Kitobni o'qish: «Когда родители любят слишком сильно. Как избавиться от созависимости в отношениях с родителями и детьми и жить своей, а не чужой жизнью»

Издательство «Добрая книга»^®

Электронный адрес для переписки: mail@dkniga.ru

Веб-сайт издательства: www.dkniga.ru

Эта книга опубликована по соглашению с литературным агентством Сюзан Шульман (Susan Schulman Literary Agency).

© Laurie Ashner and Mitch Meyerson, 1997.

© ООО «Издательство «Добрая книга», 2007–2022 – издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление.

Словосочетание «Добрая книга» и логотип издательства являются зарегистрированными товарными знаками ООО «Издательство «Добрая книга».

Предисловие

Эта книга – не обвинение родителям. Собственно, сами родители и вдохновили нас ее написать, поделившись с нами своими рассказами о всеобъемлющей и всепоглощающей, доходящей до болезненности и саморазрушения любви к своим детям и заботе о них.

В мире, где стольких детей бросают на произвол судьбы и подвергают издевательствам, преданные родители, готовые из любви к детям на все, представляются идеальными. Но когда эта любовь чрезмерна, она порождает обиды, страхи и душевную боль – следствие типичных установок и поведения родителей в отношении детей.

Постоянный спутник чересчур любящих родителей – беспокойство. Озабоченность жизнью и проблемами детей может стать настолько мучительной, что лишает таких родителей аппетита, сна и способности думать о чем-либо другом.

Никакие трудности не остановят их, если надо помочь собственному ребенку. Взамен слишком сильно любящие родители ожидают от ребенка чересчур многого, поэтому неизбежно разочаровываются в нем. Опасаясь того, что дети не справятся сами, если их не направлять и не наставлять во всех повседневных делах, такие родители становятся неуемными в своем стремлении руководить детьми. Они воспринимают любые дела и заботы детей как свои. Они пренебрегают друзьями, собственными интересами и даже супругами, чтобы всегда быть наготове, когда ребенку потребуется помощь. Они отдают и отдают до те пор, пока у них в душе не остается только пустота и боль, но и это не останавливает таких родителей в этой непрестанной озабоченности и стремлении помочь детям стать всем, чем, по их мнению, они могут стать.

Дети, воспитывавшиеся в таких семьях, где благонамеренные родители чрезмерно опекали¹ своих отпрысков только потому, что искренне беспокоились об их благополучии, вырастают с ощущением того, что их любят. Однако они обременены постоянным беспокойством, чувством вины и ощущением зависимости от родителей, и все это может душевно травмировать их. Повзрослевшие люди, чьи высказывания мы приводим в этой книге, являют нам примеры того, как за большие надежды родителей вкупе с излишне опекающей любовью всем приходится слишком дорого платить.

Никто сознательно не ставит себе задачу любить детей заранее обреченной на провал и разрушительной любовью. Как же это случается?

Предпосылки чрезмерной любви накапливаются в подсознании человека с детства. В неосознанной памяти каждого чрезмерно любящего родителя таятся воспоминания о ком‑то, от кого он когда‑то недополучил страстно желаемого понимания или любви.

Если вы относитесь к числу родителей, которые любят слишком сильно, то не исключено, что вы росли в семье алкоголиков или, может быть, людей агрессивных или неорганизованных, где те, кто вас воспитывал, не могли удовлетворить ваших эмоциональных и физических потребностей. Может быть, родители, которые вас растили, были равнодушны к вам или слишком погружены в собственные заботы. Они не обращали на вас внимания или требовали от вас слишком многого, не соглашаясь на меньшее. Или, возможно, они вас любили, но только тогда, когда вы старательно подавляли свои сокровенные чувства и изо всех сил старались угодить им.

Все это причиняло вам боль и вызывало у вас разочарование. И всё же вы стремились завоевать любовь, в которой вам отказывали, без конца возвращаясь к одному и тому же иссякшему источнику. Вы сделались исполнительным и ответственным. Вы научились контролировать ситуацию, когда все остальные бессильно опускали руки. Вы научились отодвигать собственные потребности на задний план. Вы сделались щедрым дарителем в надежде, что вас вознаградят столь нужной вам любовью и пониманием. Но что бы вы ни делали, этого всегда было мало. Когда вы, наконец, выросли, у вас осталось ощущение того, что вы «недостаточно хороши». В вас родилось желание никогда, ни при каких обстоятельствах не допустить, чтобы так же чувствовали себя ваши собственные дети.

Когда наша любовь к детям чрезмерна, мы обычно и не подозреваем, что это вызвано не их потребностями, а нашими собственными. Понять это очень трудно, особенно если мы – родители «проблемного» ребенка. Мы даем ему любовь, деньги, внимание, понимание, помощь, и это становится у нас чуть ли не манией. Мы посвящаем свою жизнь тому, чтобы сделать наших детей счастливыми, решая их проблемы. Если нам это не удается, наши страдания становятся просто невыносимыми. Мы хотим покончить с этим ужасающим ощущением, будто мы недостаточно хороши и недостойны любви, и для этого хотим состояться в качестве родителей. И тут мы никак не соглашаемся на меньшее, чем быть безупречными родителями безупречных детей.

Одержимость жизнью и проблемами других людей, мешающая человеку заниматься своими, в психологии называют созависимостью. Это навязчивое желание помогать другим, контролировать их, руководить ими и делать за них то, что они могут делать для себя сами. Чрезмерно любящие родители – созависимые люди, чьи потребности остаются неудовлетворенными, так как всю свою энергию они направляют на детей, на их жизнь и на решение их проблем.

Если вы выросли в семье родителей, которые любят слишком сильно, вы можете не узнать их в этом описании. Внешне они могут казаться вам надежной опорой во всем. Может быть, они мало рассказывали вам о своем прошлом. Благодаря их самозабвенной преданности вы знаете, что они любят вас. Вы росли в атмосфере постоянного внимания и защищенности, и это дало вам столько хорошего, что даже задаваться вопросом о том, какие негативные особенности и черты характера вы могли вынести из своего детства, уже внушает вам ужасное чувство вины.

И все же у вас никогда не будет ощущения, что вы достаточно хороши. Родители ожидают от вас так много и при этом так опекают и допекают советами, что это подрывает вашу веру в себя и в свои силы, приводя к подавленности и разочарованию, пусть даже при этом жизнь в такое семье создает у вас ощущение полной безопасности. Вы осознаёте, что вам дают очень много, и это питает ваше чувство вины, особенно когда вы думаете о том, как мало можете дать родителям взамен. Вы становитесь предельно самокритичными и так сильно стремитесь к совершенству, что рано или поздно необходимость что-либо сделать парализует вас, потому что результат может оказаться далеким от совершенства. Вы до такой степени купались в любви и заботе, что теперь недоумеваете, почему так трудно найти любовь и подлинную близость вне родной семьи.

Вы не одиноки в этом. В нашей книге собраны рассказы сотен родителей и их взрослых детей. Эти «истории болезни» – комбинированные зарисовки, а не портреты конкретных людей, но суть самих историй мы сохранили.

Эта книга – не упрек вам или вашим родителям за ваши сегодняшние чувства. Это попытка распознать и понять закономерности и модели поведения, вытекающие из слишком сильной любви родителей к своим детям, которые ведут к душевным страданиям, обидам, несамостоятельности и созависимости, которые тяжелым бременем ложатся и на родителей, и на их выросших детей. Это книга о том, как изменить такие модели поведения и избавиться от них, чтобы стать свободными и жить своей жизнью.

Благодарности

Эта книга появилась благодаря многим людям, и мы благодарны каждому из них:

Сюзан Шульман,

нашему литературному агенту, за то, что она всегда верила в этот проект и вела его с начала и до конца,

Марси Тилкин

за чтение и энергичную поддержку нашей книги,

Нэнси Блок

за ее неизменное воодушевление и поддержку,

Аните Лонейро,

которая убедила нас в том, что эту книгу обязательно нужно написать,

Джею и Пэт Левинсон

за ясное видение результата и вдохновение на пути к нему,

доктору Михаэлю Францу Баху, доктору Энн Джернберг и доктору Джозефу Уолшу

за их мудрость и глубокое понимание взаимоотношений между родителями и детьми,

Пэм Бернс,

редактору журнала Chicago Life, за непоколебимую поддержку нашей книги,

а также всем тем людям, которые дали согласие на публикацию наших бесед с ними в этой книге и поделились своими самыми сокровенными переживаниями.

Часть первая
Дети, которых любили слишком сильно

1. Блюдечко с голубой каемочкой
«Ты заслуживаешь самого лучшего»

Родители считали меня невесть чем. Не было ничего, что бы они для меня не сделали. А на самом деле они делали чересчур много. Обычно люди думают, что если ты рос в благополучной семье, с родителями, которые любят тебя так, как мои, то у тебя нет и никогда не будет никаких проблем. Ну так вот, у меня в жизни проблем больше, чем у других. Стоит мне с кем-нибудь сойтись, и я непременно все испорчу. Я вечно чувствую себя виноватым во всем, и чего бы я ни сделал, мне всегда кажется, что я сделал это недостаточно хорошо.

Джефф, 26 лет

Вначале кажется, что уступить легче, чем настоять на своем. Ведь родители желают нам самого лучшего. Они просто хотят помочь.

Их постоянные звонки лишь подтверждают это.

– Почему ты не звонишь? – спрашивают они. – Мы так за тебя волнуемся. Почему ты так редко заходишь в гости?

Они интересуются. Они тревожатся. Они нуждаются в нас. Их советы потоком обрушиваются на нас. Мы часами съеживаемся под их напором каждый раз, когда их навещаем.

Они шлют нам по почте конверты, доверху набитые вырезками из газет. Заголовки гласят: «СМЕРТОНОСНЫЙ ВИРУС, КОТОРОГО МОЖЕТ НЕ ЗАМЕТИТЬ ВАШ ВРАЧ» или «ОДИНОКАЯ ДЕВУШКА УБИТА В СВОЕЙ КВАРТИРЕ». А рядом небрежным почерком написаны тревожные заметки: «Будь осторожна!», «Ты похудел. Ты изматываешь себя работой. Почему ты так мало отдыхаешь?», «Почему бы тебе не найти хорошую девушку и не жениться?», «Почему ты непременно хочешь жить одна в этом мерзком городе, где ежедневно гибнут люди?»

В мире, где так много сирот, где детей мучают и калечат, мы чувствуем себя неблагодарными и стыдимся того, что наша самая большая проблема – чрезмерная любовь наших родителей.

Для них не бывает слишком больших затрат времени или усилий, если надо помочь нам. Если бы они могли, то оградили бы нас от всех страданий и обид. Если бы мы только прислушались к их совету, они решили бы все наши проблемы. С самого младенчества нам говорят, как много мы значим для наших родителей, как важны для них наши достижения. Их гордость за нас огромна. Но еще более огромны их надежды и ожидания относительно нас. Высказывая свои суждения, родители давят на нас – деликатно, но настойчиво. Мы заслуживаем только самого лучшего. Как мы смеем так легко соглашаться на меньшее?

Хотя наши родители любят нас, они не всегда понимают и принимают нас, не всегда внешне демонстрируют проявления любви и нежности. Для некоторых из нас повседневный опыт общения с родителями сводится к горьким упрекам, сердитым перепалкам, нервозности и раздражению. Но мы – их дети, и мы остаемся в центре их внимания. Наша жизнь становится сценой, на которой разыгрывается драма родительских надежд и мечтаний.

Если этому не противостоять, родители остаются накрепко впутанными в нашу жизнь. Мы захлебываемся и тонем в потоке их внимания, забот и тревог. Зажатые в тисках чувства вины, мы задыхаемся от негодования, когда не можем быть всем тем, чего они от нас ожидают. Препираясь за обеденным столом, мы боремся за свою свободу. «Любите меня, – как бы говорим мы, – но не так сильно!»

Характерный пример – история Кейт. «Моя мать сводит меня с ума, – признаётся она. – У меня сейчас очень трудный период в жизни, а она только усугубляет все трудности».

Недавно Джим, муж Кейт, сказал ей, что хочет развода. «С тех пор как я сообщила об этом матери, у меня нет ни минуты покоя. Она целый день звонит со всякими предостережениями вроде «Не позволяй ему ничего брать из дома» или «Смотри не упусти ничего, что тебе положено по праву!» Она звонит Джиму на работу и читает ему нотации об ответственности перед семьей. Я без конца прошу ее перестать звонить и дать мне самой разобраться с Джимом. Она перестает на день или два, а потом все начинается с начала. Она ужасно боится, что я приму собственное решение, без ее судьбоносного вклада».

Кейт, младшая из трех детей, всегда была маминой любимицей. «Надо понять маму, – вздыхает Кейт, – она просто считает, что от меня ничего плохого исходить не может. У нее больше общего с моим братом, который, как и она, интересуется книгами и музыкой. Она больше занята моей сестрой, у которой вечные проблемы и которой она всегда зачем-нибудь нужна. Но когда она смотрит на меня и говорит со мной, по ее взгляду видно, что я для нее – то самое. Наверно, поэтому ее так волнует мой развод».

Кейт вышла за Джима, когда ей было двадцать один год. «Мои родители устроили нам пышную свадьбу, со всеми прибамбасами. Но дело в том, что это было им не по карману. Одно мое платье обошлось почти в тысячу долларов. Я знаю, что отец был вынужден взять кредит в банке, хотя он и не признается в этом.

На самом деле мы с Джимом хотели устроить скромную свадьбу только с самыми близкими родственниками, но мои родители и слышать ничего не желали. Они все время твердили нам, что ждали этого дня всю свою жизнь, и мы не можем отказать им в счастье повести дочь под венец на виду у всех родственников и знакомых. И мы уступили им. Потом я даже была рада, что все вышло так, как они хотели, но Джим так им этого и не простил».

Время шло, и напряженность между Джимом и матерью Кейт нарастала. «Джим называл мою мать «командиршей». Он жаловался, что она постоянно вмешивается во все наши дела. Мы с мамой всегда были близки. Не то чтобы мы никогда не ссорились, но я всегда с ней все обсуждала. Джим не мог этого понять. Он просил, чтобы я не делилась с ней всем подряд, чтобы какие‑то интимные вещи оставляла при себе. Но на самом деле у мамы были самые благие побуждения. Она желает мне только хорошего».

После неловкой паузы Кейт признаётся: «Да, мать вмешивается в мою жизнь. Просто мне никогда не хватало сил противостоять ей. Я помню только одно исключение. Мне было восемнадцать, я подавала документы в разные колледжи, и мама настаивала, чтобы я также подала документы и в университет Брауна. Ей было важно, чтобы я училась в «престижном» колледже. Так вот, я отказалась поступать в этот университет. Я знала, что там очень трудно учиться, а мои школьные оценки были не особенно высокими. Я всегда старалась избегать трудных предметов. Если учитель был слишком строг, я заставляла родителей жаловаться и добиваться перевода по этому предмету в другой класс. Когда задавали трудное домашнее задание, родители сидели со мной за кухонным столом и помогали мне его делать. Поэтому, хотя формально у меня были неплохие оценки, я не обманывалась насчет себя. Я была уверена, что вылечу из университета Брауна.

Мать так не считала. Для нее я была гением. У нее на кухне был эдакий «алтарь» с моими дневниками, контрольными и десятками моих фотографий на стене. Когда кто‑то из моих друзей хотел «Пепси» или нечто подобное, я сама бежала на кухню, чтобы принести напитки. Я бы скорее умерла, чем позволила кому‑нибудь увидеть то, что там экспонировалось.

В общем, я сказала маме, что ни за что не стану подавать документы в университет Брауна. И вдруг оттуда мне приходит письмо: «Мы рады сообщить вам, что вы приняты». Я была вне себя. Мать подала заявление в университет от моего имени, подделала мою подпись, написала за меня автобиографию и все прочее».

Борьба за выбор колледжа стала первым сражением, которое Кейт выиграла. Но то, что выбрала для себя она сама, оказалось совсем не тем, на что она рассчитывала. Кейт знала, как мать относится к ее выбору, и чувство вины не позволяло ей радоваться студенческой жизни. Как будто радоваться этому означало бы унизить мать! И, что еще хуже, Кейт скучала по дому; бо́льшую часть первого курса она просидела в общежитии в унылом одиночестве, заказывая пиццу, и при этом в письмах родителям плела небылицы о своих якобы многочисленных новых друзьях.

«Мне всегда было нелегко с кем‑нибудь подружиться, – говорит Кейт. – Мать не относилась к этому серьезно: она говорила, что все дело в моей застенчивости. Я терпеть не могу вечеринок, а у нас в колледже вся жизнь из них и состояла. В детстве, если меня не приглашали к кому-нибудь на день рождения, мама звонила матери этого человека и напрашивалась сама, уговаривая пригласить меня. Это было унизительно, но она заставляла меня идти. С тех пор я избегаю любых тусовок».

На втором курсе все стало еще хуже. Кейт сменила трех соседок по комнате, потому что не смогла ужиться ни с одной из них.

«К апрелю со мной уже никто не общался. Родителям я в этом не признавалась. Как им было это понять? Они всегда мне говорили, какая я красивая, какая замечательная… Ничего другого они и слушать не желали. И вот как-то вечером я взорвалась. «Это звонит ваша прекрасная, чудесная дочь, – рыдала я в трубку. – Вы все говорите мне, какая я замечательная. Так почему все меня ненавидят, кроме вас?»

Мать обвинила во всем колледж, который я выбрала. Я услышала многократное «А что я тебе говорила?» Мои оценки, и так не очень высокие, стали совсем плохими. У меня не было никого, кто мог бы мне помочь. Я чувствовала, что жизнь ужасна. Наконец, в конце второго курса, я бросила колледж».

Кейт вернулась домой с чувством вины и страха перед встречей с матерью. «Я чувствовала, что страшно разочаровала своих родителей. Они‑то ожидали, что я буду блистать в колледже. Я понимала, что мой провал был для матери убийственным. Что она скажет своим друзьям?»

Кейт поступила в местный колледж и там познакомилась с Джимом. «Поначалу с Джимом было очень легко, – вспоминает она. – Мы никогда не ссорились. Ему вроде бы было интересно все, что я думала и чувствовала. Он всегда расспрашивал меня, просил рассказывать о себе, как будто я самый интересный человек на свете. Мы поженились на второй день после выпуска. С самого начала Джима обижало, что я больше прислушиваюсь к советам матери. Он говорил, что я гораздо сильнее стараюсь угодить родителям, чем ему. Я не была такой женой, которая влезает мужу в душу и старается все понять. Джим сетовал, что я не интересуюсь его карьерой. Призна́юсь, когда он мне рассказывал всякие истории, случавшиеся у него на работе, мне становилось скучно. С самого начала я взяла в привычку убегать к родителям всякий раз, когда мы с Джимом ссорились. Я знала, что там мне посочувствуют. Даже если я сама спровоцировала конфликт, после пятнадцати минут пребывания в родительском доме я убеждала себя, что я права, а он – нет».

Джим жил с ощущением, что должен держать марку перед родителями жены, и чего бы он ни достиг в жизни, этого никогда не будет достаточно. Подозрительность, которую питали друг к другу Джим и мать Кейт, создавала напряжение в отношениях между ними, но оставалась скрытой до тех пор, пока Кейт не забеременела. «Родители купили мне полное приданое, спальный гарнитур, целую комнату игрушек – море всякой всячины, на самом деле никому не нужной. Джим просто взбесился. Я не могла понять, за что он так на меня сердится. Я ведь ничего не просила у родителей. Они купили всё сами – они всегда все делали по собственной инициативе. Джим сказал, что хотел сам купить кое‑какие вещи для нашего ребенка, а мои родители ему все испортили. Мне не хватило мужества попросить маму забрать все это обратно. Так все это и осталось у нас, навсегда став нашим с Джимом больным местом.

Когда я была на восьмом месяце, Джим попал под сокращение. Целыми днями он слонялся по дому в депрессии, непрестанно повторяя, что ему страшно и что он ощущает себя неудачником. Как‑то раз поутру он даже заплакал. Мне было так неловко. Я была вся поглощена своей беременностью. Честно говоря, мне было трудно скрыть, что я, в общем‑то, злюсь на Джима за то, что он потерял работу. Я хотела, чтобы он перестал об этом говорить, и постаралась сменить тему, и тогда он вихрем вылетел из дома.

Когда родилась Кара, я стала проводить с мамой еще больше времени. Кара, бывало, плакала часами напролет. Я не доверяла себе, не знала, что делать, звонила маме, и она тут же прибегала на помощь.

Однажды, когда Каре было около года, у нее сильно поднялась температура. Я впала в истерику, хотя врач посоветовал мне не беспокоиться, потому что высокая температура временами бывает у всех младенцев. Мама отвезла нас в отделение «Скорой помощи»: она тоже не доверяла нашему врачу.

Мы проторчали в больнице несколько часов. Никому из нас не пришло в голову позвонить Джиму. Когда я вернулась домой, он метался по комнате. Он весь день пытался мне дозвониться и запаниковал. Он не мог простить мне того, что я не позвонила.

«И что, ты бы сказал мне, что нужно делать?» – спросила я. Он уставился на меня, не веря своим ушам, и потом несколько недель со мной почти не разговаривал.

