину – довольно яркую литографию под названием «Христос благословляет детей», – вот эта девочка в голубом платье совсем как я. Она так стоит в сторонке, будто никому не принадлежит, и кажется очень одинокой и печальной, правда? Наверное, у неё нет родителей. Но она тоже хочет благословения, поэтому робко подобралась к краю толпы, надеясь, что её никто не заметит. Никто, кроме Него. Я точно знаю, что она чувствует. Её сердце, наверное, колотится, а руки похолодели, как у меня, когда я спрашивала, могу ли остаться. Она боялась, что Он её не заметит. Но Он, думаю, заметил. Я пыталась представить, как она бы потихоньку пробиралась всё ближе и ближе, пока не оказалась рядом с Ним. И тогда Он бы на неё взглянул и возложил бы руку ей на голову. Ах! Какой бы радостный трепет её охватил! Жаль только, что художник изобразил Его таким печальным. Вы замечали, что Он всегда на картинах очень грустный? Но я не верю, что Он действительно был таким грустным, иначе бы дети Его боялись.

– Энн, – наконец сказала Марилла, сама удивляясь, почему она не прервала эту речь раньше, – так говорить нельзя. Это непочтительно. Очень непочтительно.

В глазах Энн отразилось изумление.

– Но я была исполнена почтения. Я совершенно не хотела быть непочтительной.

– Что ж, полагаю, ты и правда не хотела, но не стоит так бесцеремонно рассуждать о подобных вещах. А ещё, Энн, запомни: когда я тебя за чем-то посылаю, ты должна сразу сходить и вернуться, а не стоять и предаваться мечтам перед картинами. Возьми открытку и возвращайся на кухню. Ты должна выучить молитву наизусть.

Энн вернулась в кухню, села за стол и прислонила открытку к кувшину, в котором стояли пышные ветви яблони – их она перед обедом принесла из сада. Марилла на это украшение посмотрела косо, но ничего не сказала. Устроившись за столом, Энн подпёрла руками подбородок и погрузилась в сосредоточенное изучение молитвы.

– Мне нравится, – наконец объявила она спустя несколько минут. – Красивая молитва. Я уже слышала её. Директор воскресной школы как-то читал. Но тогда она мне не понравилась. У него был такой дребезжащий голос, и он так угрюмо молился. Словно молитва для него – тяжкая обязанность. Пусть это и молитва, а не стихи, но она пробуждает во мне схожие чувства. «Отче Наш, сущий на Небесах! Да святится имя Твоё!» Точно мелодия. Ах, мисс… то есть Марилла, как я рада, что вы мне дали её выучить.

– Ну тогда учи и помалкивай, – коротко бросила Марилла.

Энн наклонила к себе кувшин с цветами и нежно поцеловала розовый бутон, после чего вновь погрузилась в усердное изучение молитвы.

– Марилла, – вскоре заговорила она, – как вы думаете, обрету ли я когда-нибудь в Эвонли сердечную подругу?

– Сердечную? Это как?

– Сердечная подруга – это самая близкая подруга. Родственная душа, которой я смогла бы доверить самые сокровенные тайны. Я всю жизнь о такой мечтаю. Я никогда по-настоящему не верила, что встречу её, но столько моих прекраснейших грёз внезапно сбылось, что, быть может, и эта сбудется? Как вы считаете?

– В Яблоневом Склоне живет Диана Барри, она примерно твоего возраста. Она очень милая девочка и, может, согласится с тобой играть, когда вернётся домой. Сейчас она гостит у тети в Кармоди. Но тебе нужно будет очень хорошо себя вести. Миссис Барри – женщина весьма строгих правил. Она не позволит Диане играть с девочкой, которая не отличается примерным поведением.

Энн смотрела на Мариллу сквозь яблоневые цветы, глаза её горели от любопытства.

– А как Диана выглядит? Надеюсь, у неё не рыжие волосы? Достаточно уже того, что у меня рыжие. Я не перенесу, если и моя сердечная подруга будет рыжей!

– Диана очень хорошенькая. У неё черные глаза, тёмные волосы и румяные щёки. К тому же она послушная и умненькая, а это куда важнее красоты.

