Kitobni o'qish: «Нравственные письма к Луцилию. С комментариями и иллюстрациями»

Name: Нравственные письма к Луцилию. С комментариями и иллюстрациями
Author: Луций Анней Сенека
ISBN: 978-5-17-168184-5

Луций Анней Сенека

Shrift:

Дизайн серии Дмитрия Агапова

В оформлении использованы иллюстрации из архива Shutterstoсk

Составление, предисловие и комментарии доктора философских наук Николая Николаевича Карпицкого

Перевод с латыни Платона Краснова, Сергея Ошерова

* * *

Жизненная и философская драма Сенеки

Понимание философской теории подразумевает, с одной стороны, осознание жизненного опыта ее создателя, а с другой, позволяет приобщиться к опыту той культуры, которой принадлежит этот мыслитель. В этом смысле наследие Сенеки глубоко личностно и вместе с тем универсально, поскольку соединяет нас с другой эпохой, открывая мир Древнего Рима.

На протяжении античной эпохи задачи философии изменялись. В период расцвета греческих полисов ее главная цель заключалась в раскрытии разумной природы человека. В Греции тех времен полис был небольшим городом-государством, где каждый гражданин мог быть в курсе всех событий и имел свою позицию. Ее требовалось отстаивать, что способствовало становлению демократии. Однако демократический путь был не всегда успешным, а иногда и болезненным. А это приводило к вопросу: как можно быть уверенным, что при демократии люди станут устанавливать действительно разумные законы? К сожалению, этот вопрос до сих пор не перестает быть актуальным, но в Античности был найден свой ответ.

В мировосприятии жителя Древней Греции полис должен быть устроен разумно, наподобие космоса, в основе которого также лежит разумное начало. Древний эллин осознавал себя частичкой Вселенной, и вместе с тем он не отделял себя от своего города, поэтому был убежден: существование вне полиса свойственно варвару или зверю. В основе человека лежит разум, причастный разуму космическому, и каждый призван раскрыть его в жизни родного города. Разум человека проявляется в способности устанавливать мудрые законы и жить по ним в обществе себе подобных. Если же гражданин поступает дурно, то есть неразумно, значит он еще не познал свою природу. Но если с помощью философии показать человеку, как следует поступать разумно, то он уже не сможет вести себя иначе, ибо это означало бы идти против собственного естества.

После завоеваний Александра Македонского греки расселились на огромном пространстве и оказались в новом большом мире, известном им очень мало и потому не прибавляющем уверенности в завтрашнем дне. Перед философией возникает новая задача – подготовить человека к перипетиям непредсказуемой судьбы, которая ожидает его в таком мире. В этот период философия понимается как целительница души, а мыслители ориентируются на идеал мудреца, невозмутимо принимающего жизнь такой, какая она есть, что бы ни преподнесло ему будущее.

Сенека жил в тот период, когда римляне, завоевав Элладу, сами были покорены греческой культурой и философией. Из всей греческой мудрости ближе всего им оказалась этика. Они заимствовали ее и адаптировали к новым жизненным условиям, связанным с объединением под властью Рима большей части известного им мира. Идеал невозмутимого мудреца меняется на идеал гражданина, который способен поступать честно, несмотря на внешние обстоятельства, и новая цель философии – помочь человеку стать достойным гражданином. Все эти вопросы Сенека рассматривает в своих произведениях.

Луций Анней Сенека Младший (4 г. до н. э., Кордова – 65 г. н. э., Рим) был не только философом-стоиком, но и драматургом и государственным деятелем. Родился он в знатной семье. Отец – Луций Анней Сенека Старший, известный писатель и ритор, происходил из привилегированного сословия эквитов (всадников). Сенека Младший уже в раннем возрасте оказался в Риме, где обучался литературе, грамматике и риторике. Еще в юношестве он увлекся философией и получил образование у Сотиона, сочетавшего пифагорейские представления со стоицизмом, стоика Аттала и эклектического философа, ритора и автора трудов по физике Папирия Фабиана.

В молодости Сенека страдал от болезни дыхательной системы. Около 20 г. н. э. он отбыл в Египет, где о нем заботилась его тетя, супруга префекта Египта. В 31 г. философ вместе с ней возвращается в Рим и благодаря ее влиянию через два года становится квестором (помощником консула, проводившим предварительные расследования), а в 37 г. входит в сенат.

Популярность и ораторское искусство Сенеки вызвали беспокойство у императора Калигулы, потребовавшего, чтобы он покончил жизнь самоубийством. Однако Калигулу убедили, что Сенека все равно скоро умрет от болезни, и это спасло философа. В 41 г. императором становится Клавдий. Новая императрица Мессалина, третья жена Клавдия, обвиняет Сенеку в супружеской измене с Юлией Ливиллой, младшей сестрой Калигулы и Агриппины. Сенат вынес философу смертный приговор, который Клавдий заменил ссылкой на Корсику, где Сенека провел восемь лет. В 49 г. сестра Калигулы Агриппина выходит замуж за своего дядю – императора Клавдия. Она использует свое влияние, чтобы вернуть Сенеку из ссылки, предлагая ему быть наставником своего сына – будущего императора Нерона.

В 54 г. Клавдий умирает, став жертвой отравления. Во главе Рима становится шестнадцатилетний Нерон. Своими первыми советниками он делает Сенеку и префекта преторианцев Секста Афрания Бурра. Используя влияние на молодого императора, философ определяет всю политику Рима. Его влияние и богатство достигают пика, когда спустя год он получает должность консула-суффеката, позволявшую занять место какого-либо консула в случае его отстранения или смерти. В 59 г. Нерон убивает свою мать Агриппину и вынуждает Сенеку выступить в сенате с оправданием этого преступления. В результате отношения философа с императором ухудшаются. В 62 г. он подает прошение об отставке и отказывается от своего состояния в пользу Нерона. Тот не принимает это прошение, опасаясь за свою репутацию, тем не менее Сенека лишается всякого политического влияния и удаляется на покой. В этот период император сокращает полномочия сената, устраивает массовые казни, проводит конфискации имущества, что вызывает недовольство среди ближайшего окружения и приводит к заговору с целью его убийства и передачи власти аристократу Гаю Кальпурнию Пизону. В 65 г. заговор был раскрыт, начались аресты и пытки участников, один из которых указал на Сенеку как на соучастника. Философ отрицал свое участие в заговоре, но Нерон все равно приказал ему покончить с собой. Сенека умер, вскрыв себе вены в ванной, как нередко поступали знатные римляне.

Отношение к Сенеке в истории было неоднозначным. В ранней христианской традиции он пользовался уважением настолько, что даже была придумана его апокрифическая переписка с апостолом Павлом. Но были и те, кто отмечал противоречие между этическим учением и делами Сенеки. Ему ставилась в вину роскошная жизнь в Риме, его прошение во время изгнания на Корсику, вместо невозмутимого принятия судьбы, как это подобало бы мудрецу, лесть в отношении Нерона, от которого он зависел, и тому подобное. На самом деле тут нет противоречия, поскольку этическая философия для Сенеки была не сводом предписаний, а средством лечения души. Власть и богатство имеют обратную сторону – зависимость и угрозу потерять все вплоть до свободы и жизни. Сенека испытал на себе переменчивость судьбы. Она то возносит человека, то низвергает, и поэтому необходимо очень сильное средство для обретения душевного равновесия. Таким средством для него стала стоическая философия.

Это направление мысли можно понять только в контексте греческой стоической метафизики. Учение о логосе как мировом разуме стоики взяли у Гераклита Эфесского, считавшего, что первоначалом всего является огонь. Он раскрывается в становлении космоса и в мировом логосе, пронизывающем этот космос подобно тому, как человеческий ум – тело. Но в отличие от Гераклита стоики видели цель этого развития – человека, и не просто как такового, а мудреца, упорядочивающего жизнь посредством своего разума, в котором открывается мировой логос. Стоики не противопоставляли идеальное бытие материальному – в логосе сливаются духовное и телесное, божественное и земное.

Стоический идеал мудреца – невозмутимо принимать судьбу, какие бы сюрпризы она ни преподнесла. С одной стороны, стоики считали, что все пронизано разумом, с другой – что в мире царит слепая, неумолимая и непредсказуемая судьба, и в этом можно усмотреть противоречие. Оно разрешается в стоической теории познания. Космос пребывает в становлении, но смыслы, которые люди выражают в языке, статичны, поэтому любая высказанная словами мысль может схватывать только свершившиеся факты, а не само становление. Даже если я рассуждаю о настоящем или будущем, я все равно веду речь об этом как о череде фактов. Так, когда я говорю, что вижу неповторимый закат или что ожидаю увидеть его, то все равно указываю на смысл факта регулярного захода солнца. Само же становление, переживаемое как неповторимое, я не могу выразить словами. Мировой разум раскрывается в становлении, но оно может быть осмыслено человеком лишь как череда фактов. Следовательно, само оно остается непостижимым для понимания и воспринимается как слепая и непредсказуемая судьба, но если это становление завершилось и осознается как факт, то тогда вполне можно его осмыслить и увидеть разумность всего происходящего.

К примеру, на вершине своего могущества Сенека не мог знать, будет ли фортуна и дальше ему благоволить или низвергнет; предначертанное ею будущее нельзя ни изменить, ни рационально просчитать, поэтому остается лишь без колебаний его принять. Когда же судьба отправила Сенеку в изгнание, он уже мог рационально понять логику происходящего. Страдание кажется непереносимым, пока оно бессмысленно, если же с более высокой позиции разглядеть в происходящем положительный смысл, то тогда можно принять действительность, отрешившись от страдания. Такое понимание определяет практическое отношение стоика к жизни: невозмутимо принимать свою судьбу, не пытаясь ее избежать, какие бы непредсказуемые и страшные подарки она ни уготовила. Когда же событие свершится, можно увидеть в нем разумный смысл, обретя внутреннее умиротворение и тем самым возвысившись над судьбой. Именно это практическое отношение лежит в основе этического учения Сенеки.

Задача стоика не в том, чтобы терпеть предуготовленные судьбой страдания, а в том, чтобы обрести такое состояние души, когда они уже не будут волновать. Иначе говоря, должно быть нечто большее, причастность к чему дает такое сильное ощущение жизни, которое перекрывает любые страдания. Если человек оказывается перед лицом смерти, то больше всего его пугает утрата ощущения жизни. Независимо от того, существует загробная жизнь или нет, чувствование себя живым изменится либо исчезнет совсем. В этот момент выясняется, что самое главное – ощущение собственного существования, а вовсе не слава, богатство или удовольствия от обладания некими вещами. Однако когда человек поступает вопреки себе, приспосабливается, предается житейской суете или погоне за внешними удовольствиями, то он остается неудовлетворенным и его ощущение жизни ослабевает. Но если он поступает в соответствии с собой, реализует себя в поступках, следует внутреннему призванию, то это ощущение возрастает, что приносит несравненно большую радость, нежели обладание внешними вещами.

