Kitobni o'qish: «Дочь часовщика. Как видеть свет в кромешной тьме»

Name: Дочь часовщика. Как видеть свет в кромешной тьме
Author: Ларри Лофтис
ISBN: 978-5-04-201574-8

Shrift:

Посвящается Стиву Прайсу —
настоящему Касперу тен Буму

Осмеливаясь делать то, что правильно, а не то, что хочется, мужественно хватаясь за любую возможность, а не трусливо сомневаясь – свобода приходит только через поступки, а не через бесплотные мысли.
Не бойтесь ничего, выходите навстречу буре и действию, уповая на Бога, чьим заповедям вы верно следуете; и ликующая свобода с радостью примет ваш дух.
– Дитрих Бонхёффер

Larry Loftis

THE WATCHMAKER’S DAUGHTER

The Watchmaker’s Daughter

ИМЕНА ПЕРСОНАЖЕЙ

Пролог

Лейтенант Ханс Рамс являл собой фигуру чрезвычайно представительную.

Красивый и широкоплечий, в безукоризненной немецкой форме, он напоминал выточенную из мрамора статую, а прямая осанка и невозмутимое выражение лица не оставляли сомнений в том, что перед собеседником образцовый офицер СС. При этом он был не просто тюремным военным следователем: он был судьей, который здесь и сейчас единолично определял судьбу Корри.

По сути, Рамс выступал и судьей, и присяжными, и палачом в одном лице. Одним взмахом руки он мог отправить кого угодно на виселицу или в концентрационный лагерь.

Корри стояла перед его рабочим столом и смотрела на разложенные документы – свои личные бумаги. Между ними лежали ее собственной рукой написанные заметки о различных подпольных мероприятиях, продовольственные карточки, в которых содержались имена и адреса друзей, евреев и участников Сопротивления. Гестапо обнаружило их во время обыска в Бейе и, по-видимому, только что передало в тюрьму.

«Объясните мне, что это за записи», – потребовал Рамс.

Сердце Корри бешено колотилось. Помимо прямого доказательства ее участия в нескольких тяжких преступлениях, эти бумаги подвергали смертельной опасности каждого, чье имя упоминалось в списках. Обнаружь их гестапо, подпольщики будут арестованы и отправлены в концентрационные лагеря, наверняка расстреляны; евреев отправят в лагеря смерти. Могла ли она сказать лейтенанту, что не имеет отношения к этим документам? Нет, это означало бы определенный конец: для нее и для всех остальных.

– Не могу.

Глава 1
Часовых дел мастера

Тик-так, тик-так…

Успокаивающий звук, ритмичный и предсказуемый. Магазин Виллема тен Бума на Бартельёрисстраат, 19 в Харлеме, Голландия, был небольшим и уютным, а повсюду тикающие часы, казалось, приглашали любого гостя к неторопливой беседе и ненавязчивой дружбе. Он арендовал это помещение в 1837 году и устроил там свою часовую мастерскую, категорически отказавшись трудиться с отцом над продажей садового оборудования.

Как и в большинстве зданий в городе, на первом этаже располагался магазин, а на втором и третьем этажах жила семья хозяина.

В 1841 году Виллем женился на Гертруде ван Гог, а три года спустя в Бейе, как прозвали резиденцию тен Бумов, состоялся необычный разговор. Местный голландский реформатский священник Доминик Виттевен однажды обратился к Виллему со своеобразным вопросом: «Вы же знаете, что Священные Писания велят нам молиться за мир в Иерусалиме и благословлять евреев?» На тот момент вопрос звучал действительно странно – мало кто из голландских христиан слышал о молитве за Израиль, – но Виллем согласился молиться. «Я всегда любил древний народ Божий, – ответил он Виттевену. – Им мы обязаны нашей Библией и нашим Спасителем».

После этого простого обещания Виллем начал приглашать в свой дом друзей – помолиться за Иерусалим и евреев. Никто из них тогда и не предполагал, что эта невинная традиция обратится в наследие, передаваемое детям и внукам.

В 1856 году Гертруда умерла от туберкулеза, а два года спустя Виллем женился на Элизабет Белл. Год спустя у них родился первенец, Каспер. Мальчик несколько лет проучился у своего отца в семейном магазине, а когда ему исполнилось восемнадцать, открыл собственный часовой магазин в Рапенбурге, еврейском квартале Амстердама. Его хорошо приняли соседи; он же просто восхищался ими.

«Сколько я себя помню, – рассказывал он позднее, – портрет Исаака да Косты¹ всегда висел в нашей гостиной. Этот Божий человек всем сердцем переживал за Израиль, за свой собственный народ! Он оказал сильнейшее влияние на нашу семью».

Каспер часто участвовал в еврейских ритуалах по субботам и святым дням, изучал с ними Талмуд и был приятно удивлен, когда они попросили именно его разъяснить исполнение ветхозаветных пророчеств в Новом Завете.

В возрасте двадцати пяти лет Каспер женился на молодой голландке по имени Корнелия Луитинг, дома ее называли Кор. В 1885 году у них родился первый ребенок, Элизабет (Бетси), за которой в следующем году последовал мальчик, Виллем. В 1890 году у них родилась еще одна дочь, Арнольда Джоанна (Нолли), а 15 апреля 1892 года – третья дочь, недоношенный, болезненный ребенок.