Марилла любила мораль не меньше Герцогини из «Алисы в Стране чудес» и свято верила, что каждая беседа с ребёнком должна содержать назидание. Но Энн услышала только то, что хотела, беззаботно пропустив это назидание мимо ушей.

– Ах, как я рада, что она хорошенькая! Раз уж мне самой не суждено быть красавицей, то пусть красивой будет моя сердечная подруга. У миссис Томас в гостиной стоял книжный шкаф со стеклянными дверцами. Книг в нём не было, миссис Томас хранила там свой лучший фарфор и всякое варенье, когда оно, конечно, было. Одну дверцу разбил мистер Томас как-то вечером, когда слегка выпил. А другая была целой, и я любила представлять, что моё отражение – это другая девочка, которая там живет. Я называла её Кэти Морис, мы были очень близкими подругами. Я часами с ней беседовала, особенно по воскресеньям, и всё ей рассказывала. Кэти Морис была моим утешением и отрадой. Мы воображали, будто книжный шкаф заколдован, и если бы я только знала нужное заклинание, то дверца бы отворилась и я бы попала в комнату, где жила Кэти, а не на полки с банками и фарфором. Тогда Кэти взяла бы меня за руку и повела в дивную страну, полную цветов, солнечного света и фей, где мы жили бы счастливо всю нашу жизнь. Но затем мне пришлось переехать к миссис Хэммонд. Разлука с Кэти Морис разбила мне сердце. Ей тоже было невыносимо грустно, я это знаю, потому что видела, как она плачет, когда целовала меня на прощание. У миссис Хэммонд книжного шкафа не было. Зато неподалёку от дома, вверх по реке, лежала небольшая зелёная лощина, где обитало самое прелестное эхо. Оно повторяло каждое слово, даже сказанное шёпотом. Я вообразила, что это девочка по имени Виолетта, и мы с ней очень подружились. Я любила её почти так же сильно, как Кэти Морис, – ну, может, чуть меньше. Вечером накануне моего отъезда в приют я простилась с Виолеттой, и её прощание вернулось таким печальным эхом. Я к ней так привязалась, что не решилась выдумать новую сердечную подругу в приюте. Хотя там и простора для воображения не было.

– И хорошо, что не было, – сухо заметила Марилла. – Я подобные глупости не одобряю. Ты, кажется, сама веришь в свои выдумки. Тебе пойдёт на пользу завести настоящую подругу и забыть об этой твоей чепухе. Только смотри, при миссис Барри не говори ни о каких Кэти Морис и Виолеттах, а то подумает, что ты лгунья.

– Не буду. Я не говорю о них с кем попало – эти воспоминания для меня священны. Но вам я хотела рассказать. Ой, смотрите! Из цветочка вывалилась большая пчела! Только представьте, как здорово жить в цветке яблони! И сладко засыпать, пока тебя укачивает ветер. Если бы я не была девочкой, то, пожалуй, хотела бы быть пчелой и жить среди цветов.

– Вчера ты хотела быть чайкой, – фыркнула Марилла. – По-моему, ты очень непостоянна. Я велела тебе учить молитву, а не болтать. Но, похоже, ты просто не способна помолчать, если рядом есть хоть один слушатель. Так что иди в свою комнату и учи молитву там.

– Я уже почти всё выучила – ну, кроме последней строчки.

– Неважно, делай как велено. Иди в комнату, выучи всё как следует и сиди у себя, пока я не позову тебя помочь с ужином.

– Можно я возьму с собой цветы? – взмолилась Энн.

– Нет. Цветам в комнате не место. И вообще не следовало их срывать.

– Я тоже так подумала, – призналась Энн. – Мне казалось, что не следует обрывать их прекрасную жизнь… Я бы тоже не хотела, чтобы меня сорвали, будь я цветком. Но искушение было просто непреодолимым. А как вы поступаете с непреодолимыми искушениями?

– Энн, ты слышала, что я велела тебе пойти в комнату?

Энн вздохнула и удалилась в свою комнату в восточном мезонине. Там она села на стул у окна.