Когда Каре было пять лет, мать начала целую кампанию по внушению мне идеи о том, что Кара должна ходить в частную школу, а не в государственную, расположенную по соседству. Я знала, что Джиму это не понравится. И вот мы с мамой за его спиной отвели Кару на собеседование к директору частной школы. Естественно, Кара не могла держать это в секрете. Она рассказала Джиму, какую милую тетеньку мы встретили в этой милой школе. Джим взорвался. После этого наша жизнь стала одной сплошной ссорой.

Дела шли все хуже. Джим называл меня избалованной девчонкой, все еще держащейся за мамину юбку. Я упрекала его, говорила, что он никчемный отец, больше занятый зарабатыванием денег, чем образованием дочери. И вот однажды вечером Джим собрал чемодан и ушел, сказав, что с него довольно и меня, и моей матери.

Теперь Джим говорит, что я никогда по‑настоящему не любила его, а только хотела, чтобы он любил меня. В большинстве наших неурядиц он обвиняет мою мать, но я не согласна с ним. Ведь мама на самом деле хотела нам помочь. Я знаю, что она меня любит, как никто никогда любить не будет. Но ее любовь начинает давить на меня, как груз на шее. Всю жизнь мама старалась меня защищать. И хотя сейчас она меня просто доводит, я не могу на нее сердиться. Слишком уж многим я ей обязана».

Детские переживания Кейт типичны для ребенка, растущего в семье, где драма жизни детей становится навязчивой идеей родителей. Ничто так не занимало ее мать, как проблемы детей. Она стремилась направлять и вести «корабль» Кейт по бурным волнам моря жизни, с ужасом думая, что та без ее совета и помощи просто ни с чем не справится.

Мать глубоко вошла в жизнь Кейт, любя ее и желая быть заботливой матерью. Но она переборщила, потому что любила Кейт слишком сильно.

Что такое слишком сильная, чрезмерная родительская любовь? Давайте подробнее рассмотрим характерные особенности таких людей, как родители Кейт, отличающие их от других родителей, чья любовь более благоразумна.

➧Любящие родители отдают детям свое время, внимание и любовь и удовлетворяют их эмоциональные и физические потребности. Родители, которые любят слишком сильно, вплетаются в повседневную жизнь детей и рассматривают их как продолжение самих себя.

➧Любящие родители стремятся быть настолько хорошими родителями, насколько могут, признавая при этом, что совершенство недостижимо. Родители, которые любят слишком сильно, чрезмерно опекают своих детей в стремлении удовлетворить свою страсть быть «хорошими» родителями или вознаградить себя за пережитые в детстве лишения.

➧Любящие родители поощряют развитие и самостоятельность, но устанавливают должные границы, чтобы создать среду, позволяющую детям удовлетворять свою любознательность и в то же время оставаться в безопасности. Родители, которые любят слишком сильно, препятствуют развитию у детей независимости, ищут способы управлять их мыслями и поступками и бессознательно стремятся вылепить детей такими, чтобы те оправдали самые высокие ожидания и надежды, которые родители когда‑то питали в отношении самих себя.

➧Любящие родители признают за детьми право иметь сильные и слабые стороны. Они создают в семье атмосферу, в которой никто не высказывает оценочных суждений, и поощряют самоуважение. Родители, которые любят слишком сильно, бессознательно осуждают детей, которые не оправдывают их непомерно высоких ожиданий. Они действуют за детей, а не вместе с ними, опасаясь, что без их помощи дети ничего не сумеют сделать.

➧Любящие родители общаются с детьми прямо, открыто и честно, создавая атмосферу доверия. Родители, которые любят слишком сильно, часто создают атмосферу неуверенности и недоверия, общаясь с детьми обиняками и подсознательно стремясь манипулировать ими.

➧Любящие родители прислушиваются к детям и проявляют желание удовлетворить их эмоциональные или физические потребности. Родители, которые любят слишком сильно, поддаются подсознательному стремлению исполнить свои собственные неудовлетворенные желания и несбывшиеся надежды, не особенно заботясь о том, что́ на самом деле требуется их детям.

➧Любящие родители развивают внутренние качества и достоинства детей. Родители, которые любят слишком сильно, больше озабочены внешними проявлениями и атрибутами; они ревниво сравнивают своих детей с другими.

Родители, которые любят слишком сильно, могут быть богатыми или бедными. Они могут жить вместе или в разводе, овдоветь или быть одиночками. Они могут проводить на работе по десять часов ежедневно или почти не выходить из дома. Склонность к чрезмерной опеке не определяется благосостоянием. Она связана не столько с фактическим временем, которое родители проводят с детьми, сколько с часами, которые родители проводят в тревогах, тягостных раздумьях и беспокойстве за своих детей. Любить детей слишком сильно не означает баловать их, хотя это и может стать одним из последствий слишком сильной любви. Слишком сильная родительская любовь – это чрезмерная эмоциональная вовлеченность в жизнь ребенка в сочетании с потребностью управлять им. Это приводит к формированию у родителя и ребенка нездоровой зависимости друг от друга, которая очень сильна и тягостна для обоих.

Иногда родители чрезмерно опекают только одного ребенка. Это может быть первенец. Это может быть младший член семьи. Иногда это ребенок, проявляющий особые таланты, но с такой же вероятностью это может быть и «проблемный» ребенок, вообще мало на что способный. Кого именно из детей выделяют родители, зависит прежде всего от душевных потребностей самих родителей.

Мать Кейт проявляла множество признаков чрезмерно любящего родителя. Она «одаривала» дочь своим временем, вниманием, подарками, мало заботясь о том, в чем Кейт на самом деле нуждалась и чего хотела. Мать стремилась контролировать жизнь Кейт, не обращая внимания на ее желания и поощряя зависимое поведение. Она внушила Кейт настолько высокую самооценку, что жизнь дочери превратилась в сплошную череду разочарований, потому что никто не мог любить и ценить ее так, как любили и ценили родители.

Родительская любовь становится тем фундаментом, на котором строится самоуважение ребенка. Без родительской заботы, заинтересованности и одобрения мы вырастаем с ощущением внутренней пустоты и собственной никчемности вместо того, чтобы развить здоровую любовь к самим себе. На первый взгляд, из этого можно сделать вывод о том, что чем больше любви мы получаем от родителей, – чем больше внимания они уделяют нам, чем больше заботятся о нас и защищают нас, – тем сильнее развивается у нас самоуважение и чувство собственного достоинства. Но для Кейт все оказалось совсем наоборот. Как и у большинства людей, которых в детстве родители любили слишком сильно, неуемный контроль со стороны матери на протяжении всей жизни мало способствовал росту ее самооценки. Собственно говоря, ее самооценка оказалась зависящей от материнского одобрения. Кейт чувствовала себя в безопасности только тогда, когда слушалась матери. Чем больше мать ее контролировала, тем пассивнее становилась Кейт.

Взаимоотношения Кейт с родителями так и не подготовили ее к тому, чтобы вносить свой эмоциональный вклад в отношения с супругом или принять на себя ответственность за поддержание таких отношений. Неудивительно, что у Кейт начались проблемы уже на самых ранних этапах отношений с Джимом – предпосылки к этому были заложены в жизненном опыте Кейт, полученном в детстве. Когда Кейт встретила Джима, всё, что она могла привнести в их отношения, – это набор нахватанных от родителей поверхностных представлений о том, что значит любить и быть любимой. Чувство неловкости и беспокойства, возникшее у Кейт, когда Джим заплакал в ее присутствии, и подавившее все остальные ощущения, неготовность и нежелание Кейт учитывать потребности мужа свидетельствуют об отсутствии эмоциональной близости в отношениях с Джимом. Кейт хотела видеть в нем «добытчика», человека, который заботился бы о ней, не прося ничего взамен. Теперь Кейт понимает, что хотя она и вышла замуж за Джима и родила ему ребенка, она так никогда и не была по-настоящему близка с ним. Ее зависимость от матери и слишком близкие отношения с нею не оставили места для Джима.

Не все дети подпадают под контроль родителей так же легко, как Кейт. Многие бунтуют, но только для того, чтобы в конце концов уступить и вернуться, когда чувство вины становится невыносимым. Но как бы ни вели себя дети родителей, которые любят слишком сильно, бунтовали они или подчинялись, каждому из них проходится платить немалую цену за слишком сильную родительскую любовь.

Когда родители смотрятся в нас как в зеркало, стараясь «вылепить» нас по некоему образцу в соответствии со своими высочайшими идеалами и ожиданиями; когда они постоянно вмешиваются в разворачивающуюся изо дня в день драму нашей жизни, выигрывая и проигрывая за нас наши сражения, ограждая нас от боли и душевных травм; когда они уделяют нам больше внимания, чем нам требуется или хочется; когда они возлагают на себя наши обязанности и нашу ответственность, – мы получаем двойственное послание, приводящее к двойственному результату. Мы приучаемся ощущать себя людьми, вполне достойными внимания, но не научаемся осознавать свои потребности и просить о том, что нам действительно нужно. Мы приучаемся следовать наставлениям других, но боимся брать на себя инициативу и доверять собственному чутью. Мы учимся манипулировать людьми, чтобы они обратили на нас внимание, но не умеем ясно и недвусмысленно сообщать людям, чего от них хотим. Мы умеем «хорошо выглядеть» в близких отношениях, но боимся открыться другому человеку в подлинной близости.

Вырастая, мы выносим из детства особый стиль поведения и некий набор представлений о самих себе. Ниже перечислены характерные черты людей, которых, как Кейт, слишком навязчиво опекали в детстве. Если вы росли в атмосфере удушающего внимания родителей и их навязчивой заботы, если у ваших родителей были неоправданно высокие ожидания в отношении вас, некоторые из этих особенностей могут быть присущи и вам.

У вас есть проблемы в отношениях с близким человеком

В отношениях с другими людьми мы все время мечемся между двумя крайностями: потребностью в близости и бессознательным желанием держать на некотором расстоянии тех, кто подходит слишком близко. В любом случае, мы взрослеем с ощущением, что потребность в близости (наша или других людей) – самая сильная из всех.

Мы желаем близости, но и боимся ее. Мы узнали от родителей, что любовь сопровождается большими ожиданиями со стороны партнера² – здесь особенно важно «держать марку». А вдруг мы не сможем быть всем тем, чего от нас ожидает наш возлюбленный или возлюбленная? Если мы позволим другому человеку сблизиться с нами, а потом окажемся не такими, какими он хочет нас видеть, не бросит ли он нас?

Мы начинаем выталкивать людей из нашей жизни, становясь чересчур зависимыми от них и нуждающимися в них или отталкивая их своей холодностью или высокомерием. Какова бы ни была тактика нашего поведения, результат всегда один: мы жаждем близости, но слишком трусливы, чтобы решиться на подлинную близость.

Вы питаетесь одобрением окружающих

Взрослые дети родителей, которые любят слишком сильно, часто становятся чрезмерно угодливыми людьми; они слишком чутко относятся к желаниям и запросам окружающих и постоянно озабочены тем, чтобы «прилично выглядеть».

В детстве мерилом нашей самооценки было одобрение родителей. Одобрение внутреннее если и являлось, то редко. Наше самоуважение стало зависеть от похвалы и признания родителей. Имея очень слабое «ощущение собственного “я”», а то и вовсе не имея его, – то есть не осознавая, кто мы такие и кем являемся сами по себе, без наших достижений и талантов, которые нас обычно характеризуют, – мы перенесли эту зависимость на других людей в нашей жизни.

Чтобы чувствовать себя хорошо, мы нуждаемся в оценках других людей, но жить ради одобрения окружающих – опасный путь. Часто мы вовсе не получаем одобрения, которое питает нас. Большинству людей, в отличие от мамы или папы, просто нет до нас никакого дела. Такова реальность, и с этим ничего не поделаешь, но это постоянно огорчает нас.

Вас одолевает чувство вины, даже если вы ни в чем не виноваты

«Я чувствую себя виноватым во всем» – вот типичные слова тех, кого в детстве любили слишком сильно. В самом раннем возрасте такие дети начинают понимать, что родители из кожи вон вылезут, чтобы их обеспечить. Это касалось и материальных благ – денег, одежды, пищи, жилища, и, даже в большей степени, – особого внимания к нашей жизни – постоянная бдительность, которая вскоре душила нас. Детям, которых любили слишком сильно, кажется, что они в вечном неоплатном долгу перед своими родителями.

Если с нами происходило нечто подобное, единственный известный нам способ отплатить родителям за их любовь – это быть хорошим мальчиком или хорошей девочкой. Мы считаем, что не вправе сердиться на родителей, которые так много для нас сделали. Мы учимся подавлять свои негативные чувства, потому что тем самым можем обидеть родителей. Мы убеждены, что ради них должны добиваться того, чего они хотят, ублажать их и делать все возможное, чтобы они могли нами гордиться. Если же мы не в состоянии сделать этого, то чувствуем себя виноватыми пред родителями.

Вам кажется, что жизнь к вам несправедлива

Ребенок, которого любят слишком сильно, еще в раннем детстве обнаруживает, что посторонние люди, в отличие от родителей, не восторгаются его талантами. Отсюда возникают разочарование и неуверенность в себе и своих силах.

Мало кто из нас способен оправдывать высокие ожидания и большие надежды наших родителей. Увы, мы подвергаем сомнениям любые свои достижения. Родители внушали нам, что мы способны на многое, столь многое, что нам достаточно лишь протянуть руку, и нам достанется все самое лучшее, что может предложить нам жизнь. А когда мы видим, что мир – не столь замечательное место, каким его изображали наши родители, нам кажется, что жизнь несправедлива к нам.

Вам трудно доверять другим людям

Те, кого в детстве любили слишком сильно, с трудом доверяют другим людям. Мы либо не доверяем никому, либо становимся безнадежно наивными в отношении истинных намерений окружающих, веря всему, что они скажут, пока не испытаем горькое разочарование.

Почему доверие так важно для нас? Доверие или недоверие к окружающему миру закладываются в нас в раннем детстве. Мы принимаем осознанное или неосознанное решение о том, как будем относиться к миру и станем ли считать его безопасным для нас.

Отцами и матерями, которые слишком опекают своих детей, обычно движет забота о благополучии своего ребенка. Если родители стремятся к чрезмерному контролю или принимают за ребенка все решения, они тем самым дают ребенку понять, что его собственные решения недостаточно хороши, и он не может в полной мере доверять самому себе. Если родители слишком плотно опекают и защищают ребенка и без конца напоминают ему о том, какой вред могут нанести ему окружающие люди и предметы, у ребенка формируется убежденность в том, что другим нельзя доверять.

Это глубокое чувство неуверенности в себе и в мире кроется в глубинах нашей души и остается с нами, когда мы вырастаем. Наше доверие к миру и людям может пошатнуться еще сильнее, когда мы начинаем общаться со сверстниками. С раннего детства родители внушали нам, что мы – особенные и заслуживаем пристального внимания. Но когда мы встречаем людей за пределами нашей семьи, то с горечью осознаём, что остальной мир не разделяет эти взгляды. Так кому же мы должны верить? Это фундаментальное недоверие мы проецируем на внешний мир, представляя себе его еще более опасным и угрожающим. Мы не доверяем людям и упускаем благоприятные возможности, боясь критики, опасаясь, что нас отвергнут или причинят нам вред.

Вам нужно чувствовать, что все находится «под контролем»

Ощущение, что у вас все «под контролем», чрезвычайно важно. Поскольку люди, которых в детстве любили слишком сильно, привыкли к контролю со стороны родителей, они зачастую стремятся слишком жестко регламентировать свою жизнь, тем самым отталкивая других людей.

В детстве мы полностью зависим от наших родителей. Мы можем нормально развиваться, если нам позволяют напрягаться и испытывать свои силы в новых ситуациях. При этом у нас случаются успехи и неудачи. Мы учимся на своих ошибках.

Однако чрезмерно заботливые родители не позволяют нам идти на риск. Стремясь защитить нас, они ни на минуту не упускают из вида нашу повседневную жизнь. Чтобы предохранить нас от всех возможных неприятностей, они ограждают нас от всех жизненных проблем и вызовов.

В результате мы можем вырасти с ощущением собственной беспомощности. У нас формируется защитная реакция: нам необходимо чувствовать, что все «под контролем», и мы сами начинаем слишком плотно контролировать других. Иногда мы делаем это пассивно, как бы отстраняясь от происходящего: мы уединяемся, избегаем, отвергаем, бунтуем против тех, кто так или иначе имеет над нами власть. То недоверие, которое большинство из нас испытывает к начальству, учителям наших детей или правительству – отражение этого феномена. Нам трудно работать в команде. Нам гораздо удобнее работать самостоятельно, когда мы сами себе хозяева.

Нам не позволяли самим управлять собою, потому что нас подавляли, контролировали и ограждали от всего, и теперь мы стремимся перенести то же самое на тех, с кем мы связаны в жизни. Мы вырабатываем особую манеру жесткого поведения в отношениях с окружающими, и это дает нам иллюзию силы и уверенности в себе, но при этом приводит к отчуждению и конфликтам в отношениях с другими людьми.

Вам трудно заканчивать начатое

Дети, задавленные нереалистичными надеждами и ожиданиями со стороны родителей, часто становятся мечтателями с прекрасными идеями, планами и намерениями, которые никогда не воплощаются в жизнь. Так или иначе, мы никогда не заканчиваем начатого.

Это легко объяснить. Расти окруженным особым вниманием и особой заботой – и благо, и беда. С одной стороны, мы ощущаем родительскую защиту, нам уютно и хорошо. С другой мы приучаемся к мысли, что если не доведем дело до конца, нас всегда выручат.

Родители выполняли за нас домашние задания, улаживали наши конфликты, устраивали нас на работу, находили нам друзей и задействовали все свои связи, чтобы решить наши проблемы. Неудивительно, что мы привыкли ожидать, будто все сложится для нас само собой. Мы принимаемся за какое‑нибудь дело и потом ждем, что явится джин из бутылки, а он не является. Вы можете узнать тех, кого любили слишком сильно, по их папкам, ящикам письменных столов и записным книжкам, переполненным незаконченными стихами, списками незаконченных дел, идеями и планами, которые никогда не осуществятся.

Прокрастинация, или привычка откладывать все «на потом», стала нашей погибелью тогда, когда мы поверили внушению, что самостоятельно не сможем сделать ничего по‑настоящему хорошо и нуждаемся в постоянной опеке. Или, возможно, это произошло потому, что мы, желая оправдать слишком высокие ожидания наших родителей, стали воспринимать любую задачу как прямой путь к провалу и поэтому теперь ведем себя осторожно и действуем только наверняка. Редко заканчивая начатое, мы тем самым избегаем трех вещей – риска, ответственности и опасности быть отвергнутыми.

Вы слишком самокритичны и склонны к самобичеванию

«Мне хочется выпороть себя всякий раз, когда я допускаю ошибку», – говорит один «заняньканный» в детстве человек. Взрослые, которых в детстве любили слишком сильно, слишком строго и критично относятся к самим себе. Им кажется, что их все время оценивают окружающие, особенно их собственные родители. Чего бы они ни добились, все кажется им недостаточным.

Почему же после всего того, что нам давали, после всех этих немыслимых родительских похвал мы так самокритичны? В детстве каждый из нас всегда был в центре внимания. Мы верили внутреннему голосу, который называют «внутренним критиком».

Мы очень рано усваиваем от родителей множество всяких «должен»: «Ты должен стать врачом или юристом», «Ты должен хорошо учиться», «У тебя должно быть много друзей», «Тебе все время должно быть хорошо», и очень скоро нам уже не нужны родители, чтобы слышать, чем мы должны быть – и заодно чем не стали. У нас возникает собственный внутренний голос, который и называется «внутренним критиком». Этот голос повторяет затверженный родительский припев – болезненную, негативную отповедь.

Вырастая, мы раздуваем усвоенные в детстве критические внушения, и типичная фраза родителей «Ты не сможешь сделать это, давай я сделаю за тебя» становится убеждением «Меня будут любить только в том случае, если я буду успешным человеком. Я должен выглядеть идеально и все делать идеально, иначе стану неудачником».

Уютно прижившийся в нас внутренний критик, поддерживаемый нашими негативными мыслями и питающийся ими, подрывает нашу веру в себя, порождает депрессии, побуждает нас избегать людей и благоприятных возможностей.

Вам кажется, что все вам должны

Ребенок, которого любили слишком сильно, вырастает с уверенностью, что ему положено только самое лучшее. Став взрослым, он обязательно вернет официанту не вполне идеальное блюдо, пожалуется на плохое обслуживание или потребует лучшего места.

В детстве нас обхаживали изо всех сил, и вскоре мы стали воспринимать это как само собой разумеющееся. Когда привилегии, материальные блага или внимание преподносят нам на блюдечке с голубой каемочкой, мы начинаем думать, что так будет всегда.

Мы вступаем в отношения с другими людьми, подсознательно ожидая, что и они тоже будут нас обхаживать. Тем самым мы обрекаем себя на глубокое разочарование. Когда мы входим в комнату, и никто не бросается к нам с вопросом «Как ты?», у нас возникает ощущение, что нас надули. Мы негодуем, когда не получаем желаемой работы, должности или зарплаты.

По мере того, как растет наше разочарование, мы начинаем искать таких отношений, в которых наш партнер будет заботиться о нас точно так же, как это делали наши родители. Мы выбираем в супруги человека чрезмерно заботливого и самоотверженного, отвечающего нашим ожиданиям. Такие отношения, неравные с самого начала, часто заканчиваются обидами и конфликтами.