Стоики считали, что поступать в соответствии с собой – значит жить в соответствии со своей разумной природой, ибо сущность человека в разуме, который является проявлением мирового разума – логоса. Поступая разумно, мы раскрываем свою истинную природу и обнаруживаем причастность высшему бытию. Эта причастность дает столь сильное ощущение жизни, что перед ним меркнут не только все радости и страдания, обусловленные внешними вещами, но и сама смерть. Да, она отнимает все, что человек имеет индивидуально, но, раскрывая свою природу, он ощущает единство с мировым разумом, над которым смерть не властна, и это сообщает ему высшую радость. Реализация разумной природы в повседневной жизни осуществляется в добродетельных поступках. Добродетели уже сами по себе – награда для человека, так как никакие внешние удовольствия не сравнятся с ощущением жизни, сопровождающим раскрытие высшего бытия в повседневной действительности. Поэтому стоик поступает добродетельно, не ожидая мирских наград и не опасаясь наказаний.

Сенека полностью разделяет такое стоическое понимание, но при этом нуждается в критерии, позволяющем отсечь все, что обусловлено обстоятельствами и страстями, вызванными стремлением к ложным целям – власти, славе, богатству, – от того, что в жизни истинно и не зависит от внешних вещей или событий. Таким критерием становится памятование о смерти.

Она отнимает все, чем бы ни обладал человек, раскрывая тем самым иллюзорность природы бренного мира. Подлинным является лишь то, над чем смерть не властна, – это мировой разум, или логос, причастность которому человек чувствует, совершая добродетельные поступки и разумно организуя свою жизнь. Людей очень часто поглощает суета жизни: бедняку приходится тратить все силы, добывая пропитание, а богатство и власть приносят лишь новые заботы. Сенека же испытал взлеты и падения, роскошь и борьбу за выживание, власть и беспомощность. В таких перипетиях судьбы легко утонуть, поэтому, чтобы не забыть себя подлинного, требуется такое средство, как памятование о смерти. Сенека много пишет о готовности в любой момент встретиться с ней. Это дает утешение и моральную поддержку, так как сразу становится понятно, что все происходящее вокруг не стоит переживаний, а внутреннюю причастность высшему благу, под которым он понимает мировой разум, ничто не может отнять. Руководствуясь внутренним долгом, человек следует своей природе, и это дает ему удовлетворение, позволяющее сохранить невозмутимость, идя на пир или на эшафот.

Впрочем, Сенека обнаруживает, что даже памятование о смерти слишком слабое средство. Он посвящает целый ряд писем из собрания «Нравственные письма к Луцилию» идее готовности к самоубийству. Стремясь отрешиться от всякой внешней зависимости, философ в данном случае переступает грань и попадает в зависимость иного рода – от мыслей о смерти. Действительно, внутренняя готовность уйти из жизни сопровождается чувством освобождения от всех земных забот. Сенека стремится обрести такое чувство, но оказалось, что эти заботы слишком сильны, и он поддается опасному искушению – вместо того, чтобы просто помнить о смерти, он стремится воспитать в себе готовность к самоубийству. Превратив памятование о смерти в философский метод самопознания, Сенека обнаружил в своей жизни такие противоречия, что в стремлении к отрешенности впал в противоположную крайность, и, по иронии судьбы, именно так ему и предстояло умереть – покончив жизнь самоубийством по приказу собственного ученика, императора Нерона.

Стоическая этика Сенеки изложена в его философских произведениях: «Утешение к Марции», «О гневе», «Утешение к Гельвии», «Утешение к Полибию», «О кратковременности жизни», «О милосердии», «О досуге», «О душевном покое», «О благодеяниях», «Натурфилософские вопросы», «О провидении», «О стойкости мудреца», «О блаженной жизни» и собрании 124 писем, написанных Луцилию Младшему, – «Нравственные письма к Луцилию». Кроме того, он известен пародийной сатирой «Отыквление божественного Клавдия» и трагедиями, которые своим мрачным тоном и изображением страстей настолько контрастируют с его стоической философией, что вплоть до XVI века было принято считать Сенеку-философа и Сенеку-драматурга двумя разными людьми. Например, его трагедия «Медея», написанная после одноименной трагедии Еврипида со схожим сюжетом, отличается такой степенью изображения насилия и жестокости, что порой ее начинают рассматривать как грубую и эпатажную версию произведения Еврипида. Таким образом, в творчестве Сенеки отражено противоречие между его этической практикой и этическим учением, и именно это противоречие объясняет, почему он в стремлении к стоическому идеалу впадает в крайность относительно ценностного учения о смерти.

Николай Карпицкий

О благодеяниях
Семь книг к Эбуцию Либералию

Произведение Сенеки «О благодеяниях» (De Beneficiis) написано между 56 г. и 62 г. и принадлежит к серии диалогов, посвященных моральным вопросам. Автор обращается к Эбуцию Либералию (вероятно, это римский аристократ; об этом человеке мало что известно). Он предстает на страницах своего труда как практический философ – не задается решением метафизических проблем, но использует метафизику стоиков, чтобы определить принципы нравственной жизни. Эта работа состоит из семи книг. В первых четырех Сенека рассматривает, как давать и принимать благодеяния. В последних трех он касается второстепенных вопросов, которые опустил ранее. Не ограничиваясь нравственными наставлениями, мыслитель подводит под них философское обоснование и раскрывает смысл благодеяний с позиции стоиков.

Книга первая

В первой книге Сенека рассуждает о благодарности и неблагодарности за благодеяние с точки зрения стоика.

Глава 1

Мысль философа движется от постановки проблемы на внешнем социальном уровне, переходя затем к рассмотрению ее с позиции природы человека, причастной мировому разуму. В первой главе он описывает проблему: заблуждения относительно того, как давать и принимать благодеяния. Неправильно оказанное благодеяние порождает неблагодарность – тяжкий порок. А благодарность может быть отравлена навязчивым требованием возвращения благодеяния.

(1) Среди многих и разнообразных заблуждений людей, живущих безрассудно и необдуманно, мне кажется, досточтимый Либералий, нет почти ничего более опасного, как то, что мы не умеем ни давать, ни принимать благодеяний. Благодеяния же, худо оказанные, обыкновенно худо и принимаются, и если нам их не возвращают, то поздно жаловаться: мы потеряли их в тот самый момент, когда давали. И не удивительно, если среди наиболее распространенных и наиболее тяжких пороков чаще всего встречается неблагодарность.

(2) Это, очевидно, зависит от многих причин, и, во-первых, – от того, что мы не выбираем людей, которые были бы достойны благодеяния, но, имея в виду приобрести должников, тщательно собираем сведения относительно их родовых имений и движимого имущества. Мы не бросаем семян на истощенную и бесплодную почву, благодеяния же скорее безо всякого разбора разбрасываем, чем даем.

(3) И нелегко сказать, что хуже: не сознавать благодеяния или требовать его обратно, ибо благодеяние есть долг такого рода, что из него следует возвращать только то, что охотно возвращается; тяготиться им весьма постыдно по той причине, что для оправдания доверия (в этом случае) нужны не материальные средства, а душа. Благодеяние возвращает тот, кто охотно сознает его. Но если и лежит вина на тех, кто даже в сознании не воздает благодарности, то не безвинны и мы.

(4) Много мы встречаем неблагодарных, но еще более сами делаемся такими. В одном случае мы бываем сурово требовательны и притязательны, в другом – легкомысленны и очень скоро раскаиваемся в своем благодеянии, в третьем – бываем сварливы и жалуемся, когда упускают малейшую возможность нам уплатить. Таким образом мы отравляем всякую благодарность не только после того, как оказали благодеяние, но и в тот самый момент, когда оказываем.

(5) В самом деле, кто из нас бывал доволен, когда его просили недостаточно усердно или только однажды? Кто, замечая, что к нему хотят обратиться с просьбой, не нахмуривал бровей, не отвращал лица, не притворялся занятым и длинными речами, намеренно бесконечными, не отклонял удобного для просьбы случая, не избегал, при помощи разнообразных хитростей, людей, прибегавших к нему со своими нуждами?

(6) Будучи же застигнут в безвыходном положении, кто не старался оттянуть времени, давая этим осторожный отказ, или хотя и обещал, но через силу, нахмурив брови, сердито и едва выговаривая слова?

(7) Но ведь никто охотно не признает себя должником в том случае, когда он не получил, а вынудил. Может ли кто быть благодарен тому человеку, который гордо бросил благодеяние, с гневом выкинул его или оказал его уже после того, как утомился, с тем только, чтобы избежать докуки? Ошибается, кто питает надежду на благодарность со стороны того, кого он изнурил проволочками, измучил ожиданием…

(8) Благодеяние принимается с таким же чувством, с каким оказывается; посему не следует оказывать его с пренебрежением. Ведь каждый бывает обязан только самому себе тем, что он получил от другого (как бы) без его ведома.

(9) Не следует быть и медленным, ибо кто медленно делал, тот, очевидно, долго не имел охоты делать, а во всяком деле дорого ценится охота. В особенности же благодеяние не должно быть оскорбительным. В самом деле, если природа устроила так, что обиды оставляют более глубокий след, чем благодеяния, и последние скоро исчезают из памяти, тогда как первые надолго в ней остаются, то чего ждать тому, кто, оказывая благодеяние, причиняет обиду? Подобному человеку достойную благодарность воздает тот, кто забывает его благодеяние. Не должна охлаждать в нас усердия к благотворительности и масса людей неблагодарных. Ибо, во-первых, мы сами, как я сказал, увеличиваем ее. Во-вторых, сами бессмертные боги не получают отвращения к своей щедрой благотворительности, несмотря на существование святотатцев и людей, с пренебрежением к ним относящихся. Они продолжают поступать сообразно своей природе и оказывают свою помощь всему; между прочим, и тем самым людям, которые плохо понимают их благодеяния. Последуем их примеру, насколько это позволит человеческая немощь; станем дарить благодеяния, а не отдавать в рост. Вполне достоин быть обманутым тот, кто, давая, помышляет об уплате.

«Благодеяние худо принято».

(10) Но ведь и дети и супруги обманывали наши надежды, тем не менее мы и воспитываем, и женимся, и до такой степени идем наперекор опыту, что, раз испытав поражение, снова ведем войны, раз потерпев кораблекрушение, снова пускаемся в море. Насколько более благородно быть постоянным в благодеяниях! Кто не оказывает благодеяний по той причине, что не получает их обратно, тот, очевидно, оказывает их с целью возвратить; этим он дает благовидный предлог для неблагодарных. Однако и сим последним людям постыдно отказывать в благодеяниях, хотя они того и заслуживают.

