Kitobni o'qish: «Оппенгеймер. История создателя ядерной бомбы»

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Грех физиков заключается в том, что они не могут утратить свои знания. Когда ученый видит нечто, кажущееся ему техническим открытием, он хватается за это «нечто», осуществляет его и только после этого думает о том, какое применение найдет открытие, это происходит после того, как сделано открытие.

Роберт Оппенгеймер

Глава первая
Безоблачное детство

В десять или двенадцать лет у меня было три занятия – минералы, поэзия и чтение, а также архитектура.

Роберт Оппенгеймер

Джулиус Роберт Оппенгеймер родился 22 апреля 1904 года в Нью-Йорке в семье эмигранта, приехавшего в Соединенные Штаты в 1888 году из немецкого городка Ханау, входившего тогда в состав Германской империи. В отличие от большинства эмигрантов, семнадцатилетний Джулиус Селигманн Оппенгеймер сразу же по приезде получил хорошую работу в текстильной компанииRothfeld, Stern & Co, принадлежавшей двоюродным братьям его отца. В 1903 году Джулиус-старший стал партнером и женился на высокой голубоглазой красавице Элле Фридман. Физический недостаток – врожденное отсутствие большого и указательного пальцев на правой руке – не препятствовал занятиям живописью, которые Элла совмещала с преподаванием в Барнардском женском колледже. Союз делового человека и утонченной интеллектуалки оказался успешным. Джулиус получил в жены «настоящую леди» (в отличие от англичан, американцы произносят это словосочетание с оттенком иронии), а Элла обрела финансовую стабильность, которой ей недоставало после смерти отца-предпринимателя.

Свадебную церемонию, состоявшуюся 23 марта 1903 года, провел лидер Общества этической культуры Феликс Адлер. Это обстоятельство, имеющее очень большое значение для понимания той обстановки, в которой вырос будущий Отец Атомной Бомбы», требует разъяснения. Джулиус и Элла были немецкими евреями, разница между ними заключалась лишь в том, что Элла родилась в Соединенных Штатах. Оба они были приверженцами хаскалы¹ – интеграционного движения, возникшего среди европейских евреев во второй половине XVIII века. Сторонники хаскалы выступали против культурно-религиозной обособленности еврейских общин и видели своим идеалом полное стирание границ между евреями и теми народами, среди которых они проживали. Но если в культурной сфере границы могли стираться довольно быстро, особенно в том гигантском «плавильном котле», который представляли собой Соединенные Штаты, то в религиозной сфере этот процесс шел крайне медленно. Отошедшие от иудаизма евреи не спешили принимать иную веру, а создавали свои светские общественные организации, одной из которых было нью-йоркское Общество этической культуры, созданное философом Феликсом Адлером. «Мы выступаем за полный отказ от молитв и любых иных проявлений ритуала, – объяснял Адлер. – Различные убеждения при единстве действий – вот наша практическая религия… готовая принять и верующих, и неверующих».

Если в Европе к концу XIX века хаскала начала терять популярность (в первую очередь, из-за всплеска антисемитизма), то в Соединенных Штатах интеграционно-ассимиляторские идеи расцвели пышным цветом, особенно в верхних слоях еврейского общества. «Мы не евреи, а американцы», – как бы сказали миру Джулиус-старший и Элла, поручив проведение свадебной церемонии Адлеру. Семья, в которой родился Роберт Оппенгеймер, была далека от еврейских традиций, и нашему герою напоминала о его происхождении только фамилия. Кстати, свое первое имя – Джулиус – он не любил, предпочитая, чтобы его называли Робертом. Иной раз на вопрос: «Что означает буква “J” в вашем имени?» Джулиус Роберт Оппенгеймер мог ответить: «Не знаю».

На момент рождения Роберта его матери шел тридцать шестой год. По меркам того времени Элла вышла замуж и родила первенца очень поздно. У других женщин в таком возрасте уже появлялись внуки. Можно представить, какую радость испытывала она при мысли, что у нее наконец-то есть семья и ребенок.

По складу характера Элла была перфекционисткой (возможно, что именно в этом, а не в физическом недостатке, крылась причина столь позднего замужества) и ей хотелось, чтобы ее первенец рос в идеальной среде, благо финансовые возможности это позволяли. Роберта окружали материнская любовь и забота нянек и горничных. Идеальное детство в уютном благополучном мирке, в который из внешнего мира не проникало ничего плохого… «В детстве я не был подготовлен к тому, что в мире существуют жестокость и зло», – сказал однажды Оппенгеймер. Мать он обожал, а к отцу относился, мягко говоря, неоднозначно. Во-первых, Джулиус-старший при всех своих стараниях не дотягивал до уровня своей супруги. Вряд ли его можно было бы назвать вульгарным, но элегантным он не был однозначно, да и воспитание хромало: нет-нет да проявлялся под лощеной маской сын «неудачливого мелкого торговца из средневековой немецкой деревни» (именно так отзывался о своем деде по отцу Роберт). Герберт Уинслоу Смит, школьный преподаватель Роберта, ставший его другом, объяснял натянутые отношения нашего героя с отцом эдиповым комплексом и «вульгарностью делового человека», оказывавшей на Роберта угнетающее действие. Безупречный человек хотел жить в безупречном окружении, из которого Джулиус-старший, к сожалению, выпадал. Разумеется, сыграло свою роль и то, что занятого бизнесом отца ребенок видел гораздо реже, чем мать. Судя по всему, Элла не смогла стать сыну другом, но образцом для подражания она была безусловно. Одна из одноклассниц Оппенгеймера вспоминала, что, когда он говорил о матери, его глаза «горели».

Летом 1909 года Джулиус с семьей побывал на родине, где пятилетний Роберт познакомился со своим дедом Бенджаменом Оппенгеймером и получил от него два ценных подарка – энциклопедию архитектуры и коллекцию минералов. Подарки подталкивают к двум выводам: «мелкий торговец из средневековой немецкой деревни» был весьма образованным человеком (что, в общем-то, не редкость среди еврейских лавочников), а его внук был неординарным ребенком, заслуживающим столь взрослых подарков. По признанию самого Роберта, коллекционирование минералов, архитектура и чтение были главными занятиями его детства. Ну а чем еще заниматься ребенку, встречавшемуся со сверстниками только в воскресной школе Общества этической культуры?

В семилетнем возрасте Роберт начал учиться в начальной школе Общества, куда его приняли сразу во второй класс. Выбор был предопределен. Во-первых, тем, что образование здесь давалось превосходное, а, во-вторых, «новым американским евреям» особенно-то и некуда было податься. Религиозные иудейские школы им не подходили, а в нееврейских американских школах того времени можно было запросто столкнуться с антисемитизмом. И не только в школах. Так, например, президент Гарвардского университета Эббот Лоуренс Лоуэлл в 1922 году пытался ввести квоту на поступление евреев, мотивируя такой шаг… ростом антисемитизма среди студентов. Логика Лоуэлла была следующей – антисемитизм в студенческой среде возрастает с увеличением числа студентов-евреев, если таковых будет мало, то антисемитизм сойдет на нет. Несмотря на все старания Лоуэлла, квоту официально ввести не удалось, но ему удалось принять такие ограничительные меры, как квотирование стипендий по национальному признаку или же возможность отказа абитуриентам в приеме без объяснения причин.

Если обобщить воспоминания одноклассников о Роберте, то картина будет такой: умный, застенчивый, неловкий мальчик, плохо ладивший со сверстниками. Коммуникативные навыки начинают закладываться в раннем детстве, а за пару часов пребывания в воскресной школе вряд ли можно научиться находить общий язык со сверстниками. Ребенок, которым дома все восхищаются, ожидал чего-то подобного и в школе, но там его разносторонние познания, почерпнутые из книг, не вызвали восторга. Одноклассников раздражала демонстрация интеллектуального превосходства, а педагогам было трудно учить мальчика, значительно опережавшего своих сверстников в развитии. Вот пример того, насколько значительным было это опережение. Двенадцатилетний Роберт вступил в переписку с членами Нью-Йоркского минералогического клуба, которые предложили ему выступить с докладом и были очень удивлены, когда узнали о возрасте мистера Оппенгеймера.