Вы не умеете наслаждаться жизнью и радоваться текущему моменту

«К чему эти эмоции?» – часто говорят на это люди, которых в детстве любили слишком сильно. В детстве нас хвалили, когда мы подавляли свои чувства и «владели собой». Взрывы эмоций были для наших родителей опасными признаками и приводили родителей в замешательство.

Теперь мы боимся своих эмоций и считаем, что за их проявление нас будут критиковать. Теперь, даже в самые лучшие моменты жизни, нас не покидает ощущение безрадостности и нерешительности: а вдруг в этой радости момента мы забудемся и потеряем контроль над собой? Жизнь – дело серьезное. Дети, которых любили слишком сильно, склонны полагаться только на рассудок, постоянно анализируя себя и других.

Вам нелегко принимать решения

«Я даже не могу выбрать себе одежду, – признаётся одна женщина, которую в детстве любили слишком сильно. – Я иду к маме и спрашиваю ее мнение. Когда тебе за тридцать, это очень грустно».

Процесс принятия даже самых простых решений вызывает у тех, кого слишком сильно любили, болезненное чувство беспокойства и неуверенности. Они ждут «благословения» других, даже когда наилучший выбор совершенно очевиден.

Чрезмерно любящие родители, стремясь защитить ребенка и позаботиться о нем, склонны принимать за него все решения. Такая непомерная забота может обойтись ребенку очень дорого. Когда наши собственные попытки принять решение подрываются ревностным желанием родителей нам помочь, нам посылают сигнал, что наше мнение не имеет никакого значения. Мы так никогда и не приучаемся доверять своей интуиции и своим оценкам.

Если таков был наш детский опыт, повзрослев, мы становимся нерешительными. Мы ищем того, кто взял бы на себя ответственность за наши решения. Часто мы ищем мужа или жену, способных играть роль родителей, а сами оказываемся в этих взрослых отношениях в роли ребенка.

Вы боитесь успеха

Дети, которых слишком сильно любили и опекали, впоследствии с трудом находят свое место в жизни. Они поздно начинают жить своей жизнью, сначала проходя долгий период шатаний и бездействия. Очень часто они сами не позволяют себе добиться успеха. «Чем выше залезешь, тем ниже упадешь», – так они оправдывают свое поведение, упуская благоприятные возможности. Они ужасно боятся того, что, однажды добившись успеха, не смогут его повторить, а окружающие станут ожидать от них дальнейших успехов и будут разочарованы.

В реальной жизни люди всегда будут чего-то ожидать от нас, и это нормально. Но для человека, всю жизнь пытающегося соответствовать неоправданно высоким родительским ожиданиям, даже намек на то, что он может добиться еще большего, камнем ложится на сердце.

Другая причина боязни успеха – необходимость принимать ответственность за самого себя. Если в детстве вас любили слишком сильно, вместе с любовью родителей вы впитали уверенность в том, что о вас всегда позаботятся. Очень легко поддаться соблазну навсегда остаться под родительским крылом.

Успех же требует риска и, более того, независимости. Стать независимым и успешным – все равно что выполнять акробатические трюки на трапеции под куполом цирка без страховки. Мы боимся, что, избавившись от страховки в лице наших родителей и эмоционально отделившись от них, ударим в грязь лицом, ведь нас никто не научил подниматься с земли без посторонней помощи. Нет, уж лучше держаться подальше от этой ненадежной трапеции и не рисковать, пытаясь добиться успеха.

Вы страдаете от расстройств пищевого поведения

Для людей, которых в детстве любили слишком сильно, характерны булимия³, анорексия⁴ и переедание. Причины этих расстройств коренятся в привычке восполнять свои эмоциональные потребности едой.

Когда родители постоянно держат нас под плотным контролем, мы растем в очень ограниченном и бедном «пространстве» эмоций. Никто не уважает наших границ. У нас никогда не возникает ощущения самостоятельности и независимости. Мы не понимаем, где заканчивается наше личное пространство и начинается личное пространство другого человека.

Чрезмерная опека и настойчивое внимание могут стать настолько интенсивными и назойливыми, что мы начинаем ощущать их как насилие над собой. Иногда ожидания, которые возлагают на нас наши родители, становятся просто невыносимыми. Воспитываясь в семье, где никто не обращал внимания на возникавшие у нас потребности и не уважал их, мы вырастаем с неутоленной жаждой быть услышанными и признанными как самостоятельные личности.

Жизнь становится для нас постоянным поиском способов избежать неприятностей и тревог, связанных с близостью с другими людьми. Один из способов заглушить наши страхи – одержимость едой. Ненормальное пищевое поведение становится способом выйти из-под опеки доминирующих родителей. Оно также может быть способом выстроить себе «раковину» и спрятаться в ней. Когда мы полнеем или худеем настолько, что окружающие начинают смотреть на нас с тревогой, мы можем держать их на безопасном расстоянии.

Вы слишком сильно любите своих родителей

Возможно, чтение этой книги вызовет у вас неприятные ощущения. Оно может вызвать гнев, беспокойство и желание защитить ваших родителей от нападок. Может быть, вам захочется их оправдывать, покрывать, защищать, объяснить их поступки и простить их, потому что вы их любите, а книга, которую вы сейчас читаете, критикует их поведение.

Давайте повнимательнее посмотрим на это стремление защитить родителей. Мы склонны видеть их слабыми, хрупкими, подавленными, дезориентированными или несчастными. Зачем нам нужно видеть их именно такими? Да, иногда они несчастны. Конечно, они не всегда ведут себя идеально. Но они вряд ли так слабы или настолько беспомощны, как мы это себе представляем. Наши родители на протяжении двадцати лет или больше содержали семью, работали, воспитывали детей, общались с друзьями, путешествовали, каждое утро поднимались с постели и пережили много такого, что нам и не снилось. По нормальным, общепринятым стандартам их надо признать уверенными в себе, сильными, жизнеспособными людьми. А мы считаем их беззащитными и бросаемся им на выручку.

Если анализ отношений с родителями вас расстраивает или заставляет чувствовать себя виноватыми, подумайте вот о чем: вы вполне можете заново проанализировать ваши взаимоотношения с родителями, не прекращая эти отношения. Вы можете задаться вопросом: почему, когда вы не оправдываете родительских ожиданий, вы злитесь или становитесь несчастными, но по-прежнему глубоко любите родителей? Вы можете выяснить, почему вам бывает так тошно, когда вы идете против «семейных устоев», и сохранить при этом тесную связь с отцом и матерью. Вы можете разобраться со своим чувством вины и потребностью постоянно искать одобрения родителей, не предавая их. Вы можете научиться отвечать на их любовь и при этом не любить родителей чрезмерно, забывая о самих себе. Вы можете предоставить родителям свободу поступать точно так же.

Для начала попробуйте посмотреть на своих родителей более объективно. Они сильнее, чем вы думаете. Вы сами были вовлечены в процесс чрезмерной опеки и навязчивого контроля, и тоже несете за это ответственность. Вы и ваши родители зависите друг от друга. Чрезмерная любовь к вам родителей причинила им столько же неприятностей, сколько и вам – ответная чрезмерная любовь к ним.

В любых взаимоотношениях всегда есть две стороны, но, чтобы отношения начали меняться, достаточно действий одной из сторон. Наши родители достаточно сильны, чтобы пережить наш анализ взаимоотношений с ними и понять, чем эти отношения были для нас и для них.

Может быть, вы найдете у себя не все из перечисленных выше характерных черт. Но если вы обнаружили многие из них, будьте уверены – вы не одиноки. Эти особенности в той или иной мере присущи большинству из тех, кого в детстве родители любили слишком сильно.

«Пережить» детство, выйти из него «целым и невредимым», даже воспитываясь в самых лучших семьях, – трудная задача, требующая определенных усилий. Иногда именно благие намерения родителей косвенно мешают развитию у столь любимых ими детей уверенности в себе и других положительных качеств, которые родители надеялись в них воспитать. Иногда не само поведение родителей, а наши собственные нездоровые потребности надолго привязывают нас к родителям после того, как нам уже следует полагаться только на себя и жить своей жизнью. И здесь, чтобы измениться, нам нужна помощь и поддержка. Только до конца разобравшись в том, как и почему нас любили слишком сильно, мы можем избавиться от негативных моделей поведения и начать меняться к лучшему.

Мы вовсе не призываем вас стать неблагодарными по отношению к родителям, давшим нам столь многое, или в чем-либо винить их. Мы также не призываем вас винить во всем самих себя. Эта книга о том, как научиться принимать себя такими, какие мы есть, научиться лучше понимать себя и окружающих и обрести способность изменить самих себя и свою жизнь.

2. Изнеженно-обездоленный ребенок
«Мы дали тебе всё»

Каждый месяц я получаю по почте чеки от отца. Я отправляю их обратно, но отец все равно продолжает их присылать. Друзья считают меня чокнутой, потому что я не беру у него деньги. Это трудно объяснить, но все, что отец дает мне, идет «с нагрузкой», которая связывает меня по рукам и ногам. Он готов дать мне все на свете – кроме свободы и права быть собой.

Карен, 21 год, секретарь

В нашем языке нет другого слова, столь двусмысленного, намекающего на неисполненный долг, и столь сильно окрашенного обидой, как слово «спасибо», когда мы говорим его нашим родителям. Бормоча «Мама, папа, спасибо», неловко переминаясь с ноги на ногу и отводя глаза в сторону, мы чувствуем себя беззащитными как дошкольники.

Почему так происходит? Мы отлично понимаем, чем обязаны своим родителям. Кажется, никто на свете не заслуживает нашей благодарности настолько, как родители, сильно любившие нас. Для них слово «любить» было синонимом слова «отдавать». Они не могли дать нам того, чего не имели сами, но ничто на свете не помешало бы им сделать так, чтобы у нас было все, в чем мы, по их понятиям, нуждались.

Во всем мире не сыщешь другого человека, который столь же охотно делал бы для нас всё и всем нас обеспечивал. И тем не менее нам трудно говорить родителям «спасибо». Неужели мы испорченные и неблагодарные? Или нам давали слишком много?

Большинство родителей дарят детям свое время, внимание и материальные блага, но чрезмерно любящие родители дарят чрезмерно много. Что это значит – давать слишком много? Трейси, тридцатичетырехлетняя школьная учительница, рассказывает свою историю, на примере которой видно, каково живется ребенку, окруженному альтруистами-дарителями, которые любят ребенка слишком сильно и одаривают его сверх всякой меры.

«У матери никогда ничего особенного в жизни не было, – начинает Трейси свой рассказ. – Он была не из тех, кто целыми днями занимается благотворительностью или бегает по подругам. Ее «коньком» были мы.

Если мне становилось скучно, мать бросала все дела и отправлялась со мной в зоопарк, или по магазинам, или в кино. Она ни разу не сказала: «Почему бы тебе не позвонить друзьям?» или «Трейси, я занята. Неужели ты не можешь найти себе дело?»

Ей несносна была даже мысль о том, чтобы оставить нас с няней, так что мы с братом Марком везде ходили с ней и с отцом. Родители никогда ничего не планировали на субботний вечер, не спросив сначала, что собираемся делать мы, и потом включали нас в свои планы. Они ни разу не ездили без нас в отпуск.

Наш дом сделался местом сборищ наших друзей. Мы переворачивали всё вверх дном, а мама за нами убирала. И не то чтобы она не ругалась. Ругалась. Но это ничего не меняло. Моя мать не может сердиться на кого-либо дольше двух минут. Она, бывало, покричит на нас и тут же извиняется.

«Похоже на идеальное детство? – Трейси смеется, потом призадумывается. – На первый взгляд, да. Знаете, можно быть вполне избалованным ребенком, даже если у родителей нет кучи денег. Мы никогда не были богаты, но нам на все хватало, и я никогда ни в чем не нуждалась.

Забавно, что сама я никогда ни о чем не просила родителей. Это всегда была мамина инициатива: «В следующем году у тебя начинаются старшие классы, тебе нужно приодеться» или «Тебе нужны джинсы, такие, как все носят». На самом деле приодеться надо было бы ей, но она часто говорила: «Я никуда не хожу. Зачем мне обновки?»

Трейси приучилась полностью полагаться на мать, и та ее никогда не подводила. Мать заботилась о ней, матери всегда было до всего дело. «Я была тихоня, и ее это тревожило. Когда мы обедали вчетвером, Марк вытворял всякие штуки, а я сидела и тихонько ковыряла вилкой в тарелке. Вдруг я чувствовала на себе мамин взгляд: «Что с тобой, Трейси? Почему ты не ешь?»

Я отвечала «Ничего», она спрашивала снова и снова, и я наконец срывалась и кричала: «СО МНОЙ ВСЕ В ПОРЯДКЕ! ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ!» – и убегала к себе.

Очень скоро мать появлялась у моей двери. Я знала, что она обязательно придет. В нашем доме детям не позволялось чувствовать себя несчастными. Она садилась на мою кровать и не уходила, пока не выпытает, что́ именно меня так расстроило. И тогда она принималась объяснять, как не правы мои учителя, как не правы мои друзья, как не прав мой парень. Все, на кого я сердилась, были не правы. И мать вовсе не притворялась. Она всегда считала, что я ни в чем не виновата. Должна сказать, что мне от этого становилось легче.

Много лет спустя, при прохождении курса психотерапии, я, бывало, замолчу, уставлюсь в пол и жду, когда психотерапевт вытянет из меня, что́ со мной происходит. И потом жду, чтобы он сказал, что я права, а все остальные не правы. И когда он ничего подобного не говорил, я приходила в бешенство.

Мама часто говорила: «Трейси, ты знаешь, что мы с папой луну с неба достанем, чтобы тебе было хорошо».

И достали бы. Никогда в жизни никто не вкладывал столько энергии в то, чтобы мне было хорошо. Вот очень характерный пример. Однажды мне было скучно, и я начала ныть, что вот, мол, хочу найти какую-нибудь работу на неполный день после школы. Я пошла в один магазин и заполнила там анкету, но больше ничего искать не стала, а просто сидела и скулила. Кончилось тем, что мать обошла все соседние магазины и всем рассказала, какая у нее способная дочь. Наконец, она уговорила кого-то, и меня взяли в магазин фототоваров».

Смущенно улыбаясь, Трейси вспоминает: «Я проработала там около месяца. Вытирать пыль с фотоаппаратов и раскладывать по полкам фотоальбомы было тоскливо, и однажды я просто не вышла в свою смену. Этим все и закончилось. И так у меня бывало много раз. Я просто растворялась в воздухе – и пусть они там сами разбираются, что со мной случилось. Ну или пусть мама позвонит».

Окончив колледж, Трейси продолжала жить с родителями. Они никак не поощряли ее желание жить отдельно и даже отговаривали ее, когда Трейси заводила об этом речь. «Я пошла работать учителем в среднюю школу, и, хотя платили там немного, мне нравилось иметь в своем распоряжении целое лето. Директор меня ненавидела: она ожидала, что я буду оставаться после уроков и заниматься с детьми спортом или заседать во всяких учительских комитетах. Но мне платили только за время до трех, и я считала, что именно в этот момент имею полное право уходить домой.

Впрочем, ничего выдающегося меня дома не ожидало. Бо́льшую часть времени я чувствовала себя словно в тюрьме или в психушке. Я не встречалась с мужчинами – во всяком случае, ни с одним, с кем бы я могла завести роман. Даже лучшие друзья все чаще оказывались слишком заняты, чтобы побыть со мной. Я упрекала их в том, что они не звонят, а они отвечали: «А почему ты сама хоть иногда не позвонишь? Все ждешь, что позвонят тебе и что-нибудь для тебя придумают».

Но я никогда особенно не умела ничего такого придумывать. Не успеешь опомниться – вот и выходные, и очередная неделя кончается тем, что я опять сижу дома и смотрю телевизор.

Мне было двадцать пять, а я чувствовала себя так, как будто жизнь еще не начиналась; я была вечно измотанной, но при этом ничего не делала. Я начала подумывать, что, если стану жить отдельно от родителей и ближе к центру города, в моей жизни многое изменится.

Как-то раз в выходной день я поехала в центр на метро и стала искать квартиру, которая была бы мне по карману. Такое дело без помощи матери – это трудно, но я ее с собой не взяла. Это же мой большой рывок к независимости, да? Ну, к концу дня я совершенно выдохлась. Все квартиры казались одинаковыми. У меня все перепуталось в голове, и я сняла что попало.

Надо признаться, квартира была ужасная. По стенам бегали тараканы, с потолка свисал кусок штукатурки, в ванной рыжело большое пятно ржавчины. Но меня уже утомили поиски, поэтому я внесла залог и подписала договор.

На следующий родители приехали посмотреть квартиру и пришли в ужас. Мать сказала: «Ты не можешь здесь жить». «Но зато мне это по карману!» – вопила я.

Мы обе бились в истерике; отец отвел нас к машине. Он поездил по городу и припарковался у стильного многоэтажного дома в элитном районе.

Мы вошли, и я подумала – вот это да, круто! Там даже был крытый бассейн и солярий. Я очень живо себе представила, как буду здесь жить.

Я понимала, что стоить это должно больше, чем я могу себе позволить, но не сказала ни слова. Родители сказали: «Вот здесь ты можешь жить».

И я въехала, и каждый месяц они присылали чек, чтобы помочь оплатить квартиру. Даже смешно. Вот, захотела вырваться и жить одна, а кончилось тем, что в двадцать пять лет получаю пособие от родителей».

Приближался ее тридцатый день рождения, когда Трейси вдруг поймала себя на том, что регулярно наведывается к врачу с жалобами на постоянную усталость и боли в желудке. Тот не нашел никаких расстройств и посоветовал пойти на психотерапию. Трейси была вне себя. «Я немедленно сменила врача. Я понимала так, что психотерапия – это для тех, над кем поиздевались или у кого эмоциональные проблемы. Да кому в голову взбредет, что мне нужна психотерапия?»

Трейси уговорил пойти к психотерапевту ее брат Марк. «Мы были близки, и он, как оказалось, знал меня лучше, чем я могла предположить. Внешне моя жизнь выглядит вполне прилично. У меня прекрасная квартира и хорошая работа. Я работаю и живу вроде бы нормально, но на самом деле просто поддерживаю свои жизненные функции. Я в постоянной депрессии. Мне ничего по-настоящему не интересно. В моей жизни ничего не меняется.

В этом трудно признаться, но я очень одинока. Я несчастна, но не знаю, что́ нужно сделать, чтобы быть счастливой. Меня спрашивают, что я умею делать хорошо, а я не знаю. Я жалуюсь на жизнь, но ничего не делаю, чтобы ее изменить.

Я – большое разочарование для моих родителей, я это знаю. Они столько в меня вложили, и уж, по крайней мере, я должна была бы чувствовать себя счастливой. То, что я нахожусь в постоянной депрессии и лечусь, убивает их, но они платят за лечение. Они звонят мне со всякими предложениями. Так и вижу, как они сидят вместе дома, мучаются моими проблемами и спрашивают друг друга: «Как бы нам сделать так, чтобы у Трейси в жизни произошло что-нибудь хорошее?»

Их самой последней идеей было нам всем вместе открыть семейный ресторанчик быстрого питания. Они готовы были вложить в него все накопленные ими сбережения. Отец сказал: «Ты, Трейси, будешь главной. Мы не будем вмешиваться. Мы просто хотим, чтобы ты была счастлива».

Но я не смогла и не смогу. У меня сейчас просто нет сил».

На первый взгляд трудно понять, как Трейси, которая ребенком нежилась в море внимания со стороны обоих родителей, изо всех сил старавшихся сделать ее счастливой, выросла депрессивной личностью, нуждающейся в психологической помощи.

Родители обхаживали Трейси, считая, что отсутствие всякой нужды и потрясений создаст прочный жизненный фундамент любимому ими ребенку. Так что же случилось?

Для матери Трейси быть любящим родителем значило без конца готовить, убирать, возить ребенка на машине, организовывать, слушать, нежить и потакать. В известной степени так оно и есть. Но родители давали Трейси слишком много.

Трейси очень рано выучила правила игры. При малейшем выражении недовольства, а то и безо всякой причины, отец с матерью инстинктивно мчались на помощь. Когда ей бывало плохо, они старались решить ее проблемы. Когда ей нужна была работа или квартира, они находили для нее и то, и другое. Родители присвоили ее обязанности.

В начальной школе, когда дети извлекают самые глубокие уроки из собственных ошибок, Трейси каждый день, возвращаясь домой, слушала убедительные доводы матери о том, что во всех ее ошибках и промахах виноват кто-то другой. Матери было невыносимо видеть Трейси расстроенной, и она пыталась найти рациональные объяснения любым страданиям дочери – таков был ее способ любить и опекать своего ребенка.

Чем обернулось все это одаривание для Трейси? Потерявшая ко всему интерес, не знающая покоя, вечно выжидающая, она провела бо́льшую часть жизни в надеждах, что вот-вот случится что-то такое, что сделает ее счастливой. У нее выработалось убеждение, что брать жизнь в свои руки и брать ответственность за собственную жизнь просто незачем.