Назвали ее Корнелия Арнольда Джоанна – Корри.

Кор писала в своем дневнике с тоской и надеждой: «Господь даровал нам очень маленького, слабого ребенка – Корри. Такая бедняжечка, на вид как мертвая, до синевы бледная – я никогда не видела более жалкого зрелища. Никто и не думал, что она выживет».

Но девочка пошла на поправку. Ей было всего шесть месяцев, когда умер дедушка Виллем. Тот изначально планировал, что Каспер продолжит семейное ремесло, и вот после его смерти Каспер и Кор отправились в Харлем, чтобы встать во главе осиротевшего часового магазина.

Каспер умело подхватил дело своего отца, принялся оттачивать навыки часового мастерства. В своем магазинчике Бейе Каспер повесил над рабочим столом гравюру голландского художника, изображающую часовщика.

Гравюра «Часовщик»

Подпись гласила:

«Народные промыслы / Часовщик»

Нужно быть готовым к тому, что наше жизненное время не бесконечно.

О, смертный, приведи в порядок душу свою,

Пока твои часы еще идут;

Ибо, когда маятник остановится, отмерив короткий век нашей жизни,

Ты нигде и никому не сможешь заплатить, чтобы завести маятник снова —

ни произведением искусства, ни деньгами, ни уважением.

Каспер за работой в магазинчике Бейе

Текст достоверно отражал смысл жизни Каспера тен Бума.

Он надеялся передать ремесло своему сыну, но незадолго до своего восемнадцатилетия Виллем заявил отцу, что не хочет продолжать семейное дело и что чувствует призвание быть пастором. Несмотря на разочарование, Каспер проявил понимание и благословил сына поступать в Лейденский университет изучать теологию. Совершенно неожиданно двенадцатилетняя Корри объявила своему отцу, что часовщиком хочет стать она. Возблагодарив Бога за то, что семейному делу не дадут пропасть, Каспер с радостью взялся за ее обучение.

Семья тен Бум в 1902 году. Слева направо: Бетси, Нолли, Каспер, Виллем, Кор и Корри

Виллем завершил богословское образование в 1916 году и, в конечном итоге, согласился на должность в церкви в Зуйлене, живописном городке на окраине Утрехта. К его удивлению, приходское руководство разрешило ему один день в неделю продолжать учебу в знаменитом местном университете. Виллем сразу же погрузился в тему, которая его очаровывала и беспокоила одновременно: антисемитизм. Эта зараза уже довольно заметно пустила корни в Германии и Франции и представляла собой довольно срочный и жизненно-важный научный интерес. «Я с самого начала увлекся изучением антисемитизма, – сказал он однажды своей невесте Тине ван Вин, – но теперь, когда я действительно вник в тему, я просто одержим. Я не могу отказаться и бросить заниматься ею. Еврейский вопрос не дает мне покоя. Это явление чрезвычайно опасно. Антисемитизм возымеет последствия, которые затронут весь мир».

Виллем и не подозревал, насколько пророческими окажутся его слова.

Корри, тем временем, усердно училась, работала и превратилась в умелую помощницу своего отца. В мастерской у нее был свой верстак, и Каспер требовательно ожидал от девочки пунктуальности, прилежности и усердия. Однако в не менее обязательном порядке он также учил ее надежде на лучшее и вере в добро. К тому моменту его официально признали лучшим часовщиком Голландии, и однажды он сказал Корри: «Дочка, я верю, что ты станешь более талантливым мастером, чем твой отец».

Дети тен Бум в 1910 году: Нолли, Корри, Виллем, Бетси

Шли годы, Корри страстно желала научиться большему и приставала к Касперу: «Папа, а ведь, когда приносят сломанные часы, мне приходится спрашивать тебя или кого-то другого, в чем проблема. Не пригодится ли мне больше информации о том, как часы устроены изнутри?»

Однако в то время школы часового дела существовали только в Швейцарии, а Каспер не мог себе позволить отправить Корри туда учиться.

Тем не менее, он и Корри постоянно помнили о такой возможности и надеялись, что как-нибудь да смогут найти деньги.

Их мечта вскоре сбылась. Корри вычитывала одну из статей своего отца для еженедельного журнала «Часовщик». Статья была посвящена одним необычным часам – без сомнения, одним из самых дорогих в мире – они были изготовлены на заказ для императора Австрии. Тот, к несчастью, отрекся от престола и больше не мог позволить себе выкупить такую дорогую вещь. Уникальность этих выполненных из тяжелого золота карманных часов заключалась в том, что они играли мелодию швейцарской народной песенки – «Ranz des Vaches», «Баллада о корове». Каспер завершил статью словами поздравления, адресованными «счастливчику» – часовому мастеру, пожеланием рано или поздно продать свое имперское произведение искусства.

Несколько дней спустя один из постоянных клиентов магазина пришел к ним со необычным запросом: «Я хотел бы иметь часы, которых больше ни у кого нет», – заявил мужчина. «Не знаете, возможно ли найти такие? Цену плачу любую».

Каспер посоветовал часы Ranz des Vaches и назвал их цену, отметив, что они находятся в Швейцарии. Мужчина сразу же решился на покупку, сказав, что на этой неделе собирается в Швейцарию и сам заберет часы. Комиссионных Каспера от продажи хватило на оплату обучения Корри и последующую стажировку аж на двух швейцарских часовых заводах.