– Ну вот, я всё выучила. Запомнила последнюю строчку, пока поднималась по лестнице. А теперь я призову на помощь воображение и наполню эту комнату прекрасными вещами, которые останутся со мной здесь навсегда. Пол устлан белым бархатным ковром с узором из прекрасных роз, а на окнах – шёлковые розовые занавески. Стены увешаны гобеленами из золотой и серебряной парчи. Вся мебель сделана из красного дерева. Я никогда не видела красного дерева, но как роскошно это звучит! Здесь стоит диван, утопающий в великолепных шёлковых подушках: розовых, голубых, алых, золотых… А я грациозно на нём возлежу. Я вижу своё отражение в огромном зеркале, что висит на стене. Я высокая и статная, словно королева, в платье со шлейфом из белого кружева, с жемчужным крестом на груди и жемчужинами в волосах. Мои волосы чёрные, как полночь, а кожа белая, как слоновая кость. Меня зовут леди Корделия Фитцджеральд… Хотя нет, это уже слишком. В это поверить даже мне трудно.

Она подскочила к маленькому зеркальцу и взглянула на своё отражение. Серьёзные серые глаза на худом веснушчатом личике посмотрели на неё в ответ.

– Ты всего лишь Энн из Зелёных Мезонинов, – строго сказала она, – и я вижу тебя именно такой, какая ты есть, даже когда ты пытаешься вообразить себя леди Корделией. Но в миллион раз лучше быть Энн из Зелёных Мезонинов, чем Энн неизвестно откуда, правда?

Она наклонилась вперёд, нежно поцеловала своё отражение и подбежала к открытому окну.

– Добрый день, дорогая моя Снежная королева! И вам добрый день, дорогие мои берёзки! И вам здравствуйте, серенький домик на холме. Интересно, станет ли Диана моей сердечной подругой? Надеюсь, что станет, и я буду любить её всей душой. Но я не должна забывать Кэти Морис и Виолетту. Это бы их очень обидело, а я ненавижу причинять боль чьим-то чувствам, будь то маленькая девочка из книжного шкафа или девочка-эхо. Я должна о них помнить и каждый день посылать по воздушному поцелую.

Кончиками пальцев Энн послала два поцелуя в сторону цветущей вишни и, подперев руками подбородок, безмятежно отдалась волнам своих грёз.

Глава IX
Миссис Линд страшно возмущена

Миссис Линд пришла в Зелёные Мезонины с проверкой лишь спустя целых две недели. Впрочем, следует признать, что её вины в этом не было. После своего последнего визита к Катбертам почтенная дама слегла с тяжёлым гриппом, совершенно непривычным для этого времени года, и оказалась в домашнем заточении. Миссис Рэйчел болела редко и питала определённое презрение к тем, кто болел часто, однако грипп, утверждала она, от других болезней отличался, и воспринимать его следовало не иначе как божий промысел. Едва лишь доктор разрешил ей ступить за порог, она сразу поспешила в Зелёные Мезонины, подстрекаемая любопытством взглянуть на сироту Мариллы и Мэттью, о которой по всему Эвонли ходило столько слухов и домыслов.

Энн же в течение этих двух недель не теряла даром ни минуты и познакомилась с каждым деревцем и каждым кустиком в округе. Она обнаружила, что за яблоневым садом есть тропинка, убегающая в лесную чащу, и исходила ту вдоль и поперёк, исследуя все её дивные тайны: ручей с мостиком, молодую еловую рощу, своды диких вишен, заросли папоротника и развилки под сенью клёнов и рябин.

Она подружилась с родником в лощине, чудесным, глубоким, прозрачным и ледяным. Его окружали гладкие красные песчаники и обрамляли огромные, похожие на пальмы папоротники, а чуть дальше через ручей был перекинут бревенчатый мостик.

По этому мостику резвые ножки Энн бежали к лесистому холму, где под стройными, густо растущими елями и пихтами царил вечный полумрак. Здесь росли только мириады нежных колокольчиков – самых скромных и прелестных лесных цветов – да несколько пролесков, бледных и воздушных, словно отголоски прошлогодних цветов. Серебряные нити паутинок мерцали меж деревьев, а пушистые еловые лапы приветливо перешёптывались.