(11) Сколько недостойных света – однако день настает, сколько жалуются на то, что они родились, однако природа производит новые поколения и терпит существование тех, которые сами лучше бы желали вовсе не жить!

(12) Возвышенной и доброй душе свойственно искать не плодов благодеяний, но самих благодеяний, и среди худых людей отыскивать хороших. Какое было бы величие в том, чтобы приносить пользу многим, если бы никто не обманывал? Добродетель в данном случае заключается в оказании благодеяний безо всякого расчета на их обратное возвращение. Плоды благодеяний пожинаются благородным человеком немедленно.

(13) Неблагодарность не должна смущать нас и поселять апатию к столь прекрасному делу, так что, если бы у меня даже совсем была отнята надежда найти благодарного человека, то и в таком случае я предпочел бы лучше не получать благодеяний обратно, чем не оказывать их. Ибо кто не оказывает благодеяний, тот предваряет проступок неблагодарного. Выскажу свою мысль: кто не возвращает благодеяния, тот погрешает более, кто не оказывает – тот скорее.

Сенека приходит к выводу: не стоит ожидать благодарности за благодеяния. Ведь порой мы сами способствуем проявлению неблагодарности, либо оказывая благодеяние неохотно, либо слишком задерживаясь с ним. Но даже не это самое главное. Благодеяние – это такое прекрасное действо, которое не зависит от неблагодарности человека. Ведь даже боги, творя что-то доброе, порой не получают в ответ благодарности, но это нисколько не ущемляет их. Так и человек должен быть самодостаточным, оказывая благодеяние, т. е. ему не следует зависеть от порочности других людей.

Глава 2

Сенека критикует утилитарное (т. е. ориентированное на выгоду) понимание благодеяний. Они должны быть обоснованы рассудком.

(1) «Когда станешь расточать благодеяния толпе, то много их надо потерять, чтобы однажды (сделать) положить хорошо».

Авторство неизвестно. Стих приписывается либо древнеримскому трагику Акцию, либо сочинителю комедий Сиру.

В первом стихе ни с чем нельзя согласиться, во-первых, потому, что благодеяний не следует расточать толпе, а во-вторых, потому, что расточительность вообще не заслуживает похвалы, тем более в благодеяниях. Если оказывать благодеяния, не руководясь рассудком, то они перестают быть таковыми и получают какое-либо другое имя.

(2) Заслуживает внимания второй стих, где одно удачно оказанное благодеяние рассматривается как вознаграждение за убытки, причинные потерею многих. Но посмотри, прошу тебя, не будет ли и более близким к истине, и более сообразным с достоинством добродетельного человека посоветовать ему оказывать благодеяния даже в том случае, когда нет надежды ни одного оказать удачно. Дело в том, что неосновательно предположение, будто бы «много (благодеяний) надо потерять»…

Ни одно (благодеяние) не пропадает, так как, кто теряет его, тот, очевидно, рассчитывал заранее (на прибыль).

(3) Смысл благодеяний прост: их только дарят; если что возвращается, то уже прибыль, не возвращается – нет убытка. Благодеяние оказано для благодеяния. Никто не записывает благодеяний в долговую книгу и не напоминает о них каждый день и час подобно жадному заимодавцу. Добрый человек никогда и не думает о них, если не напомнит лицо, возвращающее (долг). В противном случае благодеяние принимает вид ссуды. Записывать благодеяния в расход – постыдное ростовщичество.

(4) Что бы ни случилось с первыми твоими дарами – продолжай раздавать их; лучше, если они будут находиться у людей неблагодарных, которых со временем стыд, или какая-нибудь случайность, или подражание могут сделать благодарными. Не отступай: продолжай свое дело и стремись к жребию мужа добродетельного. Подавай помощь: кому средствами, кому кредитом, кому расположением, кому советом, кому полезными наставлениями.

(5) Звери и те сознают за собою обязанности. Нет ни одного дикого животного, которого бы нельзя было приручить и привязать к себе посредством заботливого ухода. Так укротители безнаказанно касаются пасти львов; диких слонов, при помощи корма, приручают до такой степени, что они послушно отправляют работы. Таким образом, постоянные благодеяния покоряют даже существ, лишенных разума и способности оценить их. С неблагодарностью отнеслись к твоему первому благодеянию? Ко второму уже так не отнесутся. Забыли о том и о другом? Третье приведет на память и забытые!

Благодеяние самоценно, даже если не приносит выгоду. Прибыль за благодеяние следует воспринимать как подарок, и если ее нет, то ведь и убытка тоже нет. Отсюда вывод – благодеяние оказывается ради него самого, а не для чего-то другого.

Глава 3

Утверждая, что «благодеяния теряет тот, кто скоро приходит к убеждению, что их потерял», Сенека показывает, что природа благодеяния определяется внутренним отношением, а не внешними обстоятельствами.

(1) Благодеяния теряет тот, кто скоро приходит к убеждению, что их потерял. Но кто сохраняет постоянство и прежние благодеяния умножает новыми, тот исторгает благодарность даже из жесткого и неблагодарного сердца. Неблагодарный на многое не посмеет поднять очей. Куда бы он ни обратился, убегая от своей совести, пусть всюду видит тебя. Свяжи его узами своих благодеяний!

(2) Теперь я обращусь к рассмотрению сущности и свойств благодеяний, если ты дозволишь мне предварительно вкратце упомянуть о том, что не имеет прямого отношения к делу. Почему граций три, почему они между собою сестры, для чего они сплелись руками, для чего улыбаются, для чего они (изображаются) девы и одеты в просторную и прозрачную одежду?

(3) Некоторые утверждают, что одна из них изображает дающую благодеяние, другая – принимающую, третья – возвращающую обратно. Иные видят в них олицетворение трех родов благодеяний: дарования, возвращения, дарования и возвращения вместе.

(4) Но признаешь ли ты верным то или другое объяснение – какая нам будет польза от этого знания? Что означает хоровод граций, сплетшихся руками и обращенных лицами одна к другой? То, что благодеяния, переходя в последовательном порядке из рук в руки, тем не менее в конце концов снова возвращаются к дающему их. Порядок этот совершенно разрушается, как скоро раз бывает нарушен, и, наоборот, принимает в высшей степени прекрасный вид, как скоро бывает сохранен и удержана в нем (последовательность) взаимность.

(5) Грации улыбаются: это по той причине, что лица тех, которые дают или принимают благодеяния, бывают обыкновенно радостны. Они юны, ибо воспоминание о благодеяниях не должно стареть. Они девы, ибо (благодеяния) непорочны, чисты и святы для всех. В благодеяниях ничего не должно быть невольного, связанного или принужденного – вот почему грации одеты в просторные туники, и притом в прозрачные, ибо благодеяния требуют того, чтобы их видели.

Сенека видит в трех грациях олицетворение благодеяния, его принятия и его возвращения. Грации (в греческом варианте – хариты) – три богини, воплощение изящества, веселья и радости жизни. Аглая – богиня красоты, великолепия, славы и пышности; Евфросина – богиня радости и благомыслия; Талия – богиня изобилия, покровительница цветущей растительности.

(6) Положим, что кто-нибудь и увлекся греками до такой степени, что считает необходимым говорить и об этом, однако никого не найдется, кто бы признал относящимся к делу говорить о тех именах, какие дал грациям Гесиод. Старшую он назвал Аглаей, среднюю – Евфросиной, младшую – Талией. Эти имена каждый, по своему усмотрению, изменяет и старается найти им какое-нибудь объяснение, тогда как на самом деле Гесиод дал названия своим девам по личному усмотрению.

Гесиод (между 750 и 650 гг. до н. э.) – греческий поэт, современник Гомера. Первый известный из пишущих поэтов в западной традиции; для современных ученых – главный источник информации о мифологии, технике земледелия, древней астрономии и экономической мысли.

(7) Таким же образом Гомер переменил наименование одной грации, назвав ее Пасифеею, и выдал ее замуж, дабы знали, что они не весталки. Найду я и другого поэта, у которого грации являются опоясанными и одетыми во фригийские одежды.

Гомер (между 750 и 650 гг. до н. э.) – древнегреческий поэт-сказитель, автор эпических поэм «Илиада» и «Одиссея».

Подобным образом они изображаются и вместе с Меркурием, не потому, что благодеяния восхваляются разумом или красноречием, но потому, что так заблагорассудилось художнику.

Меркурий – бог, покровительствующий торговле, прибыли и обогащению, красноречию, удаче; сын Юпитера.

(8) Равно и Хрисипп, который обладает остроумием, тонким и проницающим в глубину самой истины, который говорит только ради дела и употребляет слов не больше того, сколько их надо, всю свою книгу наполнил подобными глупостями, так что весьма мало рассуждает (о самом) способе оказания, принятия и возвращения благодеяний, и так, что не басни он помещает в качестве приложения к этим рассуждениям, а самые рассуждения – в качестве приложения к басням.

Хрисипп из Сол (281/278 до н. э., Солы (или Тарс) в Киликии – 208/205 до н. э., Афины) – философ, представитель ранних стоиков. Возглавлял стоическую школу, считается ее третьим руководителем после Зенона из Кития и Клеанфа. Был плодовитым писателем, развивавшим идеи Зенона, преуспел в логике, теории познания, этике и физике, положил начало успеху стоицизма как одного из самых влиятельных философских движений и потому считается вторым основателем этой школы.

(9) Так Хрисипп, сверх того, о чем писал Гекатон, сообщает, что три грации доводятся дочерями Юпитеру и Юноне, что они летами моложе Гор, но миловиднее их лицом и по сей причине даны в сопутницы Венере. Равным образом он считает относящимся к делу и имя их матери: Эвринома, по его мнению, названа так потому, что раздача благодеяний свойственна людям, обладающим богатым состоянием, – как будто существует обычай давать матери имя после дочерей или как будто поэты передают настоящие имена.

Юпитер – бог неба, громовержец, верховный бог в римской государственной религии. Третий сын Сатурна и Опы. Брат Плутона, Нептуна, Цереры и Весты, а также своей жены Юноны. Вместе с ней и Минервой составлял тройку главнейших божеств Вечного города – Капитолийскую триаду.
Юнона – богиня брака, рождения, семьи, материнства, мать Марса и Вулкана.
Венера – богиня красоты, плотской любви, желания, плодородия и процветания.
Эвринома – в древнегреческой мифологии океанида, дочь Океана и Тефиды. Служительница богини Гармонии. Имя образовано от греч. ευρός – «широкий» и νεμεσναι – «раздавать».