Каспер и магазин тен Бумов, приблизительно 1905 год

Дочь часовщика стала полноценным самостоятельным специалистом.

Закончив обучение в Швейцарии, Корри вернулась домой, чтобы снова помогать отцу в магазине. 17 октября 1921 года умерла мать Корри, Кор. Каспер был убит горем, и Корри записала его слова, произнесенные при прощании с женщиной, которую он так любил.

«Это самый печальный день в моей жизни. Благодарю тебя, Господь, за то, что ты подарил ее мне».

В том же году Корри стала первой лицензированной женщиной-часовщиком в Голландии. Пришло время взять бразды правления делом тен Бумов в свои руки.

Виллем, тем временем, продолжал проповедовать и писать об антисемитизме, и в 1925 году Голландское общество Израиля предложило ему возможность приобщиться к специальной миссии, работать с евреями в Амстердаме. В рамках подготовки к этой должности общество предложило Виллему взять отпуск на год для учебы в Институте Иудаизма в Лейпциге. Виллем мгновенно согласился и, оказавшись в Германии, начал исследования для получения докторской степени. В течение последующих трех лет он вдохновенно трудился над докторской диссертацией на тему «Зарождение современного расового антисемитизма во Франции и Германии».

В те самые годы, пока Виллем писал в Лейпциге диссертацию, Адольф Гитлер готовился опубликовать свое собственное сочинение: антисемитский трактат «Майн Кампф»². И хотя Виллем не знал о книге Гитлера, он видел достаточно, чтобы понять, что беда не за горами. В письме к жене Тине он писал: «Подозреваю, что через несколько лет нас ждут такие погромы, которые людям пока и не снились. Бесчисленное множество евреев перейдут границу с востока в поисках убежища в нашей стране. Мы должны подготовиться к такой ситуации».

В 1928 году, спустя всего два года после издания второго тома Гитлеровской «Майн Кампф» и всего за 5 лет до его восхождения к власти, Виллем защитил и опубликовал свою диссертацию по антисемитизму. Молодой голландский ученый, получивший образование и опубликовавший свой труд в Германии, мужественно бросил вызов системе прямо в сердце самого чудовища, что и послужило началом долгой, страшной войны между тен Бумами и нацистами.

Завершив учебу, Виллем начал проповедовать евреям. Несколько дней в неделю он лично посещал еврейский квартал Амстердама, одних вовлекая в дискуссии, другим предлагая Библии. И в типичной для представителя семьи тен Бумов манере он открыл свой дом для всех нуждающихся. Проект назывался Теодотион – дар Божий. Через несколько коротких лет этот самый дом начнет спасать жизни евреев.

Доктор наук Виллем тен Бум

30 января 1933 года президент Германии Пауль фон Гинденбург – под давлением советников своего кабинета и вопреки здравому смыслу³ – назначил Адольфа Гитлера канцлером Германии. Королева Вильгельмина, наблюдавшая за ситуацией из Нидерландов, знала, что это назначение сулит неприятности.

«Старый президент Гинденбург все еще формально находился у руля, – вспоминала она, – но Муссолини уже показал нам, как быстро фашистские силы могут добраться до официальной власти. Я не сомневалась, что Гитлер вскоре установит диктатуру».

Придя к власти, Гитлер, не теряя времени, начал преследовать евреев. 1 апреля он объявил однодневный бойкот еврейским предприятиям. По всей стране нацистские солдаты SА⁴ физически не пускали потенциальных покупателей в еврейские магазины. Однако многие немцы тогда возмутились и отказались подчиниться. Например, в Берлине некая Юлия Бонхёффер – девяностолетняя бабушка лютеранского пастора Дитриха Бонхёффера – прорвалась через нацистский кордон, чтобы совершить покупку в еврейском магазине.

Этот однодневный бойкот оказался всего лишь разминкой. Шесть дней спустя нацистское правительство запретило евреям работать на всех государственных должностях, включая школы и университеты, что привело к увольнению всех профессоров-евреев. Кроме того, евреям было запрещено заниматься юриспруденцией или медициной. В общей сложности было принято около сорока двух законов, направленных на дискриминацию евреев. В следующем году было принято еще девятнадцать таких законов, а в 1935 году – еще двадцать девять. Так называемые Нюрнбергские законы, акты 1935 года, лишили немецких евреев гражданства, запретили им вступать в брак с арийцами и даже объявили вне закона внебрачные связи между евреями и неевреями.

В марте следующего года Гитлер приказал своим войскам занять Рейнланд, область, граничащую с рекой Рейн, которую Германия потеряла во время Первой мировой войны. Это был акт агрессии, но международное сообщество – неохотно и пассивно выступающее против возвращения страной своих бывших земель – в большинстве своем хранило молчание. На дипломатической арене Гитлер старался сохранять всеобщее спокойствие, например, Министерство иностранных дел Германии неоднократно заверяло правительство Нидерландов, что Рейх будет уважать их нейтралитет.

Тем летом 1936 года Берлин принимал Олимпийские игры, и Гитлер, желая продемонстрировать лучшие результаты Германии, временно ослабил преследование евреев. Однако после игр, когда большая часть международной прессы покинула страну, нацистские атаки усилились. Теперь евреям запрещалось останавливаться в гостиницах, посещать рестораны или магазины, принадлежащие неевреям, или даже сидеть в парках, отведенных для арийцев.

