Kitobni o'qish: «Разведчик в Вечном городе. Операции КГБ в Италии»
© Колосов Л.С., 2017
© ООО «ТД Алгоритм», 2017
Кто есть кто?
(Вместо предисловия)
Пути Господни неисповедимы. Вряд ли кто будет оспаривать сию библейскую истину. И тем не менее, да простит мне Всевышний такое сравнение, далеки они от воистину неисповедимых путей разведки…
Представьте себе Рим, куда, как утверждают, ведут все дороги. 1972 год. 12 мая. Остается уже не так много до отъезда на родину собственного корреспондента газеты «Известия» в Италии Леонида Колосова, то бишь вашего покорного слуги, которому во дворце Сант-Анджело1 в этот день вручается медаль «Золотой Меркурий», действительно из чистого золота высокой пробы. Событие, в общем-то, неординарное, ибо впервые обладателем столь престижной награды становится советский журналист за значительный, как сказано в официальном протоколе, вклад в укрепление дружеских связей между Итальянской республикой и Советским Союзом. Награду преподносит председатель Совета министров Италии Джулио Андреотти. На торжестве присутствует Альдо Моро. Тот самый блестящий итальянский политик Альдо Моро, весть о трагическом убийстве которого в марте 1978 года потрясла весь мир и в гибели которого западная пресса почти единодушно поспешила обвинить «мастеров мокрых дел» из советских спецслужб…
Думаю, что вряд ли кто из присутствовавших в то время на торжестве и тепло аплодировавших новому обладателю награды знал, кто стоит в этот момент перед ними. И, наверное, никогда не узнал бы, если бы не целый ряд событий и обстоятельств. Во всяком случае, через два десятка лет, 11 июня 1992 года, приглашенный в Рим за «круглый стол» итальянского телевидения, посвященного обсуждению проблем терроризма, все тот же Леонид Колосов был представлен почтеннейшим коллегам по дискуссии и всем итальянским телезрителям как подполковник бывшего Первого главного управления (внешней разведки – Л. К.) бывшего Комитета государственной безопасности бывшего Советского Союза. И, конечно же, как бывший экскорреспондент «Известий» в Италии с многолетним опытом. Не удивился, а скорее сделал вид, что не удивился, лишь сидевший рядом со мной начальник СИСМИ2 – итальянской контрразведывательной службы – генерал Федерико Умберто д’Амато3. «Дорогой подполковник, – добродушно усмехнувшись, сказал он, обращаясь ко мне перед началом телепередачи, – я просмотрел Ваше дело перед этой встречей. Оно довольно объемистое и весьма любопытное. Нас кое-что смущало в Вашей прежней деятельности. Но не было явных признаков шпионажа, ибо журналистика – самое хитрое прикрытие для людей вашей профессии. Вас очень много печатали в „Известиях“, и все, что Вы делали, в целом шло на пользу и Италии, и СССР. Кроме того, вы работали, вероятно, с очень надежной агентурой. Никто Вас не заложил за столько лет пребывания на Апеннинах. Кстати, завтра мы смогли бы с Вами пообедать, а потом я бы мог показать досье бывшего собственного корреспондента Леонида Колосова…» – «Я очень благодарен Вам, генерал, за любезное приглашение, – отвечал я, – но завтра в десять утра мой самолет улетает в Москву…» – «Жаль, очень жаль. Тогда в качестве приятного сюрприза к отъезду открою еще один давний секрет: наша служба визировала в свое время награждение Вас „Золотым Меркурием“…»
Не подумайте, ради Бога, что я раскрылся за «круглым столом» на итальянском телевидении. Все произошло немного раньше, и в Москве. Вообще профессиональному разведчику не положено обнародовать свое инкогнито, за исключением тех случаев, когда он или проваливается, или же отбывает в мир иной. Что же толкнуло меня на этот неординарный шаг? Скажу прямо: то шоковое состояние, которое я испытал, увидев на телевизионном экране, как под улюлюканье распоясавшейся толпы, возглавляемой новоявленными «демократами», с пьедестала сорвали статую Феликса Дзержинского. Только отупевшие вконец люди могут обращаться подобным образом со своей историей. Вспомним, что даже разгневанные древние римляне оставили памятник Нерону, который, как известно, сжег Рим. Почему? Потому что Нерон был личностью. Дзержинский тоже был личностью. Конечно, может быть, не стоит спешить с памятниками вообще. Бездарностям их ставить вряд ли следует, особенно при жизни.
Далее, на внешнюю разведку, я подчеркиваю – на внешнюю разведку, с легкой руки тех же самих мертворожденных «демократов» полилось столько клеветы и грязи, что я просто не выдержал. С полной ответственностью и чистой совестью утверждаю, что разведчики, которых я знал и которые работали не только в Италии, но и в других странах, не были ни наемными убийцами, ни стукачами, ни продажной сволочью. Имелись, разумеется, отдельные исключения. Но где их не бывает? Конечно, внешняя разведка не богодельня, но многие из нас придерживались древнего гиппократовского постулата – «не навреди»… Если можно, конечно.
Из тринадцати полных лет, прожитых в Италии, девять из них проработал я как сотрудник советской внешней разведки. Прибыл я в Италию в звании старшего лейтенанта, а уехал подполковником. Внеочередные звания присваивались, как вы сами понимаете, не за красивые глаза. Но я вел всегда – повторяю, всегда – честную игру и ничего мерзостного не сделал стране, в которой работал как разведчик и журналист. Поэтому, когда стащили удавкой «железного Феликса» с пьедестала и пришло решение рассказать о перипетиях моей деятельности, в которой не было ни убийств, ни доносов…
А тут еще случай подвернулся. Василий Кикнадзе – ведущий известной телепрограммы «Золотая шпора» – что-то и от кого-то узнал о моем «двойном дне», тем более что на голубых экранах и в печати пробежала волна мемуаров бывших разведчиков. У меня тоже истек срок давности и явилось желание поведать всю правду о себе в назидание разномастным врунам и молодому поколению. Так вышла в телеэфир передача «Риск в жизни разведчика», ибо и сама жизнь, и работа моя были не совсем ординарными. Попал я в разведку не по своей воле, а в результате «партийного набора в органы» после расстрела шефа госбезопасности «английского шпиона» Лаврентия Берии и ликвидации его аппарата, и ушел тоже необычно. Бывший главный редактор «Известий» Лев Толкунов был близким другом председателя КГБ СССР Юрия Андропова и однажды попросил его отпустить «по-доброму» способного газетчика, чтобы дать ему подольше потрудиться на ниве журналистики. Мой уход из органов тоже стал своего рода легендой, ибо, как утверждала бытовавшая среди нас поговорка, «из КГБ уходят двумя путями: или в наручниках, или вперед ногами в красном гробу».
Мне как кандидату экономических наук, темой диссертации которого была итальянская экономика, повезло и в том отношении, что сфера деятельности в римской резидентуре была весьма обширна и затрагивала наиболее невралгические точки внешней и внутренней жизни Италии.
На другой день после выхода в эфир «Золотой шпоры» ко мне в гости пожаловали московский корреспондент итальянской газеты «Стампа» Джульетте Кьеза и представитель РАИ – итальянского радио и телевидения – Джан-Пьеро Симонтакки. После частичного удовлетворения своего интереса к «собственному корреспонденту КГБ в Риме» они-то и организовали совершенно фантастическую мою поездку в вечный город и выступление за телевизионным «круглым столом»…
Поместили меня по прибытию в Рим в роскошном отеле «Рафаэль» неподалеку от знаменитой своими фонтанами площади Навона. Сразу же ко мне был приставлен «хвост» – мне его без труда удалось вычислить, уж очень невнимательно он читал газету в вестибюле. Да и, переодеваясь ежедневно, не мог, конечно, изменить свою яркую внешность. Думаю, что это был один из добрых знаков гостеприимства моих хозяев. Два дня из четырех я был предоставлен самому себе. На второй день собкор «Известий» Миша Ильинский повез меня «поздороваться» с морем в местечко Фриджене, что в полусотне километров от Рима. Боюсь, за этот день мой телохранитель получил нагоняй – мы ушли от него. Температура воды была около пятнадцати градусов, не больше, но я не мог отказать себе в удовольствии окунуться в давно забытые волны Адриатики. Тут откуда ни возьмись примчался спасатель и обругал меня сочным итальянским матом за опасное, по его мнению, несезонное купание. Я ответил ему тем же, но, естественно, на свой манер. «А, русский», – сказал разочарованно спасатель и, махнув рукой, ушел… А потом был день работы с итальянскими телевизионными журналистами и сам прямой эфир «круглого стола» с очень популярным в Италии ведущим – красавцем Коррадо Ауджасом, который, услышав мой итальянский, авторитетно заявил, что мне абсолютно противопоказан переводчик. Мне задали очень много вопросов. Особенно интересовались именами агентов, с которыми я работал в Италии. Я ответил, что в свое время клятвенно обещал каждому унести их имена с собой в могилу и клятвы не нарушу. Другое дело – операции, особенно нашумевшие и не только на Апеннинах… Да, а затем третий день моих «римских каникул» стихийно перешел в четвертый. По русскому обычаю, после окончания телепередачи я угостил оставшихся привезенной из Москвы «Столичной». Наша водка, да еще в экспортном исполнении, да еще в бутылках по 0,75 литра, – это вам не какое-то «Кьянти» или «Фраскати». Мы разошлись очень веселые и только в два ночи. Как говорят, хорошо посидели. А в шесть утра я вышел из отеля и побрел пешком к Ватикану, на его знаменитую площадь. Нежным перезвоном начали свою утреннюю песню колокола собора Святого Петра. Вставало солнце. Я прощался с Римом здесь. Arrivederci Roma, до свидания, Рим. А может быть, прощай, кто знает?
Я очень люблю Италию. Ее древнюю землю, рафаэлевское небо, синие волны всех четырех морей, омывающих Апеннинский сапог, и, конечно же, ни на кого не похожих певучих жителей его. Может быть, я люблю Италию не меньше, чем Россию. Может быть, ибо отдано было ей около пятнадцати лучших и самых сложных лет жизни.
А потом пришло время засесть за мемуары, ибо кто расскажет о том, что сегодня и мне самому кажется фантастикой. Еще раз повторю, что отнюдь не тщеславие двигало мною. Я собирался оставаться тем, кем был, вернее, тем, за кого меня принимали. Вот, кстати, как представлял меня популярный журнал «Столица», когда в эксклюзивном порядке напечатал отрывок одной из первых глав моих мемуаров:
«Журналист-международник Леонид Колосов достаточно известен читающей публике. Много лет он был собкором „Известий“ в Италии. Лауреат премии Союза журналистов, дважды лауреат премии КГБ СССР в области литературы и кино (за книгу „Совершенно секретно“ и двухсерийный кинофильм „Досье человека в „Мерседесе““, поставленный по мотивам его политического детектива „Прощайте, господин полковник!“), лауреат престижной итальянской премии „Золотой Меркурий“ – за вклад в дело укрепления дружественных связей между тогда еще Советским Союзом и Италией. Автор и соавтор более трех десятков книг, киносценариев и пьес… Подполковник внешней разведки КГБ СССР Леонид Сергеевич Колосов был известен лишь весьма ограниченному кругу людей из Первого главного управления Комитета госбезопасности…»
Но речь в этой книге пойдет не только обо мне. За три десятка лет журналистской работы, которая, как вы уже поняли, оказалась надежной «крышей» и для моей разведывательной деятельности, мне довелось писать о достаточно широком круге известных и менее известных советских разведчиков – как тех, с которыми довелось встречаться, так и тех, чьи судьбы остались лишь на страницах досье и иных архивных материалов. Помогло в раскрытии «шпионской тематики», разумеется, и то обстоятельство, что я был «своим» и мне редко отказывали в помощи коллеги из «Детского мира», так в шутку и ныне называют в народе здание КГБ…
Ким Филби и Рихард Зорге, Джордж Блейк и Шандор Радо, Рудольф Абель и Конон Молодый, Ван Энгеланд и Харро Шульце-Бойзен со своими соратниками из трагически погибшей в Берлине разведывательной группы «Красная капелла»… Многим знакомы эти имена. О всех них написаны были мною в «застойные времена» репортажи, очерки и повести, в которых основным побудительным мотивом смертельно опасной работы моих героев была неистребимая верность марксизму-ленинизму и, конечно же, горячая любовь к великому Советскому Союзу вместе со всеми его вождями. Я, как автор, прекрасно понимал, что все это вранье. В той или иной степени, но вранье, без которого ни одна из публикаций не проскочила бы через сито кагэбевского пресс-бюро с его железными цензорами.