(10) Как номенклатор вместо памяти руководится смелостью и дает имена всем, кого и не знает, так и поэты не считают нужным говорить истину, но, будучи вынуждены необходимостью или соблазнившись красотою, каждого заставляют называться таким именем, которое было бы приятным для стиха. И для них нет обмана, когда они что-нибудь привносят в свою запись: так как ближайший (по времени) поэт заставляет их (т. е. граций) носить свое (выдуманное им) название. Вот тебе доказательство этого: Талия, когда о ней по преимуществу идет речь, у Гесиода называется Харитою, а у Гомера – Музою.

Гекатон Родосский (ок. 100 г. до н. э.) – философ-стоик, о котором до нас дошло мало сведений. Очевидно, он был выдающимся мыслителем и плодотворным писателем. Диоген Лаэртский упоминает его как автора шести трактатов.

Глава 4

(1) Чтобы самому не делать того, что порицаю, опущу все, не относящееся к делу и не имеющее ровно никакого отношения к предмету речи. Только ты защищай нас, как скоро кто-нибудь станет упрекать нас в том, что мы заставили стать наряду с прочими Хрисиппа, человека поистине великого, но тем не менее грека, остроумие которого слишком тонко изощряется и часто обращается против него самого. Даже и в том случае, когда он, по-видимому, нечто делает (серьезно), он колет, а не пронзает.

Сенека, как и другие римские стоики, развивал этическое учение греческих единомышленников, но предпочитал не углубляться в дебри вопроса о бытии и познании, принимая достижения эллинов по умолчанию. Критическое высказывание в отношении Хрисиппа вызвано тем, что Сенека не всегда видел практический смысл в хитросплетениях греческой философии.

Какого же рода красноречие потребно в данном случае?

(2) Здесь следует говорить о благодеяниях и подвергнуть систематическому обсуждению то действие, которое служит главнейшим связующим звеном для человеческого общества. Надлежит дать норму жизни, дабы под видом щедрости не пленяло нас необдуманное легкомыслие и дабы (с другой стороны) это самое обсуждение, умеряя, не останавливало благотворительности, которая не должна ни совершенно отсутствовать, ни впадать в излишество.

(3) Следует учить (людей) с охотою получать, с охотою возвращать и ставить для себя важной задачей – не только сравняться делами и душевным расположением с теми, кому они обязаны, но и превосходить их, потому что тот, на ком лежит обязанность воздать благодарность, никогда не сквитается (со своим благодетелем), если не превзойдет его. Одним следует внушать, чтобы они были чужды всяких расчетов, другим – чтобы считали за собою более долгов.

(4) К сему-то благороднейшему состязанию, состоящему в том, чтобы благодеяния побеждать благодеяниями, и призывает нас Хрисипп при помощи таких рассуждений. По его словам, следует опасаться, как бы малым воздаянием благодарности не оскорбить святыни, ибо Хариты – дочери Юпитера, и не нанести обиды столь прекрасным девам.

(5) Ты преподай мне какое-нибудь из таких наставлений, благодаря которым я стал бы более благодетельным и более благодарным в отношении к тем, кто мне оказывает благодеяния, – благодаря которым благодетели и облагодетельствованные вступали бы между собою в духовное состязание, – так чтобы оказавшие (благодеяния) забывали, а должники сохраняли живое воспоминание. Все же выдумки, о которых было говорено выше, пусть остаются на долю поэтов, назначение которых в том и состоит, чтобы услаждать слух и сплетать интересные басни.

(6) Напротив – те, кто желает врачевать умы, поддерживать доверие в отношениях людей и утверждать в душе их сознание долга, пусть говорят языком серьезным и берутся за дело с большими силами, если только не считают возможным при помощи пустых и вздорных речей и бабьих аргументов пресечь такое опаснейшее зло как полное забвение благодеяний (beneficiorum novas tabulas).

Здесь Сенека определяет границы своей работы практическими задачами моральной философии. Он рассматривает благодеяние как действие, которое связывает людей в общество, и потому предполагает моральную норму. Однако все свои выводы он делает на основании учения стоиков, чьи положения не всегда представлены в его работе, и поэтому их пояснения будут приводиться здесь, в комментариях.

Глава 5

Чтобы обосновать возникновение долга при получении благодеяния, Сенека рассматривает природу последнего.

(1) Насколько необходимо обойти все излишнее, настолько же необходимо доказать, что нам прежде всего надлежит исследовать, в чем состоит наш долг при получении благодеяния. Ибо один утверждает, что его долг состоит в тех деньгах, которые он получил, другой – что (его долг) состоит в совете, третий – в должности, четвертый – в управлении провинцией.

(2) Но все это – только знаки благодеяний, а не самые благодеяния. Благодеяние нельзя осязать рукою: оно заключается в душе. Существует большая разница между материею благодеяния и самим благодеянием. Посему благодеяние заключается не в золоте, не в серебре и не в каком-либо другом из предметов, слывущих весьма ценными, но в самом расположении дающего. Люди неопытные обращают внимание только на то, что бросается в глаза, что дается и становится предметом обладания, и, напротив, мало ценят то, что на самом деле дорого и ценно.

(3) Все, чем мы владеем, что мы видим и к чему прилепляется наша похоть, – (непрочно) преходяще; судьба или неправда могут у нас отнять это: благодеяние же продолжает пребывать и после утраты того предмета, чрез посредство которого оно было оказано. А чего никакая сила не может упразднить, то сделано надлежащим образом.

(4) Я выкупил у пиратов своего друга – его схватывает другой враг и заключает в темницу: он (в данном случае) уничтожает не благодеяние, но пользу, проистекшую от моего благодеяния. Я возвратил кому-нибудь детей, спасенных во время кораблекрушения или пожара, но их похитила болезнь или какое-нибудь случайное несчастие: и с их утратою продолжает пребывать то, что оказано чрез них.

(5) Таким образом, все, ложно усвояющее себе имя благодеяния, служит лишь вспомогательным средством, при помощи которого проявляется дружественное расположение. То же бывает и в других случаях, где различается внешний вид и самая сущность дела. Император жалует кого-нибудь ожерельями и венками, которые даются за вступление на стену неприятельского города (corona murali) или за спасение жизни гражданина (corona civica).

(6) Что такого ценного заключают в себе: венок, расшитая тога (praetexta), ликторские связки, трибунал или колесница? В них заключается не самая почесть, а только внешние знаки почестей. Подобным образом и то, что представляется нашим взорам, – не само благодеяние, но лишь след и знак благодеяния.

Сенека различает само благодеяние и пользу, извлекаемую из него. Благодеяние заключается в поступке, а материальные вещи, которые подаются в нем, являются его результатом. Этот результат может быть полезен, но само благодеяние не зависит от пользы, поскольку его природа заключается не в вещах, а в разумной душе.

Глава 6

Благодеяние – это всегда действие, и Сенека объясняет, в чем особенность такого действия.

(1) Итак, что же такое благодеяние (само по себе)? Благодетельное действие, которое дает радость (другим) и, давая, получает ее; действие, совершаемое с готовностью, охотно и по собственной доброй воле.

По сей причине важно не то, что делают или что дают, но то, с каким расположением духа это совершают, ибо в этом-то расположении лица, дающего или делающего, и состоит самое благодеяние, а не в том, что́ дают или делают.

(2) Большую разницу между тем и другим можно видеть уже из того, что благодеяние всегда остается благом, тогда как то, что делается или подается, – не благо и не зло. Дух возвышает малое, очищает нечистое и лишает цены великое и слывшее ценным; само же по себе то, к чему стремятся, не имеет никакой природы: ни доброй, ни злой; важно то направление, какое дает ему виновник действия, от которого зависит назначение предметов.

(3) Самое благодеяние состоит не в том, что составляет предмет исчисления и раздачи, подобно тому, как не в самих жертвах состоит почитание богов, хотя бы они были тучны и блестели золотом, но в благочестивом и непорочном (расположении) настроении духа молящихся. Таким образом, люди добродетельные бывают благочестивыми даже и в том случае, когда их приношение состоит из одних зерен и похлебки, а злые, наоборот, не оставляют нечестия, хотя бы и обильно орошали кровью алтари.

Таким образом, философ раскрывает природу благодеяния как особого действия, совершаемого свободно по доброй воле. Поэтому оно определяется вовсе не своими материальными результатами, а внутренней направленностью. Ее нельзя путать с психологическим настроением или сентиментальностью. Эту направленность определяет расположение духа, в котором раскрывается подлинная разумная природа человека.

Глава 7

Сенека дополнительно поясняет, что благодеяние заключается не в вещах, а в самом поступке.

(1) Если бы благодеяния заключались в предметах, а не в самом расположении души того человека, который их оказывает, то они становились бы (для нас) тем важнее, чем важнее то, что мы получаем. Но это ложно: нас всегда наиболее одолжает тот, кто малое дал великолепным образом, кто душою сравнялся с богатством царей, кто дал немного, но охотно, кто, увидав мою бедность, забыл о своей, кто возымел не только охоту, но (даже) и горячее желание оказать мне помощь, кто счел себя облагодетельствованным, когда оказывал благодеяние, кто дал так, как бы и не думал о возвращении, и, получив обратно, – как бы и не давал, кто нашел и стремился найти удобный случай для помощи.

(2) Напротив, с неблагодарностью относятся к тому, что, как я сказал, насильно вымогается или случайно перепадает от дающего, хотя бы это казалось по содержанию и по внешнему виду великим.

(3) С гораздо большей благодарностью принимают то, что подается ласковой, чем то, что подается полной рукой. Один мне дал немного, но больше он и не мог! А другой дал и много, но зато колебался, медлил, давая, воздыхал, подал гордо, выставил это напоказ и желал угодить (вовсе) не тому, кому давал: давал он для (своего) честолюбия, а не для меня.

Поэтому для нас даже малое, но искреннее благодеяние важнее, чем благодеяние, оказанное неохотно, пусть и более богатое.

Глава 8

В подтверждение своей мысли Сенека приводит пример Сократа, который оценил искреннюю самоотдачу учеников выше полученных от них дорогих подарков.

(1) Когда многие приносили Сократу большое вознаграждение, каждый сообразно со своими средствами, – Эсхин, его бедный ученик, сказал: «Я ничего не нахожу достойного тебя, что мог бы тебе дать, и в этом одном отношении сознаю себя бедняком. Посему вручаю тебе одно, что имею: себя самого. Прошу тебя благосклонно принять этот дар, каков бы он ни был, и подумать, что ведь другие хотя и давали тебе много, но еще более оставляли себе». Сократ на это отвечал:

Сократ (470/469 г. до н. э. – 399 г. до н. э.) – древнегреческий мыслитель, основоположник афинской традиции, первый моральный философ в западной философии, учитель Платона. Отказавшись создавать теоретическую систему, раскрывал взгляды в диалогах с другими людьми, подталкивая их к осознанию собственной разумной природы. Сократ превратил в философскую проповедь не только свою жизнь, но и смерть, согласившись принять несправедливое наказание ради следования разумным природе и законам.
Эсхин из Сфетта, или Эсхин Сократик (ок. 425 г. до н. э. – ок. 350 г. до н. э.) – древнегреческий философ, в юности последователь Сократа.