Нацисты не ограничились преследованием евреев; они охотились и за христианами. В 1937 году они арестовали Мартина Нимеллера, влиятельного берлинского пастора и главу антинацистской конфессиональной церкви. Его преступление, согласно их обвинению, заключалось в «злонамеренных нападениях на государство». Он был оштрафован, получил тюремный срок, но затем освобожден. Однако, услышав новость об освобождении Нимеллера, Гитлер лично приказал повторно арестовать его, и того отправили в концентрационный лагерь Заксенхаузен⁵.

В самой Голландии, однако, до поры все было относительно нормально. В 1937 году кронпринцесса Юлиана вышла замуж за Бернхарда Липпе-Бистерфельда, принца из Германии (в других местах, видимо, подходящих принцев не нашлось). В том же году тен Бумы отпраздновали столетнюю годовщину своего часового бизнеса. Корри гордилась тем, что ее профессиональная родословная восходит к дедушке Виллему, который первым открыл часовую мастерскую в Бейе. Жизнь в Харлеме была мирной, но не прошло и года, как все изменилось.

В марте 1938 года Германия аннексировала Австрию, и около 183 000 австрийских евреев подверглись тем же преследованиям, что и евреи в Германии. К лету того года большинство еврейских предприятий в Рейхе было захвачено немцами.

Осень, казалось, принесла проблеск надежды. 29 сентября премьер-министр Великобритании Невилл Чемберлен и премьер-министр Франции Эдуард Даладье встретились с Гитлером в Мюнхене и подписали соглашение, признающее аннексию Германией Судетской области Чехословакии. По прибытии в Лондон Чемберлен объявил, что Мюнхенское соглашение обеспечило «мир на наш оставшийся век».

Однако в Нидерландах королева Вильгельмина считала иначе. «Главный вопрос заключался в том, чем национал-социализм обернется для остальной Европы», – писала она позднее. «К весне 1938 года, когда Гитлер вторгся в Австрию, ответ для меня окончательно прояснился. Политика Германии приведет к европейской катастрофе».

«Овладев Австрией, Гитлер начал сеять смуту в Чехословакии, жадность Гитлера до чужих земель оказалась неуёмной. Для меня уже стало очевидным, что Гитлер пойдет и дальше, что для него достижение одной цели означало только то, что он мог начать работать над реализацией своего следующего территориального пожелания и что он вовлечет в свою игру всю Европу, как только сочтет, что для этого настало время. Звучит увертюра к вероломному нападению на нашу собственную страну».

Игнорируя Мюнхенское соглашение, Гитлер продолжал свирепые преследования евреев. Менее чем через месяц после подписания соглашения, 28–29 октября, восемнадцать тысяч немецких евреев были арестованы, загнаны в вагоны для скота и отправлены к польской границе. В числе депортированных оказалась и семья Гриншпан, только что высланная из Ганновера. Когда поезд прибыл на польскую границу, Берта Гриншпан отправила письмо своему семнадцатилетнему брату Гершелю, который жил в Париже. Услышав о подобном обращении с его семьей – особенно о перевозе в Польшу без еды и воды – мальчик пришел в ярость.

Утром 7 ноября Гершель купил пистолет и направился в немецкое посольство. Он попросил о встрече с послом Йоханнесом фон Вельцеком, но дипломат выскользнул из здания, не встретившись с ним. Гершель настоял на встрече с тем, кому он мог бы передать важный документ, и его провели в кабинет Третьего Секретаря, Эрнста фом Рата.

Когда фом Рат попросил показать документ, Гершель крикнул: «Вы грязный бош и вот, от имени двенадцати тысяч преследуемых евреев, ваш документ!»

Гершель выстрелил пять раз, три раза промахнулся, но две пули попали фом Рату в живот. Гершель был арестован, а фом Рат срочно доставлен в больницу. Событие вызвало возмущенную реакцию общественности, наподобие той, что последовала за убийством эрцгерцога Франца Фердинанда в 1914 году⁶.

Когда весть о расстреле достигла Берлина, министр пропаганды Йозеф Геббельс превратил подвернувшуюся возможность в основание для новой волны преследования евреев. Он приказал всем газетам не только осветить произошедшее, но и вынести эту новость как основную на все передовицы. «Все немецкие газеты должны опубликовать масштабный репортаж о покушении на жизнь Третьего Секретаря посольства Германии в Париже, – проинструктировал он. – Новость необходимо подробно представить на самой первой странице каждой газеты. Редакторы должны лично объяснить читателям, что это покушение на убийство злонамеренно совершено евреем и должно иметь самые серьезные последствия для евреев в Германии».

Редакторы выполнили директиву Геббельса. В довершение, 9 ноября в Мюнхене, в девять часов вечера, известие о смерти фом Рата дошло лично до Гитлера. Кризис достиг своего апогея. Власти официально разрешили проводить демонстрации против еврейских домов и предприятий, полиции было приказано не вмешиваться. Примерно три часа спустя начальник гестапо Генрих Мюллер разослал приказ в полицейские участки по всей стране: «Вскоре по всему Рейху пройдут организованные акции против евреев, особенно против их синагог. В ход мероприятия не вмешиваться, приготовиться к аресту от 20 000 до 30 000 евреев по всей стране».