Ну, кто бы пропустил трагический монолог разведчика-интернационалиста Шандора Радо (шеф нашей внешней разведки Ян Берзин присвоил ему ласковый псевдоним «Дора»), когда он, сидя напротив меня, рассказывал с глазу на глаз о своей несчастной судьбе? За три дня до начала Отечественной войны Радо сообщил на основании материалов, полученных через агентуру из канцелярии Гитлера, что она начнется ранним утром 22 июня, он передал затем массу ценнейшей информации из своего разведцентра в Швейцарии, а вернувшись в Советский Союз за заслуженными наградами, угодил в концлагерь, где просидел до самой смерти Сталина, который и санкционировал его арест как ненадежного агента… «Был бы был жив Джугавшвили, – завершил Шандор нашу беседу, – я бы плюнул в кошачьи усы этого убийцы за искалеченные человеческие судьбы и неверие в людей…» Как вы сами понимаете, эта фраза осталась неиспользованной в моем журналистском блокноте… Ну, кто бы поверил в те времена, когда я писал о Рихарде Зорге, что тот же великий вождь всех времен и народов отказался спасти от петли легендарного разведчика, хотя японцы предлагали обменять его на одного из своих резидентов, которого изловили наши славные чекисты. А ведь именно Зорге, он же «Рамзай», еще 6 марта 1941 года отправил в Москву копии секретных документов – телеграмм Риббентропа немецкому послу в Токио о запланированном нападении Германии на Советский Союз во второй половине июня, 19 мая сообщил точные данные о сосредоточении на западных границах СССР 150 немецких дивизий, а 15 июня, за неделю до нападения, буквально рискуя жизнью, сумел переправить в Центр короткое, но фатальное сообщение: «Война начнется 22 июня». Но товарищ Сталин не поверил и этому донесению. А потом, конечно же, не мог простить никому своей ошибки. О Рихарде Зорге начали говорить уже после смерти Иосифа Виссарионовича и то неохотно. Смущала любовная связь «Рамзая» с американской журналисткой Агнесс Смедли, которая вроде бы работала на секретную службу США…
В какой-то из недавних телевизионных передач об асе британской секретной службы и полковнике советской разведки Киме Филби прозвучали из уст ведущего новые нотки о странной судьбе этого человека, обосновавшегося после своего провала в Бейруте в 1963 году до конца своих дней в Москве. Глубоко разочарованный в том, что получилось из социализма в России, Филби не скрывал этого в своем последнем интервью. Он умер странно в 1988 году, то ли покончив жизнь самоубийством, то ли, согласно официальной версии, от сердечной недостаточности на почве неумеренного злоупотребления спиртными напитками. Выяснилось из интервью, что и советская секретная служба не до конца доверяла Киму Филби, считая его чуть ли не «двойником»… Кто знает? Большую часть собственных тайн любой разведчик уносит с собой в могилу. Мне довелось с одним из своих коллег из «Известий» брать интервью у «Тома» (таков был псевдоним Филби) незадолго до его загадочной смерти. И тогда разговор получился невеселым. Наш собеседник сетовал на «непонимание и недоверие» своих советских коллег. На мой вопрос, какая разница между двумя в общем-то родственными дефинициями – разведчик и шпион – грустно промолвил: «Можно ответить или очень кратко, или спорить до бесконечности. Так вот, если в двух словах, то для Советского Союза я – разведчик, а для Англии, моей родины, – шпион». Во время разговора мы спросили в шутку у старого маэстро шпионажа, приходилось ли ему, подобно Джеймсу Бонду, стрелять на вскидку и с обеих рук одновременно по многочисленным врагам своим. Филби, помню, грустно улыбнулся и сказал: «Разведчик, если он настоящий разведчик, стреляет лишь один раз в жизни. Когда у него нет иного выхода…»
Разочарование – не такое уж редкое явление у людей, особенно на закате жизни. У разведчиков оно страшнее, ибо постоянный риск, в котором проходит большая часть их жизни, должен быть чем-то оправдан. Но что могли сказать на обломках социализма, кроме матерных слов, и Рудольф Абель, и полковник бельгийской разведки Иоганесс Ван Энгеланд, которому наша контрразведка подсунула девицу, ставшую затем, вопреки всем хитрым интригам наших чекистов, его верной женой. Я встречался с ними и, конечно же, не мог написать тогда, что разуверились эти люди и в Марксе с Энгельсом, и в Ленине со Сталиным, а самое главное – с нескрываемой горечью предсказывали тот бардак, который неизбежно, по их мнению, должен был начаться в любимой, по-настоящему любимой ими России. Собственно, так оно и произошло…
Мне так и не удалось пока опубликовать шесть очерков о моем друге – замечательном разведчике-нелегале полковнике Кононе Молодом. Я не обмолвился: именно друге, ибо пять лет мы проучились вместе в бывшем Московском институте внешней торговли и очень дружили, но тогда он уже был разведчиком и пополнял свое образование для будущей нелегальной работы, а я готовился стать экономистом. А потом наши дороги пересеклись, когда Конон, который проходил по учетам КГБ под кличкой «Бен», а в Великобритании был известен как преуспевающий бизнесмен Гордон Лонсдейл, был арестован в Лондоне и приговорен к двадцати пяти годам тюрьмы. Через пять лет его обменяли на английского разведчика Гревилла Винна, завалившегося в Советском Союзе, и Конон вернулся в родную Москву. Я уже тоже работал в Первом главном управлении КГБ, но сидел под «крышей» в газете «Известия», готовясь к выезду за рубеж. Мне и поручили взять первое интервью у старого друга. Молодый уже знал, что я стал его коллегой. «Не миновала, Ленька, и тебя чаша сия, – начал он разговор после крепких объятий. – Смотри, не обмишурься. После неудачи на тебя смотрят косо, да и вообще ты никому уже не нужен, особенно после того, как побывал к тому же в руках чужой контрразведки». Мы долго сидели в тот первый вечер. Никакого интервью не получилось. Какое там, к черту, интервью. Мы просто сидели и разговаривали.
– Ты удовлетворен своей судьбой? – спросил я друга. – Той двойной жизнью, которую прожил в опасностях и постоянных тревогах… Да и ради чего ты все это делал?
– Знаешь, Ленька, не буду ханжить, хотя ты и коллега. Но я тебе верю, как старому институтскому товарищу. Не ради светлого коммунистического будущего играл я в нелегальную рулетку, а ради самого себя, ибо работа моя была тем наркотиком, без которого нынешнее существование кажется мне нудным и никчемным. Впрочем, не внимай столь серьезно крамольным речам моим. Тебе еще трудиться. Поэтому, если нет идеала, создай его себе сам. И помни, что разведчики редко умирают своей смертью, ибо самый любимый разведчик для нашего начальника – разведчик мертвый, к тому же если он еще и завалился…
А примерно через месяц поздно ночью позвонил мне домой наш общий приятель с институтских времен и сиплым от горя голосом сказал: «Сегодня умер Конон…» – «Как?!!» – «Гулял в подмосковном лесу с женой, нагнулся и упал, то ли с инсультом, то ли с инфарктом. Врача ведь рядом не было».
И вспомнилось, как рассказывал мой покойный друг о некой знаменитой лондонской хиромантке, которая на одном из великосветских раутов, взяв его ладонь, предрекла ему недолгую тюремную отсидку, возвращение в страну, где он родился, а также внезапную смерть, которая может прийти и не естественным путем. Унес свои тайны и Конон Молодый, не все и не до конца раскрыла ему хиромантка.
И я, грешный, верю предсказаниям. У меня тоже была на заре туманной юности своя хиромантка, которая явилась, правда, в образе старой цыганки при весьма банальных обстоятельствах. Но об этом в следующей главе.
Разведчик в Вечном городе
Операции КГБ в Италии
Часть первая
Глава 1
Легенды и были Вечного города
…Представьте себе Актюбинск, захудалый казахский городишко, куда в начале 1942 года эвакуировали невесть зачем московский рентгеновский завод, размещавшийся напротив знаменитой Елоховской церкви. В эвакуацию пришлось отправиться и нашей семье, поскольку мой отец работал на заводе главным бухгалтером и считался по тем временам «номенклатурой». В Актюбинске родитель продолжал вести финансовые дела предприятия, а я, шестнадцатилетний шалопай, уже вкалывал фрезеровщиком пятого разряда, поражая своего мастера-учителя необыкновенной сообразительностью в обработке всяких заумных деталей, требующих высокой квалификации и опыта…
В тот мартовский день мы, компания молодых «ударников-производственников», получили премию за выполнение срочного оборонного заказа и, распив несколько бутылок самогона, отправились в приподнятом настроении на местный базар – единственное место для развлечений горожан, заменявший собой и эстрадный театр в лице разножанровых бродячих музыкантов и певцов, а также цирк «Шапито», ибо изобиловал высококвалифицированными жуликами, которые могли бы дать сотню очков вперед любому фокуснику даже европейского класса.
На рынке было полно цыганок, и одна из них, старая, замызганная бабка в разноцветных лохмотьях, привязалась к нашей подвыпившей компании, предлагая погадать и достоверно рассказать любому из нас о его прошлом, настоящем и будущем. Мы решили испытать правдивость гадалки, хотя по тем временам не верили никому, кроме вождя всех народов и великого полководца товарища Сталина, который убедил даже бывших уголовников, составлявших ядро квалифицированной рабочей силы нашего рентгеновского предприятия, получившего секретное название «завод № 692», что враг будет разбит и победа будет за нами… Выбор в качестве объекта предсказаний пал почему-то на меня, видимо, из-за веселости характера, и, отвалив старой цыганке целую пачку потрепанных советских дензнаков, мои дружки сунули под ее горбатый нос мою мозолистую ладонь с въевшейся под кожу и не смываемой даже бензином производственной грязью. Горбоносая гадалка, внимательно изучив линии ладони, почмокала губами и довольно печально посмотрела на меня.
Прошлое твое, касатик, вижу не бедным и не богатым. Ты – единственный и любимый сын у родителей. Мать тяжко болела, а отец очень заботился о ней и никогда не изменял своему супружескому долгу. Господь призовет ее первой к себе из вас троих. Ты обязательно вернешься в то место, где родился, и поступишь в благородное учебное заведение. А жизни отведено, сынок, судьбой немало. До семидесяти точно доживешь, как тот долгожитель, чья душа переселилась в тебя. А был он мореходом и жил в одной заморской стране, где доведется побывать и тебе в зрелом возрасте. Две законных жены обретешь, и родят они троих дочерей, несмотря на то, что по бабам бегать будешь, как мартовский кот. Скрасят дочери старость твою, не бросят и не забудут. Жизнь предстоит интересная, но беспокойная и опасная. Близко около смерти-матушки ходить будешь. Но все обойдется. А доживать дни доведется в окружении любящих людей, не в нищете, но в болезнях… А теперь иди с Богом, касатик, и спасибо, что не обидел старуху щедростью своей.
– Спасибо и тебе, бабуся. Но скажи мне, пожалуйста, а чего мне больше всего бояться в жизни?
– Бояться? Да ничего не бойся. Только вот в карты не играй. А то не только без денег, но и без порток останешься.
Цыганка хрипло засмеялась, заржали и дружки, ибо знали пристрастие мое к карточной игре, особенно в «двадцать одно», в которой слыл я непревзойденным асом. Игра-то примитивная, для дураков, вообще. Но мне всегда везло. Просто так везло, без всякого шулерства. Каким-то седьмым чувством знал я, какие карты находятся у моего супротивника и какая пойдет ко мне. И вот однажды, после моей встречи с цыганкой-гадалкой, сел играть против меня бывший политзэк Кузьма Иванович. Еще в мирное время он как-то в нетрезвом виде неуважительно высказался о вожде всех народов Иосифе Виссарионовиче, выступая с речью на кухне коммунальной квартиры. Возмездие, как тогда бывало, последовало незамедлительно. И оказался Кузьма Иванович в конечном итоге, после отсидки, разумеется, на нашем оборонном предприятии… Проиграл я ему в «очко» все наличные деньги, гордость свою – карманные часы с цепочкой, затем зарплату за месяц вперед… «Вот что, малый, – сказал после моего тотального поражения КуАма Иванович, – дам я тебе возможность отыграться. Ставь свои новые портки на кон (а я их купил на базаре за бешеные по тем временам деньги) против всего твоего проигрыша. Возьмешь банк, я все верну. Продуешь – пойдешь домой с голой задницей. Идет?» Я открыл двадцать очков. У Кузьмы Ивановича оказалось очко, то есть двадцать одно. И вот дождливым осенним вечером побрел я домой без штанов…
Мать била меня палкой, и очень долго. Я не сопротивлялся, ибо чувствовал свою вину. Отец за меня не заступился. Я его тоже понял. И с тех пор ни разу в жизни не взял в руки карты. Кстати, вспомнил я и шутливое предостережение старой гадалки. Тогда по легкомыслию я решил, что это всего лишь случайное совпадение. А вот сейчас поражаюсь тем давним предсказаниям вещуньи и о моем прошлом, и о настоящем, ио будущем, которое ныне тоже стало прошлым.
Но начну все-таки с прошлого. Когда я начинаю вспоминать о детстве, перед глазами неизменно возникают две маленькие фигурки в освещенном январским морозным солнцем Собиновском переулке. Раньше он назывался Малым Кисловским переулком, кривым коленом, соединявшим Арбатскую площадь с улицей Герцена. А начало ему давало высокое здание, которое по довоенным меркам можно было бы назвать небоскребом в низкорослой Москве. В народе его прозвали «Моссельпром», по имени торгового объединения, занимавшегося производством и реализацией сельскохозяйственных и промышленных товаров. Именно о нем написал Владимир Маяковский такие слова: «Нигде, кроме как в „Моссельпроме“». Известно, что знаменитый поэт был большим мастером и торговой рекламы. Ему, кстати, приписывают еще один рекламный шедевр в стихах: «Если хочешь быть сухим в самом мокром месте, покупай презерватив в Главрезинотресте». Правда, шедевр нигде почему-то не напечатали…
«Моссельпром», корабельным килем обращенный к Арбату, дает жизнь трем ручейкам-переулкам: слева и справа от Малого Кисловского берут начало Калашный и Нижний Кисловский. Но они не конкуренты Малому Кисловскому. На нем в тогдашние времена, помимо «небоскреба», размещались театральное училище имени Луначарского, два посольства – Латвии и Эстонии, музыкальная школа при консерватории, а в конце переулка, выходящего на улицу Герцена, – театр Революции, в котором восходила звезда артистки Бабановой… Но самой уникальной достопримечательностью на Кисловском был небольшой двухэтажный особняк, окруженный столетними кленами, в котором долгие годы жил великий русский тенор Леонид Витальевич Собинов. Потом клены спилили, особняк снесли, и на его месте выросла казарма для жизнерадостных пожарников, которых очень любили розовощекие и толстозадые молочницы с Арбатского рынка…
Разломав последнее прибежище гениального певца, люди, видимо, пожалели о содеянном и переименовали переулок в Собиновский… Но я еще застал и особняк Собинова, и Малый Кисловский переулок. Все детство с самого рождения прошло здесь. И мама – Елизавета Станиславовна – подарила мне жизнь в родильном доме на Арбате у «Грауэрмана», как называют это учреждение и ныне – по имени известного профессора-акушера, и первые шаги сделал я в школьном саду, примыкавшем к музыкальной школе при консерватории, и первые мальчишеские баталии происходили здесь, на Среднем Кисловском – еще одном Кисловском переулке, на который выходит своим задним фасадом Московская консерватория. Мальчишки и девчонки называли переулок «Вниз по матушке», ибо зимой булыжная мостовая переулка превращалась в хорошую накатанную горку, по которой можно было лихо промчаться на санках, лыжах или коньках…
Я вместе с папой Сергеем Григорьевичем – главным бухгалтером Московского рентгеновского завода, и мамой – бывшей вышивальщицей мастерских Большого театра, жил в коммунальной квартире старого, но крепкого дома, на четвертом этаже. Раньше эта квартира принадлежала известному в свое время врачу-педиатру Овсянникову. После революции врача уплотнили, оставив его дочери с семьей две комнаты. Еще в двух комнатах разместился парикмахер Евлампий Сидорович с многочисленными чадами и домочадцами, остальные занимали по комнате – всего семь семей. Жили на редкость дружно. Овсянникова-дочь всех лечила, парикмахер стриг, бывший генеральский повар Арсений Никитич готовил удивительные блюда по всяким торжественным случаям. Его жена Анна Яковлевна пекла вкусные пироги, а моя мама всем что-нибудь вышивала. Все это делалось бесплатно, на основе, так сказать, взаимного обмена услугами…
А тогда, в солнечный январский день, мы с моим другом детства и соседом по коммуналке Лелькой Овсянниковым решали проблему: идти играть в «казаки-разбойники» или приступить к чтению книги дореволюАгоого издания, которая неодолимо влекла меня своим кожаным переплетом с золотым тиснением, весьма любопытными иллюстрациями и подозрительно осторожным отношением к книге родителей. Решив, что «казаки» нас подождут, мы с Лелькой уселись на полу, прихватив том с золотым тиснением. На титульном листе книги красивым шрифтом было начертано: «Огюст Форель. Половой вопрос. Издание… 1905 год». Вначале мы с большим интересом просмотрели необычные картинки с обнаженными мужчинами и женщинами и отдельными фрагментами их организмов, а потом приступили к чтению вслух. Особенно увлекла нас глава о способах любви у примитивных племен и народов, которую гнусавым голосом, захлебываясь от волнения, читал забывший воспользоваться носовым платком Лелька. Мы настолько увлеклись, что совершенно упустили тот момент, когда вошла в комнату вернувшаяся с базара мать. «Вы что же это делаете, голубчики?» – зловеще произнесла она, поняв суть нашего прилежного сидения на полу. Я получил жесточайшую трепку немедленно. Лелька, интеллигентной бабушке которого все тут же было рассказано, – десятью минутами позже. Мрачность положения усугубляло высочайшее обещание рассказать все отцу. Этого я боялся пуще всего на свете. Забегая вперед, скажу, что отец ни разу в детстве меня пальцем не тронул. Наверное, потому, что все конфликтные проблемы мы разрешали с матерью до его прихода с работы. А тут предстояло что-то новое. Я ожидал рокового вечера с чувством приговоренного к смертной казни. Как ни странно, отец подчеркнуто спокойно отнесся к темпераментному монологу моей матушки, требовавшей немедленной расправы надо мной при помощи отцовского ремня.