Поскольку Трейси привыкла к тому, что родители обязательно предугадают и удовлетворят ее потребности, она так и плыла по течению, сонная и зевающая, не имея ни сил, ни честолюбия, чтобы делать что-то самой, а не только брать то, что дают. Она была уверена в завтрашнем дне, потому что знала, что всегда может положиться на родителей, и была им за это благодарна. Она могла всегда рассчитывать на то, что ее выручат, если принятое ею решение окажется неправильным. Как и многие другие дети, которым было дано слишком много, она променяла свободу и чувство собственного достоинства на более легкую дорожку, ту, что расстилала перед нею зависимость от родителей.

Результатом этой зависимости стала неуверенность в себе. Трейси предпочла избегать всего, что могло бы выявить ее несостоятельность. Когда надо было принять решение, она теряла способность двигаться. Она не могла поставить себе цель, найти приносящую удовлетворение работу, даже позвонить друзьям и предложить где-нибудь провести вечер.

Изнуряющая пассивность, характеризовавшая ее подход к жизни, была на самом деле страхом, а не физической усталостью. Это была защитная реакция на необходимость как-то справляться с растущим ощущением собственной несостоятельности.

Трейси – типичный пример изнеженно-обездоленного ребенка, феномена, который в большинстве случаев создают, сами того не желая, слишком любящие родители. Чрезмерные дозы любви, внимания, денег, времени – всего того, что имели и могли ей дать родители, – лишали ее основополагающего: веры в свои силы, самоуважения, внутреннего побуждения к инициативе, к настойчивости, к самодостаточности. Трейси никогда не умела мобилизовать ресурсы, которые позволили бы ей обрести чувство самоуважения и контроля над своей жизнью. Преградой на этом пути стояли ее родители, действовавшие из самых что ни на есть благих побуждений.

На детей, растущих в подобных семьях, ежедневно обрушивается лавина материальных благ и услуг, в которых они, по убеждению родителей, нуждаются. Такие дети сами никогда не требуют к себе внимания отца или матери. Им это просто ни к чему. Они не упрашивают, не торгуются за игрушки, наряды, карманные деньги. Им даже и просить почти не приходится. Здесь переходят почти все границы и выполняют почти все желания. Родители, даже собираясь сказать «Нет», говорят «Да» и делают за детей то, что те вполне способны сделать сами.

Непомерно щедрые родители часто полагают, что знают потребности своих детей лучше, чем кто-либо другой, а уж тем более сами дети. Такие родители знают, что́ лучше всего; а лучше всего – это следить, чтобы дети не подвергались опасности и не лезли туда, где можно упасть или, скажем, расстроиться. Никогда не иссякающий поток помощи и наставничества перехлестывает все разумные границы, а собственные идеи детей редко поощряются, не уважаются и даже не принимаются во внимание.

Такие родители считают, что чем больше они дают и чем больше наставляют, тем больше «любят», и тем счастливее будут дети в итоге. Их любовь – это пища, которую они готовят, деньги, которые выкладывают, ночи за кухонным столом, где они делают с детьми уроки; это сюрпризы и подарки, которыми они заваливают своих детей. Любовь – это все, что они в силах сделать, чтобы вымостить детям их жизненный путь.

Но при всей этой щедрости получают ли дети то, что им на самом деле нужно? Те из нас, кто рос в семье, похожей на семью Трейси, не всегда уверенно ответят на этот вопрос. Мы знаем, что наши родители нас любили. Мы знаем, что у нас была еда, крыша над головой, внимание, контакт с родителями. Мы считаем свое детство счастливым, потому что родители давали нам так много.

Но чтобы полностью реализовать свой потенциал, нам было необходимо кое-что еще, чего мы не получали:

➧Признание и поддержка наших инициатив.

➧Уважение и терпимость к нашим подлинным мыслям и чувствам.

➧Свобода проявлять любознательность и принимать самостоятельные решения.

➧Поощрение наших сильных сторон и признание слабых.

➧Поддержка наших творческих способностей.

➧Вера в свои силы.

➧Ощущение, что мы вносим свой вклад в жизнь семьи.

➧Ощущение, что мы – хозяева своей жизни и сами ею управляем.

➧Возможность поделиться чувствами утраты, печали, гнева.

Не исключено, что родители дали нам «всё», но лишили этого. В этом сущность понятия «изнеженно-обездоленный ребенок».

На то, чтобы вскармливать и нежить нас, нашим родителям отведено определенное время. Первые несколько лет жизни мы бы не выжили, если бы нам пришлось полагаться только на самих себя. Но по мере нашего роста все более важной задачей родителей становится воспитание в нас самостоятельности и уменьшение меры нашей зависимости от них. Продолжая нас баловать, родители косвенно приучили нас полагаться больше на способности других, чем на свои собственные; быть пассивными, а не активными; демонстрировать озабоченность или подавленность, ожидая, чтобы кто-нибудь пришел к нам на выручку. Как сказал один человек: «Когда дела принимают крутой оборот, мои родители круто берутся за дело».

Развитие самоуважения и повышение самооценки напрямую связано с умением справляться с насущными задачами и, как следствие, с чувством собственного достоинства, с верой в свои силы. М.-Ф. Басх, известный психиатр, автор книги «Что такое психотерапия», пишет: «Настоящее самоуважение, подлинное ощущение себя как человека, которого есть смысл воспитывать и защищать, способного расти и развиваться, происходит из живого переживания собственной ценности… Никто не в состоянии передать другому это ощущение собственной значимости; каждый должен сам обрести его для себя».

Вера в свои силы вырастает из опыта, показывающего нам, что у нас достаточно способностей совершать задуманное. Непомерно любящие родители в своих усилиях облегчить детям жизнь непреднамеренно закрывают своим чадам выпадающие им благоприятные возможности обрести это чувство самоуважения. Выручая детей, беря контроль над ситуацией на себя и вынося свои решения, они в то же время лишают их инструментов и опыта, необходимых для того, чтобы стать хозяевами собственного мира.

Наши детские переживания оказывают огромное влияние на то, как складывается наша жизнь и какого рода личность мы представляем собой сегодня. Вера в свои силы в детстве порождает уверенность и самоуважение в зрелом возрасте. К сожалению, опыт успеха, достигнутого благодаря нашим собственным достоинствам и заслугам, без «помощников», дается нам редко, так что путь к уверенности в себе для нас нелегок, если вообще возможен. Если наши родители всегда выручали нас из беды, и у нас так и не накопилось достаточно навыков и ресурсов, чтобы справляться с жизненными неудачами. И вот теперь, став взрослыми, мы избегаем трудных задач. Мы бредем по жизни в поисках того, кто направил бы нас, посоветовал, что нам делать, поруководил нами, пробудил в нас заинтересованность, дал нам материальные блага. Даже если мы многого достигаем – а те, кого в детстве любили слишком сильно, часто достигают многого, – нам никогда не бывает достаточно. Для полного счастья нам необходимо одобрение и благословение со стороны.

Нет ничего удивительного в том, что с такой историей, как наша, мы склонны под любовью понимать желание другого человека помогать нам и контролировать нас, потому что именно к этому нас приучили с детства. Мы выискиваем себе людей, которые добровольно взяли бы на себя ответственность за нашу жизнь. Именно эти люди, в нашем понимании, «любят» нас по-настоящему.

А если серьезно, что же такое любовь? Морган Скотт Пек в книге «Нехоженые тропы» определяет любовь как желание отдавать себя другому с целью питать духовный рост и развитие – свое или другого. Сила этого определения в том, что развитие в нем подчеркивается как результат того, что мы даем другому. Но, утверждает Пек, давать – не всегда означает способствовать росту другого человека. Иногда для духовного развития другого лучше придержать то, что мы могли бы легко предоставить, особенно если любимый нами человек способен достичь желаемого самостоятельно. «Давать с умом» – вот как называет это Пек. Иногда надо принимать продуманные и даже болезненные решения и не оказывать помощь – в тех случаях, когда давать значило бы задерживать развитие и воспитывать несамостоятельность.

Так определять любовь мы не учились. Нашим родителям было слишком мучительно, лишив нас чего-то, наблюдать, как мы терпим неудачу или страдаем, даже если объективно именно это было нам полезнее всего. Путь, которым мы шли, привел к несамостоятельности, к зависимости от родителей – от их одобрения, внимания, мнения и иногда даже от их финансовой поддержки.

Люди, терпевшие в детстве нужду, недоумевают, как можно жаловаться на то, что вам давали слишком много: «О чем это они скулят? Мне бы таких родителей, чтобы так меня любили!»

Но те, кого в детстве любили слишком сильно, знают, о чем «скулят». Да, родители нас любили, тут и говорить не о чем. Но за всем этим беспрерывным дарением стояла не только любовь, но и нечто иное. Иногда это «задаривание» имело очень мало отношения к нам и нашим потребностям.

Мы говорим не о тех родителях, которые дают соразмерно потребностям, дают, потому что любят и заботятся, или просто потому, что любовь, которой они одаривают детей, сама по себе приносит радость. Нет, мы говорим о родителях, которые дают и дают до изнеможения, которые то и дело слышат от своих детей: «Пожалуйста, не надо больше!» – но не могут остановиться. Такие родители дают слишком много потому, что у них есть такая потребность. Эта неосознанная и неудовлетворенная потребность и движет ими, доводя до того, что все остальное теряет значение.

Когда нам без конца дают, порой становится неуютно. Мы подозреваем, что все это дарение рассчитано на то, чтобы мы чувствовали себя в долгу. В этих обстоятельствах дети нередко чувствуют скрытые мотивы, негласную договоренность, что в ответ они должны совершать вполне определенные действия. Вот, например, история Тони.

«У моих родителей был тяжелый развод, – начинает Тони. – Мать поклялась, что, если отец ее оставит, он никогда не увидит меня и сестру. Отец угрожал, что подаст в суд и привлечет полицию, потому что никто не смеет препятствовать ему видеться с детьми».

Со временем вопрос уладили, Тони и его сестра Лори стали проводить с отцом выходные раз в две недели. «Забавно, но я не помню, чтобы до развода у нас была куча шмоток и игрушек, – говорит Тони. – Мы не жили в нужде, но и не были избалованы. Уж во всяком случае, я не помню, чтобы мы всей семьей ходили в ресторан, ну разве что в «Макдоналдс». Но когда отец ушел, все изменилось. Каждый раз, когда мы с ним встречались, он вел нас в дорогой ресторан. Представляете себе? Малявки пяти и семи лет ужинают в одном из лучших ресторанов города. Бессмысленная трата денег. Мы всегда заказывали гамбургеры, потому что ничего другого не знали.

Кроме того, каждый раз нас ждали подарки. Причем не какие-то там дрянные игрушки, а музыкальные центры и телевизоры. И каждый раз, когда мы приносили их домой, у мамы случалась истерика».

Как и многие дети разведенных родителей, Тони надеялся, что мать с отцом снова сойдутся. Когда мать снова вышла замуж, все его мечты рухнули. Вскоре его родители стали соревноваться между собой в том, кто из них больше даст детям.

«Когда отец, бывало, свозит нас куда-нибудь на рождественские каникулы, мама тут же начинает планировать еще лучшую, более продолжительную поездку. Отец поведет нас в цирк – мама на ледовое шоу. Оба одаривали нас деньгами. Мы с Лори ни о чем не просили. У нас просто все было.

Я так думаю, – задумчиво признается Тони, – все то, что покупали нам родители, должно было служить компенсацией за их развод. Но они просчитались. Я, бывало, распакую немыслимую кучу подарков на день рождения и думаю – вот это да! Потом поворачиваюсь и вижу, что мама за мной наблюдает. И в ее глазах я вижу что-то такое, чего объяснить не могу. Я хочу сказать «Спасибо», причем совершенно искренне, но у меня во рту словно привкус какой-то горечи.

Забавно, но каждый из родителей в разное время читал мне нотации о том, что такое деньги и что я не должен воспринимать все, что получаю, как должное. Отец пускался в рассказы о том, как ему приходилось зарабатывать себе на жизнь с двенадцати лет. Оба порасскажут таких историй, а потом возьмут да и осыплют деньгами.

Может быть, они ревновали нас друг к другу, но откуда мне было это понять? В нашей округе детям приходилось выпрашивать у родителей пять долларов, чтобы сходить в кино. Я никогда не рассказывал товарищам, как это было у меня, хотя, готов поспорить, они все видели. Каждое лето я устраивался на временную работу, но не потому, что мне нужны были деньги, а чтобы быть как все».

По мере того, как Тони становился старше, он стал все чаще ссориться с родителями. «Даже и не скажешь, почему мы ругались. Просто вдруг перестали ладить. Что бы они ни делали, меня все раздражало. Как-то раз после большой ссоры отец появился вечером у наших дверей с новым кожаным пиджаком для меня. Я закричал: «Вот так ты решаешь все проблемы!» и убежал в дом. Мне нужно было уважение, а он принес кожаный пиджак. Он назвал меня неблагодарной свиньей и стал меня игнорировать. А мне было наплевать.

Лори до всего этого не было никакого дела. Меня она считала чокнутым. Уж она-то выдаивала из родителей что только могла. Помню, как отец с матерью ругались, когда он подарил ей на шестнадцатилетие машину.

«Ей еще рано иметь собственную машину! – кричала мама. – Тебе на самом деле совершенно все равно, что с ней происходит! Тебе хорошо, ведь не ты их воспитываешь!»

Это явно задевало отца, и мне даже стало его жаль. Настоящая-то причина была в том, что мама уже несколько месяцев назад задумала сама подарить Лори машину на день рождения. Отец ее просто опередил.

Хотите знать, во что теперь превратилась моя сестра? В вечно ноющую и всем недовольную клячу. Она никогда не работала. Ей никогда не удавалось сохранить отношения с парнем дольше месяца. Лори думает в первую очередь о себе, и в последнюю – о других. Она вертит родителями, как хочет, и они делают для нее всё. Если она чего-то хочет, и не может получить это от матери, то получает от отца. И никто не замечает, что́ с ней происходит. А если бы и заметили, им это не важно. А избалованный и неблагодарный – я. Но я их денег не возьму. Пусть сестренка кушает на здоровье».

На первый взгляд может показаться, что родители Тони и Лори давали им так много для того, чтобы обеспечить их потребности и облегчить им жизнь после своего развода. Кажется, именно любовь заставляла их обеспечивать детей всем, что им могло понадобиться, пусть даже семья больше не жила под одной крышей.

Но более внимательный взгляд обнаруживает скрытые мотивы и манипуляционные игры, направленные на удовлетворение потребностей именно родителей, а не детей.

Когда ощущения утраты и одиночества выходят наружу, как это всегда случается при разводе, они нарушают наше равновесие и обостряют чувство вины и самоуничижения. Мы хотим вернуть самоконтроль и мобилизуем для этого все доступные нам ресурсы. В случае с родителями Тони таким ресурсом были деньги. Отец кормил Тони и Лори дорогими обедами и дарил подарки не потому, что они в этом нуждались или хотя бы этого хотели, но чтобы компенсировать себе чувство неуверенности и беспомощности. Он вполне правомерно опасался, что, не живя больше с детьми, утратит былую связь с ними. Новое замужество бывшей жены усилило эти страхи, добавив к ним еще и страх быть замещенным другим мужчиной, который будет постоянно жить с детьми и, несомненно, оказывать на них влияние. Средством справиться с этими страхами стали для него подарки, обеды, поездки и карманные деньги.

Мать Тони, напуганная усилиями бывшего мужа перетянуть детей на свою сторону, стремилась «перебить цену». Каждый новый подарок был выпадом против его самолюбия.

Ни у одного из родителей не было сознательных намерений использовать детей в своей борьбе друг с другом. Все люди стремятся обеспечить свои неудовлетворенные потребности, бессознательно привлекая для этого любые средства. Родители Тони давали детям слишком много потому, что испытывали необходимость устроить всё так, чтобы после развода не оказаться забытыми или кем-нибудь замененными. Оба испытывали страх одиночества и неуверенности в будущем. Признательность детей за подарки внушала им чувство, что они действуют как надо, что они нужны.

Тони не мог до конца понять скрытые мотивы, стоящие за родительскими дарами, и сделался подозрительным. Все эти деньги и вещи, которые ему давали, смущали его, потому что он инстинктивно чувствовал желание родителей уязвить друг друга. Ему также передавалось их чувство отчаяния. Тони ощущал свою несостоятельность, потому что не мог дать родителям того, что было им нужно. Отсюда глубокое чувство горечи. Сочетание пассивного с агрессивным в его поведении, а потом и просто эмоциональные взрывы стали для него средством наказать родителей за все свои страдания.

Однако реакция Тони на неуемную родительскую щедрость существенно отличалась от реакции его сестры Лори. Лори все принимала и просила еще, купаясь в потоках родительского внимания, но последствия для нее оказались столь же далеко идущими.

Опыт детства, проведенного в такой семье, где любовь проявляли в виде денег и материальных благ, научил Лори, что счастье – это погоня за вещами и обретение их. Уверенность в завтрашнем дне оказалась для нее в прямой зависимости от того, сколько она могла приобрести.

В семьях, где на приобретении собственности ставится основной акцент, дети часто начинают мерить свою личную ценность количеством и качеством вещей, которыми владеют. Дети, у которых есть джинсы от знаменитого кутюрье, чувствуют себя более «ценными», чем те, кто покупает джинсы на распродаже в супермаркете. «Мы любим тебя, и поэтому дарим тебе всё это» транслируется в пагубное внушение, будто любовь измеряется количеством материальных благ, которые мы можем предоставить, а счастье – количеством имущества, которым владеем. Пустоту в семье восполняют тем, что покупают детям новые «игрушки». В долгосрочной перспективе результат таков: дети, которых так нежили, вырастая, ищут уверенности в своем будущем и счастья не в себе самих, а в чем-то внешнем. Когда они чувствуют себя неуверенно, они пытаются подавить это чувство приобретением материальных благ.

Лори и Тони были непохожи, но оба они не могли испытывать благодарность к родителям; им было трудно даже просто сказать родителям: «Спасибо». Так часто случается, когда детям дается слишком многое. Такие дети не столько избалованы, сколько обозлены, потому что чувствуют, что ими манипулируют с помощью подарков, вместо того чтобы уважать и ценить такими, какие они есть.

Родители Тони и Лори столь многое давали детям для того, чтобы отомстить друг другу и «купить» преданность своих детей. Но есть много других причин, отчего родители дают слишком много. Давая детям слишком многое и неистово помогая им, родители могут удовлетворять множество собственных потребностей. Вот несколько самых распространенных причин для подобного поведения:

Чтобы поднять собственную самооценку. Человек, не уверенный в своем будущем и в себе самом, может попытаться доказать себе, что он вполне хорош как отец или мать. «Я хороший человек – смотрите, как много я делаю для своих детей», – вот что родители бессознательно стараются продемонстрировать, давая детям слишком многое.

Чтобы как-то компенсировать собственные лишения в детстве. «Я не хочу, чтобы мои дети мучились, как я когда-то», – как бы говорят многие родители. Иногда дети вырастают с огромным чувством вины противоположного характера: если они никогда не страдали и даже особенно не напрягались, то не достойны владеть тем, что им дают.

Чтобы избавиться от чувства вины и дискомфорта. Неудачи детей порой заставляют родителей вспоминать собственные провалы и страдания. Тогда у них было мало резонов бороться со своим чувством дискомфорта, но теперь они могут предотвратить похожие провалы детей, делая за них то, что при некотором дополнительном усилии дети могли бы сделать и сами. В глубине души, на бессознательном уровне родители чувствуют примерно следующее: ты, мол, унаследовал мои слабости и несовершенства, и мне труднее признать их в тебе, чем в себе. Я чувствую себя виноватым каждый раз, когда тебе плохо. Я чувствую себя виноватым каждый раз, когда совершаю ошибку вместе с тобой. Позволь мне воздать тебе за это.

Чтобы заполнить внутреннюю пустоту. Безудержное «задаривание» цветет пышным цветом в семьях, где брак не удовлетворил потребностей одного из супругов (или обоих), но продолжает существовать «ради детей». Обычно один из супругов чувствует себя покинутым, и тогда он начинает безудержно одаривать детей, бессознательно полагая, что это не позволит детям тоже покинуть его или ее. Центр внимания переносится с брака на детей.

Чтобы восполнить отсутствие другого родителя. Один родитель может быть алкоголиком, или садистом, или эгоистом, или больным, или безразличным к детям. Второй родитель в подобной ситуации может чувствовать себя виноватым и будет бояться, что ребенок вырастет с эмоциональными проблемами, если не восполнить этот пробел. Пытаясь восполнить недостающее, этот родитель перебарщивает и начинает давать слишком много. Ребенок-то все равно ощущает потерю другого родителя, но теперь на это еще накладывается чувство вины по отношению к первому родителю, дающему слишком много, – вины за то, что его боль не удается заглушить.

Чтобы восполнить собственное отсутствие. К этому часто склонны родители, слишком занятые работой и карьерой и редко бывающие дома. Чтобы «расплатиться» за свое постоянное отсутствие, они покупают детям подарки, слишком многое им позволяют, потворствуют любым их желаниям, сколь бы безумными они ни были. Чувство вины – очень мощный стимул неуемного дарения, потому что, одаривая другого, человек считает себя уже не таким большим эгоистом.

Чтобы изменить поведение ребенка. Как только ребенок начинает сердиться или расстраивается, слишком любящие родители бегут на подмогу с заменителем соски – с деньгами, машиной, обещанием новых нарядов, позволением гулять всю ночь – с чем угодно, только бы не было скандала. Эмоциональные взрывы угрожают власти родителей, которым необходимо держать все под контролем. Ребенок же приучается изменять свое поведение за взятку. Впоследствии он приучается манипулировать родителями и вымогать все новые и новые взятки.