(2) «Разве ты не сделал мне дорогого подарка, – если только сам не ценишь себя низко? Посему я позабочусь о том, чтобы возвратить тебя самому тебе лучшим, чем взял». Этим приношением Эсхин превзошел самого Алкивиада, духовные богатства которого равнялись его материальным (богатствам), и всю щедрость богатых юношей.

Алкивиад (450 г. до н. э., Афины – 404 г. до н. э., Фригия) – ученик Сократа, афинский государственный деятель, оратор и полководец времен Пелопоннесской войны (431–404 гг. до н. э.).

Глава 9

Сенека сетует на падение нравов, когда люди перестают замечать, в чем состоит добродетель. Но он убежден: при любых обстоятельствах у человека всегда есть возможность выразить благодарность.

(1) Видишь, как дух находит средства для благотворительности, даже находясь среди затруднительных обстоятельств? На мой взгляд, Эсхин своими словами выразил такую мысль: «Ничего ты не достигла, судьба, пожелав, чтобы я был беден: несмотря на то, что у меня найдется наготове подарок, достойный этого мужа, и не имея возможности принести ему что-нибудь из твоего, – я дам свое». Не думай, чтобы он ценил себя дешево: самого себя он сделал уплатою за себя же. Талантливый юноша нашел способ, как завладеть Сократом. Надо обращать внимание не на то, что именно и какой ценности дается, но на то – кем.

(2) Человек хитрый легко открывает доступ к себе людям с неумеренными желаниями и на словах ободряет смелые надежды, не имея никакого намерения помочь на деле… Но еще хуже, на мой взгляд, тот, кто с грубой речью, суровым лицом и недобрыми намерениями показывает свое богатство. Счастливца чтут и проклинают, а сами, питая ненависть к человеку, поступающему таким образом, думают делать то же, как скоро приобретут возможность…

…………………. (фрагмент текста утрачен)

(3) Некоторые, обесчестив чужих жен, и притом не тайно, а открыто, своих собственных передали другим. Кто запретил своей жене выставляться напоказ в паланкине и быть носимою на виду зрителей, будучи открытой со всех сторон, того считают грубым, бесчеловечным и злонравным, а среди дам тот слывет худой партиею.

(4) Кто не заявил себя никакой любовницей и не состоит в связи с чужой женой, того женщины зовут пошлым человеком с низкими наклонностями и любовником служанок. Вследствие этого самым приличным родом супружеского сожития считается прелюбодеяние, и никто не вступал в брачное сожитие, не уведя жены у другого, после взаимного согласия на развод.

(5) Друг перед другом стараются расточать награбленное и вновь собирать расточенное с великой алчностью, не имеют ничего священного, издеваются над чужой бедностью, а своей боятся больше всякого другого зла; нарушают обидами мирное течение жизни и угнетают слабейших насилием и страхом. Неудивительно, что грабят провинции и с торгов продают продажное правосудие: ведь и варвары считают законным продавать купленное.

Глава 10

Люди всегда жалуются на падение нравов и на то, что все стало хуже, чем было раньше. На это сетовали предки, это ждет и потомков, пророчески предсказывает Сенека. В действительности пороки во все времена приблизительно одни и те же, одна эпоха принципиально не отличается от другой, и, глядя на многие беззакония, может пропасть всякое желание творить благодеяния. Однако они самоценны и поэтому сами по себе приносят удовлетворение тем, кто их оказывает, ибо, совершая добродетельное действие, такие люди раскрывают разумную природу, которая, по учению стоиков, причастна мировому разуму. Оказывая благодеяние достойным людям, собирающимся отблагодарить нас, мы делаем это не ради выгоды для себя, а в соответствии с требованиями рассудка. Благодеяние следует оказывать и человеку, который будет для нас бесполезен. В такой позиции проявляется подлинная свобода стоика от внешних обстоятельств.

(1) Но мы стремимся далее, так как содержание речи побуждает идти вперед. Посему скажем в заключение, что вина не должна падать на наш век. И предки наши жаловались, и мы жалуемся, да и потомки наши будут жаловаться на то, что нравы развращены, что царит зло, что люди становятся все хуже и беззаконнее. Но все эти пороки остаются теми же и будут оставаться, подвергаясь только незначительному изменению, подобно тому как море далеко разливается во время прилива, а при отливе снова возвращается в берега.

(2) Порою станут более предаваться прелюбодеянию, чем другим порокам, и разорвет узы целомудрие, порою будут процветать безумные пиры и кулинарное искусство – позорнейшая пагуба для (отцовских) богатств. Порою будет распространен чрезмерный уход за телом и попечение о внешности, прикрывающее собою духовное безобразие. Будет время, когда худо управляемая свобода перейдет в нахальство и дерзость. По временам станет распространяться жестокость в частных и общественных отношениях и неистовые междоусобные войны, во время которых подвергнется профанации все великое и святое. Будет время, когда войдет в честь пьянство и будет считаться достоинством пить вино в самом большом количестве.

(3) Пороки не ждут в одном месте: подвижные и разнообразные, они пребывают в смятении, подстрекают и прогоняют друг друга. Впрочем, мы всегда должны заявлять о себе одно и то же: мы злы, злыми были и, с неохотой добавлю, злыми будем.

(4) Будут убийцы, тираны, воры, любодейцы, грабители, святотатцы и предатели; ниже их всех неблагодарный, если не признать того, что все пороки, о которых шла речь, происходят от неблагодарной души, без которой едва ли возросло бы какое-нибудь крупное преступление. Остерегайся допускать себя до неблагодарности как до самого тяжкого проступка и забывай ее как самый легкий, если она будет допущена (в отношении к тебе).

Вся обида ведь заключается в том, что ты потерял благодеяние. Но для тебя осталось от него самое лучшее: (именно) ты сделал подаяние.

(5) И насколько следует заботиться о том, чтобы оказывать благодеяния по преимуществу тем лицам, на благодарность со стороны которых можно надеяться, настолько же надлежит делать и оказывать некоторые (благодеяния) даже тем людям, на которых будет плохая надежда, и не только в том случае, когда мы станем лишь предполагать, что они окажутся неблагодарными, но и тогда, когда будем знать, что они таковыми были. Так, например, если я буду иметь возможность возвратить кому-нибудь сыновей, спасенных от великой опасности безо всякого риска со стороны, то не стану колебаться (над этим). Человека достойного я буду защищать даже с потерей собственной крови и стану подвергать себя опасности, а если буду иметь возможность спасти от разбойников человека недостойного, подняв крик, то не поленюсь издать спасительного для этого человека голоса.

Глава 11

Объясняя, как правильно оказывать благодеяния, философ упорядочивает их по предпочтительности: необходимые, полезные и приятные. Следует опасаться оказывать ненужные благодеяния.

(1) Следует сказать, какие благодеяния надо оказывать и каким образом. Прежде всего станем оказывать необходимые, затем – полезные, потом – приятные и, по преимуществу, такие, которые могут долго сохраняться. Начинать же надо с необходимых. Ибо различным образом достигает души то, что поддерживает жизнь, и то, что украшает ее или упорядочивает. Иной с пренебрежением может отнестись к тому, без чего он легко обойдется и о чем может сказать: «Возьми назад: не желаю этого; я доволен своим». Иногда бывает желание не только возвратить назад, но и бросить то, что получишь.

(2) Из (благодеяний) необходимых иные занимают первое место, это именно те, без которых мы не можем жить; иные – второе, это те, без которых мы не должны (жить); иные же – третье, это те, без которых мы жить не желаем.

(3) К первому разряду относятся благодеяния следующего рода: спасти от рук врагов, от гнева тирана, от проскрипции и от иных различных и разнообразных опасностей, угрожающих человеческой жизни. Чем больше и грознее будет та опасность, которую мы предотвратим (своими благодеяниями), тем более заслужим благодарности. Ибо является представление о том, от каких зол было оказано избавление, и предшествовавший страх придает цены благодеянию. Тем не менее – с целью придать, при помощи страха, более веса своему благодеянию – мы не должны, однако, спасать с меньшей энергией, чем на то имеем возможность.

(4) Ближайшие к благодеяниям этого рода суть те блага, без которых мы хотя и можем жить, но жить таким образом, что лучше было бы умереть. Таковы, например, свобода, целомудрие, здравый рассудок.

(5) За сим будет следовать то, что нам дорого в силу связи, крови, употребления и продолжительной привычки, как то: дети, супруги, пенаты и прочее, к чему душа наша привязалась до такой степени, что расстаться с ними для нее кажется тяжелее, чем с жизнью. Далее следуют благодеяния полезные, содержание которых разнообразно и обширно. Сюда будет относиться денежная (помощь), не очень обильная, но соразмеренная надлежащим образом, почести и содействие лицам, стремящимся к высшим должностям, ибо нет ничего полезнее, как быть полезным для самого себя. Прочие дары уже происходят от излишества и служат целям роскоши. В отношении к ним следует наблюдать, чтобы они были благовременны, не вульгарны и притом таковы, чтобы служили предметом обладания немногих, или немногих в известное время, или если даже они не дороги сами по себе, то чтобы были дороги по времени или по месту.

(6) Следует иметь в виду тот подарок, который всего более доставил бы удовольствия, который чаще был бы на глазах своего владельца, дабы сей последний столь же часто пребывал с нами (мысленно), сколько пребудет с ним. Всего более следует остерегаться, чтобы не послать в дар совершенно ненужного, как, например, женщине или старику – охотничьего оружия, крестьянину – книг, или человеку, преданному ученым занятиям и литературе, (рыболовных) сетей. И наоборот, следует смотреть, чтобы, желая послать приятный подарок, не предложить каждому что-либо такое, что будет обличать его недостаток, как, например, пьянице – вино, здоровому – лекарство. Ибо то, чем изобличается порок принимающего, начинает уже быть поруганием, а не даром.

В классификации благодеяний Сенеки прослеживается логика классификации желаний, ранее предложенная Эпикуром: они подразделяются на естественные и праздные (последних следует избегать). Естественные, в свою очередь, делятся на необходимые и только естественные, без которых можно обойтись. Необходимые желания подразделяются на необходимые для счастья, для спокойствия тела и просто для жизни. Следуя Эпикуру, Сенека на первое место ставит благодеяния, без которых человек не может жить: «спасение от рук врагов, от гнева тирана, от проскрипции». (Проскрипция – это список лиц, осужденных на смерть. За выдачу или убийство таких людей назначалась награда, а за укрывательство – казнь. Также проскрипция подразумевала конфискацию имущества.) Далее следуют благодеяния, направленные на защиту свободы, целомудрия, здравого рассудка человека. Без них можно обойтись, но невозможно жить полноценно. Наконец, третий вид благодеяний обеспечивает то, что дорого в жизни: дети, супруги, пенаты. (У Сенеки речь идет о культе пенатов. Пенаты – боги-хранители и покровители домашнего очага. Каждая семья имела обычно двух пенатов. Их изображения хранились в закрытом шкафчике возле очага.) И уже после этого следуют полезные дела, помогающие людям в решении каких-либо частных проблем.