Глава 2
Папа и зять
Пусть вас не смущает, дорогие читатели, заголовок этой главы. Речь пойдет отнюдь не о банальной семейной истории. Под папой подразумевается его Преосвященство папа Римский Иоанн XXIII, в миру Анджелло Джузеппе Ронкалли, под зятем – Алексей Иванович Аджубей, в миру просто Алеша, бывший главный редактор газеты «Известия», ставший таковым в значительной степени из-за того, и он сам этого никогда не отрицал, что был зятем бывшего Первого секретаря ЦК КПСС и председателя Совета министров СССР Никиты Сергеевича Хрущева.
Я сохраняю по сей день глубочайшее уважение и к Иоанну XXIII, и к Алексею Аджубею, этим, конечно же, разнозначимым в нашей общечеловеческой истории, но пo-своему неординарным личностям, а рассказать хочу всего лишь об одном эпизоде из их богатой всяческими событиями жизни – о неофициальной встрече в Ватикане, которая состоялась в марте 1963 года, и о том, что ей предшествовало, хотя предвещала она революцию в отношениях со святым престолом. В изданной еще при жизни Алексея Ивановича Аджубея его книге «Крушение иллюзий» несколько страниц посвящено этому событию, но о нем рассказывается в допустимых по тем временам рамках, без той «кухни», на которой готовились различные варианты предстоящей встречи. В книге все выглядит логично и просто. Алексей Аджубей приезжает в Рим по приглашению общества «Италия – СССР». Но это формальность. На самом деле задача его состоит в том, чтобы выяснить реальные возможности визита Н. С. Хрущева в Италию, о котором высокопоставленный тесть уже давно думает. В это время Иоанн XXIII созывает в Ватикане пресс-конференцию специально приглашенных итальянских и зарубежных журналистов. Вот как это все преподносится в книге: «Вместе с моим коллегой Леонидом Колосовым, в ту пору постоянным корреспондентом „Известий“ в Италии, я очутился через несколько дней среди заинтригованной толпы газетчиков в апартаментах Иоанна XXIII. Это было для меня большой удачей, ведь именно отношение Ватикана к его возможному визиту в Италию беспокоило Хрущева… Ко мне обратился один из служителей государственного секретариата Ватикана. „Святой отец просил приветствовать приход в его дом журналистов из России, – сказал он бесстрастным тоном, затем отвел меня в сторону и добавил: – Если изъявите желание, может состояться и личная аудиенция…“ В ответ на утвердительный кивок сообщил: „Вам все станет ясно во время церемонии“… Иоанн говорил тихо и спокойно, без аффектации, скорее беседовал. Он даже подался вперед, чтобы быть ближе к слушателям; казалось, вот-вот сойдет со своего трона и сядет рядом с нами… Неожиданно из-за спины ко мне по-русски обратился священник в черном: „Я – Александр Кулик, сотрудник папского Восточного института. Если вы хотите получить аудиенцию, мне поручено проводить вас к святому отцу и быть переводчиком. Задержитесь в зале после завершения церемонии“».
Все было так, хотя и не совсем… Пролетело уже много лет, и теперь я, наверное, вправе раскрыть некоторые детали этой встречи, то, чего не мог сделать Алексей Аджубей по вполне понятным причинам. Ну, хотя бы потому, что он не решался, когда вышла его книга «Крушение иллюзий», написать, что корреспондент «Известий» в Италии Леонид Колосов был в то время старшим лейтенантом внешней разведки КГБ СССР и за помощь главному редактору «Известий» в трудоемкой «работе» с Иоанном XXIII даже получил внеочередное звание. Но прежде чем поведать вам, читатель, о «тайнах ватиканского двора», разрешите, елико возможно, рассказать о Ватикане, работа против которого входила в сферу моей разведывательной деятельности. Сегодня я, конечно, взял бы слово «против» в кавычки.
…Неохватная площадь Святого Петра, выложенная серой брусчаткой, делает человека маленьким, а толпу безликой. Может быть, так и была задумана эта площадь, окруженная знаменитой трехрядной колоннадой Бернини, смыкающейся на древнем Соборе, чтобы подчеркнуть недолговечность человеческого существа и неподвластность разрушительному Времени сросшихся с землей массивных колонн и самой обители Божьей, кажущейся незыблемой скалой и воздушным мраморным облаком одновременно. Кто знает, может быть…
Есть такое удивительное место на площади, с которого три колонны вдруг сливаются в одну единственную. Так было задумано одним из самых талантливых певцов архитектуры Вечного города скульптором Бернини. Мираж? В общем-то, как и сама католическая религия, которая, тем не менее, существует уже не один десяток веков. А вот государство Ватикан – это уже не мираж, а объективная реальность. И в том месте, где несмыкающиеся объятия колоннады открываются в сторону римской улицы Кончильяционе, меж ними проведена по асфальту белая полоса – граница этого карликового государства с 44 гектарами площади и населением немногим более тысячи человек. Но если верить ватиканской статистике, 18 процентов всего населения нашей планеты – католики. В разных странах-государствах находится более четырехсот тысяч священников и монахов и более миллиона монахинь. Сие, так сказать, людские резервы Ватикана, государства, находящиеся вне его границ, но исповедующие католицизм и подчиняющиеся католической церкви. Если соединить воедино земли всех монастырей, соборов, церквей, миссий, благотворительных обществ, учебных заведений, принадлежащих Святому Престолу, получится не столь уж малое государство, обладающее к тому же солидной экономической базой. Данные о бюджете Ватикана, его доходах и расходах, хранятся в строжайшем секрете. Но сами итальянцы считают, что одни только «святые» вклады в банках достигают огромной суммы, равной примерно всему годовому бюджету Италии. Если прибавить к этому крупную земельную собственность, принадлежащую Ватикану, его участие в различных финансовых и промышленных предприятиях, то получится, что «Акционерное общество Ватикан», как образно называют Святой Престол на Апеннинах, может свободно соперничать по своей финансово-экономической мощи с любым европейским государством. На сорокачетырехгектарной территории государства Ватикан разместились папская резиденция, собор Святого Петра, вокзал Ватиканской железной дороги длиною в 700 метров, почта и телеграф.
Святой Престол имеет свою радиостанцию, телестудию, свои газеты и иные средства информации, а также тюрьму, в которой отбывают заключение за несвятые дела подданные государства. В папской резиденции разместились апартаменты папы, помещения папской гвардии, центральные учреждения католической церкви, библиотек архив, бесценные картинные галереи с шедеврами самых знаменитых мастеров всех времен и народов. Вход в Ватикан охраняют два стражника из швейцарской гвардии в экзотических костюмах, сшитых в свое время еще по эскизам Рафаэля. У дверей собора Святого Петра тоже стражники, но уже в гражданском платье. Они внимательно следят, чтобы в храм Божий не проникли миряне в шортах, мини-юбках, то бишь голоногие или голоплечие туристки. А они все же пытаются проникнуть на реставрированную «Пьету» Микеланджело, которую пытался разбить молотком австралийский сумасшедший. Мне довелось увидеть изуродованную статую и плачущего папу Павла VI, который незамедлительно прибыл на место трагического происшествия. Папы, оказывается, тоже плачут…
Плачут еще и потому, что весьма озабочены тем, как сохранить церковь, когда летают спутники, когда Луна перестала быть божественно нетронутым телом, когда догму о непорочном зачатии Христа научно и на практике опровергают школьники начальной ступени, презирающие презервативы, а легенда об «абсолютной непогрешимости» пап не выдерживает даже малейшего соприкосновения с историей.
Итак, заглянем и мы ненадолго в историю католической церкви. На правом берегу Тибра в те времена, когда он еще утопал в зелени, а чистота его вод могла сравниться разве что со слезой младенца, возвышался холм, который был любимым местом прогулок юношей и девушек, назначавших здесь любовные свидания. Но не только их страстные признания тревожили ленивый сон вечнозеленых пиний и платанов. Облюбовали этот холм и римские жрицы – предсказательницы будущего, которых называли ватикиниями. Влюбленным всех эпох – далеких и близких – всегда ведь интересно знать, что ждет их в будущем. Ватикинии пользовались этим извечным любопытством не безвозмездно, разумеется, гадая на линиях рук и расположениях звезд. Не уверен, будет ли кто-либо утверждать, что этот холм был назван Ватиканским в честь ватикиний. И, конечно, не эти древние жрицы предсказали, что в 756 году расположившаяся на Ватиканском холме резиденция папы – главы католической церкви – станет центром папского государства. Но тем не менее… Легенда, на то она и есть легенда. А вот что пишет по этому поводу итальянский историк Карло Ботта: «Когда Рим перестал быть резиденцией государей, жители Рима начали обращаться со своими нуждами к папам. Христианские епископы, начиная с III века, стали называться папами от греческого слова „папас“ – отец. Затем это звание осталось лишь за римским епископом, и наконец, только за главой католической церкви, который в конце концов стал главным лицом в Риме. Мало-помалу все свыклись с мыслью, что жители Рима были его подданными, и на него стали смотреть как на правителя…»
Чтобы усилить и абсолютизировать власть римского епископа над всей христианской религией, был придуман миф о том, что все римские папы есть не кто иные, как всамделишные преемники апостола Петра, который по указанию самого Иисуса Христа явился к христианским мученикам в Рим и основал там первое епископство. Но обратимся к книге французского философа Поля Гольбаха «Галерея святых», который почти два века тому назад писал: «Ученые критики доказали, что путешествие Св. Петра в Рим вымышлено и что история его мученичества при Нероне основана только на недостоверном предании… и на некоторых легендах, которые здоровая критика вынуждена отвергнуть… А так как эти легенды и недостоверные слухи соответствовали политическим целям и интересам римских епископов, то они делали все возможное, чтобы внушить доверие к ним. Очевидно, они считали выгодным выдавать себя за преемников Св. Петра, тем более что в принятых у христиан Евангелиях они вычитали, что этот апостол был первым служителем Христа, его правой рукой во всех начинаниях, хранителем его тайн».
Тайн было не так уж много, и основная заключалась в том, чтобы любыми средствами, начиная от красивых сказок и кончая кострами инквизиции, сохранять власть католической церкви и приумножать ее богатства. Христианство, возникшее как религия рабов и вольноотпущенников, как религия угнетенных и обездоленных, как бессильный протест рабов, землевладельцев и городской бедноты против насилия сильных мира сего, превратилось в итоге в основной инструмент этого насилия. Христианство, как вы знаете, отличается от католицизма большей, скажем так, мягкостью нравов. Но при всей кажущейся строгости католической религии: обязательности безбрачия, воздержания и так далее, которые церковь пытается объяснять «нравственными мотивами», сие есть не что иное, как сказка для простачков. Папа Григорий VII, установивший в конце XI века целибат – безбрачие католического духовенства – руководствовался отнюдь не моральными, а чисто экономическими соображениями, ибо не хотел допускать дробления церковного богатства, то есть, короче говоря, упразднил институт наследования. Что же касается «чистоты жизни» и «воздержания», то история донесла до наших дней описания безобразных оргий, которыми «прославились» монастыри, как женские, так и мужские, превратившиеся в бастионы пьянства и разврата. Да и сами папы не отличались «святой» жизнью. У них были и жены, и любовницы…
Вот так. А ведь на протяжении многих веков римские папы всеми силами добивались признания за ними «абсолютной непогрешимости». И это более чем понятно. Как можно совместить служение Богу с грязью и развратом, которые сопутствовали жизни многих пап? Они хотели быть вне критики, но этому противились не только светские власти, но и сами рядовые католики. И только в 1870 году в Ватиканском Соборе под яростным нажимом представителей ордена иезуитов был принят догмат о папской непогрешимости…
А вот Вечный город, местожительство пап, в Средние века продолжал оставаться одним из крупных центров проституции. «До такого состояния дошла жизнь священства, – писал римский викарий Ботта, – что нет ни одного, который не имел бы сожительницы или проститутки». Ульрих фон Гуттен, яростный борец против пап, едко высмеивал в своей сатире против Рима нравы, царящие в этом городе: «Три вещи приносят с собой странники из Рима: нечистую совесть, расстроенный желудок и пустой кошелек… Тремя вещами торгуют в Риме: Христом, священническими местами и женщинами… Три вещи ценятся особенно дорого в Риме: женская красота, превосходные лошади и папские грамоты… Тремя вещами занимаются праздные люди в Риме: прогулками, блудом и играми… Тремя вещами подчиняет себе Рим все: насилием, хитростью и лицемерием… Три вещи в избытке в Риме: проститутки, священники и писцы…»
В 1870 году папское государство было ликвидировано. В Риме началось народное восстание против власти папы. Итальянский король, опасаясь, что бунт может разрастись, ввел свои войска в Вечный город, лишил папу светской власти, а территорию Ватикана присоединил к королевству. Папа Пий IX проклял всех, кто имел отношение к свержению его со «святого престола» и лишению светской власти, удалился в Ватиканский дворец и объявил себя «узником». Папского государства не существовало 59 лет. И только в 1929 году нуждавшееся в поддержке католической церкви фашистское правительство Муссолини подписало конкордат, или так называемые Латеранские договоры, с папой Пием XI, по которым на территории Вечного города, на Ватиканском холме, вновь создавалось государство Ватикан. Папа опять-таки был объявлен неограниченным владыкой мини-государства. Италия взяла на себя обязательство выплатить Ватикану за потери, понесенные им в 1870 году, 750 миллионов лир наличными деньгами и передать пакет ценных бумаг стоимостью в 1 миллиард лир. Конкордат узаконивал господствующее положение католической церкви в стране. Во всех школах было введено обязательное религиозное обучение. Между Муссолини и Святым Престолом наладились вполне джентльменские отношения. Ватикан поддерживал тесный союз и с Гитлером.
В 1939 году папский престол занял Пий XII, он же Евгений Пачелли, бывший нунций, то бишь ватиканский представитель в Германии. Его имя и деяния – одна из не очень симпатичных страниц истории католической церкви, если смотреть на нее из вчерашнего и даже нынешнего дня. Именно Пий XII благословил мятеж Франко, который обернулся большой кровью для испанского народа. «С большой радостью мы обращаемся к вам, дражайшие сыны католической Испании, с тем, чтобы по-отечески поздравить вас с благословенным миром и победой, – писал папа новому испанскому диктатору, – которыми Господь соблаговолил увенчать вас». Католическая церковь отпускала авансом грехи гитлеровским солдатам, убивавшим стариков, женщин и детей на оккупированной территории бывшего Советского Союза. Пий XII ни разу не поднял своего голоса в защиту миллионов людей, которых душили в газовых камерах и сжигали в крематориях фашистских лагерей смерти. И тот же Пий XII не постеснялся призвать к милосердию по отношению к главным военным преступникам, попавшим на скамью подсудимых в Нюрнберге… Антикоммунистическая и профашистская позиция Ватикана во Второй мировой войне не прибавила авторитета всей папской верхушке не только в глазах рядовых католиков, но и всех людей планеты, особенно после окончания войны. Вот почему в условиях резкого падения престижа католической церкви явилась острая необходимость пересмотра позиций Святого Престола по целому ряду не только теологических, но и социальных проблем.