Все эти восхитительные открытия Энн совершала в те редкие минуты, когда ей разрешалось поиграть, а затем взахлёб рассказывала о них Мэттью и Марилле. Мэттью, впрочем, не жаловался. Он слушал всё это с безмолвной и довольной улыбкой. Марилла же снисходительно терпела эту болтовню, пока не ловила себя на том, что уже сама слишком ею увлеклась, после чего неизменно обрывала Энн резким приказом помолчать.

Когда пришла миссис Рэйчел, Энн беззаботно гуляла по саду, неспешно ступая среди пышных трав, которые трепетали в багряных бликах заката. Почтенной даме представился прекрасный случай обстоятельно изложить все подробности своего недуга, описывая каждый болезненный симптом и удар сердца с таким явным удовольствием, что Марилла подумала, что даже грипп, видимо, имеет свои преимущества. Когда тема болезни была исчерпана, миссис Рэйчел перешла к истинной цели своего визита:

– Я тут слышала весьма необыкновенные вещи о вас с Мэттью.

– Думаю, ты удивлена не больше моего, – ответила Марилла. – Хотя теперь уже удивление понемногу проходит.

– Жаль, что вышла такая ошибка, – сочувственно сказала миссис Рэйчел. – Неужели нельзя было отправить её назад?

– Полагаю, что можно, но мы решили оставить. Мэттью к ней привязался. Да и мне она, признаться, нравится, хоть и не лишена недостатков. Дом с ней будто преобразился. Она очень славная девочка.

Заметив неодобрение на лице миссис Рэйчел, Марилла осознала, что сказала больше, чем намеревалась.

– Вы взвалили на себя огромную ответственность, – мрачно заметила та, – особенно принимая во внимание, что у вас нет ни малейшего опыта в воспитании детей. Вам почти ничего не известно ни о ней, ни о её подлинном нраве. Кто знает, что получится из такого ребёнка? Но я, конечно, не хочу тебя обескураживать.

– Я нисколько не обескуражена, – сухо ответила Марилла. – Если уж я что-то решила, то так тому и быть. Полагаю, тебе хочется увидеть Энн. Сейчас я её позову.

Энн тут же прибежала в дом. Лицо её сияло от восторга, подаренного очередными открытиями. Однако, неожиданно оказавшись перед незнакомым человеком, она смутилась и в замешательстве замерла в дверях. Несомненно, выглядела она до нелепого странно: из-под приютского тесного платьица торчали чересчур длинные худощавые ноги, веснушки казались ещё многочисленнее и заметнее обычного, а лохматые волосы, взъерошенные ветром, казались сейчас особенно рыжими.

– Да уж, явно не за красоту тебя оставили, – выразительно заявила миссис Линд. Она принадлежала к числу тех обаятельных и всеми любимых особ, которые гордятся тем, что прямо, без обиняков высказывают своё мнение. – Марилла, до чего она тощая и невзрачная! Подойди сюда, дитя, дай на тебя взглянуть. Ужас! Сколько веснушек! А волосы как морковь! Ну же, подойди сюда, говорю.

И Энн подошла. Но не совсем так, как ожидала миссис Рэйчел. Словно одним шагом она пересекла кухню и встала перед ней: её лицо пылало от гнева, губы дрожали, а худенькое тельце тряслось с головы до ног.

– Я вас ненавижу! – выкрикнула она, задыхаясь от ярости и топая ногой. – Ненавижу, ненавижу, ненавижу! – С каждым словом она топала всё сильнее. – Как вы смеете называть меня тощей и уродливой? Как вы смеете говорить, что я веснушчатая и рыжая? Вы грубая, неучтивая, бессердечная женщина!

– Энн! – в ужасе воскликнула Марилла.

Но Энн, гордо вскинув голову, продолжала бесстрашно смотреть на миссис Рэйчел. Глаза её пылали, а руки сжались в кулаки. Вся её фигура дышала негодованием.