Когда началась Первая мировая война, Роберту было десять лет. Возросший спрос на военную форму (пока еще в Европе, Соединенные Штаты вступили в войну только в 1917 году) дал Джулиусу Оппенгеймеру возможность хорошо заработать на продаже подкладочных материй, и он приобрел большой загородный дом на Лонг-Айленде и парусную яхту.

В 1917 году Роберт перешел в среднюю школу, где познакомился с уже упоминавшимся выше Гербертом Уинслоу Смитом, преподававшим в Школе этической культуры английский язык. Смита заинтересовал эрудированный юный поэт (хотя, скажем прямо, задатков второго Уитмена² у Роберта не было), а ученик потянулся к учителю, который держался с ним просто и вообще не был похож на других преподавателей.

Детство для него закончилось летом 1918 года в летнем лагере для мальчиков на острове Гриндстоун, расположенном на реке Святого Лаврентия близ озера Онтарио. С первых же дней пребывания в лагере Роберта начали травить за его «девчоночьи привычки»: он ежедневно писал домой и не скрывал свою любовь к поэзии, совершенно несвойственную большинству тринадцати-четырнадцатилетних мальчиков. Возможно, все обошлось бы малой кровью, ибо к издевательствам со стороны сверстников Роберту было не привыкать, но он сам невольно подлил масла в огонь. Родители интересовались, как у их сына складываются отношения с другими мальчиками (это был животрепещущий вопрос), и он вдохновенно сочинял подробности, которые должны были их успокоить. Желая подчеркнуть степень близости со сверстниками, он написал в одном из писем, что кто-то из старших говорил с ним о сексе. И тогда Джулиус Оппенгеймер поступил наихудшим образом. Он приехал в лагерь и устроил директору скандал по поводу творящегося здесь «разгула непристойностей». Директор пригрозил ученикам «десятью казнями»³, а те решили наказать ябедника. И наказали его очень жестоко. В один из вечеров Роберта схватили, привели в ледник, где раздели донага, затем вымазали его ниже пояса зеленой краской, привязали к брусьям и оставили в таком состоянии до утра. Примечательно, что Роберт не стал сообщать родителям о происшедшем, а предпочел остаться в лагере до конца срока. На первый взгляд это может показаться удивительным, но на самом деле ничего удивительного здесь нет. Отец критиковал Роберта за неумение ладить со сверстниками, причем делал это в довольно резкой форме (потому-то Роберт и врал в письмах о дружбе с другими мальчиками). «Алмаз резал алмаз»⁴ – отец был недоволен неприспособленным к жизни сыном, а сын стеснялся своего вульгарного отца. Мать играла роль буфера и примирителя.

Формулу детства Роберта Оппенгеймера можно представить в следующем виде:

5 безмятежных лет +

+9 плохих лет =

= разочарование.

Роберт был разочарован в том мире, в который он только-только вступил, и горечь этого разочарования осталась с ним на протяжении всей жизни.

Глава вторая
Юность

Я настолько сильно люблю химию, что когда меня спрашивают, как можно пробудить в людях интерес к науке, я привычно отвечаю: «Познакомьте их с основами химии».

Роберт Оппенгеймер

Юный Роберт был «чистой доской», на которой можно написать все что угодно. Ему хотелось приложить к чему-то свой замечательный ум, но с точкой приложения он пока еще не определился. И никогда, насколько нам известно, не мечтал стать физиком или химиком, пока не встретился с Августом Клоком, преподававшим эти предметы в Школе этической культуры. Судя по отзывам учеников, Август Клок был таким же неординарным педагогом, как и Герберт Смит. Он любил учеников больше, чем свои предметы и, по выражению Оппенгеймера, «старался пробудить в них вкус к жизни» через занятия наукой. «Ему нравился сам предмет, – вспоминал Оппенгеймер, – ему нравилось вести учеников к знаниям сложной, извилистой и будто бы случайной дорогой, и нравилось восхищение, которое он вызывал у молодежи».

Клоку принадлежит лучшая характеристика Роберта Оппенгеймера (хоть умри, но лучше не скажешь): «Он был настолько гениален, что даже самый выдающийся педагог не мог помешать ему получить образование».

«Пробуждение» началось с физики, к изучению которой Роберт приступил осенью 1919 года, когда перешел в третий класс средней школы. Четвертый класс был выпускным, и в нем преподавалась химия. В наши дни, когда обе эти науки принято изучать параллельно, такой подход кажется немного странным, но для того времени он был в порядке вещей: заложили одну основу, затем приступили к закладыванию другой.

Роберт Оппенгеймер был теоретиком до мозга костей, человеком, способным разработать стройную целостную теорию, оттолкнувшись от одного-единственного факта. От факта, а не от эксперимента. Склонности к работе в лаборатории у Оппенгеймера никогда не было, и об этом еще будет сказано позже. Сейчас же речь идет о том, что прирожденных теоретиков чаще всего привлекает математика, но, видимо, харизма Августа Клока была гораздо сильнее харизмы школьного преподавателя математики, которую наш герой знал хорошо (без этого знания ни физиком, ни химиком не станешь), но делом всей жизни она для него не стала. Впрочем, возможно, причина предпочтения физики и химии заключалась в том, что эти науки «живые», то есть тесно связанные с природой, а математика представляет собой сухую абстракцию.

Знакомство с физикой пробудило интерес к химии. Можно сказать, что началась цепная реакция. Интерес был настолько велик, что Джулиус Оппенгеймер договорился с Клоком о дополнительных занятиях летом 1920 года. Пока его сверстники развлекались на последних школьных каникулах, Роберт все глубже и глубже погружался в химию с физикой. Лучшего отдыха, чем занятия наукой, для него никогда не существовало. Гениальность – это пять процентов врожденных способностей и девяносто пять процентов труда. Открытие может совершиться в один миг, но фундамент под него выстраивается годами.

Мы не расставались пять дней в неделю, – вспоминал Оппенгеймер о лучшем лете в своей жизни. – Тогда меня увлекли электролиты, и я провел несколько экспериментов по изучению проводимости… Я настолько сильно люблю химию, что, когда меня спрашивают, как можно пробудить в людях интерес к науке, я привычно отвечаю: «Познакомьте их с основами химии». Химия выгодно отличается от физики тем, что берет начало в центре природы вещества, и очень скоро перед вами раскрываются связи между окружающим вас миром и химическими законами. Свои законы существуют и в физике, но они не настолько очевидны и не так доступны пониманию.

О том, насколько велика была его любовь к химии, можно судить хотя бы по тому, что подаренный отцом на шестнадцатилетие одномачтовый шлюп Роберт назвал «Тримети» в честь триметиламина – химического вещества, которое является основным компонентом «запаха моря». Вода сама по себе никакого запаха не имеет, пахнет то, что в ней находится, а тот своеобразный аромат, который ощущается на морском побережье, создается в процессе разложения рыбы. Можно сказать, что Роберт выбрал для названия своего суденышка наиболее подходящее вещество.