Глава 12

Благодеяние более долговременного характера предпочтительнее обладающего сиюминутным или преходящим характером, после которого люди не часто остаются благодарными долго. Также значимость дара подчеркивается его редкостью и уникальностью.

(1) Если выбор дара в нашей власти, то станем выбирать по преимуществу то, что может сохраняться, дабы благодеяние наше было по возможности менее преходящим. Ибо немногие чувствуют благодарность настолько, чтобы помнить о полученном ими в том случае, когда сего не видят. Людям же неблагодарным воспоминание (о благодеянии) приходит на ум вместе с самим благодеянием, тогда, когда это последнее находится пред глазами и не позволяет забыть о себе, но приводит на память и запечатлевает в ней своего виновника. И тем более нам следует выбирать такое, что может долго сохраняться, по той причине, что мы сами никогда не должны напоминать: пусть само дело пробуждает исчезающее воспоминание.

(2) Я буду охотнее дарить серебро, обращенное в вещь, чем в монету, охотнее буду дарить статуи, чем одежду и такое, что уничтожается после кратковременного употребления. У немногих сохраняется благодарность, когда нет (налицо) предмета (благодеяния); больше таких людей, у которых подаренные предметы сохраняются в памяти не долее того, чем в употреблении. Посему, если это возможно, то я не желаю, чтобы мой дар пропадал. Пусть он остается, пусть пребывает возле моего друга и живет вместе с ним.

(3) Нет такого глупца, которого следовало бы убеждать, чтобы он не посылал кому-нибудь гладиаторов или охоты, после того как зрелище было уже дано, чтобы летних одежд он не посылал зимой, а зимних – летом. Пусть при благотворении руководятся здравым смыслом и принимают в соображение время, место и лица, так как иные предметы моментами бывают то приятны, то неприятны. Насколько будет приятнее получить, если мы дадим то, чего кто-либо не имеет, чем то, что у него находится в изобилии; то, чего он долго ищет и не находит, чем то, что он может увидать везде.

(4) Пусть дары будут не столько ценны, сколько редки, изысканны и притом таковы, что нашли бы себе место даже у богача. Так, например, и простые яблоки, которые немного дней спустя могут подвергаться презрению, доставляют удовольствие, если появились раньше. Не будет также оставлено без внимания (со стороны принимающих благодеяния) и то, чего не дал им никто другой (кроме нас) или чего мы не дали никому другому.

Глава 13

Сенека видит в Александре Македонском жестокого завоевателя и сумасбродного человека, поэтому выбирает его для примера неправильно понятого благодеяния.

(1) Однажды коринфяне чрез послов поздравляли Александра Македонского – когда покоритель Востока возомнил себя выше людей – и в качестве подарка предложили ему свой город. После того как Александр осмеял этого рода подарок, один из послов сказал ему: «Мы никому другому никогда не дарили своего города, кроме тебя и Геркулеса».

Александр Македонский (356 г. до н. э. – 323 г. до н. э.) – с 336 г. до н. э. царь Македонии, полководец, создатель огромной державы, распавшейся сразу после его смерти. Его учителем был греческий философ Аристотель.

(2) Тот (Александр) с охотой принял тогда предложенную ему почесть, угостив и другими способами обласкав послов, и размышлял не о тех, кто принес ему в дар город, но – о том, кому они прежде его подарили. И человек, увлекшийся славой, сущности и меры которой сам не понимал, – человек, следовавший по стопам Геркулеса и Вакха и не останавливавшийся даже там, где этих следов не было, перенес свой взор от принесших ему дар к тому, кто удостоился подобной же почести, как будто благодаря тому, что был сравнен с Геркулесом, он уже достиг неба, которое обнимал своими весьма пустыми мыслями.

(3) В самом деле, какое сходство с оным, т. е. Гераклом, имел сумасбродный юноша, у которого вместо добродетели (virtus) было счастливое безрассудство. Геракл ничего не победил для себя: он прошел Вселенную для ее избавления, а не в угоду собственной страсти. Над чем одерживал победы враг злых, защитник добрых и умиротворитель суши и моря? А сей (Александр) был разбойником с детства, истребителем народов, губителем как врагов, так и друзей, считавшим за высшее благо наводить ужас на всех людей, забывая, что страх внушают не только самые отважные животные, но и самые неподвижные, благодаря своему вредоносному яду.

Получив в подарок город, Александр Македонский возгордился сравнением себя с Гераклом, на что он ни в коей мере не мог претендовать. Это служит примером того, как самомнение приводит к неправильному пониманию благодеяния.
Геркулес (лат.), или Геракл (греч.), – герой древнегреческой мифологии, сын Зевса и Алкмены (жены Амфитриона). Знаменит своими двенадцатью подвигами. Для стоиков – образец мужества, справедливости и благоразумия.
Вакх, он же Дионис, – в мифологии Греции младший из олимпийцев, бог растительности, виноградарства, виноделия, производительных сил природы, вдохновения и религиозного экстаза.

Глава 14

Благодеяние обесценивается, если оказывается всем без разбора. Это означает, что его ценность определяет не только польза, но прежде всего – внутреннее отношение человека. Особое значение благодеянию придает его индивидуальный характер, т. е. что-то важное для того, которому оно адресовано.

(1) Вернемся теперь снова к своему предмету. Благодеяние, оказываемое всем без разбора, никому не бывает приятно. Никто не считает себя принимающим угощение от содержателя постоялого двора или корчмы и – гостем лица, предлагающего угощение в том случае, где может быть сказано: «Что он мне этим оказал? Не то же ли самое, что и тому лицу, едва ли для него хорошо известному, и даже тому комедианту и презреннейшему человеку? Разве он признал меня достойным своего угощения?» Нисколько! Он (только) удовлетворил своей страсти. Если ты желаешь сделать что-либо приятным, то сделай это редким, ибо кто согласится отнести к себе то, что всем доступно (vulgaria)?

(2) Пусть никто не понимает этого в том смысле, будто я препятствую благотворительности и налагаю на нее теснейшие бразды; пусть она расширяется, насколько ей угодно, но пусть идет (прямо), а не блуждает. Можно благотворить таким образом, что каждый, хотя бы и получил вместе со многими, тем не менее не станет считать себя в числе толпы.

(3) Пусть каждый получит (на свою долю) какое-нибудь заявление любезности, благодаря которому приобрел бы надежду на то, что он приближен более других. Пусть он говорит: «Я получил то же, что и вон такой-то, но получил благодаря доброжеланию (дающего); получил то же, что и тот, но – за более краткое время, тогда как последний долго этого заслуживал. Положим, есть люди, которые получили то же самое, но им дано не с такими словами и не с такой любезностью дающего. Такой-то получил, но после просьбы, а я – в то время, когда просил. Такой-то получил, но он легко может возвратить; его преклонные лета и одиночество, соединенные с невоздержным образом жизни, подавали большие надежды, мне дано больше, – хотя и дано то же самое, – больше потому, что дано без надежды на обратное получение».

(4) Подобно тому как женщина легкого поведения делит себя между многими таким образом, что каждый имеет от нее какой-нибудь знак душевного расположения, так и желающий сделать свои благодеяния приятными пусть подумает о том, каким образом многим сделать одолжение, но – так, однако, чтобы каждый имел нечто такое, что возвышало бы его пред прочими.

Глава 15

(1) Я со своей стороны не ставлю препятствия благодеяниям: чем они будут многочисленнее и больше, тем более будут приносить хвалы. Тем не менее, однако, при этом следует руководиться соображением, ибо никому не может быть по сердцу то, что дано случайно и необдуманно.

(2) Посему кто думает, что мы, давая такие советы, суживаем пределы благотворительности и открываем ей менее широкие границы, тот пусть не принимает наших советов в превратном смысле. Ибо какую добродетель мы чтим более, в пользу какой добродетели более приводим доводов? И кому столь приличествует подобное увещание, как не нам, объявляющим священным (объединение) содружество (societatem) человеческого рода?

(3) Итак, что же? Так как нет ни одной благородной способности души, хотя бы даже она получала свое начало от доброго желания, если разум не придает ей достоинства добродетели, то я запрещаю расточать благотворения. Тогда бывает приятно получить благодеяние, и даже – с распростертыми руками, когда оно, при руководстве разума, направляется к людям достойным, а не туда, куда захочет случай и безрассудное влечение приведет его. Таким благодеянием бывает желательно хвалиться и приписывать его себе как виновнику.

(4) Называешь ли ты благодеяниями те из них, виновника которых тебе стыдно признать? Но насколько приятнее, насколько глубже западают в душу, притом так, чтобы никогда не оставлять ее, те благодеяния, которые более доставляют удовольствия при размышлении о том, от кого, чем о том, что ты получил.

(5) Крисп Пассиен говаривал обыкновенно, что от одних он лучше бы желал (получить) суждение, чем благодеяние, а от других – лучше благотворение, чем суждение, и приводил следующие примеры: «От божественного Августа, – говорил он, – я лучше желаю получить суждение, а от Клавдия – благодеяние». Я же со своей стороны полагаю, что не следует искать благодеяния того, чье суждение не имеет цены.

Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик, Клавдий I (1 августа 10 г. до н. э. – 13 октября 54 г.) – римский император с 41 г. из династии Юлиев-Клавдиев.
В письме Сенека упоминает Криспа Пассиена и императора Клавдия.
Крисп Пассиен – отчим Нерона, первый муж Агриппины.

(6) Итак, что же? Разве не следовало от Клавдия брать того, что он предлагал? Следовало, но так, как будто берешь от Фортуны, которая, как ты знаешь, тотчас же может сделаться в отношении к тебе неблагожелательной. Посему зачем нам разделять то, что перемешано между собой? У него недостает наилучшей части – именно, что дано без размышления, то уже не благодеяние. В ином случае иногда и большие деньги, если только они даны необдуманно и не по благожеланию, будут не большим благодеянием, чем случайно найденный клад. Много есть такого, что надлежит принимать, но не быть обязанным.

Сенека не призывает уменьшать количество благодеяний, напротив, это только хорошо, если их много. Но нужно избегать их обесценивания. И тут главный критерий – разум, а не внешние формальные характеристики.