– Как вы смеете говорить обо мне такие вещи? – со страстью повторила она. – Вам бы понравилось, если бы о вас так говорили? Если бы вам сказали, что вы толстая, неуклюжая и, вероятно, не имеете ни капли воображения? Мне всё равно, раню ли я ваши чувства этими словами! Я даже надеюсь, что раню. Вы причинили мне такую боль, какую не причинял даже пьяный муж миссис Томас. И я никогда вам этого не прощу! Никогда! Никогда!

Топ! Бам! Она топала снова и снова.

– Ну и характер! – воскликнула потрясённая миссис Рэйчел.

– Энн, марш в свою комнату и не выходи, пока я не приду, – с трудом обретая дар речи, произнесла Марилла.

Энн, вся в слезах, бросилась в коридор и захлопнула за собой дверь с такой силой, что даже посуда в шкафах сочувственно задребезжала. Она пронеслась по коридору и взлетела вверх по лестнице, словно ураган. Приглушённый удар, раздавшийся сверху, возвестил, что дверь восточного мезонина захлопнулась с не меньшей яростью.

– Что ж, не завидую тебе, Марилла. Представить не могу, как ты будешь воспитывать это, – произнесла миссис Рэйчел с неописуемой значительностью.

Марилла открыла было рот, чтобы извиниться перед гостьей или возмутиться поведением Энн. Но то, что она сказала, стало для неё самой неожиданностью, которую она даже впоследствии не смогла себе объяснить.

– Рэйчел, тебе не следовало высмеивать её внешность.

– Марилла, неужели ты потворствуешь этому ужасному поведению?! – возмущённо воскликнула миссис Рэйчел.

– Нет, – медленно ответила Марилла, – и я не пытаюсь её оправдать. Она повела себя очень дурно, и мне придётся серьёзно с ней поговорить. Но мы должны проявить снисхождение. Её никогда не учили, как следует себя вести. Ты и правда была с ней слишком сурова.

Марилла не смогла удержаться от последней фразы, хотя сама удивилась своей смелости. Миссис Рэйчел поднялась с видом оскорблённого достоинства.

– Что ж, видимо, мне придётся теперь взвешивать каждое слово, раз уж тонкие чувства каких-то сирот, привезённых невесть откуда, вдруг стали превыше всего. Нет-нет, можешь не беспокоиться, я не сержусь. Как я могу на тебя злиться? Мне тебя просто жаль. Намучаешься ты ещё с этой девчонкой. Но вот тебе мой совет, хоть ты к нему и не прислушаешься, а ведь я десятерых детей вырастила, а ещё двоих похоронила. Так вот, если ты собираешься серьёзно с ней поговорить, то делай это с крепкой берёзовой розгой. Полагаю, для таких детей это самый внятный язык. Нрав, как видно, под стать волосам. Ну, доброго тебе вечера, Марилла. Надеюсь, ты по-прежнему будешь меня навещать. Но меня в своём доме не жди, раз уж в этих стенах гостей встречают оскорблениями. Такого со мной ещё не случалось.

На этом миссис Рэйчел удалилась настолько стремительно, насколько это вообще возможно для толстой женщины, которая всегда ходит не иначе как вперевалку. Марилла же с крайне мрачным видом направилась в комнату Энн.

Поднимаясь по лестнице, она с тревогой размышляла, как ей следует поступить. Сцена, которая только что разыгралась, вызывала в ней немалое беспокойство. Как досадно, что Энн проявила такую вспыльчивость не перед кем-то, а именно перед Рэйчел! Марилла вдруг с мучительным укором осознала, что жалеет скорее об этом, а не о том, что в характере Энн обнаружился столь серьёзный изъян. Как же её наказать? Дружеский совет использовать розги, болезненную действенность которых могли подтвердить все дети миссис Рэйчел, Мариллу не привлекал. Она была убеждена, что не сможет выпороть ребёнка. Нет, нужно найти иное наказание, которое заставило бы Энн осознать всю тяжесть своего проступка.

Когда Марилла зашла в комнату, Энн горько плакала, уткнувшись в подушку. В чувствах она забыла сбросить свои грязные ботинки и лежала в них на чистом покрывале.