В течение часа детальные инструкции были спущены в подразделения СА. В Кельне, например, им было приказано поджечь все синагоги в четыре часа утра, а через два часа после этого последовали нападения на еврейские магазины и дома.

Разрушения, проделанные гитлеровскими нацистами в ту ночь, известную как Хрустальная, Ночь разбитого стекла, носили масштабный характер. К вечеру 10 ноября, когда погромы утихли, было сожжено около двух тысяч синагог, разорены почти семьдесят пять сотен еврейских предприятий, убиты по меньшей мере девяносто шесть евреев, а еще тридцать тысяч арестованы и отправлены в концентрационные лагеря. Когда голландцы услышали эту новость, общественная реакция оказалась неоднозначной: некоторые выразили протест, другие выступили с предупреждениями, многие предпочли не знать об ужасах Хрустальной ночи, в то время как те, кто знал, предполагали, что такие зверства никогда не дойдут до Нидерландов.

Тем не менее добросердечные голландские граждане, преисполненные сострадания, пожертвовали 400 000 гульденов в рамках общенационального сбора в помощь евреям, бежавшим в Голландию.

Тем временем, дела в Бейе шли своим чередом, часовой магазин продолжал расти. Чтобы справляться с потоком клиентов, Каспер нанял мужчину по имени господин Инеке для помощи в ремонте часов и женщину по имени Дженни ван Данциг для помощи в продажах. Кроме того, тен Бумы сотрудничали с поставщиками в Германии, Каспер и Корри регулярно обменивались с ними корреспонденцией и материалами. Однако на последних неделях 1938 года Корри заметила необычную тенденцию: в случаях, когда поставщиком выступала еврейская компания, корреспонденция теперь возвращалась с пометкой «Адрес не найден».

Глава 2
Гитлерюгенд

Странным совпадением можно считать тот факт, что весной 1939 года в Харлем приехал молодой немец, чтобы учиться у Каспера тен Бума, лучшего часового мастера Голландии.

Германия годом ранее аннексировала Австрию и Чешские Судеты⁷, а Адольф Гитлер, казалось, был одержим желанием захватить еще больше территории.

Тем не менее тен Бумы не посчитали такой визит необычным: Каспер на тот момент пользовался известностью во многих странах Европы, а в магазине тен Бумов на протяжении многих лет служило множество немецких подмастерьев.

Однако на этот раз все вышло по-другому. Отто Альтшулер, высокий красавец, обратился в Бейе – как мы помним, так назывался часовой магазин семьи тен Бумов – по рекомендации уважаемой в Берлине фирмы. Он представился отличным сотрудником и довольно обходительно побеседовал с Каспером, которого все называли Опа (дедушка), а вот Корри с самого начала заподозрила в Отто что-то странное. Будучи опытным часовщиком, она на тот момент давно уже стала главной помощницей своего отца и очевидной наследницей бизнеса, а потому всегда лично тесно взаимодействовала с подмастерьями.

Первый тревожный звоночек раздался тогда, когда Отто однажды с гордостью объявил, что он член Гитлерюгенда. Сам по себе этот факт ничего не значил для тен Бумов, но у любого жителя Германии такой сотрудник уже однозначно вызвал бы тревогу. Нацистская организация Гитлерюгенд была основана в 1922 году. Туда принимались мальчики в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет. Согласно дословному предписанию самого Гитлера, члены организации должны были быть «стройными и подтянутыми, быстрыми, как борзые псы, крепкими, как дубленная кожа, и твердыми, как фирменная сталь». 1 декабря 1936 года фюрер издал закон, запрещающий все вне-нацистские молодежные организации. В законе говорилось: «Вся немецкая молодежь в рейхе должна быть организована в рамках Гитлерюгенда. Немецкая молодежь, помимо воспитания в семье и школах, должна получать физическое, интеллектуальное и моральное образование в духе национал-социализма».

Прежде всего Гитлерюгенд служил пропагандистским инструментом для внушения молодым умам основ нацистской идеологии. Перевоспитание нового поколения начиналось задолго до подросткового возраста. Уже в возрасте шести-десяти лет мальчики проходили обучение в специальной организации, по окончанию которой их принимали в Гитлерюгенд. Там им выдавали тетради успеваемости, чтобы фиксировать их успехи в реализации нацистских идеалов. В десять лет каждый мальчик держал экзамен по легкой атлетике, выживанию в марш-броске в условиях дикой природы и по истории нацизма. Если он сдавал экзамен, то переходил в Jungvolk (организация «Молодой народ»), где давал следующую клятву:

В присутствии этого кровавого знамени, которое олицетворяет нашего фюрера, я клянусь посвятить всю свою энергию и силы спасителю нашей страны, Адольфу Гитлеру. Я страстно желаю отдать за него свою жизнь, да поможет мне Бог.

Девочки тоже не исключались из процесса идеологической обработки.

В возрасте от десяти до четырнадцати лет они зачислялись в организацию под названием Jungmaedel («Молодые девушки»).

Как и мальчишки, они совершали длительные походы на природу и посещали занятия по национал-социалистической идеологии, а в дополнение к этому, их настраивали на то, что рано или поздно их миссия будет заключаться в материнстве: стране нужны были здоровые и сильные дети-нацисты. В возрасте четырнадцати лет девочки переходили в Bund Deutscher Maedel («Союз немецких девушек»), на следующий этап идеологической обработки.