…Всех этих деталей, конечно же, не знал главный редактор «Известий» Алексей Аджубей, которого мы встречали на римском вокзале Термини в один из мартовских дней 1963 года. Он приехал вместе со своей женой Радой – дочерью Хрущева – и небольшой свитой разных официальных лиц (тогда о них писали: «…и другие сопровождающие лица»). На перроне высокого гостя приветствовали посол Семен Козырев, довольно пронырливый карьерный дипломат с весьма скандальным характером, вместе со своей второй, молодой, женой Татьяной, под стать ему ужасно злющей (видимо, по причине возрастной разницы с супругом), мой резидент в должности советника посольства, несколько посольских дипломатов высшего ранга, почти весь наш дружный журналистский корпус и итальянские представители общества «Италия – СССР», по приглашению которого прибыл в Рим главный редактор «Известий». После коротких церемоний на вокзале Аджубея отвезли в уютную гостиницу неподалеку от нашего посольства, где он, холодно попрощавшись с послом, которого почему-то сразу же невзлюбил, попросил «товарищей газетчиков» немного задержаться. Рада Никитишна ушла в другую комнату номера отдохнуть с дороги, а Алексей Иванович, раскрыв один из чемоданов, достал из него несколько бутылок «Московской» в экспортном исполнении по 0,75 литра и марочного армянского коньяка, две небольшие круглые коробки «кремлевской» селедки специального посола и баночки с черной икрой. Консервного ножа ни у кого не оказалось, хлеба – тоже. Заказывать хлеб Аджубей запретил. Посему открывал селедочные банки я при помощи перочинного ножа. Рюмки и фужеры нашлись в серванте номера, посему никаких проблем не возникло. Мы расстелили на столе многополосный номер свежей коммунистической газеты «Унита», взяли каждый в руку по селедке, наполнили фужеры, и импровизированный пир начался… Пили за великий Советский Союз, нашего дорогого Никиту Сергеевича, за Кузькину мать (любимое выражение Хрущева) и, конечно же, за талантливейшего газетчика Алешу Аджубея. Нагрузились все основательно. «Дорогие друзья, – сказал наконец главный редактор „Известий“, – завтра тяжелый день… Идите-ка вы все к… отдыхать. А вы, Леня, останьтесь»…
Аджубей называл меня или «вы, Леня», или «ты, Леонид Сергеевич» в зависимости от быстро меняющегося настроения. Вдвоем, когда не было посторонних, мы обращались друг к другу на «ты», и он предложил мне называть его «просто Алешей». Алексей Иванович по-своему любил меня и елико возможно защищал от всяких неприятностей. Я тоже очень ценил этого хотя и сложного, но, безусловно, талантливого человека и сохраню мое искреннее восхищение им, несмотря ни на что, до конца дней своих.
– Леня, теперь несколько слов о политической обстановке и самом папе Иоанне. Только не надо длиннот с ненужными подробностями, а более частные проблемы мы обсудим (он показал пальцем на стены и потолок, где наверняка были вмонтированы подслушивающие устройства) с тобой во время прогулки. Об Иоанне XXIII я расскажу вам, читатели, немного подробнее, чем тогда главному редактору «Известий», поскольку папа, в общем-то, основная фигура моего повествования.
…Папа Иоанн XXIII был 258 по счету кормчим Ватикана, взошедшим на престол в совершенно новой политической обстановке, в которой старые, испытанные методы правления предшественников уже не могли дать ожидаемых результатов. Действительно, как можно заставлять верить людей в «божественные чудеса» на земле, загробную жизнь, рай и ад и в то же время признавать не противоречащую божественной истине техническую революцию?.. Как можно заставлять верить в «добрые начала» капитализма и в то же время сокрушаться по поводу «социальной несправедливости», безработицы и нищеты миллионов тружеников планеты? Как можно было примирить утверждение папы Пия XII о том, что якобы сам Бог предназначил Соединенным Штатам быть руководителем мира, с кровавыми делами американских солдат в шестидесятых годах на вьетнамской земле, с планами мирового господства американских монополий?
Иоанн XXIII вошел в историю как «добрый папа». Заметим, может быть, в качестве парадокса, что это имя носил в 1410 году бывший морской разбойник и пират, пробравшийся путем хитроумных интриг на папский престол. Это не помешало ему председательствовать в 1414 году на церковном соборе в Констанце и отправить на костер Яна Гуса, обвиненного в ереси…
В апреле 1963 года папа Иоанн XXIII подписал одну из своих наиболее популярных энциклик «Пацем ин террис» («Мир на земле»). В этом документе папа особо подчеркивал рост значения трудящихся классов в современном мире, участие женщин в общественной жизни и утверждение принципа равенства всех людей, независимо от их расовой принадлежности. Большой раздел энциклики был посвящен вопросам отношений между государствами. Папа Иоанн XXIII выражал тогда озабоченность в связи с продолжающейся гонкой вооружений, на которую «затрачивается духовная энергия многих людей и огромные материальные ресурсы». В результате гонки вооружений, продолжал папа, «люди все время живут под постоянным страхом, ожидая смертельного урагана, который может разразиться в любой момент…»
Отвергая, по существу, точку зрения тех, кто говорит об обеспечении мира лишь путем равновесия вооруженных сил, папа заявлял: «Справедливость, мудрость и гуманность требуют, чтобы была прекращена гонка вооружений, чтобы были одновременно и параллельно сокращены уже существующие вооружения, чтобы было запрещено ядерное оружие и чтобы наконец-то было осуществлено разоружение в соответствии с общим согласием и под эффективным контролем… Критерий мира, основанного на равновесии вооружений, должен быть заменен принципом, согласно которому подлинный мир может быть установлен лишь на основе взаимного доверия».
Осенью 1962 года папа Иоанн XXIII собрал Вселенский собор, о котором и не помышляли после первого Ватиканского Вселенского собора, разрешившего папам не созывать соборы. Но Иоанн XXIII, решивший провести много реформ, умер, когда шла лишь первая сессия собора. Его преемником стал Джованни Батиста Монтини, вошедший в историю папского престолонаследия как Павел VI. Кстати, когда Монтини был еще государственным секретарем Ватикана, Иоанн XXIII называл своего будущего преемника «его преосвященство Гамлет». Действительно, папе Павлу VI были свойственны сомнения, колебания. И не только это. Папу Иоанна XXIII назвали добрым, а Монтини ушел как человек, оставшийся загадкой. И, может быть, не такой уж неожиданной сенсацией стала нашумевшая в свое время статья прогрессивного американского журналиста Стэнли Карноу, который раскрутил историю о том, как Центральное разведывательное управление США снабжало деньгами Павла VI, когда он был кардиналом Монтини и возглавлял антикоммунистическое движение молодых итальянских католиков. Но это уже, как говорится, совершенно другая история.
…А тогда в гостиничном номере я в телеграфном стиле рассказывал Алексею об Иоанне и политической обстановке в Италии. Она была весьма сложной, ибо уже начинала набирать темпы предвыборная кампания. Все без исключения политические партии, а их, как известно, очень много на Апеннинах, на чем свет стоит обвиняли друг друга во всех смертных грехах, возможных и невозможных. Коснулась критика и папы. В печати в начале марта 1963 года появились взбудоражившие всех сообщения о том, что Анджело Джузеппе Ронкали, то бишь Иоанну XXIII, будет присуждена престижная премия Э. Больцана «За мир и гуманизм» и что папа решил с благодарностью принять ее. Папу поносили практически все газеты, кроме коммунистических и социалистических, ибо в поступке Иоанна ХХIII усматривалось отступление от наиважнейшего правила всех предыдущих пап: никогда и ни от кого не принимать мирских наград. «Оссерваторе романо», основная ватиканская газета, и та, в мягкой форме, правда, упрекала Владыку в некотором отступлении от вековых традиций. Но папа не сдавался.
…А потом мы вышли из гостиницы на вечернюю прогулку с Аджубеем, ибо предстоял секретный разговор. Дело в том, что примерно за неделю до приезда зятя Никиты Хрущева совпосольство и римская резидентура КГБ получили указания выяснить возможность аудиенции Аджубея у папы римского. Резидент поручил мне заняться этим делом. Я, в свою очередь, задействовал двух моих агентов. Один – видный итальянский политический деятель – был тесно связан с ватиканскими кругами, другой активно сотрудничал с газетой «Оссерваторе романо» – основным печатным органом Святого Престола. Оба они уже передали очень важную информацию. Алексей Иванович начал разговор сразу же, как мы вышли из отеля.
– Леня, тебе говорю об этом первому в Риме. Поручение, которое мне дал Никита, гораздо сложнее, чем вам сообщили. Мне необходимо выяснить не только возможность визита нашего Генерального в Италию и его встречи с папой, но и договориться, если это представится возможным, о заключении международного соглашения с Ватиканом и взаимного открытия посольств в Москве и Риме. Позиции Хрущева в Политбюро ухудшаются, ему нужно сотворить что-то из ряда вон выходящее. Понимаешь?
– Понимаю. По-моему, это очень сложно, Алеша. Пока мои агенты выяснили только то, что Иоанн согласен тебя принять. Но разговор будет сложным. Папа намеревается просить Никиту о прекращении преследования униатской церкви на Украине и вообще о смягчении всего режима отношений между нашим государством и православной церковью.
– Так… Тоже сюрприз. А как будем договариваться об аудиенции?
– Один из вариантов разработали. Сначала ты встретишься с личным представителем папы Виллибрандтом. Он голландец и служит во внешнеполитическом ведомстве Ватикана. Вполне приличный, как мне сказали агенты, человек, один из самых близких к Иоанну людей. По нашим данным, ни на какую разведку не работает…
– На нашу тоже? – Аджубей, конечно, шутил.
– Естественно… С ним можно будет договориться о всех деталях предстоящей аудиенции. Во всяком случае, как ее представляет сам папа.
– Место встречи?
– Мой корпункт. Он находится неподалеку от нашего посольства на тихой римской улочке Виа Лаго ди Лезина. Его только что проверяли наши технари…
– Что-нибудь нашли?
– Нет.
– Странно.
– Просто не успели поставить. Ведь итальянские контрразведчики, как все итальянцы, довольно легкомысленные люди. Впрочем, мы предпримем кое-какие меры защиты. Ребята дали мне обстоятельный инструктаж.
– Дай-то Бог… Когда встреча?
– Послезавтра, в два часа дня. Если ты согласен, я передам подтверждение Виллибрандту.
– Хорошо. Только ты должен находиться безотлучно при мне. Встречаться будем втроем. Пусть твоя жена приготовит обед в русском варианте: водка, черная икра, селедочка с луком и так далее, включая гречневую кашу.
– Слушаюсь, товарищ главный. Только вот мой резидент приказал ежедневно находиться при нем.
– Пошли на хер своего резидента… В мягкой форме, естественно. Кстати, какое у тебя звание?
– Старший лейтенант…
– Как?! Собственный корреспондент «Известий» в чине районного участкового милиционера? Ну ладно, мы это дело поправим, Леня…
Забегая вперед, скажу, что буквально дней через десять после отъезда Аджубея из Италии в резидентуру пришла короткая шифровка из Центра, в которой сообщалось о присвоении товарищу Лескову – таков был мой псевдоним – внеочередного воинского звания – капитан. Впрочем, поработал я тогда, честно говоря, неплохо, да и вообще трудился неплохо, ибо мне присваивалось внеочередное воинское звание…
Я привез Алексея Ивановича в свой корпункт на Виа Лаго ди Лезина примерно за час до встречи на новой «Джульетте» – быстроходной автомашине знаменитой компании «Альфа Ромео», которая была куплена тоже благодаря доброму отношению ко мне главного редактора «Известий». Моя жена уже все приготовила. На столе, накрытом на троих, красовались истинно русские блюда, как названные Аджубеем, так и изобретенные фантазией моей супруги, включая студень, клубнику со сливками и клюквенный кисель из настоящей клюквы, привезенной из отпуска и хранившейся в морозильной камере на случай экзотического приема. Помимо этого, в меню имели место быть суточные щи из квашеной капусты и баранья нога с гречневой кашей. Алексей Иванович все очень одобрил. «Спасибо вам за инициативу, – растроганно сказал он, обращаясь к жене. – Оригинальнее не придумаешь. Одна лишь еще просьба к вам. Извините, конечно, ради Бога, но мы не можем пригласить вас за стол вместе с нами. Уж больно серьезный будет разговор. Да к тому же иезуиты терпеть не могут женщин».
– Я все понимаю, Алексей Иванович, поэтому и стол накрыт на три персоны, – скромно ответствовала жена. – Не терзайте свою душу сомнением, тем более что и мой муженек не всегда сажает меня за стол, когда встречается с коллегами.
Посмеялись. А затем ровно в два часа раздался звонок в дверь корпункта. Приехал монсеньор Виллибрандт. Я сразу же присвоил ему псевдоним «Аскет». Высокий, худой, с сухощавым, абсолютно бесстрастным лицом, он вошел в цивильном черном костюме и только странная, тоже черная блуза с ослепительно белой стойкой воротничка, облегавшей его тонкую шею, видимо, должна была свидетельствовать о принадлежности нашего гостя к церковному сану.
…Забыл я сказать еще об одном таланте незабвенного Алексея Ивановича. Он умел вовлечь в застолье любого, даже самого праведного трезвенника. Не миновал чаши сей и монсеньор Виллибрандт. Уходил он от нас нетвердой походкой. Мертвенно-бледное вначале лицо его порозовело и обрело вполне человеческое и даже, я бы сказал, благодушное выражение. Не буду приводить стенографическую запись беседы между Виллибрандтом и Аджубеем, которая пошла шифротелеграммой Хрущеву, остановлюсь только на основных договоренностях. Их было три. Встреча с Иоанном XXIII состоится в его личной библиотеке, куда после пресс-конференции папы с журналистами по поводу вручения ему премии «За мир и гуманизм» будут приглашены синьор Алексей Аджубей и его супруга синьора Рада Хрущева. Это— во-первых. Во-вторых, разговор будет идти об условиях заключения межгосударственного соглашения между Ватиканом и Советским Союзом, а также о возможном визите в Италию Никиты Хрущева. В-третьих, встреча и особенно ее результаты не будут преданы огласке в печати.
Потом, через два дня, когда я на своей «Джульетте» отвез Раду и Алексея на пресс-конференцию папы Иоанна ХХIII, все развивалось по заранее обговоренному сценарию. Сама встреча подробно описана Аджубеем в его книге. Папа принимал супружескую пару в своей личной библиотеке. Я остался ждать Алексея Ивановича и Раду в Тронном зале. Алексей Иванович передал папе поздравительное послание Хрущева. Иоанн XXIII вручил ответное послание Никите Сергеевичу. Аджубей вышел из личной библиотеки папы радостно возбужденным.
С тайнами Вечного города лучше знакомиться поздним вечером, когда затихает многоголосый шум, когда ласковый весенний ветерок доносит запах цветущего миндаля и когда маленькие римляне, рагацци – так называют на Апеннинах и девочек, и мальчиков, – уже спят в своих кроватях и видят сны, навеянные легендами древнего города. А были им придется создать самим, ибо они – будущее Италии. Что ждет их? Может быть, они спасут Рим от разрушения, которое несет автомобильное нашествие. Впрочем, стоп. К автомобилям в Италии у меня отношение особое. Одна из моих операций, которую потом окрестили «сделкой века», имела, так сказать, автомобильный характер.
Глава 3
«Фиат» лучше «Рено»
«Фиат» я возненавидел всеми фибрами души своей. Нет, не «фиат» вообще, как гордость итальянского автомобилестроения, а вполне конкретный громоздкий темно-синий «фиат-1400», который достался мне от моего предшественника и отдыхал во дворе корпункта «Известий» на тихой римской улочке Лаго ди Лезина.