Итак, родители, которые дают слишком много, делают это из-за своих неудовлетворенных потребностей. Впервые осознать, что все дело именно в их потребностях, – очень неприятная для нас штука, ведь мы зачастую представляем наших родителей этакими идеальными людьми, сверхчеловеками, непогрешимыми и не имеющими никаких потребностей. Больно осознавать, что наши родители в чем-то нуждаются. Когда мы понимаем, что они стремятся удовлетворить свои эмоциональные потребности, используя нас и за наш счет, то бываем ошеломлены и подавлены этим открытием. В то же время мы изо всех сил стараемся дать нашим родителям то, в чем они, по нашим представлениям, нуждаются, потому что любим их и хотим быть уверены, что это взаимно.

Мы чувствуем себя несостоятельными, потому что сделанного нами никогда не бывает достаточно, чтобы удовлетворить эмоциональные потребности наших родителей. Мы не можем унять их боль и облегчить их страдания. Мы не можем восполнить понесенные ими утраты и разочарования. Мы все равно стараемся, но, что бы мы ни делали, этого никогда не бывает достаточно. Мы можем даже забыть о самих себе и вести себя так, как, по нашему ощущению, нужно нашим родителям для удовлетворения своих потребностей.

Послушаем нескольких взрослых, вспоминающих о том, что они получали от родителей и чего родители ждали взамен.

Тэд: «Мой отец хотел, чтобы я стал врачом, и поэтому у него были отложены деньги на оплату обучения в медицинском институте. А я очень хотел быть художником. По крайней мере пятеро учителей рисования пытались серьезно поговорить с ним о моем таланте. Но денег на уроки живописи и на материалы у отца никогда не было. То есть вообще-то деньги были, но они были отложены на мое медицинское образование. Предполагалось, что в один прекрасный день их достанут из копилки, и они будут моими, что бы ни случилось.

Сегодня я – врач, и отчасти благодарен родителям за то, что они сделали меня врачом. Но иногда, совершая обход больных и выглядя как «господин доктор» до последних мелочей, я спрашиваю себя: «Да кто же я? Кто же я на самом-то деле?»

Шэрон: «Когда я училась в колледже и жила в общежитии, у меня произошел серьезный разговор по телефону с отцом по поводу парня, с которым я тогда встречалась. Отец над ним посмеивался, потому что он был толстеньким коротышкой, и это было так вульгарно с его стороны, что я прямо с ума сходила. Я понимала, что он поддразнивает меня и пытается спровоцировать, так что перестала, наконец, спорить и дала ему высказаться. Тогда он почувствовал, что я злюсь, и сказал: «Слушай, у меня лежит для тебя чек».

Не «Прости», не «Почему ты молчишь?», а просто: «Вот тебе деньги». Я ужасно психанула и говорю: «Не надо. Не присылай. Не нужны мне твои деньги».

Но он все равно прислал чек, и я отослала его обратно. Я надеялась, что на этом он и успокоится, но нет: когда приехал на каникулы мой двоюродный брат, он специально встретился с ним и передал деньги для меня. Брат пришел с ними ко мне в общежитие, и мне ничего не оставалось сделать, как только рассмеяться. А что мне еще оставалось делать? Сказать брату: мол, оставь их себе, и пусть наши дела обсуждает уже вообще вся родня? Я взяла деньги и тут же простила отца за все обидные слова, которые он наговорил мне.

Я навещаю его время от времени. Он обнимает меня и называет «папиной дочкой». У меня внутри все готово взорваться. Он понятия не имеет, кто я такая на самом деле. Да и откуда ему знать? Ведь я – из тех, кто продается».

Джоэл: «Когда я скопил денег на машину, мы с отцом обошли всех продавцов подержанных машин в городе. Наконец, я нашел кабриолет с отличной магнитолой за подходящую цену. Мы четыре раза возвращались, чтобы снова посмотреть машину, пока я, наконец, не сказал:

– Хочу эту.

Отец был в зале с продавцом; он подозвал меня, чтобы подписать бумаги. Не знаю почему, но я сначала подписал, а потом стал читать. Что-то было не так. Я посмотрел на отца и спросил:

– Это та машина? Та, что я выбрал?

Он немного покраснел.

– Это хорошая машина, надежная машина.

– Но та ли это машина? – настаивал я.

– Это та, которая тебе нужна. Зачем было брать меня с собой выбирать машину, если ты не хочешь слушать моего совета?

И ведь он не платил за машину, а просто подставил меня, заставил купить другую, не ту, что я хотел, из чувства вины за то, что он потратил на это так много времени. Я два года ездил на этой машине, которую он мне выбрал, которую я ненавидел, в которой вообще не было магнитолы. Да, она была надежна, спору нет. Слишком надежна. У меня даже не было хорошего повода от нее избавиться.

Отец получил то, что хотел, – он всегда должен получать то, что хочет. А что получил я? Два года я злился на себя за то, что у меня не хватило сил противостоять ему – или вообще обойтись без его помощи».

Из всех этих историй становится видно, как тонка грань между «давать» и «контролировать». Они иллюстрируют различные способы, которыми родители могут давать детям нечто с тем, чтобы управлять ими, направлять их и приспосабливать к удовлетворению собственных потребностей. И дети становятся такими, как это нужно родителям. Они подчиняются семейным устоям и получают в награду кого-то, кто волнуется о них, помогает им, наставляет, советует и дает все, что только можно дать. Им хочется заботиться об этих людях, которые дали им так много, даже если это означает, что они совершенно не заботятся о самих себе.

Результат изнеженно-обездоленного детства – пассивное ожидание, что кто-то другой обеспечит нас, и за это нам придется удовлетворять множество его потребностей, – возможно, ценой собственной жизни. В итоге в нашей жизни возникает запутанный клубок следующих противоречий:

Нам кажется, что мы вправе рассчитывать на то, чтобы другие люди заботились о нас и многое для нас делали. Однако, добиваясь этого, мы чувствуем неловкость; чувствуем, что обязаны этим людям, что они подавляют нас, – и нам приходится отталкивать их от себя. Нам кажется, что такие люди слишком многого от нас ожидают.

Мы полагаем, что мы – особенные, не такие, как все, и даже лучше других. Но одновременно с этим мы чувствуем себя несостоятельными и становимся самыми самокритичными людьми на свете.

Нам не нравится, когда кто-то пытается нами манипулировать. Но если мы сами не можем управлять поведением других, мы чувствуем себя потерянными.

Мы отталкиваем от себя людей, когда становимся слишком сильно зависимыми от них. Мы также отталкиваем других людей своей отчужденностью и высокомерием.

Мы находим рациональные оправдания тому, что по-прежнему принимаем так много от родителей. Но нас гложет чудовищное чувство вины по этому поводу.

Мы чувствуем себя преданными своим родителям. Но когда мы общаемся с ними, мы ссоримся, пререкаемся, расстраиваемся и замыкаемся в себе.

Мы возмущаемся, когда родители слишком сильно опекают и защищают нас. Но и мы сами слишком сильно опекаем и защищаем их.

Мы считаем, что не нуждаемся в помощи для решения наших проблем, потому что у нас не должно быть проблем. Однако нам необходима помощь, чтобы расстаться с иллюзией «идеальности» нашей семьи.

Эти противоречия раздирают нас на части, и нам это не нравится. Эти противоречия – результат слишком сильной родительской любви (в частности, неуемного «задаривания»); именно из-за них мы не можем жить в мире с самими собой. Но если мы начнем анализировать собственную жизнь, шаблоны своего поведения и процесс их возникновения, то начинаем понимать, что нам необходимо их изменить.

3. Стремление хорошо выглядеть
«Улыбнись маме и папе!»

Мои мать и сестра, сидя за столом, старались перекричать друг друга и разошлись не на шутку. Мама орала так, что вся покраснела. И тут зазвонил телефон. Она взяла трубку и, не моргнув глазом, сказала: «А, Мэри, здравствуй. Как дела? Нет, не занята. Как раз тебя вспоминала». Ее голос прямо источал мед. Я так и уставилась на нее. Нет, правда, как можно измениться вот так, мгновенно? Она всегда учила нас, что как бы ты себя ни чувствовал, нельзя показывать свои эмоции за пределами семьи.

Джилл, 21 год, студентка

Майкл рос в музее. «У нас были диваны, на которые никому не разрешалось садиться, и портьеры, к которым нельзя было прикасаться. Половина дома была покрыта толстыми пластиковыми чехлами. Картина настоящего уюта», – смеется он.

В доме у Майкла никого и близко не подпускали к мебели. Все было исключительно для показухи. «Большой обеденный стол орехового дерева использовали раз в год, на Рождество, когда собирались гости. Только тогда вынимали «приличный» фарфор и «приличное» серебро. Все прочие вечера мы втискивались в душную кухню, по очереди ели с надколотых тарелок и пили из банок из-под варенья».

Ничто в доме не было достаточно чистым для матери Майкла. «Грязь, занесенная в дом с обувью, доводила ее до слез, – вспоминает он. – Даже отцу доставалось, если он ставил стакан на журнальный столик или тумбочку. А следы пальцев на буфете или мыльное пятно на кафеле в ванной приводили мать в бешенство.

Когда я пошел в школу и стал бывать у моих товарищей, меня поразило, как люди входят в дом и, не снимая обуви, идут в ней прямо по свежевычищенным коврам и навощенному паркету. У нас дома такого никогда не бывало».

Вы спро́сите: ну и что такого ужасного в чистом, налаженном, красивом доме? Ничего. Но навязчивая идея наших родителей, чтобы все «выглядело хорошо», редко ограничивается сверкающими полами и сияющими чистотой кухонными шкафами.

Для родителей, любящих слишком сильно, нет, пожалуй, ничего важнее того, как их семья, и особенно дети, выглядят со стороны. Когда отец Майкла ввязался в борьбу с администрацией школьного округа, длившуюся еще долго после окончания сыном школы, Майкл понял, насколько важно для его родителей было, чтобы он «выглядел хорошо» в глазах сверстников, учителей, соседей и родственников.

«Мать с отцом хотели, чтобы я был самым популярным мальчиком в окру́ге, – вспоминает Майкл. – Всем полагалось меня любить. Если во втором классе было тридцать дней рождения, а меня приглашали только на двадцать девять, то этот тридцатый, куда меня не позвали, их просто убивал. Они допытывались, что я такого сделал этому мальчику или девочке, что они меня так ненавидят».

Но популярность – это еще не все. С самого первого дня приготовительного класса родители внушали Майклу, что самые высокие оценки в школе – это жизненно важно. «Сами они никогда в колледже не учились. Они росли в годы великой депрессии, и об этом просто не могло быть и речи. А мама даже и школу не окончила, но я об этом не знал до двадцати трех лет, пока дядюшка не проболтался. Она бросила школу в шестнадцать лет и пошла работать бухгалтером. Я так думаю, что мои родители хотели, чтобы у их детей были все те возможности, каких не было у них. О колледже они начали говорить, когда я еще не был даже в старших классах. В общем, давили изо всех сил».

А Майкл отнюдь не был примерным учеником. Уже в четвертом классе у него начались проблемы, и родители нанимали ему одного репетитора за другим. «Ничего серьезного, просто я медленно читал. Сказать по правде, я никогда особенно не любил читать. В школе мне было трудно усидеть на месте. Гораздо интересней было потусоваться с друзьями, поиграть в бейсбол. Я уже начинал формироваться во вполне приличного спортсмена, но родителям этого было слишком мало. Они считали, что вдобавок к этому я должен быть еще и первым учеником в классе. Когда у меня появились проблемы с чтением, репетитор стал приходить к нам каждый день после школы и заставлять меня по полтора часа сидеть и читать вслух. Мама сидела рядом и слушала, пока один из репетиторов не сказал, что в ее присутствии я нервничаю».

Способности к чтению у Майкла улучшились, но родители продолжали приглашать репетиторов, потому что хотели помочь ему избежать школьных проблем в будущем. Но «сага с проблемами» разворачивалась дальше. «Выяснилось, что очень легко заставить репетиторов делать за меня домашние задания. Я напирал на то, что родители оказывают на меня давление. Я ныл: «Если я получу за это задание меньше пятерки, они не выпустят меня из дома».

Большинство репетиторов, познакомившись с моими родителями, охотно мне верили. После этого переманить их на свою сторону было легко. Может быть, я был уверен, что получу «неуд», если сделаю работу сам. Не знаю. Но родители бы просто умерли, если бы узнали, кто на самом деле зарабатывает эти прекрасные оценки».

К началу старших классов у Майкла накопилась солидная история успехов в учебе. Но его собственных заслуг в этом было мало. «Я говорил родителям, что на контрольных впадаю в ступор и не могу сосредоточиться. Так я объяснял позорные оценки, которые получал, когда никто не сидел рядом и не помогал. Сказать по правде, я за все старшие классы не одолел ни одной книги. Родители отвели меня к психиатру, чтобы тот помог мне преодолеть «страх перед экзаменом». Отец встречался с завучем, добиваясь для меня особых привилегий. Мне очень много помогали. Все шло прекрасно до предпоследнего класса».

В тот год учительница английского вернула Майклу его семестровое сочинение, где вместо оценки было написано большими красными буквами: «Подойди ко мне». «Это не твоя работа», – утверждала она, не слушая горячих возражений Майкла.

На следующий день родители Майкла пришли в школу, чтобы поговорить с учительницей. «Она показала им пачку работ, которые я написал в классе. Это были жуткие работы. Отец же продолжал настаивать, что контрольное сочинение написано мной. Я чувствовал себя идиотом. Конечно, писал его не я. В старших классах я не написал сам ни одного сочинения, но признаться в этом никак не мог. И я клялся и божился, что работа моя. Я говорил, что все остальные работы, написанные в классе, такие дрянные потому, что я очень волновался из-за учительницы».

Учительница оставалась непоколебима. Отец Майкла был вне себя. «Мне даже стало жалко учительницу. Отец давил на нее с такой силой, что она даже заплакала. От стыда я готов был залезть под стол. Потом отец пошел к директору школы. Ничего не добившись и там, он пошел к попечителю учебных заведений. Мои оценки за весь семестр зависели от того, уступит ли учительница английского, и поэтому родители не сдавались. Они наняли адвоката и заявили протест в местный департамент образования.

В нашем городке эта тяжба вызвала много шума. Когда наш дом стали осаждать журналисты, и отец начал давать им интервью, я думал, что умру от стыда».

Майкл не спал ночами, ворочался в постели, мучаясь чувством вины. «Я просто не мог сказать отцу, как все было на самом деле. Он все твердил, как сильно в меня верит. Каково было мне сказать ему правду, если вся моя жизнь была сплошным обманом?»

Несмотря на возражения Майкла, родители подали в суд на администрацию школы. Их стремление добиться «справедливости», сколько бы времени на это ни понадобилось, не знало границ.

Наконец, когда Майкл был уже на первом курсе колледжа, его тетя уговорила родителей отозвать иск. «Понятия не имею, – устало вздыхает Майкл, – чем ей удалось околдовать отца. Для него этот иск стал любимой игрушкой. Если б мог, он, наверно, дошел бы даже до Верховного суда».

Когда родители Майкла ввязались в борьбу со школой против несправедливости, учиненной, как они полагали, их сыну, они действовали из лучших побуждений. Они возлагали огромные надежды на Майкла и считали, что он должен добиться успеха. Они тратили время, силы и деньги, чтобы Майкл его добился.

Но их родительская любовь к сыну была чрезмерной. Их ожидания и надежды имели больше отношения к их мечтам, чем к способностям Майкла. То, что началось как желание поддержать сына, когда у него начались проблемы в школе, переросло в навязчивую идею.

Майкл рос, как на арене, где упасть никак нельзя. Когда родители столкнулись с не очень серьезной проблемой замедленного чтения, они уберегли его от неудач и разочарований, окружив кольцом «помощников», чтобы те постоянно направляли его и ограждали от падений.

Но кого старались защитить родители Майкла на самом деле? На первый взгляд кажется, будто всё, что они предпринимали, делалось ради Майкла, но на самом деле ими в немалой степени двигали собственные потребности и побуждения. Их неодолимое желание, чтобы Майкл «хорошо выглядел», во многом порождалось неуверенностью в том, достаточно ли хорошие они родители. Если бы Майкл был первым учеником в классе, они были бы «лучшими родителями». За громадными вложениями в школьные успехи Майкла стоял страх, что их сочтут плохими родителями, если сын провалится. Майкл должен быть идеальным во всех отношениях, чтобы оградить их от этих ужасающих негативных суждений.

Популярность Майкла, его оценки и спортивные успехи сделались для его родителей их собственными достижениями. Они бессознательно рассматривали Майкла как продолжение самих себя. Им было не до чувств и потребностей сына, потому что ими слишком сильно двигали их собственные. Это проявилось, например, в том, что они готовы были довести конфликт Майкла с учительницей до суда, невзирая на его возражения. Если они и осознавали, каким унизительным было для сына их поведение, это было для них второстепенным делом. Гораздо важнее было воплотить через Майкла свои мечты.

Майкл рос под чудовищным давлением. Он не имел никакого стимула решать собственные проблемы, потому что родители сразу же очень глубоко вникали в любую из них. Едва у него случалась неудача, они тут же слали ему на выручку спасательную команду. Хотя родители Майкла действовали из лучших побуждений, желая сыну преодолеть трудности с чтением, их усилия помочь ему подрывали его самостоятельность и усиливали зависимость. Сами того не осознавая, они поощряли зависимость Майкла от посторонней помощи и тем самым старались сделать все, чтобы средние способности сына не поставили под угрозу осуществление их мечты о поступлении сына в колледж и его последующем профессиональном успехе.

Дети и подростки легко и быстро приспосабливаются к своему окружению и обстоятельствам. Майкл чувствовал, что родители боялись его самостоятельности, и вывел из этого, что если постарается самостоятельно сделать домашнее задание, то непременно провалится. Вместо того, чтобы пойти на риск, он сделался умелым манипулятором. Он хитростью добивался того, что задания выполняли за него другие, а сам при этом пассивно наблюдал за происходящим. Таков был его способ приспособления к жесткой семейной системе. Он делал то же, что делают многие дети, чьи успехи становятся для родителей навязчивой идеей. Он нашел творческое решение стоявшей перед ним задачи – всегда «выглядеть хорошо» – и таким образом «выживал» в сложившихся обстоятельствах.

Хотя Майклу удалось преподнести родителям столь необходимые им школьные успехи, обмануть самого себя он не мог. Пусть его изворотливость и помогла ему уйти из-под абсолютного контроля своих родителей, но он жил в постоянном страхе разоблачения. Его самолюбие глубоко страдало при мысли о том, какой «липой» были все его высокие оценки. Семестровое сочинение с начертанным на нем «Подойди ко мне» стало воплощением его самых страшных опасений.

Возможно, родители Майкла с самого начала подозревали, что наделавшее столько шуму сочинение было чужой работой. Почему же тогда они с таким упрямством добивались своего, вплоть до решимости через суд доказать, что их сына ложно обвинили в списывании?

Неприятие правды стало для родителей Майкла такой же привычкой, как манипулирование и ложь для него самого. Признать правду значило бы для них посмотреть в лицо неприглядной действительности: Майкл оказывался тогда не только плохим учеником, но еще и весьма способным к обману юношей. Об этом узнали бы все: учителя, одноклассники, соседи, друзья. И сами родители Майкла стали бы выглядеть тогда весьма неприглядно, потому что они допустили такое безобразие.

С их точки зрения, это было неприемлемо. Уж лучше отрицать все, чем признать, что их сын такой же посредственный и несовершенный, как и они сами. Чувствовать себя спокойно они могли только до тех пор, пока все отрицали.

Родители Майкла могли всё отрицать потому, что Майкл всеми силами старался оградить их от правды. Но как поступают такие родители, когда неудачи детей становятся столь очевидными, что отрицать их уже невозможно? Примером тому служит история Сюзан.

«Мой дядюшка рассказал мне историю о моей матери, которая, случись она в другой семье, была бы просто уморительной, – тихо смеется Сюзан. – Мне было месяца три, когда она прочла в каком-то журнале статью об одаренных детях. Там говорилось, что одаренные дети в младенчестве начинают самостоятельно переворачиваться в колыбели на несколько месяцев раньше обычных младенцев. Ну а я не переворачивалась и вообще не проявляла никаких признаков особой одаренности. Дядюшка клянется, что после этой статьи мать каждый день часами просиживала у моей колыбели, переворачивая меня, – она думала, что может меня научить».

В детские годы Сюзан мать неизменно возлагала на нее большие надежды. Сюзан вспоминает, как ее сравнивали с другими детьми и заставляли быть лучше их. Больше всего ее раздражало сравнение с двоюродной сестрой Мелиссой. «Мать постоянно соревновалась с моей тетей, – рассказывает Сюзан. – Всё, что было у кузины Мелиссы, должно было быть и у меня. Мы с Мелиссой были одного возраста и ходили в одну школу. Меня беспрерывно таскали на уроки балета, фортепьяно, фигурного катания – куда только не таскали! – просто потому, что такие уроки брала Мелисса. Мать приходила туда и подавала советы со стороны. У меня ничего не получалось, я была настоящим увальнем. А Мелисса, конечно, была хороша во всем, и для моей матери это было просто катастрофой.