Книга вторая

О чем повествует вторая книга? Стоики разделяют понятия Блага и добродетели. В основе всего мироздания лежит разумное начало, отождествляемое последователями этого учения с первоогнем – огненной пневмой, или мировым разумом, который пронизывает весь космос и всем управляет. Они называют его логосом, иногда – богом, божеством или просто – благом. Добродетель же – это реализация разумной природы в повседневной жизни посредством поступков. По своей природе благодеяние причастно высшему благу. Однако осознавать благую природу такого действия недостаточно, необходимо раскрыть ее в повседневной жизни через поступки. Это определяет практическую часть морального учения Сенеки о том, как именно следует совершать такие дела.

Глава 1

(1) Рассмотрим, достойнейший из мужей Либералий, остающееся доселе не рассмотренным от предшествовавшего отдела, а именно: каким образом надлежит оказывать благодеяние. Мне кажется, я в состоянии указать путь наиболее удобный. Будем оказывать благодеяние так, как желали бы сами принимать его:

(2) прежде всего – охотно, скоро и без всякого колебания. Когда же, давая какой-нибудь дар, долго удерживают его в своих руках и, по-видимому, с трудом с ним расстаются, а дают его так, как будто отнимают у самих себя, – благодеяние бывает неприятно. Поэтому даже в том случае, если бы пришлось почему-либо замедлить, всевозможными способами будем избегать такого вида, по которому могли бы подумать, будто мы колеблемся. Колебаться – почти то же, что отказывать, и давший с нерешительностью не заслуживает никакой благодарности. Ибо как скоро в благодеянии всего приятнее желание дающего, то заявивший самой медлительностью свое нежелание дать – собственно, и не дал, а только оказал слабое сопротивление противоположному влечению. А таких, которых делает щедрыми слабость характера, немало.

(3) Всего приятнее такие благодеяния, которые оказаны с готовностью, охотой, предупредительностью и без всякого замедления, – исключая только вызванного стыдливостью принимающего. Самое лучшее – предупреждать желание каждого, но почти так же хорошо и следовать за ним, хотя все-таки лучше предупреждать просьбу, и вот почему: у человека честного смыкаются уста и краска разливается по лицу, когда ему приходится просить; поэтому избавляющий его от этой пытки тем самым умножает свой дар.

(4) Недаром получает благодеяние тот, кто получил его после просьбы, ибо, по мнению достойнейших мужей, наших предков, нет предмета дороже того, который куплен ценой просьб. Люди реже воссылали бы прошения, если бы их надобно было воссылать публично, посему даже богам, которым мы поклоняемся с величайшими почестями, и тем мы предпочитаем возносить молитвы в молчании и внутри самих себя.

Благодеяние следует оказывать так, как желал бы принимать сам, избегая промедления и колебания. Сенека руководствуется золотым правилом нравственности: поступай с другими так, как хотел бы, чтобы поступали с тобой. Этот постулат присутствует в религиозных и философских традициях разных культур и, по сути, является общечеловеческим этическим принципом.

Глава 2

(1) Тяжелое, гнетущее это слово «прошу»; с поникшим лицом надобно бывает его выговаривать. От него должно избавлять своего друга, а также всякого, кого ты чрез благодеяние намереваешься сделать другом. Надобно спешить: поздно оказал благодеяние тот, кто оказал его просящему. Посему следует предупреждать желание каждого и, угадав его, избавлять от весьма тягостной необходимости просить: ведь только то благодеяние произведет приятное и продолжительное впечатление на душу, которое предупреждает (желание и просьбу).

(2) Если же нам не представляется случая предупредить (желание другого), то по крайней мере постараемся не допускать просителя до многословия, чтобы не показаться упрошенными, но, как только мы уведомлены (о нужде другого), немедленно же дадим обещание и самой поспешностью докажем, что мы готовы исполнить желание даже прежде, чем нас к тому побудят. Подобно тому как для больных бывает спасительна благовременность пищи и вовремя поданная вода заменяет место лекарства, так и благодеяние, как бы незначительно и обычно ни было, но если оно сделано с готовностью, если не пропущено ни одного ближайшего часа, много выигрывает в достоинстве и превосходит заслугу благодеяния ценного, но неспешно оказанного и долгое время подвергавшегося обсуждению. Кто оказал благодеяние с такой готовностью, тот, без сомнения, оказал его по охоте. Поэтому он оказывает благодеяние с радостью и таким образом принимает на себя вид, вполне соответствующий его душевному настроению.

Благодеяние ценнее, если делается охотно. И напротив, утрачивает ценность, когда человек вынужден просить. Разумеется, вещи, которые подарены, все также необходимы нуждающемуся, но Сенека рассматривает их как результаты благодеяния, а не как собственно благодеяние. Ценность последнего – в причастности к высшему благу, т. е. мировому разуму, и не стоит обесценивать это действие дурным расположением духа.

Глава 3

(1) Бывали случаи, когда молчание или неразговорчивость, походившая на суровость и огорчение, вредили и великим благодеяниям некоторых лиц, – так как они, давая обещание, имели такой вид, как будто отказывали. Насколько лучше к добрым делам присоединять добрые слова и сопровождать оказываемое благодеяние любезной и благосклонной беседой с просителем.

(2) А чтобы он даже пожалел, что так поздно обратился с просьбой, можно прибавить любезный выговор: «Я, мол, сержусь на тебя за то, что ты, имея кое в чем нужду, ни разу не пожелал меня уведомить об этом, – за то, что ты так усиленно просил, за то, что ты обратился к кому-то помимо меня. Но я радуюсь тому, что тебе пришла охота испытать мою душу; на будущее время все, в чем бы у тебя ни была нужда, требуй от меня по праву. А теперь на первый раз твоя неделикатность прощается».

(3) Поступая так, ты заставишь просителя ценить твое расположение больше, чем все то, что он пришел у тебя просить. В самом деле, величайшая добродетель и радушие благотворителя обнаруживаются в том случае, когда ушедший от него будет говорить про себя: «Я сделал сегодня великое приобретение. Более же всего мне нравится то, что я встретил такого благотворителя; для меня это лучше, чем если бы этот дар достался мне и в бо́льших размерах, но при других обстоятельствах. Я никогда не воздам достойной благодарности за такое его расположение».

По учению стоиков важна не только внутренняя причастность Благу, но и реализация ее в повседневной жизни посредством добродетельных поступков. Даже если благодеяние самоценно, поскольку оно причастно высшему Благу, тем не менее важно, чтобы получатель благодеяния видел добрые намерения того, кто его оказывает. Именно в этом случае оно как поступок будет завершенным, что позволит раскрыть его добродетельность.

Глава 4

(1) Однако большинство составляют такие люди, которые вызывают ненависть к своим благодеяниям, так как они сопровождают их грубыми словами и надменным видом; они употребляют такую речь и обнаруживают такую гордость, что, обратившись к ним с просьбой, после раскаешься. Затем, после того как благодеяние обещано, следуют другие препятствия. А ничего нет прискорбнее, как просить даже то, что ты уже выпросил.

(2) Благодеяния следует оказывать немедленно: от иных же труднее бывает их получить, чем выпросить. Одного надобно бывает упрашивать, чтобы он (им) напоминал, другого – чтобы довершил. Таким образом, один и тот же дар проходит чрез руки многих; благодаря чему – всего менее благодарности остается на долю того, кто обещал; потому что у виновника благодеяния, к которому всецело должна бы относиться благодарность, ее похищает всякий, кого надобно бывает просить после него.

(3) Поэтому, если хочешь, чтобы твои дары были оценены с благодарностью, заботься о том, чтобы они целыми и невредимыми дошли до тех, кому они обещаны, – безо всякого, как говорят, ущерба. Пусть никто не перехватывает их, никто не задерживает: потому что всякий, кто при посредстве твоих подарков приобретает себе благодарность, – тем самым уменьшает благодарность, предназначавшуюся тебе.

Сенека объясняет, как добродетельность благодеяния утрачивается, если оно сопровождается надменностью или грубыми словами. Ведь это действие призвано реализовать причастность Благу. Если оно совершается в дурном расположении духа, то многое теряет, даже если его результаты действительно оказали помощь нуждающемуся.

Глава 5

Сенека указывает, что порой томительное ожидание и чувство неопределенности столь мучительны, что они перекрывают пользу от совершенного благодеяния. В этом случае оно утрачивает смысл.

(1) Ничего нет прискорбнее, как долгое время оставаться в неизвестности. Некоторые с бо́льшим равнодушием переносят окончательное пресечение надежды, чем отсрочку ее исполнения. Многим также свойствен порок раздавать обещания, руководясь низким честолюбием, дабы не убавлялась толпа просителей. Такого рода людьми бывают могущественные царедворцы, которые находят удовольствие в продолжительном созерцании собственного величия; они полагают, что будут обладать меньшим могуществом, если не станут пред каждым в отдельности долго и много показывать того, что они в состоянии сделать. Они ничего не делают немедленно и зараз. Их гнев стремителен, благодеяние же вяло.

(2) Ввиду этого считай вполне справедливым изречение известного комика:

«Что же? ужели не понимаешь, что ты настолько отнимаешь у себя благодарности, насколько увеличиваешь промедление?» Отсюда и следующие слова, вызываемые искренней скорбью: «Если что хочешь делать – делай, а если нет, то уж лучше откажи мне». Когда душа, доведенная до тоски, уже во время ожидания начинает ненавидеть благодеяние, то может ли она быть за него благодарной?

(3) Подобно тому как самая свирепая жестокость – та, которая длит мучение, и скорое умерщвление есть некоторого рода милосердие, ибо высшая степень мучения приносит и конец его, а предшествовавшее время является важнейшей частью грядущего наказания, так и благодарность за благодеяние бывает тем больше, чем менее оно задерживалось. Для людей же, доведенных до возбужденного состояния, бывает тягостным ожидание даже хорошего. И так как весьма многие благодеяния служат как бы лекарством в известных случаях, то опаздывающий с помощью и таким образом или допускающий более долгое время мучиться тому, кого он мог бы выручить немедленно, или доставляющий радость слишком поздно, тем самым налагает руки на собственное благодеяние.

(4) Всякое доброе расположение поспешно выражается в действии, и действовать скоро свойственно тому, кто поступает по доброму желанию. Кто же оказывал помощь медленно, откладывая со дня на день, тот поступал не от души. Таким образом, он и потерял время, и не доказал своей дружбы. Позднее желание является у того, кто не имеет охоты.

При оказании благодеяния следует помнить: не всякий поступок, приносящий пользу, добродетелен, но лишь раскрывающий доброе намерение.

Глава 6

(1) Во всяком деле, Либералий, весьма немаловажная вещь – самый способ говорить и действовать. Многое выиграно быстротой, и многое потеряно медлительностью. Так – во всех метательных копьях сила железа одинакова: но чрезвычайно важное различие (в силе удара) зависит от того, бросается ли копье сильной или слабой рукой. Один и тот же меч и едва задевает, и пронзает насквозь: все дело в том, сколь сильно бывает напряжение руки, им управляющей. Дается одно и то же: но различие в том, каким образом дается.