Надо сказать, что Джулиус сделал сыну не хороший, а просто идеальный подарок, побудивший равнодушного к физическим упражнениям Роберта к занятиям спортом. Он быстро вошел во вкус и очень скоро плавал по заливу Грейт-Саут с видом заправского моряка. Иногда его сопровождал младший брат Фрэнк, родившийся в августе 1912 года. В детстве восьмилетняя разница в возрасте сводит все общение к встречам за обеденным столом, но у шестнадцатилетнего подростка и восьмилетнего мальчика уже могут быть общие интересы. Роберт был хорошим братом. Он уделял Фрэнку довольно много внимания, переписывался с ним во время отлучек из дома, интересовался его жизнью, тактично давал советы… Короче говоря, родство было скреплено дружбой.

Кроме Фрэнка, с Робертом плавал его единственный школьный друг Фрэнсис Фергюссон, в котором ирландская кровь смешалась с немецкой, а еврейской не было ни капли, но тем не менее он учился в Школе этической культуры (высокая репутация учебного заведения привлекала даже потомков пилигримов⁵). Родители Роберта всячески привечали Фрэнсиса, принадлежавшего к американской культурно-политической элите. Его отец был конгрессменом. Несмотря на все старания последователей хаскалы, их интеграция в американское общество происходила со скрипом – евреи были готовы к слиянию, а вот американцы нет. Дружба с потомком пилигримов открывала перед Робертом дверь в высшее общество, но сам он в момент сближения с Фрэнсисом вряд ли думал об этом, просто тот был единственным из сверстников, с которым у Роберта обнаружились общие интересы. Старший брат Фрэнсиса, Харви, был довольно известным в свое время писателем, популярность которого скакнула вверх после того, как в 1929 году Paramount Picturesэкранизировала его рассказ «Волчья песня» с Гэри Купером⁶ в главной роли. Сестра Фрэнсиса, Эрна, тоже занималась литературной деятельностью, но ее известность была меньше, поскольку она специализировалась на историко-этнографической тематике. Жили Фергюссоны в Альбукерке, куда отец Фрэнсиса переехал из Алабамы в поисках более прибыльной адвокатской практики (когда-то семья была богатой, но во время Гражданской войны дед Фрэнсиса Сэмпсон, служивший капитаном в армии конфедератов, лишился своего состояния).

В Нью-Йорк Фрэнсиса привело желание поступать в Гарвард. Школа этической культуры считалась постоянным поставщиком абитуриентов для «Оплота Истины»⁷ и обучение в ней существенно повышало шансы на поступление. В 1921 году друзья благополучно стали студентами. Роберт, ясное дело, собирался изучать химию, а Фергюссон выбрал биологию, как наиболее интересную для него и не слишком сложную науку (вообще-то он, подражая сестре и брату, собирался стать писателем).

Роберту пришлось отложить учебу на год, потому что он тяжело заболел. Считалось, что он заразился дизентерией во время летней поездки в Европу (по-видимому, родителям хотелось предъявить родне гарвардского студента, ведь в еврейской традиции образование ценится выше богатства). Болезнь протекала настолько тяжело, что с парохода домой Роберта транспортировали на носилках… Встревоженные родители уговорили его повременить с учебой до полного восстановления сил, и он не выходил из дома до весны 1922 года.

Напрашивается вопрос: что это за дизентерия с такими ужасными последствиями? Да, дизентерия – опасное заболевание, могущее привести к смертельному исходу, но если человек идет на поправку, то полностью восстанавливается примерно за месяц, максимум за два, а молодым людям бывает достаточно и двух недель. Можно с большим на то основанием предположить, что заболевание Роберта носило невротический характер. В научной литературе многократно описаны случаи расстройства функции желудочно-кишечного тракта на фоне сильных эмоциональных переживаний, а смена обстановки (школы на университет) не могла не вызвать переживаний у нашего чувствительного героя. В школе ему было не очень-то комфортно, но где гарантия того, что в университете будет лучше? Школа, по крайней мере, находилась в родном Нью-Йорке, и Роберт проводил в ней только шесть-семь часов в день, а в Гарварде придется жить в общежитии… На мысль о невротической природе заболевания наводит не только его продолжительность, но и то, что Роберт во время своего восстановления мог запереться в своей комнате и по нескольку дней не выходить из нее. Видимо, состояние его было настолько угнетенным, что родители решили отправить его к Фергюссонам.

Современный Юго-Запад стал, если так можно выразиться, чересчур современным. Но сто лет назад жителям Нью-Йорка он представлялся истинным раем. Теплый климат, чистый воздух, живописные пейзажи и свежие деревенские продукты должны были творить чудеса, да и смену обстановки нельзя было сбрасывать со счетов. Можно только представить, как надоело Роберту сидеть дома. Короче говоря, старые врачи знали, что делали, когда прописывали своим пациентам вместо пилюль и порошков путешествие. В сопровождающие выбрали его бывшего педагога Герберта Смита, который дружил не только с Робертом, но и с Фрэнсисом и был заочно знаком со всеми Фергюссонами. Оппенгеймеры были готовы оплатить Смиту пропущенный семестр, но этому воспротивилось школьное руководство, да и самому Герберту вряд ли хотелось прерывать учебный процесс. Поэтому поездка состоялась во время летних каникул, и рассказ о ней заслуживает вынесения в отдельную главу. Почему? Да потому что у Джулиуса Роберта Оппенгеймера было две любви: физика и пустыня Нью-Мексико⁸. Давайте поговорим о Нью-Мексико, а затем перейдем к физике, ради которой наш герой изменил своей ненаглядной химии.

Глава третья
Tierra de Encanto

На улицах играют дети, способные решить некоторые из моих главных задач по физике, потому что у них есть возможности сенсорного восприятия, которые я давно утратил.

Роберт Оппенгеймер

У любого человека есть какие-то особенные места, в которых ему очень приятно находиться, в которых он заряжается позитивной энергией. Не обязательно, чтобы место было связано с каким-то хорошим воспоминанием, порой достаточно одной лишь комфортной обстановки. У Роберта Оппенгеймера в Нью-Мексико совпали оба фактора: и воспоминания о первой настоящей любви, и умиротворяюще-неспешная провинциальная среда, разительно непохожая на привычную нью-йоркскую суету. Людям свойственно больше всего ценить то, чего им недостает. Роберт никогда не гнался за деньгами, поскольку вырос в обеспеченной семье, сумевшей пронести свое состояние через горнило Великой депрессии⁹. За год до того, как грянул гром, Джулиус Оппенгеймер продал свою долю в бизнесе и вложил полученные деньги в надежные банки (как говорится, кому везет, у того и петух несется). Но комфорт Роберт ценил высоко и потому столь лестно отзывался о Нью-Мексико, точнее, о Альбукерке.

Примечательная деталь – перед отъездом из Нью-Йорка Оппенгеймер спросил Герберта Смита, не могли бы они путешествовать под фамилией Смит, как два брата. Смиту эта идея не понравилась, но для биографов она очень важна, поскольку доказывает, что наш герой стыдился принадлежности к еврейской нации. Хотел ли он стать «настоящим американцем» или же пытался избежать дискриминации, неизвестно, но тем не менее такое предложение имело место. Современному человеку, далекому от расовых предрассудков и выискивания потаенных корней у окружающих, фамилия Оппенгеймер может представляться сугубо немецкой, но столетие назад все носители немецких фамилий подозревались в еврействе. Что же касается довольно распространенной фамилии Оппенгеймер, то после изданного в 1808 году наполеоновского декрета об обязательности наследственных фамилий¹⁰ ее массово получали евреи, жившие в городе Оппенгейм, находящемся на юго-западе современной Германии (в настоящее время население Оппенгейма составляет около семи тысяч человек, и, наверное, примерно столько же Оппенгеймеров проживает в Соединенных Штатах и Канаде).

В Альбукерке у Роберта появился еще один друг. Фрэнсис Фергюссон, приехавший домой на каникулы, познакомил его с Полом Хорганом, будущим лауреатом двух Пулитцеровских премий¹¹, работавшим в то время в местной газете. Принято считать, что название «Тринити» («Троица»), которое Оппенгеймер дал первому экспериментальному взрыву атомной бомбы, было отсылкой к творчеству Джона Донна¹², но некоторые биографы склонны думать, что на самом деле наш герой имел в виду тот триумвират единомышленников, который сложился летом 1922 года в Альбукерке.