Когда мальчикам исполнялось четырнадцать лет, их принимали непосредственно в Гитлерюгенд, и, прослужив в организации до восемнадцати лет, они переходили на службу в немецкую армию. С самого начала целью организации было превратить мальчиков в военизированных уличных головорезов, подобных бандитам СА. Они обучались обращению с винтовками и пулеметами и в обязательном порядке посещали месячный военный лагерь. Неудивительно, что Гитлерюгенд принял равноправное с СА участие в организации ужасов Хрустальной ночи.

Родителям, которые отговаривали детей вступать в Гитлерюгенд, угрожали тюрьмой и обещали забрать их мальчиков в детские дома. Угрозы сработали: к концу 1938 года в Гитлерюгенде состояли почти восемь миллионов человек. Тем не менее около четырех миллионов молодых людей уклонились от такой чести, поэтому в марте 1939 года Рейх принял закон, принуждающий всех мальчиков обозначенного возраста к вступлению в Гитлерюгенд по аналогии с обязательным вступлением в армейские ряды в возрасте восемнадцати лет.

Шли дни, и тен Бумы заметили, что Отто не похож на предыдущих немецких подмастерьев. Началось все с тонкой критики голландского народа и их производств, за которой последовало такое его заявление: «Мир еще узнает, на что способны немцы».

Вскоре после этого Отто заявил Корри, что Ветхий Завет есть не что иное, как еврейская «Книга лжи».

Опа, однако, не придавал подобным заявлениям особого значения. «Его просто неправильно научили», – говорил он Корри. «Наблюдая за нами, видя, как мы любим эту книгу и какие мы честные люди, он поймет свою ошибку».

Однако зловещая сторона Отто по-настоящему проявилась несколько недель спустя. Настал день, когда хозяйка дома, в котором Отто снимал комнату, зашла в Бейе, чтобы сообщить тен Бумам новости об их молодом немецком сотруднике. Тем утром она меняла простыни на кровати Отто и нашла у него под подушкой нож с изогнутым десятидюймовым лезвием.

И снова Опа нашел для Отто оправдание. «Мальчик, вероятно, просто напуган, – сказал Каспер. – Он один в незнакомой стране. Вероятно, Отто купил нож, чтобы защитить себя при необходимости».

Корри долго обдумывала ситуацию. Отто действительно был один, и он не говорил по-голландски. Кроме Каспера, Бетси и Корри, которые знали немецкий, ему и поговорить-то было не с кем. Возможно, отец прав.

Однако со временем Корри заметила кое-что еще. Отто откровенно холодно и неуважительно обращался с господином Кристоффельсом – пожилым джентльменом, которого Oпa нанял для помощи в ремонте. Конечно, это можно было списать на невоспитанность, но все-таки Корри упомянула об этом своему брату Виллему, когда тот однажды гостил у них. Виллем только отмахнулся и заявил, что сестра выдает желаемое за действительное. «Он намеренно так себя ведет, – сказал он. – Все потому, что Кристоффельс стар. А ничто старое не имеет никакой ценности для государства. Пожилых людей, как известно, труднее заставить думать по-новому. Германия систематически учит неуважению к старости».

Услышав дискуссию, Опа возразил, что с ним лично Отто всегда был вежлив, а ведь он намного старше господина Кристоффельса.

«Ты другое дело, отец, – сказал Виллем. – Ты начальник, представитель другого уровня системы, в которой играет роль уважение к авторитету. Устранить нужно старых и слабых».

Корри и Опа только и могли, что покачать головами. Да можно ли вообще вообразить такую гнусную идеологию?

Через несколько дней сомнениям пришел конец. Однажды утром мистер Кристоффельс, спотыкаясь, вошел в магазин с окровавленной щекой и порванной курткой. На нем не было шляпы, поэтому Корри выбежала на улицу, чтобы подобрать ее. Корри пошла по тропинке, по которой старик пришел на работу, и заметила группу людей, которые, казалось, с кем-то разговаривали. Она спросила одного из прохожих, что произошло, и он рассказал, что, когда Кристоффельс свернул за угол в переулок, Отто поджидал его там. Он напал на бедолагу, прижал старика к стене здания, лицом к кирпичам. Корри была потрясена; ее худшие опасения насчет Отто оправдались.

Впервые за более чем шестьдесят лет работы Касперу пришлось уволить сотрудника. Он попытался объяснить Отто, почему его поведение было неподобающим, но каменное лицо Отто не дрогнуло. Опа объявил, что его работа окончена, и Отто спокойно, не говоря ни слова, собрал свои инструменты.

Уходя, у двери Отто обернулся, и Корри вздрогнула. Это был самый зловещий и презрительный взгляд, который она когда-либо видела.

Глава 3
Гонения

В Берлине время имело решающее значение. С того дня, как в 1933 году Гитлер пришел к власти, немецкие военные лидеры замышляли покончить с ним – либо через убийство, либо через арест и суд. В 1938 году в так называемый Заговор Остера⁸ с целью свержения или убийства Гитлера были вовлечены многие высшие руководители немецкой армии, Вермахта. Однако из-за ряда логистических проблем заговор провалился. Начиная с осени 1939 года генерал Франц Гальдер, начальник Генерального штаба сухопутных войск, постоянно приходил на встречи с Гитлером с заряженным пистолетом в кармане, полный решимости застрелить фюрера. К сожалению, он так никогда и не смог этого сделать. В конце концов он понял, что он армейский офицер, а не наемный убийца, и предпочел передать грязную работу кому-то другому.