– Энн, – довольно мягко позвала Марилла.

Ответа не последовало.

– Энн, – продолжила она уже немного строже, – вставай немедленно с кровати и послушай меня.

Энн сползла с кровати и села на стул. Её лицо распухло от слёз. Она застыла, упрямо не поднимая глаз.

– Энн, что это за поведение? Тебе не стыдно?

– Она не имела права называть меня уродливой и рыжей, – резко сказала Энн, уклоняясь от ответа.

– А ты не имела права приходить в такую ярость и так с ней разговаривать. Мне было за тебя стыдно, ужасно стыдно. Я думала, что ты будешь с миссис Линд учтивой, а ты меня так опозорила. Совершенно не понимаю, почему ты так вспылила лишь из-за того, что она назвала тебя рыжей и невзрачной. Ты ведь и сама это часто говоришь.

– Ах, но ведь это совсем не одно и то же: сказать что-то самой и услышать это от других! – всхлипнула Энн. – Можно знать о себе правду, но всё равно тайно надеяться, что другие видят тебя иначе. Наверное, вы думаете, что у меня ужасный характер, но я ничего не могла с собой поделать. Когда она всё это сказала, я словно начала задыхаться. Я просто не могла промолчать.

– Что ж, выставила ты себя в очень невыгодном свете. Теперь миссис Линд есть что всем о тебе рассказать, и уж поверь, она непременно расскажет. Очень жаль, что ты так вспылила, Энн.

– А как бы вы себя чувствовали, если бы вам прямо в лицо кто-то сказал, что вы тощая и уродливая? – голос Энн дрожал от слёз.

В Марилле неожиданно проснулось старое воспоминание. Она была ещё совсем ребёнком, когда услышала разговор двух своих тёток. «Как жаль, что она вышла такой тёмненькой и невзрачной», – лишь когда Марилле было уже за пятьдесят, боль от этих слов наконец утихла в её сердце.

– Я не утверждаю, что миссис Линд поступила правильно, – сказала Марилла несколько мягче, – Рэйчел слишком прямолинейна. Но это не оправдывает твоего поведения. Для тебя она незнакомая пожилая дама и к тому же моя гостья. Всё это обязывает к уважению. Ты повела себя очень грубо, дерзко, и… – Мариллу вдруг осенила мысль о подходящем наказании: – И ты должна пойти к ней, извиниться за свою вспыльчивость и попросить прощения.

– Ни за что, – мрачно и решительно заявила Энн. – Можете наказать меня как угодно. Можете запереть меня в тёмном сыром подземелье, где водятся змеи и жабы, кормить только хлебом и водой, и я не буду жаловаться. Но просить прощения у миссис Линд я не стану.

– Не в наших обычаях запирать людей в тёмных сырых подземельях, – сухо ответила Марилла, – тем более что в Эвонли их ещё поискать надо. Извиниться перед миссис Линд ты обязана, и я запрещаю тебе выходить из своей комнаты, пока ты не будешь готова пойти к ней.

– Значит, мне суждено остаться здесь навечно, – удручённо сказала Энн. – Как я могу извиниться перед миссис Линд за свои слова, если вины я не чувствую? Мне жаль, что я расстроила вас, но я рада, что всё ей высказала. Это принесло мне огромное облегчение. Разве могу я соврать и сказать, что раскаиваюсь? Я не могу даже вообразить раскаяние.

– Возможно, к утру твоё воображение заработает лучше. – Марилла встала. – Надеюсь, за ночь ты подумаешь о своём поведении и придёшь к более разумным мыслям. Ты обещала быть послушной, если мы оставим тебя в Зелёных Мезонинах, но, должна сказать, сегодня ты вела себя совсем не так, как обещала.

Запустив в Энн, словно острую стрелу, своё последнее замечание, встревоженная Марилла спустилась в кухню. На сердце у неё было тяжело. Она сердилась на себя не меньше, чем на Энн, ведь всякий раз, как она вспоминала ошеломлённое лицо Рэйчел, её губы предательски подрагивали, а в душе пробуждалось предосудительное желание рассмеяться.