Мать старалась свести Сюзан и Мелиссу вместе, но, как легко себе представить, они не выносили друг друга. «Мне никак не удавалось объяснить матери, что я никогда не буду такой, как Мелисса. Во-первых, Мелисса была маленькой и изящной, а я – высокой и ширококостной. Мелисса непрерывно говорила и смеялась и никогда ни к чему не относилась серьезно, а я была тихой и застенчивой. Мелисса дружила со всеми вокруг, она была самой популярной девочкой в своем классе. У меня была пара подруг, и мы не вписывались в окружение Мелиссы. В шестом классе, когда мы начали ходить на совместные вечеринки с мальчиками, мальчишки дрались между собой, чтобы потанцевать с Мелиссой и ее подругами, а со мной никто из них даже и говорить не хотел. В общении я была «полный ноль» по сравнению с Мелиссой. Я уверена, что она меня стыдилась».

Хотя у Сюзан было немало достоинств, они блекли по сравнению с популярностью Мелиссы, особенно в глазах ее матери. «Училась я гораздо лучше Мелиссы, потому что она вечно филонила. Мать радовалась моим оценкам, но не могла понять, почему я не так популярна среди сверстников. Она постоянно мне бубнила, что я гораздо интереснее, чем Мелисса. Она заламывала руки и заваливала меня советами.

“Ты должна больше улыбаться. Кто тебя заметит, если ты не улыбаешься? Убери волосы с глаз. Заправь блузку. Почему ты так тихо говоришь? Тебя не слышно. И постарайся хоть иногда не выглядеть такой скучной”».

Мать делала попытки выстроить для дочери социальную жизнь. «Однажды я застала ее на кухне с парой девочек, пришедших ко мне позаниматься, – она обсуждала с ними, кто из парней мог бы подойти мне. Я была еще только в восьмом классе, а она уже беспокоилась об этом. Я пришла в ужас и была готова ее убить. Я поклялась, что никогда больше не буду с ней разговаривать, но долго злиться на маму не могла. Да и как было злиться, если она без конца повторяла, что делает все ради меня, потому что хочет видеть меня счастливой? Я знала, что так оно и есть. И я не стала обижаться, как и в сотне других случаев, когда она вмешивалась в мою жизнь».

Мать страстно надеялась, что в старших классах у Сюзан все пойдет по-другому. Все и пошло по-другому, но не так, как ожидала мать. «В старших классах было гораздо больше народу. Я подружилась с девочками из одной компании, которые мне по-настоящему нравились. Они не были самыми популярными в школе, но с ними я чувствовала себя уютно, меня принимали такой, какая я есть. А мать их всех возненавидела. Она обвинила их в том, что назвала моим «падением». Раньше я всегда училась на «отлично», а теперь появились четверки и тройки. Я перестала одеваться так, как хотела мать, и ходила в школу в потертых джинсах и футболках, как и все мои подруги. Я бросила попытки войти в окружение Мелиссы. Приходя из школы, я ела то, что находила в холодильнике, и начала прибавлять в весе. Это стало для матери последней каплей. Этого она вынести не могла. Она стала уговаривать отца, чтобы мы переехали из этого района за город. Она говорила, что эта школа, куда я хожу, сделает из меня калеку на всю жизнь. В июне моего первого года в старших классах мы уже стали паковать вещи».

В то лето, перед переездом, мать взялась решительно переделывать Сюзан, собираясь сделать так, чтобы в пригороде у дочери все было совершенно по-другому. «Для матери это был звездный час, – улыбается Сюзан. – Она водила меня по магазинам, приговаривая «Нам нет преград», и я набила гардероб новыми шмотками. Она повела меня к врачу, и тот назначил диету, чтобы сбросить набранный мною лишний вес. Она заплатила за стрижку и укладку у лучшего в городе визажиста.

Все лето материнские наставления шли сплошным потоком. Сюзан была рада избавиться от призрака Мелиссы и решила прислушаться к материнскому совету. «Я начала привыкать к мысли, что смогу переделать себя и прийти в новую школу совершенно другим человеком. Я подумала: может быть, на этот раз мать права».

Учебный год в новой школе Сюзан начала с большими надеждами. Но новое, очень просторное школьное здание, учителя и классы, полные незнакомых лиц, пугали ее. Она чувствовала себя здесь более одинокой, чем прежде, потому что была слишком застенчивой, чтобы навязываться в друзья. Она в одиночестве бродила по коридорам этой новой школы и понимала, что, несмотря на все родительские старания, для нее ничто не изменилось. «Должна признаться, я была по-настоящему подавлена тем, как все обернулось, – говорит Сюзан, качая головой. – Знаете, поначалу мне казалось, что все будет по-другому. Но, видите ли, снаружи я, может быть, и выглядела прекрасно, а в моей душе был сплошной раздрай. Лишь когда мне было далеко за двадцать, я поняла, что это нормально – быть тем, кто ты есть, и вовсе не обязательно быть тем, кем хочет видеть меня мать. Но тогда я чувствовала себя ужасно».

В детстве Сюзан разрывалась между самостоятельностью и уступчивостью. На нее постоянно обрушивались прямые и очень мощные внушения, что она недостаточно хороша. Мать старалась «выработать» у нее «набор качеств», отвечающий ее собственным высоким стандартам. Она не умела поставить себя на место дочери с ее истинными чувствами, с ее прогрессирующей застенчивостью – реакцией на вечные сравнения с пользовавшейся всеобщей популярностью кузиной Мелиссой.

Неудивительно, что Сюзан, достигнув подросткового возраста, взбунтовалась. Зревшую внутри нее бурю она стала выражать пассивно-агрессивным поведением – толстела, мало занималась и хуже училась, неряшливо одевалась, зная, что это вызовет у матери раздражение.

Сюзан не стала тем, кем ее хотела видеть мать, и со временем это стало настолько бросаться в глаза, что зашаталась вся система семейных устоев. Растущая самостоятельность Сюзан начала угрожать колоссальной потребности матери ее контролировать, потребности, коренящейся в ее хрупкой самооценке – хрупкой потому, что она зиждилась на достижениях дочери.

Мать Сюзан снова встала «у руля», заставив семью переехать в другой район. Аргументировала она это пользой для Сюзан, а на самом деле стремилась ее «исправить», заставить ее снова «хорошо выглядеть», вместо того чтобы принять ее такой, какова она есть. Однако же все свои проблемы семья привезла на новое место вместе с вещами. В новом районе для Сюзан ничего не изменилось. Она получила урок и поняла, что попытка жить в соответствии с материнскими желаниями и идеалами слишком дорого обходится.

При всех различиях в деталях, истории Майкла и Сюзан объединяет нечто общее: оба они росли «на арене», где нельзя упасть и даже просто иметь проблемы. Оба знали, как важно для родителей, чтобы они «прилично выглядели», и потому очень старались им угодить.

Для таких людей, как родители Майкла и Сюзан, жизненно важно, чтобы их дети имели достижения, хорошую репутацию и производили хорошее впечатление. Существенно важно, чтобы они «хорошо выглядели». Спору нет, большинство родителей радуются достижениям своих детей и способствуют их успехам. Но если наши родители любят нас слишком сильно, наши успехи и провалы становятся для них причиной страшного беспокойства.

Если окружающие не восхищаются нами, наши родители расстраиваются. Если наши таланты остаются незамеченными, родители начинают вмешиваться, не зная меры. Они хотят «починить» то, что пошло наперекосяк, и сделать так, чтобы мы снова «хорошо выглядели». Это общий семейный заговор. Мы – хранители семейных тайн, скрывающие наши подлинные мысли и чувства. Улыбнись маме с папой! «Выгляди хорошо» – ради них.

В детстве мы приучаемся понимать, что, когда мы «плохо выглядим», наши родители бывают недовольны. Они бранят нас. «Ты не можешь так поступить!», или «Как это будет выглядеть?», или «Не говори так! Что подумают люди?» Когда мы хихикаем и смеемся, нам велят успокоиться и перестать вести себя так глупо.

Мы приводим доводы в пользу своей самостоятельности, и они смотрят на нас с удивлением. «Пожалуйста, – говорят они, – будь тем, кем хочешь, но разве обязательно кричать об этом на весь мир? Мы любим тебя таким, какой ты есть, но разве обязательно тете Салли знать, что ты провалил математику?» Большой привет от безоговорочной любви и поддержки.

Один из факторов формирования нашей личности в детстве – приспособление к окружающей среде. Если среда нас поддерживает и питает, если она гибка, мы обретаем свободу выражать свою индивидуальность. Но если она жесткая, если многого требует от нас и накладывает на наше поведение строгие ограничения, нам приходится подгонять свое поведение под потребности окружающих. Мы подменяем свою истинную сущность подставной личностью, более приемлемой для наших родителей, чья любовь и одобрение нам позарез необходимы. По сути дела, мы поступаемся собой и становимся тем, чего от нас хотят родители.

Это подставное «я» – маска, притворство. И все же оно очень убедительно. Оно обманывает многих. Оно обманывает нас самих.

Подставное «я» может принимать много обличий: «жертва», «тихоня», «простак», «бунтарь», «критик». Для тех, кто в детстве жил под постоянным родительским давлением, наиболее часто встречающейся адаптацией подставного «я» является «мистер Совершенство», на втором месте – постоянно пребывающий в состоянии депрессии и фрустрации «мистер Никем не понятый». У всех наших масок есть одно общее свойство: они призваны прикрыть те стороны нашей личности, которые мы считаем неприемлемыми для окружающих.

Чтобы понять себя, нам надо понять наше прошлое. Когда мы почувствовали неприязнь к тем или иным сторонам самих себя? Как создали подставное «я» для самозащиты? Для ответа на эти вопросы надо заглянуть в прошлое, в первые годы нашей жизни.

Примерно к трем годам ребенок переходит из той фазы, когда он не различает границ между собой и матерью, к другой, когда он начинает осознавать себя как отдельное, цельное существо, со своими талантами и чертами характера, принадлежащими ему и только ему. Это называется обособлением и индивидуализацией, и это процесс как физический, так и эмоциональный.

Родители могут способствовать или препятствовать этому процессу. Если ребенка принимают и поддерживают, пусть даже не все время, но хотя бы бо́льшую часть жизни, он чувствует, что открывать свое истинное «я» миру безопасно. Он понимает: «Быть собою – нормально» и «Меня любят таким, каков я есть».

Однако, когда родители любят слишком сильно, процесс обособления внушает им болезненное состояние тревоги. Потребности детей входят в конфликт с потребностями родителей. Потребность детей в спонтанности и индивидуализации ставит под угрозу родительскую потребность контролировать их. Родитель ощущает постоянное и неодолимое желание прекратить такое неправильное поведение и продолжать осуществлять строгий контроль. В результате зарождающееся чувство самосознания оказывается под угрозой.

Спору нет, иногда хорошо, что наше поведение формируют и контролируют. Не все наши детские порывы разумны и отвечают нашим интересам. И тем не менее, данную родителям власть формировать наше поведение так, чтобы мы становились цивилизованными людьми, способными жить в обществе, можно употребить во зло: чтобы лишить нас независимости и заставить отвечать совершенно нереалистичным запросам.

Самое мощное и разрушительное орудие формирования детского поведения заключено в отказе любить. Самый большой страх, живущий в любом человеческом существе, – страх быть покинутым, страх одиночества. В ранние годы одиночество равносильно смерти. Отказ родителя любить может быть воспринят ребенком как угроза одиночества. Чтобы этого избежать, дети пойдут на все, вплоть до отказа от собственной личности. В качестве защитной реакции на этот страх они постараются отвечать родительским ожиданиям. Если им велят никогда не плакать, они постараются не плакать. Если им велят не огрызаться и не оправдываться перед родителями, они научатся подавлять свои чувства. Если они ощущают больше любви к себе тогда, когда приносят домой сплошные пятерки, или играют в спортивной команде школы, или без ошибок играют музыкальную пьесу, дети приучатся к мысли, что для того, чтобы их любили, надо хорошо себя зарекомендовать.

Несмотря на то, что уже в три года мы можем осознать, что являемся чем-то отдельным от мамы, процесс обособления и индивидуации продолжается всю жизнь. Наш опыт и переживания усиливают или ослабляют чувство собственного «я». Естественные эмоции и порывы могут так или иначе подавляться. Если нас больше всего ценят за какие-то особые таланты или конкретные способности, а не просто за то, что мы «вот такие люди», мы приучаемся отказываться от тех своих состояний или чувств, которые «выглядят недостаточно хорошо», чтобы срывать аплодисменты. Мы приучаемся «хорошо выглядеть».

«Хорошо выглядеть» – вовсе не то же самое, что проявлять уверенность в себе. Это способ защищаться – маска, скрывающая наше истинное лицо и наши истинные чувства, происходящая от усвоенных нами и сделанных своими желаний и требований наших родителей. Надевая на себя эту маску уже взрослыми, мы предохраняем себя от глубокой обиды, напоминающей нам о той первой боли, которую мы ощутили в детстве, когда нас не приняли до конца те, кого мы глубоко любили и в ком нуждались. Многие взрослые сегодня могут живо описать случаи из своего прошлого, когда потребность в «фальшивом “я”», приемлемом для родителей, оборачивалась такими последствиями, которые им никогда не забыть.

Кевин: «В детстве нам никогда не позволяли носить джинсы. Мать считала, что это неприлично. Мы с ней спорили о каждой одежке, что я надевал. Бывало, спущусь в столовую, одетый для семейного рождественского ужина, она окинет меня взглядом и скажет: «Ах, Кевин, тебе надо пойти переодеться. Что это за брюки на тебе! Ты ведь не хочешь поставить меня в неловкое положение перед тетей Джуди?»

Когда я стал постарше, я начал отказываться, и тогда вступал отец: «Да ладно, Кевин. Ну я тебя прошу. Ты же не хочешь, чтобы из-за тебя мама заболела». Чушь какая-то. Мама заболеет из-за моей одежды, ага… Но кончалось тем, что я надевал то, что она хотела».

Джо: «Я приехал домой на весенние каникулы и решил зайти к отцу на работу. Он устроил мне экскурсию и представил своим сотрудникам. «Это мой сын Джо, – говорил отец. – Он работает над магистерской диссертацией».

Он повторял эти слова всем, с кем меня знакомил, снова и снова. Для большинства людей в этом нет ничего особенного, но надо знать моего отца. Недостаточно быть просто Джо – я должен был быть «Джо Такой-то». Я должен был иметь какие-нибудь достижения или создавать что-либо значительное. Иначе я не отвечал его ожиданиям».

Сэнди: «Мои родители не позволяли мне писать в школьных медицинских анкетах, что у меня эпилепсия. Она у меня в очень слабой форме, подавляемой лекарствами, но и при этом они не хотели, чтобы кто-нибудь об этом знал. Они говорили, что тогда все будут относиться ко мне по-другому. Я думаю, они защищали себя или просто стыдились, что произвели на свет такое «ущербное» дитя, или еще что-нибудь в этом роде. Я часто задумываюсь, что было бы, если бы у меня случился припадок в школе? Кто бы тогда знал, что со мной происходит? Трудно поверить, чтобы родители могли идти на такой риск, но они шли».

Ким: «Вы не представляете, что́ началось у нас в доме, когда я решила не поступать в колледж, а идти работать. Сначала я сообщила эту новость матери. Она заперлась у себя в спальне, а позже я слышала, как она рассказывала отцу. Это звучало так, как если бы она говорила: «О, Стенли, наша дочь умерла. За что нам такое несчастье?» Потом я два года слушала, как она сообщает знакомым, что я подаю документы в разные колледжи. И вдруг я сама начинаю говорить всем родственникам и знакомым то же самое, – а ведь черта с два я собиралась снова когда-нибудь идти учиться!»

Все эти нынешние взрослые еще в детстве поняли, как важно для их родителей «хорошо выглядеть». Едва научившись завязывать шнурки, застегивать молнию на куртке и внятно подписывать тетради, они уже знали, как скрывать от окружающих свои слабости. Их самооценка была поставлена в зависимость от их поступков. Если они поступали «хорошо», то становились «хорошими».

Если они не могли быть «хорошими», то следовали известным им стратегиям выживания: всех избегать, замыкаться в себе, лгать, ублажать окружающих, прятать свои подлинные чувства. Таковы были их защитные реакции.

«Но мои родители никогда не оказывали на меня никакого давления, – возможно, скажете вы. – Я был от природы хорошим ребенком. Если кто и оказывал на меня давление, то только я сам. А родители просто говорили мне, чтобы я поступал как можно лучше».

Да, мы можем не помнить прямых высказываний или внушений о необходимости «хорошо выглядеть» со стороны родителей. Но слова не всегда и необходимы.

Может быть, родители говорили вам, что одного только и желают от жизни – иметь детей; какое это было невероятное чудо, когда вы появились на свет; что вы – самое важное для них существо в мире. Звучит вроде бы очень приятно, но какой груз ответственности это налагает на вас! А вдруг вы не сумеете принести им всего того счастья, которого они ожидали от вашего рождения? Быть главным источником радости для собственных родителей – страшная ответственность.

Еще в раннем детстве мы способны инстинктивно почувствовать, когда наши достижения становятся источником радости для наших родителей, даже если они ничего подобного нам не говорят. Может быть, вы сделали первый шаг, споткнулись, упали, посмотрели вверх и увидели на лице отца угрюмую решимость. Может быть, на лице матери появилось это холодное, отчужденное выражение, когда вы не смогли сделать то, чего она желала, и это стало самым мощным стимулом в вашей жизни. Может быть, когда вы вопили: «Оставьте меня в покое! Я могу сделать это сам!» – родители и дальше озабоченно заглядывали вам через плечо, опасаясь, что у вас не получится. Наше ощущение самого себя отражается в наших родителях как в зеркале. Мы проецируем внутрь себя их суждения. Если, заглядывая им в глаза, мы видели в них постоянное беспокойство (насколько мы хороши? как выглядим в сравнении с другими детьми? насколько оправдываем их надежды?), мы заключали, что существует нечто такое, о чем нам следует сильно беспокоиться. Например, что если мы поступаем «плохо», мы – плохие. Мы не понимали, что можно быть хорошими, любящими людьми и время от времени совершать ошибки или не уметь угождать окружающим.

Если принять во внимание историю нашего становления, то неудивительно, что многим из нас свойственна ненасытная потребность похвалы, признания и одобрения. Наше подлинное «я» тоскует по ним. Мы по-прежнему смотрим «в зеркало» лиц окружающих нас людей, ища в них подтверждения, что мы «в порядке». В нас сидит, глубоко угнездившись, беспокойство наших родителей, порядком поизносившееся, и от этого еще более болезненное. Жизнь становится для нас слишком серьезным, стрессовым занятием.

Когда счастье наших родителей зависит от наших достижений, мы мастерски научаемся скрывать от них свои недостатки. Мы становимся специалистами по ни к чему не обязывающим ответам на множество зондирующих вопросов. Умение «хорошо выглядеть» становится для нас способом выживания. Одна женщина вспоминает, как метнулась в переулок и чуть не попала под грузовик, когда увидела, как навстречу ей по улице идет ее мать. «За неделю до этой встречи я каталась с друзьями на лыжах и сломала руку, – объясняет женщина. – С того момента я не попадалась матери на глаза, хотя это было нелегко. Но она бы сошла с ума, увидев мою руку в гипсе. Меня затаскали бы по хирургам. Наверное, я предпочла бы попасть под грузовик, чем иметь дело со страхами и суждениями моей матери».

Стремление «хорошо выглядеть» распространяется на большинство наших личных взаимоотношений. Так мы реагируем на каждую встречающуюся в нашей жизни «фигуру родителя». Мы боимся учителей, начальства, тещи, свекрови – любого, в ком видим авторитет, носителя страшной правды о том, что мы несовершенные, подверженные ошибкам человеческие существа. Дети, которых любили слишком сильно, вырастают во взрослых, которые:

➧Чувствуют обиду, но скрывают ее.

➧Подавляют в себе нормальные чувства гнева и возмущения.

➧Говорят, что все хорошо, когда все вовсе не хорошо.

➧Никогда не просят о помощи (разве что у своих родных).

➧Полагают, что всегда должны быть правы или совершенны.

➧Очень критично относятся к своей фигуре, прическе, здоровью, внешнему виду.

➧Впадают в ступор от страха совершить ошибку.

➧Боятся, что кто-нибудь заметит их ранимость и уязвимость.

➧Считают, что если они явят окружающим свою подлинную личность, их отвергнут.

Впрочем, требование «хорошо выглядеть» приносит и положительные плоды. Дети, которых любили слишком сильно, часто становятся творческими личностями, артистами, исполнителями-перфекционистами без сучка и без задоринки, с сердцем, окованным стальными обручами, и взглядом, исполненным спокойной отрешенности. Из них получаются прекрасные учителя, лекторы и отличные продавцы. Кто может лучше представить товар, чем тот, кто так хорошо научен минимизировать недостатки и выставлять на всеобщее обозрение лучшие свойства?

Вообразите женщину, проходящую собеседование при устройстве на работу, которая совершенно ей не подходит, и получающую место благодаря показной уверенности в себе, хотя внутри у нее все так и трепещет. Или мужчину, сидящего на совещании с таким умным и понимающим видом, что все кругом поражаются его профессионализму, не подозревая, что мыслями он за миллион верст оттуда, а из происходящего не слышал ни единого слова.