После неудавшегося переворота лидеры Вермахта оказались в затруднительном положении. Гитлер потребовал, чтобы они вторглись в Польшу, что они и сделали 1 сентября 1939 года. Франция и Англия немедленно объявили войну Германии, тем самым начав Вторую мировую войну.

Теперь, в первые месяцы 1940 года, Гитлер требовал большего, приказав генералам подготовиться к вторжению в Норвегию, Данию, Бельгию и Нидерланды.

Убежденные офицеры-антинацисты знали, что это их последний шанс; пришел решающий момент – либо убить фюрера, либо саботировать его планы. Полковник Ганс Остер⁹, помощник начальника Абвера адмирала Вильгельма Канариса, считал, что если западные страны смогут организовать надежную оборону, то авторитет Гитлера окажется подорван, что облегчит осуществление переворота. Идея возникла у Гальдера в конце 1938 года¹⁰; доверенное лицо Остера, голландский военный атташе в Берлине, майор Гийсбертус Якобус Сас, согласился обеспечивать надежный канал передачи информации.

Остер расценивал свои действия как запасной план по уничтожению Гитлера. Основным планом при этом считалась попытка государственного переворота, но на каждом шагу генералы Вермахта, очевидно, упускали хорошую возможность.

Итак, время неумолимо уходило в песок, часы продолжали тикать.

3 апреля 1940 года Остер сообщил Сасу, что Германия планирует вторгнуться в Данию и Норвегию через шесть дней, 9 апреля. Он попросил Саса не только предупредить датчан и норвежцев, но и уведомить британцев. Кроме того, он попросил своего друга Йозефа Мюллера передать эту информацию Ватикану. Однако своевременное предупреждение роли не сыграло: Вермахт успешно вторгся в обе страны.

Теперь Остер больше, чем когда-либо, был полон решимости помешать вторжению в Голландию. 9 мая он поужинал с Сасом, после чего они вместе поехали в штаб вооруженных сил, где Остер надеялся узнать о новостях. Голландец ждал в машине, пока Остер метался по штабу, выясняя подробности. Через двадцать минут он вернулся, расстроенный.

«Мой дорогой друг, – сказал он Сасу, – теперь все действительно плохо, свинья [Гитлер] отправилась на Западный фронт, теперь все определенно кончено. Я надеюсь, что мы снова встретимся после этой войны».

Сас немедленно уведомил Гаагу специальным сообщением для Министерства обороны: «Завтра на рассвете. Держитесь». Затем он предупредил своего друга Жоржа Гетальса, бельгийского военного атташе.

К этому моменту предыдущие многократные предупреждения Саса о «страшном волке», который скоро нападет – все они были неточными – утомили голландских и бельгийских генералов на местах. Одно только вторжение в Голландию планировалось, а затем отменялось двадцать девять раз. Генерал Х. Г. Винкельман, голландский главнокомандующий, настолько устал от этих панических выкриков, что прямо заявил Сасу, что его источник информации (Остер) не что иное, как «жалкий лгун». Вот почему Нидерланды и Бельгия в значительной степени проигнорировали последнее предупреждение от Остера и Саса – они скептически предположили, что это очередная ложная тревога.

В три часа ночи 10 мая немецкая восемнадцатая армия пересекла Эйссель, оборонительную линию Голландии. На рассвете Люфтваффе отправили тысячу сто самолетов бомбить аэродромы и высадили две воздушно-десантные дивизии в Южной Голландии. Генерал Винкельман располагал всего двадцатью шестью бронемашинами, танков у него не было. Немцы подъехали к границе на 141 танке. Голландские военно-воздушные силы тоже значительно уступали немецким: у них было всего сто тридцать два исправных истребителя, и только семьдесят два из них были современными¹¹.

План Гитлера состоял в том, чтобы высадить воздушно-десантные войска на трех аэродромах, окружить Гаагу, захватить столицу, саму королеву Вильгельмину и ее кабинет.

К его удивлению, Голландия начала оказывать стойкое сопротивление.

* * *

Корри подскочила в своей постели, разбуженная оглушительными взрывами. Бомбы! Удар за ударом, такой силы, словно снаряды падали по соседству. Она поняла, что немцы бомбят аэропорт Схипхол, расположенный всего в восьми километрах от их дома. Она вбежала в комнату Бетси и обнаружила, что сестра проснулась, бледная, и дрожит. Так они и просидели некоторое время, крепко цепляясь друг за друга после каждого взрыва, озарявшего окно мерцающим красным пожаром.

«Господи, дай нам сил, – молились они. Дай нам сил помочь остальным, избавь нас от страха. Позволь нам довериться Тебе».

Разгневанная тем, что Гитлер нарушил свое обещание уважать нейтралитет Нидерландов, голландская королева Вильгельмина обратилась к подданным по радио, призвав свой народ сохранять стойкость.