«Наряду с юмором, Юго-Западу присущи терпимость и дружелюбие, – пишет в книге “Наш Юго-Запад” сестра Фрэнсиса Эрна. – Различия в религии и в моральных стандартах принимаются здесь без критики… Житель Новой Англии, убегающий от общества, которое отрицает власть небес, и южанин, уверенный в незыблемости своих устоев, сливаются здесь воедино и превращаются в людей, забывших о своих социальных различиях и живущих в добром соседстве с людьми любой расы, любого цвета кожи и любого вероисповедования… Любой дом был открытым для любого путника, который был желанным гостем и мог рассчитывать на радушный прием…».

Вам уже захотелось на Юго-Запад? Что ж, поезжайте. Только не забудьте открутить маховик машины времени на сто лет назад, и вы попадете в благословенное место, где разве что реки не текут молоком и медом¹³.

Характеристика, данная Полом Хорганом Оппенгеймеру, стоит особняком среди множества прочих свидетельств, рисующих нам не то интеллектуала-мизантропа, не то интеллектуала-социопата. «Он был самым умным человеком из всех, кого я когда-либо знал, – писал Хорган. – В то время [1922 год] невероятное остроумие сочеталось в нем с легким отношением к жизни и неизменно превосходным настроением… Он был весьма незаурядным и при том крайне обаятельным и простым в общении человеком, обладавшим изысканными манерами… Меня всегда удивляло, когда о нем отзывались, как о высокомерном эгоисте… Я ничего подобного за ним не замечал». Просто не верится, что речь идет о Роберте Оппенгеймере, но тем не менее это так. Время меняет людей, и многое зависит от круга общения. В психологическом плане Оппенгеймер был похож на черепаху, которая при малейшей опасности прячется в свой панцирь. А панцирем ему служили интеллект и вежливость.

Юношам, вырвавшимся на свободу (пусть даже и относительную) из-под неусыпного родительского контроля, положено влюбляться и совершать различные безумства. Первым, но мимолетным увлечением Роберта стала сестра Хоргана Розмари. А затем он влюбился по-настоящему, по-взрослому – в двадцативосьмилетнюю замужнюю даму Кэтрин Чавес Пэйдж, принадлежавшую, как и Фергюссоны, к сливкам альбукеркского общества и дружившую с Эрной, сестрой Фрэнсиса. По отцовской линии Кэтрин имела испанские корни, а испанки не очень-то склонны сдерживать свои чувства. Так что, несмотря на свое недавнее замужество, Кэтрин благосклонно воспринимала те знаки внимания, которые ей оказывал Роберт. А знаки были откровенными: при каждой встрече Кэтрин получала букет цветов, к которому прилагалась хорошая порция комплиментов. Очень скоро дело дошло до совместных верховых прогулок, в ходе которых влюбленная пара якобы открыла неизвестное прежде горное озеро, которое Оппенгеймер назвал именем своей возлюбленной (красивая легенда, не правда ли?). Не нужно удивляться тому, что городской юноша много ездил верхом. Если наш герой увлекался чем-то, будь то плавание на шлюпе или езда на лошадях, то очень быстро осваивался. Неуклюжесть или, точнее, «неспортивность» Роберта были обусловлены не физическими особенностями его организма, а отсутствием потребности. Зачем бегать с мячом или прыгать с ракеткой в руке, если можно прочесть что-то интересное?

Кэтрин стала для Роберта тем, чем Лаура была для Петрарки – воплощением идеальной женщины. Любовь Роберта была скорее поклонением, нежели физической страстью, и вряд ли во время их длительных и частых прогулок он пытался переходить границы дозволенного. Воспринимала ли Кэтрин его чувства всерьез? Если даже и не воспринимала, то никак не показывала этого. Флирт – не измена, а пикантная приправа к жизни, разве не так? Эта история будет иметь продолжение, а пока что Роберт получил то, чего ему всегда не хватало: он стал более раскованным и уверенным в себе. Как сказали бы в наше время – «перестал зажиматься». Ранчо отца Кэтрин «Лос-Пинос» («Сосновое»), расположенное к северу от столицы штата Санта-Фе, стало местом, в котором, по словам Смита, «Оппенгеймер впервые в жизни почувствовал, что его любят, ценят и восхищаются им».

Если бы Оппенгеймера попросили выразить свое отношение к Нью-Мексико формулой, то, скорее всего, она имела бы следующий вид:

Свобода + Любовь = Нью-Мексико

Свобода не случайно стоит на первом месте, потому что ощущение свободы, оставшееся от эпохи первопроходцев, доминировало над всем остальным. В Нью-Мексико все было как-то проще и дышалось здесь привольнее, чем в Нью-Йорке, как в прямом, так и в переносном смысле.

Tierra de Encanto не просто очаровала Роберта Оппенгеймера, она взяла его в плен и не отпускала до конца жизни.

С подачи Кэтрин Пэйдж наш герой обзавелся коттеджем, расположенным неподалеку от ее ранчо. Сначала снял на длительный срок, а по истечении его купил. Коттедж был сложен из бревен и сырцового кирпича¹⁴, поэтому его прозвали «хижиной». «Официальное» название «Перро Калиенте» в переводе с испанского означало «горячая собака». История происхождения названия была следующей. Когда Кэтрин спросила Роберта, нравится ли ему коттедж, тот воскликнул: «Хот-дог!»¹⁵, что на жаргоне того времени соответствовало современному cool¹⁶. «Перро Калиенте» стало уединенной обителью (хижина, шесть акров¹⁷ и ручей), в которой наш герой отдыхал от мирской суеты.

Глава четвертая
Студент

Вместо пяти тысяч энергичных, начитанных молодых людей с живым умом, собравшихся вместе для обдумывания идей и обмена ими, я вижу пять тысяч неотесанных деревенщин, покинувших свои вонючие фермы или захолустные городишки только для того, чтобы поорать на бейсбольных матчах.

Фрэнсис Фергюссон

Под приведенной в качестве эпиграфа фразой из письма Фрэнсиса Фергюссона к Герберту Смиту Роберт Оппенгеймер охотно бы поставил свою подпись. При близком знакомстве Гарвардский университет оказался весьма далеким от того идеального представления, которое формировали воспоминания его выпускников вкупе с рекламными буклетами. Люди обычно вспоминают о своейalma mater только хорошее, ведь тень репутации учебного заведения ложится на каждого выпускника, да и вообще хорошее дольше сохраняется в памяти.

Разумеется, Фрэнсис делился с другом своими впечатлениями от Гарварда, так что Роберт приехал туда уже подготовленным, без розовых очков и радужных надежд. Но был один фактор, который Фергюссон оценить не мог – антисемитизм. Поступление Роберта совпало по времени с кампанией за введение квоты на обучение евреев, развернутой президентом Гарвардского университета Эбботом Лоуренсом Лоуэллом.

Лоуэлла сильно беспокоил рост доли студентов-евреев. Их уже было свыше двадцати процентов, в то время как в Принстоне, главном конкуренте Гарварда, – всего три процента. Казалось бы, ну и что с того? Но не будем забывать, что времена были другие, а также, что Гарвард и прочие университеты, объединенные впоследствии в Лигу плюща¹⁸, соперничали между собой не только в научной, но и в политической сферах. Высокий процент студентов-евреев никак не коррелировал с имиджем самого элитарного университета Соединенных Штатов, этакого академического клуба для избранных. Возможно, что сам Лоуэлл не имел ничего против евреев, но президентская должность обязывала его делать все возможное для укрепления репутации Гарварда. Тем более что буквально под носом был весьма тревожный пример: после того, как в Колумбийском университете доля студентов-евреев дошла до сорока процентов, оттуда начался отток «сливок общества». Как уже было сказано выше, квоту установить не удалось, но некоторые дискриминационные меры более мелкого порядка были введены.