С детства приученные скрывать свои недостатки, такие люди находят мир бизнеса гораздо более простым, чем мир семьи. Родительские взоры пронизывали их гораздо глубже, чем взгляды посторонних людей. Они убеждают в своих способностях и навыках с таким заученным артистизмом, что всем становится завидно. На лице у них написано: «У меня все отлично, все под контролем».

И никто даже не подозревает, сколько всего скрывается под нашей маской уверенности в себе и контроля над ситуацией, и каких усилий она нам стоит. Эти усилия могут вызывать стресс и целый ряд психосоматических симптомов. Люди, чей успех был навязчивой идеей их родителей, часто задаются вопросом, почему они страдают от постоянных мигреней, болей в спине, бессонницы, гипертонии, хронической усталости. А все это – прямой результат усвоенного от родителей навязчивого беспокойства о том, чтобы хорошо выглядеть в глазах окружающих, вкупе с желанием оградить родителей от разочарования в нас.

Желание порадеть родителям, «хорошо выглядя», становится настолько неотъемлемой частью нашей личности, что у нас появляется тенденция предъявлять к себе еще бо́льшие требования, чем когда-либо предъявляли они. Мы приучаемся сдерживать и скрывать свои чувства, а проявлять только то, чего от нас ожидают. Кое-кто прибегает к алкоголю или наркотикам, находя в них мнимое убежище от своих чувств. Мы идем по жизни словно воины, закованные в доспехи.

Более всего от нашего стремления «хорошо выглядеть» мы страдаем в личной жизни. Послушайте историю Кэти. Высокая блондинка с мягким взглядом карих глаз и самоуверенной улыбкой, преуспевающий врач, в свои тридцать шесть лет она выглядит, скорее, как модель. «Не могу этого понять, – задумчиво говорит Кэти с неловким смешком. – Мои друзья говорят, что у меня все в жизни сложилось прекрасно. Я – успешный практикующий врач, и действительно люблю свою работу. Я потратила годы, чтобы получить медицинское образование, и еще уйму времени, чтобы выплатить кредиты, взятые на учебу. Теперь я могу расслабиться и позволить себе, в общем-то, все, чего захочу. Это время должно бы быть самым счастливым в моей жизни, а я чувствую себя несчастной.

Чего я хочу на самом деле, так это мужа и парочку детей. Но я как-то никому не подхожу. Я знакомлюсь с множеством мужчин. Я так на этом зациклилась, что на прошлой неделе, когда подруга предложила устроить мне встречу с одним своим знакомым, я расхохоталась, потому что другая подруга уже устроила мне встречу с этим самым парнем неделю назад. Но у меня ничего не получается».

Больше всего озадачивает Кэти то, что мужчины, которые ей нравятся, уходят от нее в тот самый момент, когда их связь начинает наполняться для обоих смыслом. «Какое-то время я встречаюсь с мужчиной, и мне кажется, что все отлично. Я начинаю думать, что это, наконец, тот, кто мне нужен. И вдруг он говорит мне, что не готов к прочным отношениям. А шесть месяцев спустя я узнаю, что он женится на другой».

Рон был одним из тех, кто встречался с Кэти. «Это замечательная женщина, – говорит он. – Она невероятно умна, с ней потрясающе интересно. У нее в жизни все сошлось. Но вот у нас что-то не получалось».

Чего же Рону не доставало? «Я просто никогда не ощущал ее рядом, когда мы были вместе. Может быть, я ее просто боялся, не знаю. Но я никогда не мог по-настоящему понять, чего она хочет от наших отношений. Я, во всяком случае, ей нужен не был».

Смущенно улыбаясь, Рон объясняет: «Дело не в том, что мне нужна какая-нибудь слабенькая малышка, которая во всем на меня полагается. Нет, это бы мне быстро надоело. Но мне нравится, когда у меня иногда спрашивают совета. Большинство мужчин такие. Мне нравится думать, что большинство людей время от времени совершают ошибки. Я люблю, когда у женщины растрепаны волосы, когда она сбрасывает туфли. А Кэти – само совершенство. Мы не подходили друг другу. Может быть, это звучит глупо, но Кэти никогда не была для меня той женщиной, в объятиях которой я хотел бы провести жизнь».

Рон не смог разглядеть в Кэти ее незащищенность. Кэти, которая «выглядела так хорошо» и столь многое могла предложить спутнику жизни, глубоко прятала свои подлинные чувства. Причину этого мы находим в ее прошлом. «Моя мать была депрессивной женщиной. Я не говорю о приступах плохого настроения или печали. У нее была настоящая депрессия, с которой обычно госпитализируют».

Мать Кэти действительно несколько раз лежала в больнице, когда та была маленькой. «В день ее возвращения домой отец отведет меня, бывало, в сторону и скажет: “Кэти, никогда не плачь при маме. Вот она возвращается домой, и нам всем надо постараться, чтобы ей было хорошо, и не волновать ее своими проблемами”».

Делая так, отец Кэти подвергал ее чувства цензуре. Она научилась никогда не плакать, никогда не проявлять эмоций, как бы грустно ей ни было. Поскольку ее школьные успехи радовали мать, она изо всех сил старалась хорошо учиться. Она убегала от самой себя в учебу и купалась в родительских похвалах. Она знала, что отец с матерью ее любят, но внутри ощущала пустоту и боялась неудачи – как бы родители ее не разлюбили.

Кэти сделалась тихим, способным, ответственным ребенком, которого никогда не захлестывали непредсказуемые эмоции. В тридцать шесть лет она была преуспевающим, компетентным врачом. Но ее друзья и возлюбленные никогда не ощущали настоящей близости в отношениях с нею.

Это и есть проблема. «Хорошо выглядеть» – состояние, противоположное близости. Мы склонны полагать, что нас будут любить, если мы предоставим безупречный «набор» достоинств. Хуже того: от остальных мы тоже ожидаем безупречности или, по меньшей мере, склонности к самосовершенствованию. Мы проецируем родительское внушение «хорошо выглядеть» на своих друзей и возлюбленных. Мы ожидаем от других такого же навязчивого стремления к совершенству, к которому принудили нас самих.

«В любом человеке всегда что-нибудь находишь, – говорит один холостяк в ответ на вопрос, почему он не женится. – Почти всегда это что-нибудь одно, но такое, с чем ты жить не сможешь». Мы быстро находим ахиллесову пяту у наших возлюбленных и разочаровываемся в них. Очередной кандидат отвергнут, поиски продолжаются.

А ведь нам позарез нужна любовь. Почему же мы не можем найти подходящего человека? Ведь у нас так много всего за душой! Почему же, когда мы находим свой идеал, он ускользает от нас, несмотря на все наши таланты и достоинства?

Мы не понимаем одной важной вещи: почему один человек становится привлекательным для другого. В это трудно поверить, но это – стрелка на чулке или хронический беспорядок в чековой книжке; это – сыпь, которой мы покрываемся, когда вынуждены выступать перед незнакомыми людьми, – словом, это наша незащищенность, уязвимость, ранимость.

Но если мы не проявляем ее, а продолжаем «хорошо выглядеть», то в результате оказываемся перед вопросом, на который, кажется, нет ответа. «Почему, сколько бы я ни зарабатывал, чего бы ни достиг, какой бы похвалы, каких бы комплиментов ни удостаивался, – почему у меня внутри такая пустота? Почему я постоянно ощущаю, что в моей жизни чего-то недостает?»

Всякий раз, когда нами восхищаются, когда нас хвалят за наши победы, – а мы устраиваем так, чтобы это происходило почаще, – мы ощущаем в глубине души странную пустоту. Мы чувствуем, что все эти достижения имеют мало отношения к тому, кто мы есть на самом деле. Это просто аплодисменты на спектакле, где мы всю жизнь играем некую роль. Нам хочется, чтобы нас ценили за нашу подлинную сущность, за наши сокровенные мысли, чувства, страхи. Нам хочется, чтобы нас признавали за то, кто мы есть, а не хвалили за то, что мы делаем.

Давайте бегло взглянем на то, чем отличается похвала от признания. Похвалой отмечают наше поведение в свете ожиданий других людей или общественных норм, диктующих, кем нам быть. Применяемая при этом система ценностей базируется исключительно на нашем поведении, а не на нашей внутренней сущности.

Признанием же отмечают наш внутренний опыт, или наше истинное «я», как его видят другие. Наши мысли, чувства, страхи и мечты считают при этом правомочными и оправданными.

Если мы растем в атмосфере постоянных похвал за то, что «хорошо выглядим», а не признания за то, кто мы есть на самом деле, мы приучаемся основывать свое мнение о самих себе исключительно на наших достижениях. Мы начинаем полагать, что должны блестяще преуспевать во всех своих делах, иначе потеряем восхищение окружающих, которое привыкли считать любовью. Чтобы уверенно чувствовать себя, нам необходимы достижения и похвалы. Стремление хорошо выглядеть становится защитной гиперкомпенсацией⁵, сокрытием наших несовершенств, которые, как мы ошибочно полагаем, делают нас «недостойными любви».

Мы снова и снова разыгрываем драму своего детства, стараясь стать ребенком, которого хвалят родители. Пусть мы «хорошо выглядим» в глазах всего мира, но если при этом не угождаем родителям, нам никогда не почувствовать себя комфортно. Мы становимся дантистами, а родители хотели, чтобы мы стали терапевтами; экономистами, а они хотели видеть нас юристами; родителями двоих детей, а они хотели – троих. В глубине души нам хочется закричать: «Да бываете ли вы когда-нибудь хоть чем-нибудь довольны?», но мы храним молчание. Мы слишком любим своих родителей, чтобы открыть им свою истинную сущность и дать почувствовать, что мы беззащитны.

Мало кто ожидает от нас так же много, как наши родители. Но тех, кто может отвечать подобным ожиданиям, еще меньше. Большинство людей с радостью любили бы нас, несмотря на все наши несовершенства. Восхищение – вовсе не то же самое, что любовь, и чем совершеннее мы выглядим в глазах других, тем меньше кажемся доступными для любви.

Если вы были ребенком, которого любили слишком сильно, не исключено, что вам никогда по-настоящему не позволяли испытывать ваши собственные чувства и переживания. Вы росли, ощущая потребность родителей в том, чтобы вы «хорошо выглядели». Вы развивали в себе то, что требовалось родителям, потому что так вы обеспечивали себе их любовь. Вас хвалили, когда вам это удавалось, но вам никогда не позволяли в полной мере быть самими собой.

Со стороны вы можете выглядеть несколько замкнутыми, потому что подсознательно считаете, что демонстрировать подлинные чувства – значит «плохо выглядеть». Посмотрите на приведенный здесь список нормальных человеческих чувств и качеств. Какие из них вы подавляете в себе, потому что боитесь, что будете «плохо выглядеть», если позволить себе их испытывать?

Гнев Беспокойство Раздражительность

Заботливость Соперничество Несамостоятельность

Уныние Отвращение Недоверчивость

Зависть Нетерпение Ярость

Робость Неуверенность Отчаяние

Враждебность Нетерпение Низкая самооценка

Одиночество Гордость Слабость

Искренность Любовь Отчаяние

Чувственность Сексуальность Желание пошалить

Застенчивость Озабоченность Беспомощность

Ранимость Беззащитность Волнение

Эта чувства и качества делают вас незащищенными и уязвимыми. Вы полагаете (опять-таки бессознательно), что незащищенность и уязвимость – это слабость, и что вы станете сильными, если будете скрывать свои чувства. Вы помните, что случалось, когда вы сердились, негодовали, ленились, завидовали, устраивали беспорядок, скучали или трусили в присутствии родителей, и эти воспоминания не доставляют вам радости.

Все мы – каждый из нас – испытываем эти чувства, потому что мы – люди. Но для того, чтобы добиться любви родителей, вы стали удобным ребенком – ответственным, способным, понимающим, послушным. Иными словами, вы старались «хорошо выглядеть».

Вы сможете избавиться от ощущения внутренней пустоты, только если примете решение перестать «хорошо выглядеть» и станете самими собой. Вы не должны больше считать, что другие люди примут вас лишь в том случае, если вы успешны, самодостаточны и всегда держите себя в руках. Вы должны перестать спрашивать себя: «Как я буду выглядеть?» и начать задавать себе другой вопрос: «Что я буду чувствовать?» Вам нужно поверить, что если вы покажете свою истинную сущность, включая все свои недостатки, вас все равно примут.

Этот процесс требует времени. Но хотя взять и завтра же поменять привычное «хорошо выглядеть» на другую модель поведения практически невозможно, вы можете прямо сейчас начать осознавать, что́ с вами происходит. Вы можете позволить окружающим заглянуть под вашу маску. Только тогда вы поймете, что вас примут таким, каков вы есть, целиком, со всеми вашими человеческими несовершенствами.

4. Когда весь мир перед вами в долгу: принцы и принцессы
«Мы хотим, чтобы у тебя было всё то, чего никогда не было у нас»

У меня такое ощущение, что люди должны всё для меня делать, проявлять особое внимание, ценить меня, бросать все свои дела и мчаться меня утешать, когда мне плохо. Они должны уметь угадывать, что у меня на душе.

Линда, 34 года, учитель

Издалека, если не очень приглядываться, Стива можно принять за Ричарда Гира. Смуглый, среднего роста, с подтянутой, спортивной фигурой, он производит впечатление человека энергичного, хотя и необщительного. Его окружает напряженная, замкнутая на самом себе аура. Если бы не эта аура, многие люди с удовольствием общались бы с ним, но они принимают ее за высокомерие и проходят мимо.

«Это часть моей проблемы, – признаётся Стив и вдруг улыбается так открыто и дружелюбно, что предыдущий образ мгновенно развеивается. – На самом-то деле я хороший парень. Просто я очень застенчивый».

Застенчивость под маской высокомерия – сомнительное достоинство для человека, вовлеченного в бизнес по обслуживанию людей, которым Стив занимается по десять часов в день. Два года назад Стив метался туда-сюда, недоумевая, как ему распорядиться своею жизнью, а в следующем месяце он собирается открывать свой третий ресторан, и его личный капитал превысит миллион долларов. У него в планах открытие еще двух ресторанов.

«Чего я только не перепробовал, – начинает Стив свой рассказ. – Был страховым агентом, а потом, несколько лет назад, сдал экзамены на агента недвижимости, думал, из меня получится хороший брокер. Но для этого нужен талант продавца, а у меня много зарабатывать на этом деле не получилось, ну я и бросил.

И это были довольно респектабельные занятия. А еще я некоторое время водил лимузин – если б родители узнали, их, наверно, хватил бы удар. Они, думаю, уж скорее бы согласились, чтобы я сидел у них на шее, чем возил кого-то или жарил гамбургеры в «Макдоналдсе» или еще что-нибудь в этом духе. У меня всегда было такое ощущение, что отец словно внушает мне, что я лучше других и выше определенных родов занятий. Я знаю, это звучит отвратительно, да он никогда и не произносил этого вслух, но я все равно это чувствовал. Пусть так, а все-таки если бы этот парень, с которым я учился вместе в старших классах, не пришел ко мне с идеей насчет ресторана и с умением ее практически осуществить, я бы сейчас все еще водил лимузин».

Однажды Стив перебирал аудиодиски, стоявшие на полках музыкального магазина, в поисках каких-нибудь записей «Битлз» и вдруг, подняв голову, увидел Нила. «Мы столько лет не виделись. В школе мы не особенно дружили, но все равно встретиться вот так, случайно, было классно, и мы зашли в кафе потолковать о былом. Он начал рассказывать о своей давней мечте – заниматься ресторанным бизнесом. Нил изучил местный рынок, даже место для ресторана присмотрел. Судя по его словам, выходило отличное дельце».

Нил признался Стиву, что ему недостает двадцати тысяч долларов, чтобы начать дело. Он сказал, что ищет партнера с хорошей кредитной историей и доступом к финансовым ресурсам. Не хочет ли Стив поучаствовать?

Стив хотел. Следующим вечером он рассказал об этой идее своим родителям. «Надо сразу сказать, из этого ничего не получилось бы без моего отца. У меня тогда было, наверное, двадцать восемь баксов в банке или около того. Никаких кредитов я никогда не получал, кроме как у отца. Но скажу честно, я ничуть не постеснялся попросить у него в долг. Понимаете, мои братья уже делали это, и не раз. Отец заплатил за младшего брата первый взнос за дом и старшего выручал, когда тот оказывался «на мели» – примерно раз в год. Я подумал: а чего, теперь моя очередь».

Итак, Стив пришел к отцу без каких-либо конкретных цифр или специфических деталей, но с твердым убеждением, что этот самый ресторан и есть то, чем он хочет заниматься в жизни. Отец слушал очень внимательно, а потом спросил: «Что ты знаешь о ресторанном бизнесе? И что ты знаешь об этом Ниле, которого столько лет не видел?»

Что-что… Да ничего. Отец посмотрел на Стива с тем же выражением лица, с каким смотрел когда-то, когда одиннадцатилетний Стив оставил под дождем свой новый велосипед. Для Стива это был сигнал, что пора начинать выпрашивать.

«Надо знать моего папаню, – объясняет Стив. – Он – партнер в одной из крупнейших в городе юридических фирм. Среди партнеров есть один член муниципального совета, так что у него везде свои люди. Когда речь заходит о бизнесе и сделках, единственное, что для отца имеет значение – это цифры и логика. Но он не такой уж надменный. Наоборот, все его любят, все говорят, что он отличный мужик. Мать не позволяет нам забывать, как много он работает, чтобы нам так хорошо жилось. Я знал, что он мне поможет, если я его как следует попрошу, если скажу, как сильно в нем нуждаюсь, чтобы у меня произошел самый, может быть, главный прорыв в моей жизни. Можете мне поверить, никто так не желал мне успеха, как он».

Отец согласился изучить это дело поближе. Две недели подряд Нил приходил к ним каждый вечер и жадно слушал, как отец Стива рассуждал о займах, лицензировании, менеджменте, партнерских соглашениях. «В основном говорили мой отец и Нил. Я старался вникать, но в самый разгар сложных объяснений особенностей кредитных линий, управления потоком денежных средств и всяких таких штук у меня глаза начинали стекленеть. А тут еще мать войдет и тоже внесет свою лепту. Пару раз случилось так, что я просто засыпал в кресле, пока они там мусолили детали».

Отцовская манера «брать все в свои руки» не была для Стива новостью. «Собственно говоря, это напомнило мне прежние времена, – смеется он. – Мне почему-то вспомнился День благодарения много лет назад, когда он показывал мне на кухне, как разделывать индейку, – в нашей семье это обязанность мужчин. У меня все шло вкривь и вкось, совсем не так, как он показывал.

«Не так, – сказал он и забрал у меня нож. – Давай я».

И так бывало каждый раз, когда мы что-нибудь делали вместе. Я начинал ковыряться, а потом он все делал за меня. И вот мне тридцать три года, а я до сих пор не умею разделывать индейку. Да и не очень хочу учиться, по правде говоря».

В другой семье отец с матерью, возможно, помогли бы сыну в первый раз, когда у него не получается что-нибудь новое. А потом сказали бы дружелюбно, но твердо: «А теперь ты сам. Ты сумеешь». По мере того, как ребенок все лучше справляется с новыми задачами, его уверенность в себе возрастает. Но в семье Стива при любой неудаче сына родители тут же мчались ему на выручку.

В результате отец приучал Стива требовать от себя слишком мало, хотя это отнюдь не входило в его намерения. Опыт общения с матерью усугублял дело. Каждое утро на Стива обрушивался шквал напоминаний: почистить зубы, помыть голову, съесть яичницу, принять витамины, надеть вот этот пиджак, слушаться учителя, сделать домашнее задание. «Это она не нарочно, – говорит Стив. – Она действительно считала, что без ее напоминаний я ничего не сделаю».

Рядом с матерью, заботливо смотревшей ему через плечо и направлявшей его, чтобы он не наделал ошибок, Стив становился тих и необщителен. И ленив. Вот один характерный пример: «Я сидел в своей комнате и корпел над рефератом по истории Гражданской войны. Собственно говоря, я, помнится, просто списывал с энциклопедии. Мать зашла мне помочь, а то не дай бог я расстроюсь. Короче, через пятнадцать минут я уже сидел внизу у телевизора, а она наверху печатала текст реферата на клавиатуре как сумасшедшая. Мать написала больше рефератов и сочинений, чем все остальные в нашей семье».

Стив учился отвратительно, что очень огорчало мать, и она без конца его за это пилила. «Но одно все искупало, – говорит Стив с милой улыбкой. – Я был очень симпатичным. Серьезно. Она совершенно млела, когда люди останавливали ее на улице для того, чтобы просто посмотреть на меня и сказать, какой я милый. Она до сих пор об этом вспоминает. Не хочу хвастаться, но я действительно был самым красивым в нашей семье. И хотя она всеми силами подчеркивала, что любит всех детей одинаково, никто на этот счет не обманывался. Я был для нее совершенно особенным, и главным образом из-за моей внешности. Ну и хорошо. Я был рад, что ей есть чем во мне гордиться.

Но она всегда боялась, что со мной что-нибудь случится. Она не разрешала мне играть в хоккей и даже притрагиваться к футбольному мячу. Знаете, что я думаю? Она боялась, что я ударю в грязь лицом – в самом буквальном смысле – и испорчу всю свою красоту».