Его прежний хозяин, сотрудник советской внешней разведки, работавший под «крышей» собственного корреспондента «Известий», не справился с журналистскими обязанностями и к тому же завалился по линии оперативной работы. Посему его быстро отозвали из Италии по взаимному и доброму согласию как Первого главного управления (ПГУ) КГБ СССР, так и самих «Известий». Корпункт пустовал, пока судьба в лице начальника Пятого отдела ПГУ не обратила на меня, только что пришедшего в отдел после окончания разведшколы и опубликовавшего несколько статей по итальянским проблемам в связи с защитой диссертации, своего благосклонного внимания.
– Товарищ Колосов, вы, оказывается, еще и писать умеете? Я читал ваши статьи в «Правде», «Известиях», в журналах «Новое время», «Внешняя торговля» и где-то еще… Очень недурственно, вы понимаете, и вполне по-журналистски.
– Спасибо. Я, в общем, пописывал на экономические темы. А последние статьи опубликовал всеми правдами и неправдами по необходимости. Они были крайне необходимы для защиты диссертации.
– Диссертация – это ваше личное дело, а вот умение писать – это уже полезно для нашей службы. Мы тут посоветовались и решили, что вам лучше ехать в Италию не заместителем торгового представителя, по линии вашей бывшей «чистой» работы во Внешторге, а собственным корреспондентом правительственной газеты «Известия», где главный редактор – мой друг и зять Никиты Сергеевича Хрущева Алеша Аджубей. У нас горит в Италии место собкора, и на данный момент вы единственная подходящая кандидатура на это место. Завтра пойдете на прием к товарищу Аджубею, я с ним договорился.
– А если у меня ничего не получится? Ведь я же никогда не выступал в роли журналиста…
– Вы теперь разведчик, Леонид Сергеевич, и поэтому должны себя чувствовать одинаково вольготно и в роли журналиста, и в роли дворника, если этого потребует наша партия…
…Я не буду рассказывать все перипетии уже известной читателям моей беседы с Алексеем Ивановичем Аджубеем, благодаря которому я стал журналистом. Не буду говорить и о полной всяких неожиданностей, приятностей и неприятностей стажировке в иностранном отделе газеты, где не всем понравился внезапно появившийся «марсианин», претендующий непонятно почему на место собкора в прекрасной Италии. Потом были быстрые сборы и пьяные проводы, ибо закатил я шикарнейший прощальный банкет в ресторане «Арагви», чтобы елико возможно задобрить моих будущих кураторов, редакторов и просто завистников.
…Короче говоря, рано утром 5 августа 1962 года электровоз плавно замедлил свой бег у платформы римского вокзала Термини, белокаменного сооружения с огромным железобетонным козырьком над центральным входом, где даже при большом количестве приезжающих и отъезжающих никогда не бывает вавилонского столпотворения. На перроне стояла группа моих новых коллег – корреспондентов «Правды», ТАСС, АПН, Радио и Телевидения. Из всех журналистов я был знаком лишь с правдинским корреспондентом Володей Ермаковым, с которым очень дружил и даже пытался писать совместные статьи в мой «чистый» внешторговский период работы в Италии и который предсказал в один из наших загулов мое «журналистское» будущее. Он уже по второму заходу трудился несколько месяцев в Риме от своей родной «Правды». Володя стоял на перроне в желтой рубахе с короткими рукавами, холщовых голубых штанах, в сандалиях на босу ногу, с неизменными черными очками на носу. Он первым заграбастал меня в свои объятия, расцеловал и, сказав: «Ведь я же говорил тебе, старик, что вернешься в Рим журналистом», начал представлять будущим коллегам, с которыми предстояло работать в Вечном городе…
Редко случается так, что журналист остается верным одной стране, в которой побывал однажды, а потом неоднократно возвращался туда вопреки объективным закономерностям и субъективным частностям. Володя проработал на Апеннинах собственным корреспондентом «Правды» десяток лет, а когда оказался в других странах, в его очерках и корреспонденциях продолжала звучать «итальянская нотка» – то древнеримской пословицей, то сопоставлением с событием, происшедшим на апеннинской земле. Он знал большие и маленькие «секреты» жизни в Италии, большие и маленькие «сфуматуры», то бишь частности языка этой страны. Потому-то и не были редкостью его пяти- и шестиколонные подвалы с очерками и репортажами из Италии.
Владимир Ермаков был журналистом-международником в самом широком смысле слова, и его последняя должность – политического обозревателя АПН – как нельзя лучше соответствовала его возможностям и способностям, его знаниям политических аспектов европейских проблем.
Наверное, самое тяжелое для журналиста – писать о безвременно ушедшем друге, с которым делил горести и радости, удачи и неудачи. С другой стороны, кто же напишет, как не ты, знавший его как журналиста и как человека лучше, чем другие?
Дружба наша была сложной. Мы ссорились и мирились, расходились и сходились, любили и не любили друг друга, чего только не случалось на длинной дороге жизни, в которую вошел и «итальянский» период, и «московский»… В Италии, правда, мы встречались чаще, в Москве – реже. И только по нашим детям да новым клочкам седых волос замечали, до чего же быстро бегут годы. Мне и сейчас кажется, что вот-вот зазвонит телефон и в трубке раздастся его голос, всегда очень бодрый и самонадеянный, несмотря ни на что.
– Привет, Леонида (это на итальянский манер), привет, каро мио (то бишь дорогой мой)! Как твое ничего?
– Ничего. А ты где прыгаешь?
– На кровати…
– ?..
– В больнице лежу, сердечко прихватило что-то…
– Серьезное что-нибудь? Я приеду завтра.
– Да ерунда. Свидимся, когда выпишусь…
Это был наш последний разговор по телефону. Тогда, много уже лет назад, у нас не прихватывало сердец, седина не лезла в бороду. Почему-то наши знаменательные встречи приходились на август.
То был август 1954 года. Я сидел в маленькой комнатушке на последнем этаже Торгпредства и, мучаясь от нестерпимой жары, сочинял под свист двух вентиляторов обзор для глубокоуважаемого управления торговли с западными странами Министерства внешней торговли. Если бы я знал тогда, что мои творческие муки, воплощенные после руководящих замечаний товарища торгпреда в восьми десятках страниц тонкой «папирусной» бумаги, попадут на стол еще более юному, чем я, экономисту управления, который будет читать их лишь на предмет составления подробных замечаний по обзору, я бы, конечно же, так не старался. Оказавшись после загранкомандировки на работе в управлении, я, как и мой предшественник на этом месте, выуживал из восьмидесяти страниц очередного обзора несколько основных абзацев и цифр, которые, как правило, умещались на полутора страничках машинописного текста…
Но это было потом, а в тот августовский день я старался вовсю и, конечно же, не очень обрадовался неожиданному визиту римского корреспондента «Правды» Владимира Ермакова. Вот как напишет он об этой встрече много лет спустя:
«Я мучительно искал тему для „солидной“ статьи. Идея пришла неожиданно, будто квитанция на уплату штрафа за давно забытый автоинцидент. Напишу-ка я статью об итало-советской торговле: полезно, с одной стороны, и солидно – с другой. Чтобы строчки об этих важных делах зазвучали для московского редактора более веско, мне показалось тактически и дипломатически выигрышным найти соавтора. „Вот бы торгпреда, – мечтал я, – или, на худой конец, его зама…“ Но пришлось довольствоваться экономистом, кажется, тогда еще даже не старшим. Звали его Леонид Колосов. Встретил он меня не то чтобы любезно; правда, усадил в широкое кресло, которое застонало всеми своими пружинами, жалуясь на старость. Л. Колосов показывал мне колонки цифр и о биржевых бюллетенях говорил, как о стихах Превера…». В тот день Ермаков мне так и сказал: «Ты рассказываешь о биржевых бюллетенях, как о стихах Превера».
Стихов Превера я никогда не читал, и упоминание имени незнакомого поэта показалось ненужным пижонством. «Ишь, как выпендривается», – подумалось мне. Но Володя и не думал ставить меня в тупик. Просто он был энциклопедически образованным человеком, чем не так уж часто могут похвастаться представители нынешнего молодого журналистского племени. Из извилин своей памяти он вытаскивал перлы удивительные и неожиданные. Он не боялся встреч ни на каком уровне и с легкостью находил не только общий, но и профессиональный язык со смотрящими на все свысока звездами кино, с привыкшими к запаху крови циниками-хирургами, с отрешенными от всего земного астрономами и просто… с простыми людьми.
Дело заключалось вовсе не в Богом данной цепкой памяти, а в том, что Ермаков терпеть не мог праздного безделья и никогда не расставался с книгой – будь то французский роман на французском, трактат по истории религий на итальянском или книжка о врачевании на русском. «Для того, чтобы выплеснуть что-то на полосу из копилки, – любил повторять он, – надо сначала туда что-то положить. Нечто не возникает из ничего…»
Пишу и думаю, как бы не получился у меня Володя уж очень безоблачным персонажем. Нет, не потому пишу так, что «о мертвых хорошо или ничего». Просто знал его лучше, чем другие. Знал, скажем, что за кажущейся легкостью, с которой он знакомился с людьми, скрывалась не без усилий преодолеваемая врожденная застенчивость. В дружбе он был надежен и широк. Отнюдь не из-за того, что первым хватался за бумажник, пока другие подозрительно долго рылись в карманах, а потому, что умел прийти и помочь именно тогда, когда в иные моменты жизни вокруг тебя вдруг образовывалась пустота.
Мы попадали с ним и в автомобильные аварии на провинциальных дорогах, и под дубинки полицейских во время разгона демонстраций в неспокойном Вечном городе, и под проливной дождь в открытом море, когда на утлой лодчонке с подвыпившим гребцом-итальянцем пытались попасть на остров Иф, где «томился» рожденный фантазией Дюма граф Монте-Кристо. Мы попадали, повторяю, в разные переделки, и никогда, ни разу не усомнился я в его мужестве. Случались другие жизненные коллизии – без аварий, дубинок и дождя. И здесь друг не оставлял в беде, хотя, может быть, сомневался в твоей правоте и не всегда одобрял тебя.
Помню, как помчались мы из разных концов Рима осенней дождливой ночью навстречу очередной сенсации (наш общий друг из газеты «Паэзе сера» позвонил и сообщил, что в местечке Гротта Росса нашли мумию «фанчуллы», маленькой девочки, появившуюся на свет божий через двадцать веков после захоронения), и Володя приехал раньше. Раньше получил первую информацию и… отдал ее мне. «Старый, я уже не успеваю в номер, а у тебя есть „Неделя“, ты сможешь дать побольше».
Конечно, будь у него время в запасе, он бы меня, безусловно, обскакал. Такое случалось не раз, и никто на это не обижался. Здоровая журналистская конкуренция – явление не только нормальное, но и желательное. Я говорю о другом: о чувстве локтя, о взаимопомощи, о том, чтобы вовремя предотвратить ошибку коллеги или ткнуть его носом в провороненную тему. Володя этим чувством локтя обладал в полной мере, и оно было особенно ценно в работе за рубежом.
«Что дало нам возможность так долго сохранить хорошую журналистскую дружбу? – писали мы в очерке „Жили-были два собкора“. – Наверное, то, что никогда не пробовали попасть в рай на чужом горбу, говорили в лицо то, что думали, не шептались тет-а-тет с начальством по темам, касающимся нас обоих, не клялись в любви после того, как засиживались у виноделов, не обращали внимания на отношения между нашими женами и детьми и никогда, никогда не врали друг другу – даже тогда, когда, казалось, „святая ложь“ была лучше правды… Мы продолжали спорить и в Москве. У нас очень часто не совпадали ни точки зрения, ни мнения по одному и тому же вопросу. Но мы все же не теряли надежды сесть вместе за стол и написать большую книгу об Италии…»
Мы написали вдвоем две книги. Они остались как вечная память о моем друге в истинном понимании этого слова. Не знаю, как у других, но у меня друг был один – Володя. А вообще журналистская дружба – субстанция весьма непростая. Но нам, «римлянам», видимо, повезло. В течение долгих лет небольшой журналистский корпус в Риме был единой, сплоченной, работящей и веселой семьей. О «двойной» жизни и работе собкора «Известий» знал только Володя. Остальные «чистые» журналисты, может быть, и догадывались о моей несколько нервной жизни с необычно продолжительным для журналиста рабочим днем, но делали вид, что сие в порядке вещей. Ермакову я сказал все, что можно было сказать, но в делах своих его не использовал и вообще старался оберегать от знакомых мне по работе стукачей из контрразведовательной службы, которые набивались ему весьма назойливо в друзья.
Впрочем, пардон, был еще один человек с «двойным дном», который некоторое время проработал простым корреспондентом в корпункте ТАСС. Но был он фигурой бесцветной и как-то не прижился в нашей компании. Имел он прозвище «Нежный», ибо пребывал постоянно в полупьяном состоянии и все время лез ко всем целоваться. Вообще, у всех нас были свои прозвища. Меня звали «Кисой», видимо, за врожденную ласковость характера, Володю Ермакова – «Аристократом», ибо отличался он изысканностью манер, корреспондента Всесоюзного радио и телевидения Илью Петрова – «Заикой». Он феноменально чисто вел свои репортажи, а вот в обыденной жизни не мог произнести с одного захода слова «мама».
Но продолжу свое повествование. Итак, в наследство от моего предшественника я получил небольшую квартирку на Лаго ди Лезина, арендованную под корпункт, с отключенными за давние долги газом и электричеством, и уже упоминавшийся мною «фиат-1400», который я невзлюбил с первых же дней. Это был совершенно сногсшибательный автомобиль. Даже при самом осторожном включении сцепления он прыгал, как лягушка, и первые десяток метров катился, дрожа, как конь после купания в ледяной реке. Кроме того, «фиат-1400» не укладывался ни в какие нормативы по потреблению бензина, и у него плохо функционировал ножной тормоз: при нажатии на педаль, которая проваливалась куда-то в чрево машины, колеса неумолимо продолжали катиться вперед. Какие фокусы выделывал на нем мой предшественник – одному Богу известно. Скорее всего, он просто был профаном в автомобильном деле, а наемного шофера разведчику не полагалось. Промучившись с «фиатом» и попав в несколько катастрофических ситуаций, я послал телеграмму в редакцию: «Автомобиль, принадлежавший корпункту „Известий“ в Риме, марки „фиат-1400“, купленный несколько лет назад, пришел в полную негодность. У него не работают тормоза, изношен мотор и не включается задняя скорость. Если вы не хотите в ближайшее время публиковать некролог по поводу безвременной кончины вашего нового собственного корреспондента, прошу выслать мне необходимую сумму денег для приобретения новой автомашины».