Один из выпускников Гарварда охарактеризовал антисемитизм двадцатых годов прошлого века как «мягкий, но удушающий». Евреев не преследовали и не ущемляли в правах напрямую, просто перед ними открывались не все двери, например двери студенческих клубов. Но если судить по письмам той поры, лично Оппенгеймеру его национальность никаких проблем не создавала, иначе где-то бы проскользнул хотя бы намек. Наш герой постоянно приукрашивал действительность только в переписке с родителями, а в письмах к Фергюссону или, скажем, Смиту, делал это изредка. Пожалуй, единственной «дезинформацией» в письмах к Смиту являются упоминания о большом количестве друзей. На самом деле, таковых было мало. Поездка в Нью-Мексико придала Роберту уверенности в себе, но с людьми он все равно сближался туго.

Первым другом, приобретенным в Гарварде, стал Фредерик Бернхейм, у которого было много общего с Робертом, начиная с происхождения и заканчивая учебой в Школе этической культуры. Бернхейм был классом младше нашего героя, поэтому в школе они не общались, но теперь из-за пропущенного Робертом года, стали учиться на одном курсе. Оба изучали химию, и Бернхейм впоследствии стал известным биохимиком-фармакологом. Первый год друзья прожили в общежитии для первокурсников, а затем стали снимать на пару жилье (две смежные комнаты) в Кембридже¹⁹. В средствах Оппенгеймер стеснен не был, так что совместное проживание с Бернхеймом можно расценивать как следствие возникшей между ними приязни.

Оба приятеля стремились общаться со студентами-неевреями (каждый упоминал об этом в письмах или воспоминаниях). Их положение можно было охарактеризовать фразой «чужие и среди своих, и среди чужих». С евреями у них не было ничего общего, кроме национальности. Сомнительно, что Роберт или Фредерик могли сказать, когда в этом году будет праздноваться Песах и что нужно делать в Пурим. Оторванность от еврейских традиций препятствовала сближению с соотечественниками, к тому же обоим это было не нужно. А потомки пилигримов, в первую очередь, обращали внимание на происхождение, все прочее было для них вторичным.

На первом курсе Роберт стал членом Либерального клуба, в который принимали без оглядки на национальность, и даже написал пару статей для студенческого журналаGad-Fly²⁰, но уже весной 1923 года вышел из клуба и прекратил заниматься беллетристикой. Нет никаких свидетельств того, что его принудили к подобному решению, оно явно было принято по своей воле. Можно с уверенностью предположить, что Роберту стали неинтересны и клуб, и журнал. Или, может, изначально были неинтересны? «Я не знаю, зачем мне это понадобилось, – писал Оппенгеймер Смиту. – Я чувствовал себя как вытащенная из воды рыба… Я задыхался от всей этой дурацкой помпезности».

Кроме Бернхейма, Роберт сблизился с другим студентом-химиком – Уильямом Клаузером Бойдом, будущим светилом иммунохимии и соавтором Айзека Азимова (!)²¹. Бойд был англосаксом из Штата Пещер²², иначе говоря, типичным или классическим американцем, с которым у Оппенгеймера, на первый взгляд, не могло быть ничего общего. Но это только на первый взгляд. Сближение началось с того, что Роберт попросил Уильяма, знавшего химию лучше всех сокурсников, проверить свою работу. Знакомство стало перерастать в дружбу после того, как было обнаружено общее хобби – оба писали стихи и рассказы. Можно представить, как ценно человеку, пишущему «в стол», обрести друга, с которым можно обсуждать свои произведения и вообще разговаривать о литературе. В Гарварде основной темой был футбол, на втором месте стояли бейсбол и парусные гонки, на третьем – политика, а литература находилась где-то в самом конце, вместе с живописью и музыкой, к которой, к слову, наш герой никогда не проявлял интереса. Семья Оппенгеймер вообще была не музыкальной, а интерес к музыке обычно прививается с детства, редко когда он пробуждается сам по себе.

Вместо триумвирата сложился треугольник. Бернхейм недолюбливал Бойда, которого считал высокомерным снобом, а Бойд, в свою очередь, находил Бернхейма «чересчур приземленным». Связующим звеном между ними был Оппенгеймер, ревновавший обоих своих друзей к прочим их знакомым. В представлении Оппенгеймера имело смысл поддерживать близкие отношения только с теми, кто реально тебе близок и «созвучен», а на остальных не стоит тратить времени. «Он мог устроить мне выволочку, если я начинал слишком часто ужинать вместе с кем-то из знакомых, – вспоминал Бернхейм. – Свидания с девушками тоже не стоило особо афишировать… Роберт был немного ревнив и порой это доставляло мне неудобство… В его обществе отчасти было некомфортно, потому что он всегда казался человеком, занятым решением неких важных проблем. Когда мы жили вместе, он по вечерам запирался в своей комнате, размышляя над постоянной Планка²³ или чем-то подобным. Я представлял, как он вдруг станет великим физиком, а я только лишь стремлюсь закончить Гарвард».

Примечательно, что Фергюссон, учившийся курсом старше, не общался ни с Бойдом, ни с Бернхеймом. Оппенгеймер распределял друзей по орбиталям, словно электроны в атоме. Фергюссон и Хорган – это один круг, а Бойд и Бернхейм – другой. Был еще и брат Фрэнк, которому в 1923 году исполнилось одиннадцать лет. Разница в возрасте пока еще не позволяла дружить с братом в полном понимании этого слова, но Фрэнк был для Роберта своим.

С определением лучшего, наиболее близкого друга Роберта Оппенгеймера у биографов возникают сложности, но на самом деле «ребус» решается просто. Лучшим другом Роберта Оппенгеймера всегда был Роберт Оппенгеймер. Не стоит выдвигать на первый план эгоизм, уместнее будет вспомнить о таком качестве, как самодостаточность. Наш герой был самодостаточным человеком, живущим по принципу, провозглашенному когда-то Омаром Хайямом: «лучше будь один, чем вместе с кем придется».

На второе место в иерархии друзей Оппенгеймера правильнее всего поставить Фрэнка Фергюссона, который был для Роберта не только другом, но и в какой-то степени кумиром. Когда Фрэнк создал в Гарварде клуб, целью которого было углубленное изучение наук, Роберт сразу же вступил в него. Вступил не только потому, что любил углубляться в науки, но и по той причине, что клуб был создан Фрэнком, который не мог создавать ничего неинтересного. В одном из писем к Герберту Смиту Фергюссон перечисляет членов клуба, не называя их имен: «чокнутый кембриджский пуританин, молодой человек из Атланты, изучающий химию, немец из Нью-Йорка, франт из Миннесоты, грек, ассистент профессора философии, гений математики и множество других разнообразных и очень вкусных рыб». Обратите внимание на слово «немец». Так называл Оппенгеймера не только Фергюссон. Роберт и впрямь соответствовал тому представлению, которое сложилось о немцах. Он был пунктуальным, любил порядок, держался корректно-холодно. Невозможно представить, чтобы Роберт закинул ноги на стол или хлопнул бы собеседника по плечу, как любят делать парни со Среднего Запада. Немец! Истинный немец! Да и имя немецкое – Роберт.

Стоит заметить, Фергюссон был недоволен Гарвардом, да и биология его никогда особо не привлекала. Он стремился заниматься литературой. И в 1923 году ему удалось получить стипендию для двухгодичного обучения в Оксфордском университете, где он как раз собирался изучать литературу.