Стив признается, что в какой-то мере купился на этот слепленный матерью образ особенного ребенка. Ему нелегко было подружиться с другими детьми, особенно в подростковом возрасте. «Я, бывало, с кем-нибудь поспорю – и все, конец. Почему это, думаю, я должен выслушать от этого парня всю его чушь? И говорю себе, что он – козел, и больше я к нему никогда не подойду. Единственный человек, с которым мы по-настоящему дружили, был мальчишка из соседнего дома, Майк, который, в общем-то, ходил за мной повсюду и делал все, что я хотел. Вот с ним мне было хорошо».

Когда Стив окончил двухгодичный курс в местном колледже, они с Майком сняли на двоих квартиру. Три года они жили вместе, пока Стив метался, пробуя себя то в страховом бизнесе, то в недвижимости, то подрабатывая водителем лимузина, вечно недовольный своими заработками. «Я бы голодал, если бы не периодические подачки родителей. Но я ничего не мог добиться, и ничего со мной не происходило, пока я не наткнулся в магазине на Нила и не решил открыть ресторан».

Договор аренды помещения для нового ресторана был оформлен на отца Стива. Его личная подпись была отличной гарантией, а отцовские деньги позволили Стиву с самого начала стать полноценным партнером в новом бизнесе. Связи отца позволили ускорить процесс получения лицензии на торговлю алкогольными напитками, и это дало Стиву и Нилу возможность в кратчайшие сроки открыть ресторан.

Двери их заведения распахнулись весной. «После второго месяца мы уже знали, что выстоим. Однажды зайдя к нам, люди возвращались снова и снова. Нил с самого начала знал, что и как надо делать, и ему нужны были только инвестиции со стороны кого-нибудь вроде моего отца. Что же до самого отца, то я до сих пор удивляюсь, как выстояла его юридическая практика, – он потратил кучу времени, занимаясь делами ресторана уже после нашего открытия.

Поначалу мне все это казалось сплошной головной болью и пахотой. Я норовил спихнуть свою долю работы на Нила. Я свалил на него лишние смены и работу в выходные, когда от нас ушел менеджер. Я знал, что он не станет брыкаться, раз уж практически на всем, что он имел, стояла подпись моего отца».

Но именно тогда Стив начал меняться. Пусть это значило много работать и задерживаться допоздна – управление рестораном накладывало на него гораздо больше ответственности, чем когда-либо в семье. И Стиву захотелось этой ответственности, потому что впервые в жизни она давала ему ощущение собственной состоятельности. «Мне стало неприятно, что все наши сотрудники со всеми вопросами шли к Нилу. Да, поначалу я и не знал бы, что им отвечать. Принимая любые решения, мне приходилось советоваться с отцом. Но прошел уже год или что-то около того, и я многому научился и мог работать ничуть не хуже Нила».

Вскоре постоянная отцовская опека стала действовать Стиву на нервы. Они стали часто спорить. Стив настаивал, что знает свое дело, и хотел, чтобы ему дали спокойно им заниматься. А отец по-прежнему путался под ногами, над всем надзирая и руководя игрой из-за пределов поля.

Через пару лет Стив с Нилом прочно утвердились в бизнесе, стали получать высокие доходы и уже планировали открывать новое заведение. Но по ночам, когда ресторан уже давно был закрыт, Стив ворочался и метался в постели, борясь с депрессией и бессонницей. «Может быть, то, что я наконец нашел, что могу делать хорошо и, более того, уже делаю хорошо и преуспеваю, и заставило меня так ясно увидеть, что поделиться-то мне этим и не с кем. То есть, конечно, мои родители были в восторге, но мне никуда было не деться от того факта, что больше ни с кем на свете у меня нет сколько-нибудь серьезных отношений. Все эти годы я инвестировал в дружбу ничуть не больше, чем во все остальное».

Поворотным моментом для Стива стал вечер, когда торжественно открылся его второй ресторан. «Мы закатили пир горой – по высшему разряду и с очень приличной публикой. Там была куча друзей Нила, а с моей стороны только родители да несколько скорее знакомых, чем друзей. Весь вечер у меня было муторное настроение, потому что многие из тех, кого я приглашал, не пришли. Я утешал себя: мол, большинство из них завидуют моему успеху, но все равно бесился. На своем собственном вечере я даже был без дамы. И я весь вечер торчал там, в общем-то, в одиночестве и думал: вот, раз в жизни серьезно поработал и добился успеха, а у меня так мало старых друзей и совсем нет старых врагов, которые могли бы увидеть все это».

Сидя с родителями и глядя на окруженного друзьями Нила, Стив с грустью думал о Майке. Их дружба распалась пару лет назад после спора, едва не дошедшего до потасовки. А началось все из-за девушки.

Майк со Стивом тогда все еще снимали на двоих одну квартиру, и вот как-то раз в дверь позвонила подруга Майка Джоан. У Стива был выходной, он был дома, открыл дверь и впустил Джоан. «Майк уже несколько лет ухлестывал за этой девчонкой, а я никогда на нее особо и внимания не обращал. А тут мы вдруг разговорились. Майк все не приходил, мы проголодались, ожидая его, и в конце концов пошли куда-нибудь поесть».

Ланч плавно перешел в ужин, одно потянуло за собой другое, и кончилось тем, что Стив проводил Джоан домой и остался у нее ночевать.

«Это абсолютно ничего для меня не значило. Сказать по правде, одной ночи с ней было с меня довольно, и я был рад наутро «сделать ноги». Но она, видно, придала этой ночи больше значения, чем я, – стала звонить каждый день, заходить к нам. Майку я ничего не сказал. Ну и что, она же не была его постоянной девчонкой, так какое ему до этого дело?»

Однажды Майк вернулся домой раньше обычного. Стив сидел на диване, смотрел футбол и потягивал пиво. Он поднял голову и увидел, как Майк сверкает на него глазами.

«Он был такой красный, как будто всю дорогу бежал. Он сказал: «Ты встречаешься с Джоан». Это было утверждение, а не вопрос, и отпираться было бессмысленно. Я говорю: «Да брось, это так, это все только у нее в голове». Майк ушел к себе, крикнув через плечо: «Я так и знал, что ты скажешь именно это».

Я бросился за ним и крикнул: «Ну ты, слышь, это ж не то, что я чего-то там такое сделал. Она сама пришла».

Он не ответил. Когда я увидел, что он укладывает чемодан, у меня крыша съехала.

«Да ты что, мы ж снимаем на двоих», – закричал я. Как-то так вышло само собой. Просто это была моя первая мысль. С тех пор как у меня появилось немного денег, мне казалось, что все вокруг только и думают, как присосаться и как-нибудь попользоваться. Я пригрозил ему тем, что засужу его и найму адвоката.

«Давай, нанимай!» – крикнул он и побежал вниз по лестнице. Я закричал вслед что-то вроде «Ну и проваливай!», а он даже не обернулся.

Я тогда думал: весь этот шум не из-за какой-то дурацкой девчонки, он просто завидует. У меня скоро будет ресторан, а у него ничего нет.

Мы больше не виделись. Но, ей-богу, если б я знал, где он сейчас, я бы ему позвонил. На коленях бы пополз извиняться. Столько лет вместе… Пацанами вместе, в соседних домах… Эх, что за времена, – вздыхает Стив. – И знаете что? Майк бы от души порадовался за меня сегодня».

Стив был подавлен и одинок как раз в тот период своей жизни, когда мог бы чувствовать себя на вершине счастья. Один из симптомов, общих для людей, которых чрезмерно любили в детстве, – невозможность испытывать большую радость, чего бы они ни достигли. «Безрадостность», уныние – это, по сути, мягкая форма депрессии, обращенное внутрь раздражение при потугах ответить на вопрос: почему меня не ценят, почему при всем, что я имею, мне так плохо?

В случае Стива депрессия прикрыла растущие чувства гнева и раздражения, которые оставались для него неосознанными. Где та радость и счастье, которые он должен был ощущать, когда у него наконец все получилось? – спрашивал он себя. Где все те люди, что должны бы поздравлять его с успехом и искать общения с ним? Где удовольствие, где приятное времяпрепровождение? Разве он их не заработал? Разве он не имеет на них права?

Изнеженно-обездоленные в детстве, мы вырастаем в людей, которым «все положено», словно «все нам должны». Психиатр Дж. Мюррей ввел термин «привилегированность» (англ. entitlement), описывая людей с необоснованно высоким уровнем притязаний, которые ожидают, что к ним все придет само собой. С тех пор многие ученые занимались исследованием причин формирования необоснованных притязаний – этих бессознательных, спроецированных на весь мир ожиданий того, что он, мир, будет уделять нам особое внимание, выручать нас, ценить, прощать и любить. По большей части эти нереальные надежды порождаются нашим вполне реальным опытом общения с родителями.

Стив считал, что ему положено многое. Он был уверен, что имеет право воспользоваться услугами, деньгами и связями отца для открытия собственного бизнеса. Он полагал, что ему должны были позволить спокойно управлять этим бизнесом, обеспечив успешный старт. Он считал себя вправе проводить на работе меньше времени и затрачивать меньше усилий, чем его партнер Нил. Он был убежден, что может безнаказанно предать лучшего друга, переспав с девушкой, которая его даже не особенно интересовала, но в которую друг был влюблен. Он считал, что вправе ожидать большого наплыва гостей на открытие ресторана, что у него должны быть такие дружеские отношения, которые вырастают только из взаимной симпатии, взаимной привязанности и заботы друг о друге.

Откуда у Стива взялась идея о том, что он заслуживает всего этого? Его чувства, его установки и поведение типичны для ребенка, которого родители любили слишком сильно.

Корень ощущения привилегированности в том, что мы позволяем другим действовать за нас, обслуживать, хвалить и баловать нас до такой степени, что начинаем ожидать всего этого и считать такое поведение окружающих само собой разумеющимся. Отец и мать Стива считали своим долгом решать проблемы детей всеми доступными им способами. И когда речь заходила о проблемах Стива, будь то разделывание индейки или открытие ресторана, они не просто предлагали ему решение – они сами становились таким решением.

Когда Стиву надо было чего-то добиться от родителей, самое большее, что ему приходилось сделать, – это сыграть роль беспомощного. Это работало всегда. Всем строем жизни родители внедряли в его сознание убеждение в том, что он – необычный ребенок, что от него ждут великих достижений. Но при этом никто ни разу не сказал ему, что для этого надо что-то делать. Более того, когда он пытался что-нибудь делать, один из родителей выхватывал это у него из рук и делал за него сам.

Сочетание двух исподволь внушаемых ему противоречивых идей – «Ты – необычный ребенок и потому должен многого добиться в жизни» и «Чтобы все делать правильно, тебе нужна моя помощь» – становится твердым фундаментом жизни, проведенной в ощущении «Мне многое положено, но я не должен сильно стараться, чтобы все это получить».

То, что случилось со Стивом, когда он решил, что хочет быть совладельцем ресторана, – классический пример сочетания этих двух конфликтующих внушений. Стив немедленно обратился за помощью к отцу. Интересно заметить, что, хотя отец Стива был квалифицированным юристом и мог помочь сыну правильно составить договоры и прочие документы, полные юридической зауми, он разбирался в тонкостях ресторанного бизнеса так же плохо, как и Стив. Тем не менее Стив настолько привык полагаться на отца, что и эти дела препоручил ему, как начальник поручает рьяному помощнику черновую работу.

Пока его отец, мать и компаньон с энтузиазмом готовили открытие ресторана, вклад Стива был минимальным. Дискуссия, в ходе которой определялось его будущее, бушевала вовсю, а он мирно дремал в кресле. Всю предыдущую жизнь он прожил пассивным наблюдателем, перекладывающим ответственность за принятие решений на тех, кто был сильнее его. И вот теперь необходимость принимать решения его пугала, и сон оказался хорошим убежищем.

Но для чего бы родителям Стива посвящать его проблемам так много времени и сил, вплоть до изучения тонкостей ресторанного бизнеса? Очевидный ответ – они любили своего сына и хотели помочь ему добиться успеха. Менее очевидный ответ – они подсознательно хотели, чтобы Стив зависел от них.

Обратите внимание: когда Стив перестал нуждаться в помощи отца, тот не отошел от управления бизнесом, а продолжал давать сыну советы и вносить предложения. Но теперь это уже раздражало Стива. Подсознательно отец хотел иметь сына, у которого есть проблемы и который приходил бы с этими проблемами к отцу, чтобы тот их решил. Обоих родителей Стива фактически тянуло решать проблемы. Такое влечение характерно для чрезмерно любящих родителей, и это совершенно логично в свете истории их собственного детства.

Родителями, любящими слишком сильно, просто так не становятся. Как правило, люди, подобные родителям Стива, росли в семьях, где их эмоциональные потребности в любви и признании не удовлетворялись или вовсе подавлялись. Может быть, их собственные родители были людьми безразличными или чрезмерно требовательными, пьющими, физически или эмоционально агрессивными. Выживать им удавалось путем принятия на себя особой роли в семье – роли «ответственного», или «решающего проблемы», или «миротворца». Эта роль внушала им чувство собственной значимости и влиятельности. Становясь «помогающими» и самостоятельно принимая на себя ответственность, которую на самом деле на них никто не возлагал, они стремились обрести столь отчаянно необходимую им любовь людей, реально на нее не способных.

К сожалению, эти способы выживания стали предпосылкой того, что все последующие годы эти люди жили с созависимостью – непреодолимой потребностью делать все «правильно» для тех, кого они любят и о ком заботятся, проявляя при этом чрезмерную самоотверженность, слишком сильную любовь и навязчиво опекая их. Став взрослыми и обзаведясь детьми, они продолжают играть знакомую им с детства роль – роль всеобщего опекуна и избавителя, в которой они так поднаторели. Они неизбежно испортят своим детям жизнь, потому что их подлинную индивидуальность уже заслонила роль «решателя проблем» и помощника. Если перед ними не стоят проблемы, которые нужно решать, или если им некому помогать, такие люди ощущают беспокойство, они чувствуют себя бесполезными, им кажется, что они утратили контроль над происходящим. В конце концов навязчивая потребность в том, что быть нужными кому-нибудь, начинает доминировать. И когда приходит время «отпустить поводья» и позволить детям жить своей жизнью, родители, которые любят слишком сильно, не могут этого сделать.

Опыт жизни рядом с любящими людьми, готовыми бросить все и спешно взяться за решение наших проблем, избавляя нас от любого дискомфорта, имеет далеко идущие последствия. Стиву давали многое, но он никогда не получал того, в чем действительно нуждался: побуждения к обретению чувства уверенности в себе посредством постоянного накопления жизненного опыта и стимула самостоятельно развиваться и двигаться вперед. Вместо этого родители с маниакальным упорством бросались решать даже самые мелкие его проблемы, и в результате Стив вырос с ощущением превосходства над окружающими.

Большинство из нас называет чувство собственного превосходства, наблюдаемое у других, самомнением или заносчивостью. Кажется, что такой человек считает себя лучше других и очень доволен собой. Но за этим фасадом прячется отчаяние.

Элис Миллер в книге «Драма одаренного ребенка» отмечает, что ощущение собственного превосходства часто служит средством борьбы с депрессией, вызванной собственной несостоятельностью:

Человек, обладающий ощущением собственного «превосходства», вызывает всеобщее восхищение и нуждается в нем; собственно, он не может жить без этого восхищения. Он должен добиваться блестящих результатов во всех своих начинаниях, на что он, несомненно, способен (в противном случае он просто не возьмется за дело). Он тоже восхищается собою – своей красотой, умом и талантами, своими успехами и достижениями. Но горе ему, если что-то из них его подведет, ибо тогда катастрофа – глубокая депрессия – неминуема.

Ощущение привилегированности – это способ защиты от комплекса неполноценности и стыда. Чтобы избежать этих ощущений, мы симулируем нечто прямо противоположное. Мы изо всех сил «надуваем щеки», чтобы убедить окружающих, будто мы «в порядке», а они должны воздавать нам хвалу и восхищение, в которых мы так нуждаемся. Затем мы выходим с соответствующими ожиданиями в безразличный к нам мир. Стива, считавшего себя вправе рассчитывать на особое к себе отношение, не давая ничего взамен, такие ожидания привели к фрустрации и депрессии, когда мир не обратил на него никакого внимания, не оценил его, не простил и не полюбил его так, как родители.

Подобное чувство в какой-то мере сидит во многих людях, которых в детстве любили слишком сильно. Они могут и не считать, что им «все положено», но свербящее ощущение того, что они заслуживают большего, чем получают от жизни, ясно проявляется в их быстром разочаровании в друзьях, возлюбленных и работе.

Люди, бессознательно считающие, что им все должны, совершают многое из перечисленного ниже, попутно сводя с ума своих друзей, возлюбленных и коллег:

➧Слушают о проблемах других вполуха и норовят вставить слово о своих собственных.

➧Предъявляют к другим множество требований – какими они должны быть и как себя вести, – прежде чем серьезно рассматривать их в качестве друзей или возлюбленных.

➧Оставляют дела недоделанными или сделанными неправильно, рассуждая, что другие за то и получают деньги, чтобы подхватывать начатое ими.

➧Прибедняются, ожидая, что им и их детям будут покупать подарки или оплачивать их счета.

➧Судят о своих возлюбленных или даже супругах по тому, сколько те зарабатывают или сколько готовы тратить.

➧Хватают счет в ресторане, но не для того, чтобы его оплатить, а чтобы подсчитать, кто сколько должен, чтобы не остаться в накладе.

➧Изображают из себя «беспомощных» или «слишком занятых», когда приходится сталкиваться с бытовыми проблемами, которые, по их мнению, достаются им несправедливо – скажем, отмыть ванну, разгрузить посудомоечную машину или вставить новый рулон туалетной бумаги.

➧Не замечают пыли на журнальном столике, гору посуды в раковине и гниющих продуктов в холодильнике, полагая, что все это, в конце концов, уберут те, с кем они живут.

➧Приводят массу причин, пусть даже и уважительных, чтобы не оставаться на работе дольше положенного, не выходить в выходные и не брать лишних проектов.

➧Обижаются на других, если те не помогают им по первому требованию.

➧Вечно грустят, напрашиваясь на расспросы о том, что с ними случилось.

➧Постоянно опаздывают, заставляя себя ждать.

➧Поднимают нетерпеливый крик, чтобы им помогли найти вещи в ящике комода, в шкафу или в буфете, заявляя, что ищут уже два часа, тогда как на самом деле едва взглянули вокруг.

➧В самолете или театре занимают места у прохода, потому что у них «длинные ноги» или клаустрофобия, и поэтому им положены лучшие места.

➧В ресторане занимают столик на четверых, даже когда приходят с одним спутником.

➧Случайно ломают или портят вещь, взятую взаймы, и потом возмущаются, когда за нее приходится платить.

➧Берут деньги в долг и забывают вернуть.

➧Придумывают массу причин для гнева на человека, который сердится на них.

➧В общежитии института, на семинаре или в командировке требуют отдельный номер, даже если для этого приходится придумывать медицинские показания, потому что не могут спать в присутствии посторонних.

Этот список можно продолжить. Люди, которых в детстве любили слишком сильно, очень напористы, но дело тут вряд ли в отстаивании своих прав. Дело в том, что они втираются – бессознательно – на самые лучшие места, а потом обижаются, когда другие, недовольные тем, что их обошли, обращают на это их внимание.

Если вы признаете в себе такого «залюбленного» в детстве ребенка, то сможете разглядеть в себе некоторые из перечисленных выше особенностей. Возможно, вы обнаружите у себя неосознанное ожидание того, что другие должны быть сильнее вас, должны давать вам больше и острее ощущать ваши потребности. Может быть, вы недовольны тем, что вас часто подводят. Или вам кажется, что вы без конца ищете «правильного» возлюбленного, идеальную работу и друзей, которые по-настоящему будут вас понимать. Вы не обязательно считаете, что вам прямо-таки «все положено», но вы, может быть, одиноки, испытываете какое-то смутное недовольство своей нынешней жизнью, но не можете прямо указать на то, чего в ней вам не хватает.

Вам говорят, что вы ждете от жизни слишком многого, что слишком «высоко сидите, далеко глядите». Но вместе со скарбом, который вы вывезли из родительского дома в собственный, вы взяли с собой и веру в то, что все ваши фантазии осуществятся, что ваша жизнь сложится прекрасно и что вы этого заслуживаете – просто так, автоматически. Но когда реальность не совпадает с этими фантазиями, наступает разочарование.

Вы, наверное, будете удивляться, откуда взялось это ощущение привилегированности, особенно если вы росли в небогатой семье и обходились без многих материальных благ. Ощущение, что вам даны особые привилегии на особое отношение и всеобщее внимание, свойственно не только богатым или «избалованным» детям. Это случается со всеми теми, кого родители обслуживали, бесконечно выручали, непомерно опекали, контролировали и влезали в их мельчайшие проблемы.

И это тоже входит в характер изнеженно-обездоленного ребенка, который получает многое из того, чего хочет, но мало из того, в чем нуждается. Родители, которые любят слишком сильно, убеждены в том, что полученная в детстве травма повлечет за собой проблемы на всю оставшуюся жизнь, и ревностно оберегают своего ребенка. Если это в их власти, их чадо проживет жизнь более легкую, чем они сами, и никогда не будет чувствовать разочарования, боли, утраты, лишений и печали. С самого младенчества дитя становится для таких родителей центром их жизни – «Его величество младенцем», как назвал это явление Фрейд.