Автомашина, как и жена, – друг журналиста, особенно зарубежного, да еще «не чистого», то бишь с исполнением основных функций по линии внешней разведки. Без четырех колес существовать представителю нашей профессии просто невозможно. Но когда автомобиль есть, его нужно уметь водить. Причем не просто водить, а быть виртуозом, почти циркачом. Я, разумеется, говорю о Риме. В таком старом городе при населении примерно в два с половиной миллиона человек разъезжает по узким улочкам примерно столько же автомашин. Когда вечером я ставил в гараж свой темно-синий «Фиат», хозяин, внимательно оглядев машину, всплескивал руками и удивленно восклицал: «Мамма миа! Вы сегодня без единой царапины!» Его эмоции были вполне искренними. Согласно официальной статистике, в стране от автомобильных катастроф погибает каждый час полтора человека, а количество раненых или получивших увечье достигает в год несколько сотен человек. И дело заключается не только в неуемном итальянском темпераменте. Просто половина шоферов-любителей в Италии знают только, куда заливается бензин, и, честно говоря, попросту не умеют водить машину. Получить автомобильные права – плевое дело. Сунул взятку – и права в кармане. Никаких экзаменов сдавать не надо…
Повседневная автомобильная сутолока на римских улицах меня тоже очень утомляла и выводила из равновесия, тем более что приходилось еще следить за тем, чтобы сзади не было «хвоста» итальянской контрразведки. Единственная отдушина – выразить свои эмоции громко на родном языке, не боясь быть понятым окружающими, – тоже однажды подвела. Весьма пожилая дама с белыми кудельками настойчиво пыталась как-то раз вывернуть свой шикарный «мерседес» из крайнего левого ряда вправо, вопреки указательному знаку да и вообще элементарной логике. И, конечно, синьора чуть было не въехала мне в крыло. Скорее интуитивно, чем сознательно, я притормозил свой «фиат-1400». Обретя дар речи, я до конца опустил стекло:
– Да куда же ты, старая дура, едешь? Совсем охренела, что ли?
Кудельки внимательно выслушали мою страстную тираду и, мило улыбаясь, произнесли на чистейшем старорусском языке:
– Как приятно, сударь мой, услышать на чужбине родные слова. Спасибо, хотя вы тоже, простите, большой хам…
С тех пор я стал шептать разные слова про себя. Но все это было потом, когда из редакции пришли деньги на новый автомобиль. А тогда, на следующий день после моей отчаянной телеграммы, в телефонной трубке прозвучал голос редактора по иностранному отделу Михаила Александровича Цейтлина: «Телеграмму получили. У вас, Леня, есть чувство юмора. Попробуйте себя в жанре политической сатиры». Намек я понял. Со статьями дело обстояло неважнецки. Меня все тянуло по старой привычке на экономику. Но Михаил Александрович был добрым человеком и дружески относился ко мне. Поэтому деньги перевели очень быстро, тем более что о нужде газетчика Лени Колосова узнал также и Алексей Аджубей, строго приказав выслать нужную сумму в долларах. Я, конечно же, пренебрег частным автомобильным концерном «Фиат» и купил элегантную скоростную автомашину с романтическим названием «Джульетта-ТИ», которую только что начала выпускать государственная автомобильная компания «Альфа-Ромео». Правда, мне с нею тоже не повезло, ибо итальянские спецслужбы совместно с американскими подстроили аварию, в которую должен был влипнуть Аджубей. Но он сел в «мерседес» посла, а не в мою «Джульетту» и избежал всех тех неприятностей и переломов, которые достались мне, грешному. Но об этом я уже рассказывал.
Конечно же, я никогда не думал, что воспылаю к «Фиат» настолько горячей любовью, что она потребует от меня максимум хитрости и изворотливости, дабы спасти «сделку века», которая воплотилась в строительство автомобильного гиганта на Волге и в миллионы «Жигулей», бегающих ныне по нашим российским, а также другим близким и дальним зарубежным автомагистралям и проселочным дорогам.
Весна 1966 года. По внешнеторговым каналам идет зондаж в отношении возможностей заключения научно-технического соглашения с «Фиат» о строительстве автомобильного завода в Советском Союзе. Место еще точно не определено, но мне по линии «ПР», то бишь «политической разведки», дано задание выяснить, каково финансовое состояние итальянского автомобильного гиганта, как относится к нему Конфиндустрия – Конфедерация итальянских промышленников, представляющая крупный капитал Италии, правительство, премьер-министр и сам президент республики. Еще с давних времен, работая в нашем советском торговом представительстве, познакомился я с тогдашним генеральным директором «Фиат», профессором Витторио Валеттой, очень энергичным, умным человеком и весьма хитрым политиком. Но как к нему подъехать в нынешней обстановке, когда крупные специалисты шушукаются в отношении возможной «сделки века» в верхах и им нельзя мешать? И вот неожиданно фортуна поворачивается ко мне своим прекрасным лицом. Передав однажды в «Известия» очередной репортаж об очередном скандале в парламенте, я услышал мелодичный голос нашей «старшенькой» по известинскому телефонному узлу, моей долголетней симпатии Зоиньки: «Ленечка, не бросай трубочку. С тобой хочет поговорить главный». Я, естественно, весь внимание. Беру авторучку и раскрываю блокнот, куда записываю самые срочные дела. Новый главный редактор Лев Николаевич Толкунов редко разговаривает по международному телефону с собкорами газеты. Гадаю, что будет: очередной втык или благодарность за нашумевший очерк о герое Италии Федоре Полетаеве, Поэтане, истинное имя которого мне удалось открыть с помощью бывшего шефа фашистской военной разведки генерала Джакомо Корбони (об этом уникальном случае я расскажу позже). Голос Льва Николаевича, самого любимого мною из всех главных редакторов «Известий» (а среди них были, помимо Толкунова, Аджубей, Степанов, Алексеев, Лаптев и Голембиовский), был как всегда спокоен и ровен.
– Леонид Сергеевич, ваш очерк о Полетаеве хорош. Поздравляю. Кстати, вам знакома наша знаменитая русская писательница Мариэтта Шагинян?
– Разумеется. Я читал ее захватывающий детектив «Месс-Менд» (больше я ничего не читал и вообще ничего не знал о русской знаменитости с нерусской фамилией).
– «Месс-Менд» – это не детектив, а приключенческая повесть, – мягко поправил меня Лев Николаевич. – Она член-корреспондент Академии наук Армянской ССР и вообще очень незаурядный человек, несмотря на то, что родилась в 1888 году. Так вот, она приезжает к вам в Италию. Оказать ей максимальное внимание, повозить по стране – она скажет, какие города хочет посетить, – денег особенно не экономить, а мы пока освободим вас от обычной журналистской работы. Да, чуть не забыл. Мариэтта Сергеевна очень хочет посетить автомобильные заводы «Фиат». У вас есть возможность организовать приглашение писательнице?
– Конечно, Лев Николаевич. Я лично знаком с генеральным директором Витторио Валеттой.
– Однако… То есть я хотел сказать, что весьма достойный уровень. Значит, встречайте Мариэтту Сергеевну послезавтра. Прямой вагон «Москва – Рим».
«Господи, – подумал я, положив трубку телефона. – Неужели посылают на разведку Джеймса Бонда в юбке, да еще под восемьдесят лет? Мой резидент, когда я ему доложил о телефонном разговоре с главным редактором, тоже не был в курсе. „Черт его знает, – сказал он меланхолично, – мне известно лишь то, что она знаменитая писательница и ее очень любят в ЦК КПСС. Так что выполняйте…“.
Знаменитая бабка, которую я встречал на римском вокзале Термина, мне сразу не понравилась. Во-первых, внешне: волосы на подбородке, усы под носом, злое лицо и резкий, как у вороны, каркающий голос. Во-вторых, она тут же, невнятно поздоровавшись, начала мною командовать: „Носильщика не берите, у меня нет на него денег. Донесите чемоданы сами, ведь вы же здоровый малый. Мы поедем в тот отель, который я выбрала сама (она назвала какое-то заведение, доселе мне неизвестное). Завтра отправимся в Венецию – у меня там живет мой дальний родственник Гриша Шилтьян. Он художник. Затем в Турин, на „Фиат“, а затем далее… Я надеюсь, вы уже договорились о визите?“
– Мариэтта Сергеевна, рад вас приветствовать в Вечном городе. Насчет носильщика не беспокойтесь – все будет оплачено не за ваш счет. Кроме того, я мог бы предложить вам очень хорошую гостиницу неподалеку от моего корпункта. Расходы по проживанию в ней я беру на себя. И, наконец, последнее. Я уже договорился на послезавтра о визите на фиатовские заводы, а завтра мы посмотрим Рим. После „Фиат“ я отвезу вас в Венецию с большим удовольствием, ибо тоже знаком с блестящим художником Георгием Ивановичем Шилтьяном и даже опубликовал о нем очерк в „Известиях“.
Бабка удивленно пошевелила усами и внимательно посмотрела на меня.
– Хорошо. Пусть будет по-вашему. Но в гостиницу мы поедем именно в ту, которую я вам назвала. Она очень недорогая, а государственные деньги тоже надо экономить.
С большим трудом, при помощи многочисленных полицейских, около которых я останавливался, чтобы спросить, как мне ехать по запутанным римским улочкам, мы наконец добрались до так называемого отеля, у которого даже не было названия. При ближайшем ознакомлении им оказалось дешевое заведение типа борделя для солдат и неимущих любителей женщин. Комната, которую предложили знаменитой русской писательнице, была без туалета, не говоря уже о ванне. Все „удобства“, так сказать, находились в конце коридора, где топтался какой-то тип, видимо, только что закончивший заниматься любовью… Но Мариэтта Сергеевна оказалась непреклонной. „Я переночую здесь, – твердо изрекла она. – Это даже интересно…“
А через два дня мы отправились в Турин на моей новой быстроходной автомашине французской фирмы „Ситроен“ (я все еще не доверял продукции, выпускаемой „Фиат“). У товарища Шагинян, кстати, члена КПСС с 1942 года, моя шикарная машина вызвала некоторое раздражение. „Надо быть скромнее, – пробурчала она, плюхаясь на заднее сиденье, – нельзя так расточительно бросать народные деньги. Ваше ландо могло бы быть поскромнее“.
– Мариэтта Сергеевна, – ответствовал я, елико возможно ласково, – „ситроен“ не предмет роскоши, а средство передвижения. Автомобиль очень быстроходен и надежен в эксплуатации. А это весьма немаловажно в моей (я сделал ударение на слове „моей“) журналистской работе.
Но писательница, видимо, ничего не знала о моей „журналистской“ работе. „Кстати, нам совершенно незачем мчаться сломя голову, – продолжала бурчать она, – я, хоть и русская, но совершенно не люблю быстрой езды, несмотря на то, что наш великий Гоголь утверждал обратное“. И все-таки мы помчались. Великолепные амортизаторы „ситроена“ съедали скорость, и она была абсолютно неощутима. К тому же я привык бегать от итальянской „наружки“, и стрелка спидометра всегда болталась где-то далеко от отметки 100 километров в час. Бабка успокоилась, воцарилось молчание. Я включил приемник. Из динамиков зазвучал сладкий голос, воспевавший прекрасный Неаполь. Шагинян опять заерзала на сиденье.
– Выключите эту гадость, пожалуйста!
– Это не гадость, Мариэтта Сергеевна, а прекрасный итальянский певец Марио дель Монако.
– Я, к вашему сведению, училась в Германии и люблю только баварские песни. А эти ваши итальянские леденцы вызывают у меня изжогу…
– Вы учились в Германии?
– Да. И окончила там медицинский факультет. А потом революция, и мне пришлось стать писательницей.
– Пришлось?
– Конечно. Я не могла пройти мимо великих революционных событий. Кстати, вы, наверно, не знаете, что в жилах Ленина текла еврейская кровь?
– Как?
– А вот так. Когда я писала тетралогию „Семья Ульяновых“, в моих руках находилось много архивных материалов, из коих я узнала, что по линии матери в роду Владимира Ильича были евреи. Конечно, тогда об этом было грешно говорить, ибо меня наверняка бы ожидал расстрел за антисоветскую деятельность.
– А сейчас?
– Сейчас другое время. Вы знаете, когда этот идиот Хрущев собрал представителей интеллигенции, среди которых была и я, и стал нас упрекать в том, что мы зря едим государственный хлеб с маслом, ваша покорная слуга встала из-за стола и, сказав: „Тогда жрите вы хлеб с маслом сами“, – уехала домой.
– И что было потом?
– Ничего. Вскоре сняли Хрущева, а я вот у вас, в Италии…
И в этот момент перед носом моего бешено мчавшегося по автостраде „ситроена“ оказалась выскочившая невесть откуда бродячая собака. Секундный взгляд в зеркальце назад, где я увидел висящий у меня на хвосте „мерседес“, подсказал мне единственно правильный выход – не тормозить… Раздавленная собака осталась лежать на шоссе, „мерседес“ спокойно обогнал меня по всем правилам слева и полетел дальше, а бабка начала вопить. „Вы убийца, – орала она, – вам на живодерне работать, а не журналистом“. Выждав, пока закончится трагический монолог, я спокойно сказал: „Дорогая Мариэтта Сергеевна, если бы я затормозил, „мерседес“ врезался бы в нас со страшной силой и мы с вами, возможно, приветствовали бы Святого Петра…“. Молчание в машине длилось недолго. Писательница его просто не выносила.
– Вы верите в бессмертие души, Леонид?
– Я – коммунист, Мариэтта Сергеевна…
– Это ничего не значит. Возможно, в убитой вами собаке жила переселившаяся в нее душа какого-нибудь итальянского мореплавателя, который погиб во время кораблекрушения.
– Почему именно мореплавателя?
– Потому что Италия – морская страна. Так вот, мореплаватель, возможно, был нехорошим человеком, и ему не дали прежнюю земную оболочку.
– Вот видите, сделали мореплавателя собакой…
– Ничего не вижу. Убивать нельзя никого. Вот мне уже за семьдесят, но я не боюсь смерти, так как моя душа станет другой Мариэттой, ибо я всю жизнь творила только добро…
– Дай-то Бог!
В Турин мы приехали уже к вечеру, довольно подуставшие от слишком однообразной автострады и пережитых волнений. Итальянскую автомобильную столицу я знал хорошо, мы сразу же нашли очень приличный отель, против которого Мариэтта Сергеевна возражать не стала, ибо она уже знала, что за все заплатит редакция моей газеты.
Утром нас принял профессор Витторио Валетта, генеральный директор мощнейшего автомобильного концерна. Здесь я сделаю небольшое и отнюдь не лирическое отступление.
Шестидесятые годы в Италии были ознаменованы поисками новых путей во внутренней политике. Ими занялись прежде всего те круги итальянской буржуазии, которые были связаны с наиболее развивающимися отраслями промышленности, приносившими огромные сверхприбыли, что позволяло подкупить определенную часть трудящихся и профсоюзы. Не удивительно поэтому, что политическими новаторами от класса буржуазии выступили круги, группировавшиеся вокруг концерна „Фиат“, с одной стороны, и государственного нефтеметанового объединения „ЭНИ“ – с другой. Могу с уверенностью утверждать, что такие лица, как Витторио Валетта и президент „ЭНИ“ Энрико Маттеи, стали отцами новой политики итальянской буржуазии. А конкретную форму ей придали люди типа Фанфани, Моро, Румора, Андреотти, Коломбо, принадлежавшие к старому поколению политических деятелей страны, вовремя изменивших политическую ориентацию в свете новых требований народившегося монополистического капитала. Эта новая политика, получившая с 1962 года название „левого центра“, ибо означала собой союз христианских демократов с социалистами, социал-демократами и республиканцами, действительно была сдвигом влево…
Глава 4
Пардон, мадам…
Генуя. 1964-й год. Март месяц. Для Италии это уже даже не весна, а самое настоящее лето. Ярко светит солнце, распустилось и расцвело все вокруг. Изумрудная трава, лиловые глицинии и белые, как хлопья снега, цветы миндаля.