Напрашивается вопрос: для чего студентам лучшего американского университета понадобилось углубленно изучать науки в клубном формате? Дело в том, что Эббот Лоуэлл делал акцент на разносторонности образовательного процесса, а не на его глубине. С одной стороны, такой подход удобен, поскольку дает возможность «попробовать понемногу от каждого пирога», но с другой – он не может удовлетворить пытливые умы, которым приходится изыскивать дополнительные возможности получения знаний. Среди курсов, которые проходил Оппенгеймер, был даже курс по истории Англии. Согласно гарвардским правилам, «естественнонаучники» должны были изучать несколько гуманитарных предметов. Справедливое требование, ведь здесь готовили культурную элиту Америки.

На первом курсе Оппенгеймер осваивался в Гарварде, пробуя на вкус различные науки, а со второго семестра начал учиться всерьез. «Я работаю, – сообщал он Смиту, – бесконечно пишу доклады, статьи, стихи, рассказы и разную чепуху, посещаю математическую и философскую библиотеки, где делю свое время между майн герром Расселом²⁴ и созерцанием очаровательной и премилой леди, которая работает над диссертацией о Спинозе… Я отравляю воздух в трех разных лабораториях… уезжаю на выходные для того, чтобы переработать низкопотенциальную энергию в смех и усталость, читаю по-гречески, совершаю faux pas²⁵, переворачиваю все на столе в поисках писем и сожалею, что не умер».

«Сожалею, что не умер» – это не совсем шутка. Периодически Оппенгеймер впадал в меланхолию или, как принято говорить сейчас, переживал периоды депрессии. Дискомфорт был не только внешним, но и внутренним. Оппенгеймер долго не мог определиться с тем, что ему следует делать после окончания университета. Постепенно он начал уделять все больше внимания физике и математике, без которых в квантовой химии делать нечего.

Лучшим курсом Оппенгеймер считал «Продвинутую термодинамику», которую читал Перси Уильямс Бриджмен, удостоенный в 1946 году Нобелевской премии за открытия, сделанные в физике высоких давлений. Оппенгеймер отзывался о Бриджмене как о «замечательном учителе», который «никогда не принимал вещи такими, какими они выглядели, и всегда все обдумывал».

В июне 1925 года Роберт Оппенгеймер окончил Гарвард с дипломомsumma cum laude²⁶ по химии. Свежеиспеченный бакалавр мог бы продолжить обучение в alma mater под руководством Бриджмена, но он решил сменить один Кембридж на другой, избрав в наставники «отца ядерной физики» Эрнеста Резерфорда.

Помимо платы за обучение, кембриджский Колледж Христа²⁷ затребовал характеристику, которую написал Бриджмен. В этом документе есть два заслуживающих внимания фрагмента. Первый: «У него скорее аналитический ум, чем физический, и он неловок в лабораторной работе». Второй: «Оппенгеймер – еврей, но не имеющий обычных качеств своей расы. Это высокий, хорошо сложенный, скромный молодой человек, и я думаю, что вам не стоит принимать во внимание причины подобного рода при рассмотрении его заявления».

Резерфорд, родившийся в семье новозеландского фермера, не имел расовых предрассудков, но «чистые теоретики» ему не требовались, поэтому он отказал Оппенгеймеру, сославшись на наличие большого количества «отличных кандидатов» на место студента-исследователя в его лаборатории.

Отказ не лишал Оппенгеймера возможности учиться в Колледже Христа. Нашему герою пообещали место в магистратуре в том случае, если он проявит способности к экспериментально-практической работе. С этим «авансом» он в сентябре 1925 года прибыл в колледж, подал заявление на поступление в магистратуру по физике, матанализу и физической химии, а затем отправился в путешествие по Корнуоллу²⁸ с Фрэнсисом Фергюссоном. Нужно было адаптироваться к Англии под руководством друга, который, как уже было сказано, изучал английскую литературу в Оксфорде.

Следует отметить, что здесь разница в положении друзей проявлялась гораздо острее, чем в Штатах. Да, Фрэнсис был сыном конгрессмена и условным «потомком пилигримов», а Роберт – сыном еврейского бизнесмена, но в Штатах определяющее значение всегда имели деньги, которые уравнивали аристократов и «неаристократов». А в «старой доброй Англии» происхождение имело первостепенное значение. Фергюссон вращался в высших кругах интеллектуальной аристократии, куда Оппенгеймеру путь был заказан, и ничего нельзя было с этим поделать. Как сказал Сэмюэл Джонсон²⁹, – «предрассудки не имеют разумных оснований, поэтому их нельзя опровергнуть разумными доводами».

Глава пятая
Кавалерист на корабле

Вряд ли я мог предпринять что-то, что-то сделать или не сделать, будь то работа по физике, или лекция, или то, как я читал книгу, как я беседовал с другом, как я любил, что не вызывало бы во мне чувства глубокого отвращения, словно я делаю что-то не так.

Роберт Оппенгеймер

Одновременно с Оппенгеймером в Кембридж приехали Фредерик Бернхейм, собиравшийся изучать здесь биохимию, а также еще несколько их гарвардских соучеников, но наш герой чувствовал себя одиноким, поскольку отношения с Бернхеймом быстро сошли на нет (явно сказалось напряжение, возникшее между ними еще в Гарварде), а прочие знакомые держались на расстоянии. Неизвестно, что именно произошло между Робертом и Фредериком, но в письме к Фергюссону Оппенгеймер писал, что краснеет, когда думает о Бернхейме.

Стрессы провоцируют и усугубляют невротические расстройства – это аксиома. Переезд в Кембридж стал одним из самых крупных стрессов в жизни нашего героя, и то, о чем будет сказано далее, нужно оценивать с учетом этого обстоятельства.

Не меньше, чем одиночество, которое вдали от дома ощущается особенно остро, Роберта угнетало то «подвешенное» состояние, в котором он оказался. Вопрос с поступлением в магистратуру решался довольно долго. Попробуйте поставить себя на его место. В Гарварде вы были в числе лучших учеников, и перед вами открывались определенные возможности, но вы предпочли продолжать обучение в Европе и в результате «остались на бобах». Есть отчего переживать, не так ли?

Для того чтобы доказать свою способность к исследовательской работе, Роберту пришлось сделать шаг назад. Вместе со студентами, которые только готовились стать бакалаврами, он посещал лекции и лабораторные занятия, на которых заново обучался азам исследовательской деятельности. Патрик Блэкетт (еще один будущий лауреат Нобелевской премии), которому поручили наставничество над Оппенгеймером, представлял идеального исследователя так: «Он должен владеть ремеслом стеклодува и уметь обрабатывать металл, пускай и не в той степени, чтобы зарабатывать себе на жизнь этими занятиями, он должен уметь плотничать, фотографировать, монтировать электрические цепи и создавать всевозможные приспособления, для него крайне ценна инженерная подготовка, и он должен уметь применять свои математические способности на практике». А наш герой не мог спаять два провода, не говоря уже о владении рубанком, напильником или выдувной трубкой. «Дела мои очень плохи, – жаловался он Фергюссону. – Лабораторная работа – невероятная скука, и успехи мои настолько малы, что вряд ли можно сказать, что я чему-то научился… Лекции отвратительны». Короче говоря, ничего хорошего.

Все это ввергло нашего героя в столь сильную депрессию, что в Кембридж приехали встревоженные родители, пригласившие с собой Инес Поллак, с которой Роберт учился в одном классе в Школе этической культуры. О связанных с приездом родителей странных обстоятельствах известно в основном по дневнику Фергюссона, которому рассказывал об этом Роберт. Показания свидетеля, данные на основании слов другого лица, не имеют большой ценности в суде, но в нашем распоряжении нет других источников. Каждый из читателей волен поступать по своему усмотрению: верить или не верить.