(2) Как приятно, как дорого бывает, если оказавший благодеяние не допустил принести ему благодарность, если он, давая, уже забыл о том, что дал! Ведь было бы безумием оскорблять того, кому оказываешь какую-нибудь весьма важную услугу, и присоединять к благодеяниям обиду. Посему не следует затруднять благодеяний и примешивать к ним какое-нибудь огорчение. Даже если будет что-нибудь такое, о чем бы ты хотел напомнить, для этого следует выбрать другое время.

Поступок раскрывает высшее Благо, если он не нацелен на низменные цели, соответственно, истинное благодеяние не должно быть направлено на получение ответной благодарности. Обида, вызванная ее отсутствием, ставит под сомнение само доброе дело.

Глава 7

(1) Фабий Веррукоз благодеяние, с грубостью оказанное суровым человеком, сравнивал с черствым, как камень, хлебом, который принять человеку голодающему бывает необходимо, но есть тяжело!

Квинт Фабий Максим Веррукоз (умер в 203 г. до н. э.) – древнеримский военачальник и политический деятель из патрицианского рода Фабиев, пятикратный консул. Во Второй Пунической войне выступал за осторожную тактику в борьбе с Ганнибалом. В качестве диктатора возглавил римскую армию в 217 году, избегал больших сражений, используя тактику «выжженной земли».

(2) Когда претор Непот Марий упросил Тиберия кесаря помочь в уплате долга, последний приказал ему сообщить себе имена кредиторов; это значило не дарить, но созывать кредиторов. Когда имена были объявлены, он написал, что по его приказанию Непот освобождается от долгов; дав при этом Непоту оскорбительный выговор, он сделал так, что Непот хотя не имел больше долгов, но не получил и благодеяния: он освободил его от кредиторов, но ничем не обязал по отношению к себе.

Тиберий Юлий Цезарь Август (16 ноября 42 г. до н. э. – 16 марта 37 г. н. э.) – римский император с 14 года из династии Юлиев-Клавдиев. Правил после императора Августа Октавиана.

Тиберий, конечно, преследовал какую-нибудь цель:

(3) мне думается, он хотел, чтобы никто более не обращался к нему с подобными просьбами. Быть может, это и могло служить действительным средством подавить стыдом бесчестные желания людей: но тем не менее благодетель должен следовать совершенно другому пути. Надобно всячески услаждать то, что даешь, дабы приятнее было получить; поступать же вышеприведенным образом – значит делать не благодеяние, а обличение.

Сенека показывает, что под видом благодеяния человек может совершать наказание, как Тиберий, который сопроводил освобождение претора Непота от долгов выговором. Претор – государственная должность в Древнем Риме. Ее занимали командующие армией или избранные в магистрат. Первоначально преторами именовались две высшие должности, затем число преторов увеличивалось, и в императорский период истории Вечного города должность утратила былое значение.

Глава 8

(1) При переходе от этой части рассуждения к другой выскажу свою мысль: не совсем прилично и государю дарить для того только, чтобы обесчестить. Однако и таким образом Тиберий не мог избавиться от беспокойства, которого избегал. Ибо спустя несколько времени, когда нашлись люди, обратившиеся с подобной же просьбой, он им всем приказал представить в Сенат отчет об их долгах и только после этого отпустил (им) известные суммы. Это не благотворение, а суд.

(2) Это не помощь, а царская милостыня. То не благодеяние, о чем нельзя вспомнить без краски стыда. Я был отправлен к судье: чтобы выпросить помощь, я вел судебный процесс.

Если благодеяние преследует другие цели, нежели просто помощь человеку, сопровождается грубостью или упреками, то его нельзя считать благодеянием, даже если его плоды действительно поддержали нуждающегося.

Глава 9

(1) Все мудрецы учат, что некоторые благодеяния следует делать открыто, а другие – тайно. Открыто – те, принятие которых доставляет славу, как, например, военные награды, почетные должности и все то, что благодаря известности становится более привлекательным.

(2) Напротив, то, что не возвышает, не ведет к почестям, но служит пособием в немощи, нужде, бесславии, следует давать тайно, так, чтобы известно было только тем, кому помогают.

Совершать благодеяния можно открыто или тайно. Это определяется соображениями целесообразности и зависит от того, как лучше для их получателя.

Глава 10

(1) Иногда надобно бывает обманывать даже тех, кому оказывается помощь, так чтобы они принимали, не зная, от кого. Рассказывают, что Аркесилай, решив тайным образом помочь бедному, но скрывавшему свою бедность другу, находившемуся в болезни и не признававшемуся даже в том, что у него недоставало средств на необходимые потребности, – без его ведома положил ему под подушку кошелек, дабы человек, обнаруживший бесполезную стыдливость, лучше нашел, чем получил то, в чем имел нужду.

Аркесилай (ок. 315 г. до н. э. – ок. 240 г. до н. э.) – древнегреческий философ-скептик, глава второй (Средней) академии в 270–241 гг. до н. э., последователь Пиррона из Элиды, основателя традиции скептицизма.

(2) «Что же отсюда следует? он не будет знать, от кого получил?» Пусть его сначала не знает, – если этот мой дар есть только часть доброго дела, впоследствии я буду давать и делать много других благодеяний, по которым он угадает и виновника первого. Да, наконец, пускай он и не знает, что получил (от меня): я буду знать, что дал. Ты скажешь: этого мало. Мало, если думаешь быть ростовщиком, но если станешь давать с тем, чтобы (твой дар) принес как можно более пользы принимающему его, то будешь довольствоваться своим собственным сознанием. Иногда доставляет удовольствие не самое благодеяние, но то, чтобы казаться сделавшим благодеяние.

(3) «Я хочу, – говоришь ты, – чтобы он знал». Но в таком случае ты ищешь (себе) должника. «Все-таки хочу, чтобы он знал». А что, если для него полезнее, приличнее и приятнее – не знать? Не переменишь ли ты в таком случае своего решения? «Хочу, чтобы он знал!» Итак, ты не оставишь человека в неведении?

(4) Не отрицаю того, что, насколько позволяют обстоятельства, можно радоваться при виде удовольствия получившего. Но если он имеет нужду в помощи и вместе с тем стыдится этого, если наш дар наносит ему обиду, когда не остается в тайне, то я не обнародую своего благодеяния. А почему? Я не пожелаю открыть своего благодеяния по той причине, что (это) одно из первых и наиболее важных правил: никогда не попрекать, даже никогда не напоминать. Ибо закон благодеяния, соединяющего два лица, состоит в следующем: один должен тотчас забыть об оказанном, другой – никогда не забывать о полученном (благодеянии).

На примере истории с Аркесилаем философ показывает, что если человек оказывает благодеяние скрыто или анонимно, то он не связан ожиданием благодарности. Бескорыстие уже само по себе является наградой. И это еще одна причина для такого рода поступков помимо целесообразности для получателя.

Глава 11

Благодеяние превращается в наказание, если им попрекать. Это означает, что даже доброе дело становится дурным, если совершать его неразумно. Сенека показывает это на примере истории с человеком, спасенным от проскрипции триумвиров.
Триумвират – правление трех магистратов, уполномоченных высшим законодательным органом государства. Вероятно, речь идет о втором триумвирате, возникшем в октябре 43 г. до н. э., когда Марк Антоний, Октавиан и Марк Эмилий Лепид объединились против убийц Юлия Цезаря.

(1) Частое напоминание об услугах терзает и угнетает душу. В подобных случаях так и хочется воскликнуть то, что воскликнул один человек, спасенный кем-то из друзей кесаря от проскрипции триумвиров, когда не был в состоянии выносить надменного обращения своего избавителя. «Выдай меня кесарю. Долго ли ты будешь говорить: “Я спас тебя, я отнял тебя у смерти”? Если я сам по себе вспоминаю об этом избавлении, то оно кажется мне жизнью, если же ты вызываешь у меня это воспоминание, – смертью! Я ничем не обязан тебе, если ты спас меня с той целью, чтобы иметь человека, на которого можно было бы указывать. Долго ли тебе выставлять меня напоказ, долго ли ты не дашь мне забыть о своей участи? Ведь раз меня уже вели в триумфальном шествии!» Не следует говорить о том, что мы дали:

(2) кто напоминает, тот требует назад. Не следует твердить об одном и том же, не следует вызывать воспоминания, разве только в том случае, когда, давая новый дар, ты этим самым напомнишь о прежнем. Мы не должны рассказывать даже посторонним. Кто оказал благодеяние, пусть молчит, а кто получил, тот пусть говорит (о нем). Ибо (в противном случае) будут говорить то же, что было сказано одному лицу, всюду хвалившемуся своим благодеянием: «Ты не станешь отрицать того, что получил свое обратно». И на вопрос: «Когда?» – в ответ было сказано: «Да часто и во многих местах: то есть столько раз и всюду, где бы ты ни рассказывал о своем благодеянии».

(3) Зачем говорить? Зачем восхищать чужую обязанность? Ведь есть человек, который с большей честью мог бы это сделать, – притом когда он будет рассказывать, и то будут хвалить, о чем ты сам не рассказываешь. Ты считаешь меня неблагодарным, если полагаешь, что в том случае, когда сам ты будешь молчать, никто и не узнает (о твоем поступке). Похвальбы своими благодеяниями должно избегать до такой степени, что даже и тогда, когда кто-нибудь посторонний будет рассказывать о твоем благодеянии в твоем присутствии, то тебе следует так отвечать: «Он, правда, весьма достоин больших даров, но я, сознаюсь, до сих пор более желал сделать ему добро, чем в действительности сделал». И эти слова должны быть сказаны бескорыстно. Они не должны быть тем искусственным приемом, когда отклоняют от себя что-нибудь такое, что скорее желают приписать себе.

(4) Затем при всем этом должно оказывать всевозможную любезность. Земледелец потеряет то, что он посеял, – если, бросив семя в землю, он в то же время бросил и труды свои. Только при большом уходе посев доводится до жатвы, и ничто не приносит плода, к чему от начала до конца не прилагается одинакового ухода: то же условие имеет силу и в благодеяниях.

(5) Может ли быть что-нибудь больше того, что родители доставляют детям? Однако и их дары оказываются бесполезными, если ограничиваются только детством, если не будут поддерживаться долговременной заботливостью родителей. Этим же условием связаны и остальные благодеяния: если не будешь прилагать к ним ухода, то потеряешь их. Недостаточно оказать их, надо за ними ухаживать. Если хочешь, чтобы к тебе с благодарностью относились те, кому ты делаешь одолжение, то надобно не только оказывать благодеяния, но и любить. Главным же образом, как я сказал, будем щадить слух. Напоминание вызывает огорчение, а попрек – ненависть.

Bepul matn qismi tugad.