Из окна гостиницы, что выходит на Центральную площадь Генуи, виден памятник Христофору Колумбу. Он родился здесь, в этом городе, чтобы потом открыть Америку. Великий Данте почему-то не любил генуэзцев. В «Божественной комедии» имеются такие строки: «О, генуэзцы, эти ненормальные люди, преисполненные ужасными пороками, почему вы до сих пор не исчезли с лица земли?». А вот в XVIII веке архангельский мужик Михайло Ломоносов писал о том, что придет время, когда «…Коломбы русские будут прокладывать дорогу в неведомое». Не потому ли Генуя одной из первых наградила своей высшей премией – «Золотой каравеллой» – Юрия Гагарина, первооткрывателя Вселенной? И в те мартовские дни шестьдесят четвертого года город тоже стал первооткрывателем, ибо здесь впервые распахнула свои двери советская торгово-промышленная выставка. Впервые. Потому что в те горячие годы «холодной войны» в Италии вообще не было никаких советских выставок. Я не беру слово «советских» в кавычки, так как в 1964 году Советский Союз еще существовал и считался Великой Державой, с больших букв «В» и «Д». Выставку открывал Алексей Николаевич Косыгин. По сему случаю торжество проходило на высочайшем уровне. Приехали видные политические и общественные деятели, представители соцреалистической литературы, народные артисты и команда красивейших манекенщиц, которые вообще впервые в истории русско-итальянских отношений, начиная со времен Христофора Колумба, должны были потрясти видавших виды генуэзцев достижениями советской моды, начиная с легких платьев и кончая великолепными меховыми шубами. С этого-то все и началось. Нет, не с шуб, а с манекенщиц. Вернее, с одной из них, которую звали Лиля. После вечернего показа мод, прошедшего, честно скажу, просто с грандиозным успехом, я вместе с моим другом, корреспондентом «Правды», уже известным вам, читатели, Володей Ермаковым ринулись брать интервью у руководительницы команды «русских красавиц», как окрестила вся итальянская печать, и не без основания, наших манекенщиц. И вот тут появилась она, то бишь Лиля, уже без макияжа и лисьей шубы, коей повергла в обморок генуэзских модниц. Она была очень красива, уже переодетая, в своем скромном платьице. «Извините, Леонид Сергеевич, – молвила Лиля, скромно потупив глаза, – я попросила разрешения у нашей руководительницы обратиться к вам. Дело в том, что моя подруга и ваша московская знакомая Тоня попросила передать небольшую посылочку». Мы отошли в сторону, в то время как Володя продолжал активно брать интервью. Лиля протянула небольшой сверток, в котором оказались буханка черного хлеба, бутылка водки «Московская» и маленькая записочка. Писала действительно Тоня – жена одного моего давнего приятеля, которая в свое время работала в Доме моделей. «Дорогой Ленечка, – читал я в записке, – посылаю тебе с близкой подругой небольшой сувенир вместе с пожеланиями успехов в работе и счастья в жизни. Покажи Лиле, если сможешь, город Геную и его окрестности…» Лиля выжидающе глядела на меня своими наивными серыми глазищами, опушенными длинными ресницами.
– А когда Вы свободны?
– Завтра утром.
– Хорошо, я заеду за Вами в гостиницу, скажем, к девяти утра. Ждите меня на улице. Только вот… В общем, Вам не попадет за «связь» с советским журналистом?
– Что Вы, – улыбнулась Лиля, – я в хороших отношениях с нашей главной. Так что не волнуйтесь. И потом, извините, можно, я поеду со своей подругой Региной? Вас это не обременит?
– Нет. Ради Бога…
– Ой, большое спасибо. И нам вдвоем будет сподручнее, да и спокойнее для Вас… Итак, до завтра.
Лиля пожала мне руку, повернулась и ушла, грациозно покачивая бедрами. Володя, закончив интервью, подошел ко мне.
– Что это у тебя в руках?
– Буханка черного хлеба и бутылка водки, которые привезла сия красавица от одной моей знакомой из Москвы.
– Прекрасное дополнение для сегодняшнего ужина в гостинице. Но ты с ней слишком долго разговаривал. О чем, не секрет?
– Нет. Завтра Лилю и ее подругу Регину нужно немного поразвлечь, повозить по окрестностям Генуи.
– Да?! Возьми меня в компанию, Ленечка, будь другом. Я дам своего шофера Марио, чтобы у нас были свободными руки.
Из Генуи Володе нужно было передать для родной газеты несколько репортажей о первой в итальянской истории советской торгово-промышленной выставке, а мне, помимо репортажей, предстояла тайная встреча с очень ценным нашим агентом, видным итальянским политическим деятелем. А тут вот неожиданная просьба манекенщицы. А друг между тем не унимался:
– Возьми меня, старик, не пожалеешь. И место я придумал потрясающее. Неподалеку обосновался здесь городок Портофино. Удивительнейшее место, скажу тебе. Даже легенда такая существует. Однажды Господь Бог распределял, где кому жить на Апеннинском полуострове. Портофино он оставил себе. Но когда все было распределено, оказалось, что одному маленькому племени ничего не досталось. Пощелкал языком Господь от досады за свою промашку и, махнув рукой, сказал: «Бог с вами, владейте этим райским уголком, а я как-нибудь обойдусь…» Представляешь, старик, какая там красота!
– Ну ладно заливать-то, Володька! Черт с тобой, поехали вдвоем. Только никому ни-ни…
Я знал, что в составе советской делегации находился один из представителей нашей контрразведывательной службы, которых в народе называли «искусствоведами в штатском». Знал его даже в лицо, хотя забыл по давности имя-отчество. Что-то этакое простое и исконно русское, вроде как Василий Иванович. Мне было известно, что Василию Ивановичу в связи с важностью мероприятия была придана группа агентов – «стукачей», которые должны были особенно внимательно работать по «женской» линии. Но, честно говоря, я понадеялся на то, что и Василий Иванович знал, кто такой собственный корреспондент «Известий». Ну, подумал тогда, в крайнем случае, договоримся, если что случится…
…Ранним утром на другой день серебристый «фиат-2300», принадлежавший корпункту «Известий», подкатил к гостинице, где проживали члены советской делегации. Лиля и Регина уже ждали нас на тротуаре. Увидев Регину, Володя потерял дар речи. «Мамма мия…» – только и сумел промолвить он. И мы по узкому шоссе, бегущему по скалистому берегу Лигурийского побережья, покатили в Портофино. За рулем сидел шофер корпункта «Правды» Марио Мольтони, рядом с ним я, а на заднем сиденье с двумя прелестными манекенщицами по бокам расположился уже обретший дар речи и не умолкавший всю дорогу сладкоречивый Володя Ермаков.
Господь Бог был прав. Удивительно красивый этот городок Портофино. С крутых холмов, окружающих плотным кольцом пятиугольник бухты, тесными рядами сбегают среднеземноморские сосны – пинии. От лазурного неба, голубой воды залива, зелени растений зеркало воды отливает всеми цветами радуги, а сосны-пинии кажутся издалека синими. Кокетливая церквушка, десяток кафе, несколько ресторанов и пансионатов, почта и единственная бензоколонка завершают пейзаж райского местечка. Сюда не долетает ветер с материка, не бывает бурь и наводнений. Здесь удивительно насыщенный йодом и кислородом воздух, который лечит самых безнадежных туберкулезников (Володя, кстати, страдал туберкулезом) и надолго сохраняет молодость у стариков. Публики здесь немного. Не очень наездишься по дороге, где через каждые двести метров – крутой поворот, а в самом широком месте с трудом могут разъехаться два автобуса. Так и превратился Портофино в курорт. В курорт для очень, очень богатых людей. Мы этого, к сожалению, не знали.
Выйдя из автомобиля и оглядевшись вокруг, наши прелестные спутницы выдохнули одно лишь слово: «Ох!!!». Да и мы, признаться, были тоже потрясены… Побродив немного по окрестностям и прокатившись на яхте, вся наша компания осела в небольшом, уютном ресторанчике на берегу залива. Володя под ласковым взором кареглазой Регины стал диктовать программу нашего обеда элегантному официанту: спагетти «а ля маринара», то бишь с морскими обитателями, свежие устрицы, креветки на вертеле, лангусты, спигола (самая дорогая рыба в ресторанном меню), салат, ананасы в лимонном соке, мороженое с клубникой, коньяк «Наполеон» в качестве аперитива и коллекционное вино «Вердиккио», рождения 1958 года. У меня как-то нехорошо екнуло сердце, но обед прошел очень мило, и мы, благодушно развалясь в удобных креслах, ожидали элегантного официанта, чтобы расплатиться. Он не замедлил появиться и поставил тарелочку со счетом перед Володей. Судя по выражению его глаз, после того как он проштудировал весь счет, произошло что-то непоправимое. Но он улыбнулся. «Марио, бери наших девушек и выводи их на воздух, – произнес он беспечно. – А мы с Леонидом сейчас рассчитаемся и догоним вас…» Ничего не подозревающие девушки выпорхнули из ресторана вместе с шофером корпункта «Правды». Володя сурово посмотрел на меня.
– Сколько у тебя наличных денег, старик?
– Тысяч тридцать… (по тем временам это было не так уж мало).
– И у меня тридцать… А ты знаешь, сколько насчитали за обед?
– Пока нет.
– Семьдесят пять. Ну и суки. Воспользовались тем, что мы иностранцы и с красивыми дамами. Что будем делать?
– Платить, разумеется…
– Чем, мой дорогой друг?
– У меня есть чековая книжка…
К счастью, прихватил я с собой чековую книжку Римского банка, где у меня был открыт счет для оплаты расходов по содержанию корпункта. Выписав чек, который официант принял без удовольствия, но потом смягчился, получив щедрые чаевые наличными, мы вышли из ресторана.
– Слава Всевышнему, – промолвил Володя. – Молодец ты, Ленька. В Риме рассчитаемся. Да плевать на эти деньги, черт с ними, что-нибудь соврем потом супругам… Ты смотри, светит солнце, плещут волны, а впереди нас – два прелестных создания.
В автомобиле, чтобы двинуться в обратный путь, мы расселись уже по иному: Володя с Региной заняли заднее сиденье нашей просторной машины, а мы с Лилей пристроились, тесно прижавшись бедрами друг к другу, на переднем сиденье, рядом с шофером. Настроение было лирическое. Нам всем вдруг показалось, что мы с девушками знакомы уже много, много, много лет. Из динамиков приемника неслась располагавшая к любви страстная мелодия модной тогда песни «Онли Ю» – «Только ты». Володя с Региной (она через несколько лет покончит жизнь самоубийством по причине любовной трагедии с известным скульптором Эрнстом Неизвестным) застыли в вечном поцелуе, я доложил трепетную длань на упругую грудь Лили… Хуже всех чувствовал себя Марио. От наших страстных, хотя и невинных, поцелуев, взыграл его итальянский темперамент. Пот градом катился по его лицу, и глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит. Я уже не говорю о джинсах, которые в определенном месте грозили вот-вот лопнуть… А тут еще сплошные пробки на узкой автостраде. В результате мы немного опоздали к «сфилате» – показу мод. Девушки занервничали. Я их успокоил: «Быстро бегите переодеваться, мы с Володей все уладим». Володя пошел смотреть «Шоу мод», а я разыскал, как вы сами, конечно, догадались, Василия Ивановича.
– Извините, Василий Иванович, тут произошла небольшая накладка. Видите ли, Лиля – одна из манекенщиц – моя давняя московская знакомая, и я покатал ее с подругой Региной по окрестностям Генуи. Попали в автомобильную пробку и задержались немного. Вы уж по-товарищески защитите их от начальницы. Виноват во всем я.
Василий Иванович широко улыбнулся и ласково погладил меня по плечу:
– Ах ты, баловник! Я в курсе, что вы с Ермаковым катались в Портофино – завидую. Ничего, не волнуйся, друг, все будет в порядке и никто ничего не узнает. Выход девочек передвинули на конец показа мод. А вот ты мне помоги. У меня тут список разного барахла (он вытащил из кармана мелко исписанный листочек бумаги, где, как сейчас помню, было 36 ширпотребовских позиций), которое нужно купить родным на мои командировочные. Может, сходишь со мной в магазин завтра утром, а?
– Какие могут быть вопросы, Василий Иванович, конечно, помогу. Все сделаем в самом лучшем варианте.
– Ну и отлично. А теперь беги досматривать нашу модную программу. Твои красавицы выступают в финале.
Что ж, они действительно были в ударе – Лиля в своей шикарной лисьей шубе и Регина в изумительном серебристом платье с таким декольте, которое тогда еще в бывшем Советском Союзе не одевали даже самые смелые женщины… А поздним вечером мы предложили нашим девушкам посидеть в обычной траттории, в которую ходит простой народ. «Нет, – ответили наши прелестницы, – на этот раз мы приглашаем вас в наш номер в гостинице, где мы обитаем вдвоем. У нас имеются разные московские вкусности, по которым вы наверняка соскучились в вашей благословенной Италии». И отправились мы в гостиницу.
Такого чудного, домашнего, уютного, ласкового вечера у нас с Володей не было уже давно. «Пир духа», – как сказал однажды разрушитель Государства Советского, политический хамелеон Михаил Горбачев. Кстати, с этой дефиницией произошел смешной казус. После одной из театральных премьер во МХАТе Олег Ефремов пришел на другой день на работу очень расстроенным. Собрал своих самых близких коллег, грустно сказал: «Пьеса завалилась. Вчера, после премьеры, прорвался через охрану к Горбачеву, который сидел в правительственной ложе со своей мадам Раисой, спрашиваю: „Какое ваше впечатление от спектакля, Михаил Сергеевич?“. А он посмотрел на меня рыбьими глазами и говорит: „Это не спектакль, а пердуха…“ Я с тем и ушел… Только потом выяснилось, что красноречивый, но до сих пор находящийся в неладах с дикцией бывший генеральный имел в виду хвалебные слова: „Пир духа“. Но это так, как говорится, к слову…»
А тогда, после нашего «Пира Духа», ушли мы от девушек около четырех часов утра. Потихоньку ушли, на цыпочках, озираясь по сторонам. «Знаешь, старик, – восторженно произнес Володя, когда, как показалось, мы, никем не замеченные, выскользнули на улицу, – это просто фантастика! Давай поспим часа два, а потом рванем на рынок и купим два букета роз. И бросим их на постели нашим лапушкам, а?» У меня вновь что-то засвербило на сердце, но я согласился.
С двумя роскошными букетами белых роз мы снова пробрались в гостиницу. Дверь номера девушек оказалась незапертой. Тихо вошли. Лиля и Регина мирно посапывали в своих кроватях. Положив розы в ноги девушкам, мы неслышно удалились…
А двумя часами позже я уже шастал с «искусствоведом» Василием Ивановичем по генуэзским магазинам и рынкам. Ему надо было купить много и подешевле. На последние пять пунктов, приходившиеся на тещу, у Василия Ивановича не осталось денег. Он грустно и растерянно посмотрел на меня: «Да, просчитались маленько. Теща мне этого не простит». «Ничего, не огорчайтесь, – сказал я бодро, доставая бумажник. – Я не обеднею, а тещу обижать нельзя». Мне показалось, что Василий Иванович вот-вот заплачет и станет меня обнимать. Но он сдержался. Когда «тещина программа» была перевыполнена, мой спутник произнес прочувственные слова: «Леонид Сергеевич, дорогой, я тебе этого никогда не забуду. Особо отмечу, когда вернусь в Москву, твое активное участие в оперативной работе во время выставки и отличную помощь нам, чекистам». Нагруженные пакетами, мы дотащились до гостиницы, внесли покупки в номер Василия Ивановича и распрощались. «Преогромное тебе русское спасибо, – еще раз произнес он, крепко пожимая мне руку. – Будешь в отпуске в Москве, заходи обязательно. Ты меня найдешь во Втором главке».