В Саутгемптон, куда должны были приплыть родители, Роберт ехал на поезде, причем в вагоне третьего класса. То ли с деньгами у него в тот момент было туго, то ли не смог купить билеты получше. Напротив него сидела парочка, которая миловалась, не стесняясь окружающих, и это отвлекало нашего героя от чтения научной литературы по термодинамике (было бы странно, если бы Оппенгеймер коротал время за чтением газеты). Когда мужчина вышел из вагона, Роберт поцеловал женщину, после чего упал перед ней на колени и, рыдая, стал просить у нее прощения… Но это еще не все. В Саутгемптоне, поднимаясь по лестнице, ведущей с перрона в город, он увидел внизу свою попутчицу и… швырнул ей на голову свой саквояж, который, к счастью, пролетел мимо.

В этой истории невероятно все – от поездки третьим классом до швыряния саквояжа в незнакомую женщину. Но тем не менее история стала одним из анекдотов о Роберте Оппенгеймере и заслуживает место в его биографии.

Не расслабляйтесь, дальше будет еще невероятнее…

Инес Поллак понадобилась Элле Оппенгеймер для того, чтобы излечить Роберта от депрессии. Любовь – лучший целитель, разве не так? Однако Фергюссон пишет, что Элла считала Инес недостойной парой для своего сына, так что вся эта затея выглядела чересчур… хм… пикантно. Оппенгеймеру пришлось проявлять внимание к Инес, она воспринимала его ухаживания благосклонно, и скоро дело дошло до постели. Кто кого туда затащил – неизвестно. Фергюссон сообщает лишь, что оба лежали раздетыми и дрожали от холода, а затем разрыдались. И тут в дверь постучалась Элла…

Если в детстве отношения Роберта с матерью были безоблачными, то по мере его взросления на небосклоне начали появляться тучи. Причина была банальной. Элла пыталась сохранить контроль над сыном, а тот всячески этому сопротивлялся.

После конфуза Инес уехала в Италию, куда она вроде как и собиралась изначально, а Джулиус и Элла остались при сыне надолго. И надо признать, что основания для этого у них имелись. Депрессия Роберта не развеялась, а, напротив, продолжала усугубляться на фоне осознания своей никчемности…

Наш герой совершил весьма распространенную ошибку – он выбрал неверную цель. «Чистому теоретику» нечего было делать в Кембридже, где правил балом Резерфорд, фанат и корифей эксперимента. У англичан есть выражение «кавалерист на корабле». Так говорят о людях, оказавшихся не на своем месте и занимающихся не своим делом. В Кембридже Роберт Оппенгеймер был кавалеристом на корабле.

Напрашивается вопрос: на что он рассчитывал, отправляясь туда? Он же прекрасно осознавал свою неприспособленность к лабораторной работе и должен был понимать, что обрекает себя на страдания. Скорее всего, он втайне надеялся, что сумеет как-то отвертеться от лабораторной работы. В конце концов, паять да плотничать умеют многие, а светлую голову Бог дает не каждому. Определенно заслуживает упрека Реймонд Эдвард Пристли, секретарь Колледжа Христа, ведавший приемом в магистратуру (при всем уважении к этому выдающемуся ученому, принимавшему участие в двух антарктических экспедициях). Пристли знал, что экспериментатор из Оппенгеймера никудышный, и должен был понимать, что раз уж он за три года, проведенных в Гарварде, не смог освоить лабораторное дело, то вряд ли сумеет сделать это за несколько месяцев, да еще и в непривычной для него обстановке. Не стоило обнадеживать Оппенгеймера, следовало сразу же отказать ему наотрез. Впрочем, можно было поступить и иначе – найти ему руководителя, нуждавшегося именно в теоретике. В конечном итоге проблема была решена не лучшим, но единственно возможным образом. Оппенгеймера пристроили (иначе и не сказать) в лабораторию Джозефа Джона Томсона, лауреата Нобелевской премии, предсказавшего существование электрона. Томсон был выдающимся ученым, но возраст его близился к семидесяти годам, научная активность уже сошла на нет, и в колледже его держали скорее из уважения к былым заслугам, нежели в надежде на новые открытия. Оппенгеймер, мягко говоря, не радовался такому наставнику, однако выбора у него не было.

Но вернемся к странностям. Впереди нас ждут две особенно невероятные истории.

В конце первого кембриджского семестра Оппенгеймер решил отравить своего ментора по исследовательской работе Патрика Блэкетта, прославившегося в 1924 году первыми фотографическими снимками превращения ядра азота в изотоп кислорода (это был сложный эксперимент, свидетельствующий о высоком исследовательском мастерстве исполнителя). Оппенгеймер оставил на столе Блэкетта яблоко, в которое был введен цианистый калий, и отбыл на рождественские каникулы.

Об этом случае вспоминает гарвардский однокашник Роберта Джеффрис Уайман, который продолжал свое образование в Лондоне и путешествовал с Оппенгеймером по Корсике во время каникул. Когда Уайман предложил отправиться с Корсики в Рим, Оппенгеймер сказал, что он должен вернуться в Лондон, потому что оставил на столе Блэкетта отравленное яблоко.

Уайман решил, что отравленное яблоко привиделось Роберту. У такого странного типа, как он, вполне могли быть галлюцинации. Во время поездки Роберт жаловался приятелю на свою тяжелую жизнь в Кембридже и говорил, что сознание собственного ничтожества и безысходность настолько сильно угнетают его, что он ложится на пол и перекатывается из стороны в сторону, чтобы облегчить свое состояние.

Об отравленном яблоке также упоминает и Фергюссон, которому Роберт якобы рассказал об этом во время их совместного пребывания в Париже.

Недоверчивые скептики, которым непременно нужно видеть фотографию огрызка того яблока и полицейский протокол, считают, что история была выдумкой, порожденной ненавистью Оппенгеймера к Блэкетту. С чего ему было ненавидеть своего ментора, о котором современники отзывались как о дружелюбном, корректном человеке? Ответ лежит на поверхности – из зависти. Блэкетт был высоким стройным красавцем с героическим прошлым (в Первую мировую войну он служил во флоте), завидным настоящим и большим, как все считали, будущим. Ему благоволил Резерфорд, а еще у него была жена-красавица. Игроки в бридж говорят о таких: «ему судьба сдает тузы с королями». Роберт и без того чувствовал себя ничтожеством, а на фоне Блэкетта он выглядел какой-то инфузорией.

Фрэнсис Фергюссон считал, что история с яблоком была правдой, и что курс лечения у одного из лондонских психиатров, который Оппенгеймер проходил в первой половине 1926 года, был напрямую связан с попыткой отравления Блэкетта. Тот понял, что яблоко отравлено, и сообщил об этом руководству колледжа. Джулиусу Оппенгеймеру удалось замять историю (несложно догадаться, каким способом), но с условием, что его сын обратится за помощью к психиатру.

Но самая сногсшибательная история осталась напоследок. Фергюссон пишет, как, будучи в Париже (вскоре после рассказа о яблоке), он зашел в гостиничный номер Оппенгеймера, наклонился, чтобы взять какую-то книгу, а Оппенгеймер набросился на него сзади и попытался задушить ремнем от чемодана. Фергюссону удалось освободить шею от ремня, после чего Оппенгеймер упал на пол и разрыдался.