Ну, а я, побродив довольно долго по Генуе, дабы убедиться, что за мной нет «наружки» – наружного наблюдения итальянской контрразведки, пошел на встречу с ценным агентом. Получив сведения от сенатора, а именно такого уровня был мой агент, я отправился восвояси. Как стало потом известно, добытая мною политическая информация была срочно доведена до сведения аж самого Алексея Николаевича Косыгина и получила, как мне доложили, его благосклонное одобрение.
Лилю и Регину, щедро одаренных нашими сувенирами, мы провожали в Москву, что называется, со слезами на глазах – так нам понравились прелестные манекенщицы. Лиле я даже посвятил такие вот декадентские вирши:
Я вытащил из памяти занозу
В пересеченьи бесконечных линий,
Мне в Портофино видятся березы,
А ты в Москве… Стоишь у синих пиний.
А потом закрутилась обычная жизнь. Утром – экстренное чтение наиболее престижных газет, чтобы не проворонить важных событий, потом – быстро состряпанная информации или статейка для газеты (редакция вызывала меня каждый день в 9 утра по итальянскому времени), которые практически каждодневно диктовал я по телефону нашим милым и терпеливым стенографисткам, затем – также почти что ежедневные встречи с агентурой, которые вместе с проверкой занимали часа три-четыре, а то и все пять. А в заключение – бдение в резидентуре допоздна, чтобы обработать полученную информацию, написать шифротелеграммы и получить: или «ЦэУ» – то бишь ценные указания резидента на ближайшее и отдаленное будущее, или очередной втык. Было, естественно, и то и другое вместе с небольшой лекцией о необходимости вести нравственную и скромную жизнь, достойную коммуниста и чекиста.
В отпуск, в Москву, я отправился, помню, в июне, с неплохими, кстати, результатами по оперативной работе. Имелись также перспективные заделы на будущее. Явившись в «контору» с «омаджиками», то есть сувенирами для приятелей из нашего Пятого (тогда) отдела, я предстал в тот же день перед своим шефом-начальником. Принял он меня суховато, хотя и похвалил за «достигнутые успехи». А после часовой беседы молвил: – Леонид Сергеевич, вам надлежит завтра явиться на заседание парткома ПГУ в 11 часов 15 минут.
– Зачем?
Мой вопрос был, конечно, не только наивным, но и глупым. Начальник презрительно поглядел на меня:
– Не знаю, товарищ Колосов. На парткоме вам все объяснят.
Членом парткома от нашего отдела был доброй памяти Валя Каванов, мой приятель. Он работал одно время в Италии по линии «Гэ Пэ» – «Главный Противник», но нарвался на «подставу», то есть на провокатора итальянской контрразведки, и ему пришлось срочно «мотать» из Италии. Такое случалось в нашей разведжизни не так уж редко. Я нашел Валю в отделе.
– Старик, зачем меня тянут на партком?
– Вот ты, кстати. А я тебя искал, чтобы спросить, в чем дело… В повестке записано кратко: «Об аморальном поведении в Генуе т.т. Колосова и Ермакова (корреспондента „Правды“) во время торгово-промышленной выставки». Большего мне выяснить не удалось. Вы что, трахнули там кого-нибудь?
– Да нет. Возили только в Портофино двух знакомых манекенщиц. А потом посидели у них в номере гостиницы.
– Посидели или полежали?
– Посидели, клянусь. Ничего серьезного не было, сам же понимаешь, какая там была обстановка.
– Понимаю, понимаю… – Валя явно засомневался. – Но ты, старик, лучше говори всю правду. Там у них на вас с Володенькой телеги лежат преогромные, со всеми подробностями. Ты знаешь наших контрразведчиков. Им только попадись – душу вымотают. Ведь надо же отработать командировочные… Сколько было баб?
– Две. Но они очень порядочные…
– Понятно. А сами они не могли проболтаться? Своим близким подругам, например.
– Не думаю. Они не впервые в загранпоездках.
…Секретарь парткома глядел на меня ласково и улыбался весьма добродушно. Перед ним лежала папка, видимо, с «телегами» на меня и Ермакова вместе с прочими оперативными бумагами.
– Леонид Сергеевич, вы, как тут мы прочитали, прекрасный оперативный работник, хороший семьянин. У вас высоконравственная жена, которая активно помогает и в наших делах, двое прелестных дочерей. Какого черта потянуло вас на этих!.. девушек в Генуе? Вы что, очень большой любитель женщин?
Я решил продолжить разговор в шутливо-доброжелательном тоне.
– Нет. Но, в принципе, я их предпочитаю мужчинам.
Секретарю, видимо, не понравилась моя шутка. Глаза его потускнели, голос приобрел металлический тембр.
– Никто но утверждает, что вы гомосексуалист. А вот на бабника вы походите, судя по вашим поступкам. Ваши… м-м-м… девушки все рассказали своим подругам, а среди них были агенты контрразведки. Нам известно все: и о вашей поездке в Портофино, и о том, что вы провели ночь в постелях с двумя манекенщицами, и о том, что сделали им богатые подарки в ущерб вашим семейным бюджетам, между прочим. Известно также, что инициатором поездки и всей любовной авантюры был корреспондент «Правды» Ермаков. Он тоже характеризуется не совсем положительно по своим моральным качествам. Он и вас использовал для того, чтобы прикрыть, на всякий случай, свои грехи.
И тут я понял, что подставляют под топор Володькину голову. Может быть, для того, чтобы смягчить удар по мне, грешному.
– Товарищи! Вы можете думать обо мне что угодно. Но Владимира Ермакова не трогайте, ибо именно я вовлек его в, как вы ее называете, «любовную авантюру» с манекенщицами. Кстати, одна из них была моей московской знакомой…
– Значит, он уже блядовал и в Москве, – не очень удачно, на мой взгляд, пошутил один из присутствующих на парткоме.
– Нет, не блядовал в Москве, – скромно возразил я. – И в Генуе не было никакого блядства. Просто мы сделали жест гостеприимства, показали девушкам окрестности Генуи и потом не пролежали с ними всю ночь в постелях, а просидели несколько часов в креслах номера.
– В креслах тоже можно… – опять, на мой взгляд, неудачно пошутил под общий смех все тот же член парткома.
Председательствующий грозно посмотрел на шутника, стукнул ладонью по столу.
– Хватит хохмить, дело серьезное. Так у вас, товарищ Колосов, не было половых отношений с манекенщицами?
– Не было. Абсолютно не было.
– А почему же тогда вы с Ермаковым, которого выгораживаете неизвестно почему, утром принесли в спальную девочкам по охапке роз? За что?!
– Просто так. Из симпатии. В благодарность за прекрасно проведенный вечер…
– Вот видите, товарищи, как неискренне ведет себя Леонид Сергеевич. Нет, чтобы честно признаться: так, мол, и так, виноват, согрешил… Какие будут предложения? У нас есть мнение объявить товарищу Колосову строгий выговор по партийной линии с занесением в учетную карточку и поставить вопрос перед руководством ПГУ об отзыве его из загранкомандировки.
– По-моему, достаточно строгого выговора, – предложил «шутник» – член парткома. – У нас и так не хватает оперативных сотрудников в Италии. Так зачем же из-за каких-то, простите, блядей ломать молодому разведчику жизнь?
И тут встал Валя Кованов. Он долго и горячо говорил о том, какой я хороший и как благородно и жертвенно поступил по отношению к женщинам и товарищу Ермакову. Кроме того, он обратил внимание на большое число перспективных агентурных «разработок» у меня на будущее и помимо всего прочего отметил, что я кандидат наук, прекрасно знаю итальянский язык и умею располагать к себе широкий круг возможных кандидатов на вербовку, начиная от манекенщиц и кончая сенаторами. «Я предлагаю, – взволнованно закончил свой страстный монолог Валя, – строго указать товарищу Колосову на недопустимость такого поведения в сложной оперативной обстановке без занесения в учетную карточку».
На том и порешили. «Как мне расценивать происшедшее?» – спросил я Валю Кованова, когда мы остались вдвоем. – «Как легкое землетрясение, – ответил он, грустно улыбаясь. – Но больше не блядуй. Да еще так примитивно».
Валя когда-то учился вместе с Володей Ермаковым в Институте международных отношений. Видимо, он ему рассказал по секрету о «тайной парткомовской вечери». Во всяком случае, когда мы набирались с Володей наедине, он обнимал меня и, роняя крупные слезы, говорил всегда одну и ту же фразу: «Я все знаю, старик, если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее». «Иди ты к дьяволу, Владимир! – ответствовал, как правило, я, – не передирай фразы из чеховской „Чайки“. И потом, зачем мне твоя жизнь?
Живи вечно». Не получилось. Тяжкая болезнь унесла Володю, едва ему минуло полсотни. Последний раз, когда я его видел в Кунцевской больнице буквально за три дня до смерти, он напомнил: «А помнишь Лилю с Региной? Как молоды мы были, старик, а?».
Конечно, помню и по сей день. И еще. Другой близкий моему сердцу человек, ныне покойный, начальник нашего «итальянского направления» Леня Морозов показал некоторое время спустя мои генуэзские «телеги». Одну написал Василий Иванович. Более эротического «сценария» о нашей с Володей «генуэзской истории» я не читал в своей жизни вообще. Куда там Мопассан… Другую «телегу» настрочила агент Василия Ивановича, манекенщица из той генуэзской группы, которая сумела «откровенно» поговорить с Лилей и ее подругой в Москве, передавшей ту самую злосчастную посылку. Так вот эта, последняя, то бишь Тоня, будучи женой моего друга и «хорошо зная меня лично», сообщила агенту «массу интересных подробностей». Например, о том, что я «не пропускаю мимо ни одной более или менее симпатичной женщины», что «товарищ Колосов очень нескромен в быту и постоянно употребляет спиртные напитки» и что, наконец, имярек вообще «уже в конец разложившийся и аморальный человек». Так что вот, не доверяйте, читатели, женам друзей. Даже самых близких, коим был тот, которого я очень любил. Не буду, разумеется, называть его имени, хотя его уже нет в живых. Он тут ни при чем и по-прежнему дорог мне своей памятью.
…Супруге своей я ничего не рассказал о «легком землетрясении», и мы спокойно уехали отдыхать в кагэбешный санаторий в Кисловодске имени товарища Дзержинского, препоручив своих двух дочек дедушке, поскольку бабушки уже не было в живых. Вернувшись в Рим, я напрочь забыл о своих генуэзских похождениях и с головой окунулся в работу.
…В ноябре месяце посольство СССР, как всегда, устраивало шикарнейший прием по случаю очередной годовщины Великой Октябрьской революции, на который тратилась, как правило, половина всех средств, выделяемых совпослу на целый год. Водка и шампанское лились рекой, столы ломились от семги, красной и черной икры, заливной осетрины, копченой севрюги и прочих ныне даже не известных молодежи яств. Жена моя болтала в кругу могущих «представить интерес» иностранных женщин, я бродил по залу с фужером виски в руке, в котором позванивали многочисленные кусочки льда. Приемы для нас, оперативных сотрудников римской резидентуры, тоже были «работой». Наш резидент даже придумал формулу на этот случай: «Чем меньше опрокинутых рюмок, тем больше будет интересных знакомств». Устав от бесполезных поисков, я остановился у одного из столов, нацелившись на еще пока девственное блюдо с заливным поросенком. И как раз в этот решающий момент увидел я свою жену, приближающуюся с двумя прекрасно одетыми дамами – старушкой с седыми волосами и примерно сорокалетней красавицей с роскошными черными волосами, распущенными по обнаженным покатым плечам.
– Познакомься, Леня, – жена заговорщицки подмигнула одним глазом, – это наши русские, хотя и американки: Милица Сергеевна и…
– Элена Смайле, – сама представилась черноволосая красавица, подавая руку. – Ваша супруга сказала, что вы постоянный корреспондент «Известий» в Италии. О, это интересно. – Она говорила с легким английским акцентом. – Вы, журналисты, прогрессивные люди. Поэтому я пошла смело знакомиться с вами, хотя являюсь дочерью бывшего царского генерала, а моя тетя – его родной сестрой. Вас не будет смущать наше знакомство? Вам не попадет, как это называется? Ах, да! По партийной линейке.
– По партийной линии, – поправил я свою собеседницу. – Нет, не попадет. Вы же наша соотечественница как-никак. А как же вы оказались в Риме, мадам, или, простите, мадемуазель?
– Мадам. Я в разводе. Мадам Элена Смайле… Очень просто оказались. Прилетели самолетом из Вашингтона. Я там работала после развода и вот послали вновь на работу в американское посольство…
– Это интересно?
– Как вам сказать? Работа хлопотная. Я секретарь американского военно-морского атташе…
У меня вновь, как тогда с манекенщицами, сильно екнуло сердце. У жены непроизвольно полезли вверх брови, и она под каким-то предлогом поспешила увести бабусю в другой конец зала. Жена ведь тоже помогала мне в «охоте». Мы остались вдвоем с Эленой. Обычная биография. Отец – белогвардейский генерал. Вдовец.
Последнее место службы – армия Колчака. Потом разгром. Бегство в Маньчжурию. Жизнь в Харбине. Там Элена, уже после окончания войны и смерти отца, познакомилась с американским офицером, вышла за него замуж и переехала в Вашингтон вместе с теткой. Знание языков и стенографии позволили после развода поступить на работу в военное ведомство. И вот – Рим.
– Мой дорогой, – говорил взволнованно резидент после того, как я ему рассказал о новом знакомстве, – это Господь вознаграждает тебя за все грехи. Немедленно направим запрос в Центр. Если «золотая рыбка» не подстава, то это просто сокровище. А ты пока развивай дальше знакомство на семейной основе. Денег не жалей.
Я начал развивать… Семейные обеды, коллективные походы в театры и кино, уикэнды на природе с настоящим «кавказским» шашлыком… Элена и Милица Сергеевна были очень довольны. «Мы как будто бы вновь обрели семью, – щебетала старушка. – Вы такая чудесная семейная пара… С вами так легко и хорошо. А главное, можно свободно поговорить на русском языке по душам».
Только однажды Элена, когда мы на короткое время остались вдвоем, спросила, пристально уставившись в мои глаза: «Льеня, почему ты не интересуешься моими делами? Тебе не любопытна, чем я занимаюсь?» «Нет, – ответствовал я, не моргнув глазом, – меня не интересует твоя работа. Я журналист, а не шпион». «Слава Богу, – обрадовалась она. – А я думала, что твой интерес ко мне чисто профессиональный».
– Что ты, Элена! Ты мне очень нравишься как женщина…
Нет, я, ей-богу, не врал…
Между тем из Центра пришла бумага о том, что Элена Смайле не числится в списках сотрудников американской разведки и что с ней товарищу Лескову, то бишь мне, грешному, надобно самым активным образом развивать отношения и готовиться к вербовке «этого ценнейшего источника», которому присвоили псевдоним «Лада».
– Мой дорогой! – резидент был торжествен и строг. – Отправляй жену в Москву на зимние каникулы к детям, а сам начинай любовную интригу. Как только затащишь ее в постель, заставишь носить копии секретных документов. Судя по всему, она в тебя влюбилась.
Ведь в этом бальзаковском возрасте бабе мужик – да еще русский – вот как нужен! Если состоится вербовка – это будет блестящей твоей операцией.
Тут уж возмутился я. Вспомнил свое «генуэзское позорище» и позорное «битье» на парткоме Первого главка.
Bepul matn qismi tugad.