Тут самое время вспомнить, что Фергюссон был литератором, и воскликнуть: «Ну это уж явная ложь!». Но сохранилось письмо, написанное Оппенгеймером Фергюссону вскоре после возвращения из Франции. «Я должен был не отправлять письмо, а совершить паломничество в Оксфорд, идя во власянице по снегу, с постом и молитвой, – пишет наш герой. – Но я придержу угрызения совести и чувство стыда, вызванные неадекватным поведением по отношению к вам, пока не смогу сделать для вас нечто не столь бесполезное. Я не понимаю, почему вы настолько снисходительны и милосердны ко мне, но можете быть уверены, что я этого не забуду». В начале марта Роберт вновь вернулся к этому инциденту. «Мои сожаления о том, что я чуть не задушил вас, теперь носят скорее интеллектуальный, нежели эмоциональный характер», – пишет он и приглашает Фергюссона посетить его в Кембридже. «Это будет абсолютно безопасно, и я буду очень рад вас видеть». Выходит, что Фергюссон написал в дневнике правду. Он откликнулся на приглашение, но, остановившись в том же доме, где снимал жилье Оппенгеймер, на ночь подпер дверь стулом. Предосторожности никогда не бывают лишними.

О работе нашего героя под началом Джозефа Томсона также известно из писем к Фергюссону. Оппенгеймер сообщал: «Томсон находил мои эксперименты довольно неплохими, но в остальном не очень-то и помогал». А в целом характеризовал свою деятельность как «профанацию». Не профанацией была разве что статья по квантовой механике, над которой Роберт начал работу еще в первом семестре. Существует версия, согласно которой «отравленным яблоком» был черновик статьи, который Оппенгеймер перед отъездом оставил на столе Блэкетта. Поняв, что черновик получился «сырым», он решил срочно вернуться в Кембридж в надежде забрать его до прочтения Блэкеттом. Может, оно так и было, но Фергюссона Оппенгеймер пытался задушить всерьез.

В окончательном варианте статья, ставшая первой научной публикацией Оппенгеймера, называлась «О квантовой теории вращательно-колебательных спектров». В июле 1926 года она была опубликована в журнале Кембриджского философского общества³⁰. Не углубляясь в подробности, понятные лишь продвинутым физикам, скажем, что статья была очень толковой, несмотря на отдельные арифметические ошибки, и научное общество восприняло ее весьма благосклонно. Экспериментатор-неудачник в мгновение ока превратился в одаренного теоретика (каковым он всегда и был). Следом за первой публикацией состоялась вторая – «О квантовой теории задачи двух тел». Эта статья привлекла внимание Макса Борна, одного из основоположников квантовой механики, и стала для Оппенгеймера билетом в Гёттинген, где в то время работал Борн. В 1933 году ему, как еврею, пришлось переехать в Кембридж по приглашению Патрика Блэкетта. Научный мир очень тесен.

В Гёттингене все было иначе, совсем не так, как в Кембридже. Прежде всего, здесь не было высшего общества в британском понимании этого слова, и наш герой не испытывал дискомфорта от «запертых дверей». В Кембридже Оппенгеймер поначалу был бакалавром на правах студента, страдавшим нервным расстройством, а в Гёттинген приехал перспективный молодой теоретик. В Кембридже от Оппенгеймера отказался Резерфорд, а в Гёттинген его пригласил сам Борн! Несмотря на то, что в Германии уже поднимал голову нацизм и составлялись списки евреев, которых нацисты собирались лишить должностей после прихода к власти, дышалось там вольготнее, чем в Кембридже. Здесь не окружающие подавляли Оппенгеймера своим величием, а он подавлял их. Подавлял интеллектом, знанием французского языка и утонченной французской поэзии, богатством, которое часто выставлял напоказ, вернувшейся к нему элегантностью и усвоенным в Кембридже налетом аристократизма. Короче говоря, повсюду, где только было возможно, Оппенгеймер демонстрировал окружающим свое превосходство. Макс Борн невольно способствовал этому, выделяя его из общей массы своих учеников. На всех учеников Борну времени не хватало, но для Роберта оно находилось всегда. И в обстоятельной автобиографии Борна нашему герою уделено много внимания.

В частности, Борн рассказывает о том, как попросил Оппенгеймера проверить расчеты в своей статье «Квантовая механика процессов столкновений», ставшей одной из наиболее известных его работ. Борн немного путался в длинных расчетах (довольно обычное дело) и не стеснялся прибегать к помощи своих учеников. Он вообще был лишен такого качества, как высокомерие, держался с учениками запросто, на равной ноге.

Проверив расчеты, Оппенгеймер вернул Борну статью со словами: «Я не смог найти ни одной ошибки. Неужели вы и впрямь сделали расчеты самостоятельно?». «Я не обиделся, а стал относиться к этой замечательной личности с еще бо`льшим уважением», – пишет Борн. К уважению примешивалась боязнь. Да, Макс Борн немного побаивался своего одаренного ученика, который сначала очаровал его, а потом начал подавлять. О степени этого подавления можно судить по одному весьма показательному случаю.

Очень скоро Оппенгеймер освоился настолько, что начал самовольно вмешиваться в учебный процесс: перебивал профессора, если не был согласен с его высказываниями, давал оценку знаниям других учеников, а порой перехватывал инициативу и начинал вести семинар вместо Борна, который покорно терпел столь беспардонное поведение, потому что не мог, точнее, не осмеливался приструнить его. Но других учеников бесцеремонность Роберта сильно раздражала. В конце концов они хотели учиться у Борна, а не у Оппенгеймера. Студенты выступили резко, но в то же время деликатно – написали ультиматум с угрозой бойкота занятий «профессора Оппенгеймера» и положили его на стол Борна. Ультиматуму был придан вид документа, то был явный намек на древнее право студентов выбирать себе учителей.

Борн оказался между двух огней: угрозой бойкота его замечательных семинаров по квантовой механике и угрозой открытого конфликта с Оппенгеймером. Решение он нашел идеальное – устроил так, чтобы ультиматум попался на глаза Оппенгеймеру словно бы случайно, и проблема была решена.

Репутация нашего героя в научном мире за время пребывания в Гёттингене возросла настолько, что еще до получения докторской степени³¹ ему предложили стипендию (грант) Национального ресурсного центра Соединенных Штатов для ученых с докторской степенью, причем предложили по собственной инициативе, без подачи заявки. Практически одновременно Оппенгеймер получил от своего «замечательного учителя» Перси Бриджмена приглашение в Гарвард. Было решено воспользоваться обеими возможностями. Сначала поработать в Гарварде, а затем использовать стипендию для работы в Калифорнийском технологическом институте, который совсем недавно превратился из технического училища в первоклассный университет. Интересно перекликаются девизы двух учебных заведений. Гарвард говорит: «Истина», а Калтех³² отвечает: «Истина сделает вас свободными».

Получение докторской степени вылилось в формальность. За диссертацию нашему герою зачли статью «О квантовой теории непрерывных спектров», опубликованную в авторитетном журналеZeitschrift für Physik.Но Роберт Оппенгеймер не был бы Робертом Оппенгеймером, если бы стал доктором философии без какой-то истории. Вдруг выяснилось, что он не потрудился зарегистрироваться в Гёттингенском университете (да, вот представьте!). А как можно присудить ученую степень студенту, которого формально нет? Да еще в Германии, заслуженно считающейся мировым центром бюрократизма. Но Борну удалось уладить этот вопрос, причем уже не из расположения к Оппенгеймеру, а из желания поскорее от него отделаться (руководство университета потребовало от Оппенгеймера подготовить новую диссертацию после официальной регистрации в качестве студента). «Этот человек едва не погубил мою душу», – жаловался Бор Паулю Эренфесту, автору известной теоремы Эренфеста, связывающей квантовую механику с классической. Под душой имелась в виду способность к преподаванию и научной работе. Обоснованием для регистрации Оппенгеймера в университете «задним числом» послужило… его крайне стесненное материальное положение. Борн написал министру образования, что герр Оппенгеймер настолько нуждается, что не может позволить себе задерживаться в Гёттингене. Ничего, прокатило, и в июле 1927 года новоиспеченный доктор философии покинул Гёттинген.