Из своего бомбоубежища в Гааге она позвонила королю Англии, чтобы попросить о помощи. Британцы уже предоставили Голландии некоторое количество войск, но их было совершенно недостаточно для противодействия вторжению.

В первые часы военного нападения немецкие воздушно-десантные подразделения захватили ряд ключевых мостов, но не аэродромы в Гааге. Голландская пехота, эффективно применив артиллерию, выбила два полка Вермахта из этих стратегических районов. В Роттердаме немецкие подразделения – одно из которых высадилось на реку Нью Маас с помощью гидросамолетов – также столкнулись с жестким сопротивлением.

Однако утром 12 мая ситуация начала меняться: бронетанковая дивизия Восемнадцатой армии прорвала линию Греббе – передовую линию обороны в центральной Голландии. В тот же день Девятая танковая дивизия пересекла мосты в Мердейке и Дордрехте и дошла до Нью Мааса. Однако голландцы перекрыли немцам въезд в Роттердам, заблокировав мосты на северных концах.

На рассвете 14 мая Винкельман сообщил королеве Вильгельмине, что Гаага находится под угрозой и что ей нужно бежать. Вместе со своими главными советниками она направилась к Голландскому заливу, где ее группа поднялась на борт британского эсминца, направлявшегося в Англию. Как впоследствии оказалось, они скрылись как раз вовремя.

На следующее утро, 14 мая, раздраженный Гитлер в нетерпении выслал директиву своим генералам: «Сила сопротивления голландской армии оказалась сильнее, чем ожидалось. Политические, а также военные соображения требуют, чтобы это сопротивление было сломлено немедленно».

В качестве победной тактики Гитлер решил применить террористическую бомбардировку Роттердама. Он предположил, что голландцы наверняка вспомнят о судьбе, постигшей Варшаву предыдущей осенью¹².

Тем же утром немецкий офицер с белым флагом в руках в одиночку пересек Роттердамский мост. Его послание состояло в том, что Роттердам должен сдаться, иначе его разбомбят. Голландцы немедленно начали переговоры, отправив своего офицера в немецкий штаб, развернутый рядом с мостом, чтобы обсудить условия. Однако, пока голландский офицер направлялся обратно по мосту, чтобы передать немецкие требования, в воздухе уже находились истребители Люфтваффе.

Вторжение Германии в Нидерланды и Бельгию. Снимки любезно предоставлены журналом Life, 27 мая 1940 года. Харлем находится в 16 км к западу от Амстердама

Несколько часов спустя центр Роттердама лежал в руинах. Город сдался, и в сумерках того же вечера генерал Винкельман приказал своим войскам сложить оружие. На следующее утро, 15 мая, он подписал официальную капитуляцию. Число погибших в городе составило двадцать одну сотню, еще двадцать семь сотен были ранены, и более семидесяти восьми тысяч человек остались без крова.

В Харлеме тен Бумы впали в уныние.

«Самым неприятным моментом этих ужасных пяти дней, – вспоминала Корри, – стал отъезд королевской семьи: королева Вильгельмина уплыла в Англию, а кронпринцесса Юлиана – в Канаду. Тогда мы окончательно осознали, что наше дело безнадежно. Я не такой уж сентиментальный человек, но услышав о том, что королевская семья покидает страну, мое сердце дрогнуло, и я заплакала. Королева защищала голландский народ – мы любили ее».

Получив контроль над страной, Гитлер назначил ярого нациста, доктора Артура Зейсс-Инкварта, рейхскомиссаром Нижних земель. Зейсс-Инкварт, венский юрист, на вид довольно обходительный мужчина, страстно желал объединения Австрии и Германии. После того как в марте 1938 года это наконец произошло, Гитлер назначил его австрийским канцлером, а затем, в следующем месяце – рейхсканцлером. В октябре 1939 года, после успешного вторжения Германии в Польшу, Зейсс-Инкварт стал там заместителем генерал-губернатора.

Теперь, после оккупации Нидерландов, Гитлер перевел опытного Зейсс-Инкварта на новую должность. В помощь Зейсс-Инкварту, на должность верховного руководителя СС и полиции, а также главы всех вооруженных войск СС, Гитлер назначил другого австрийца, Ханнса Альбина Раутера. Будучи младшим по званию после Зейсс-Инкварта в гражданской администрации, Раутер занимал более высокое звание в СС и подчинялся непосредственно рейхсфюреру, главе СС, Генриху Гиммлеру.

Раутер имел внушительную фигуру, рост и суровый вид, отличался железной дисциплиной и непреклонным характером. Он был безжалостным фанатиком и радикальным нацистом.

По-видимому, чтобы усыпить бдительность своих пленников, Зейсс-Инкварт и Раутер решили внедрять свое правление террора медленно и постепенно. Поначалу создалось впечатление, что оккупация носит совершенно дружественный характер. В конце концов, Гитлер видел в голландцах собратьев-арийцев¹³ и уважал их право на процветание и культурное наследие. В знак доброй воли Зейсс-Инкварт освободил всех голландских военнопленных, захваченных во время четырехдневной войны.

В следующем месяце Герман Геринг пообещал голландцам, что их уровень жизни не упадет ниже, чем у немецких соседей, и какое-то время местные магазины действительно испытывали невероятный прилив покупателей: немецкие солдаты щедро тратили деньги, и оккупация поначалу показалась большинству не такой уж и трагедией. Корри вспоминала о резком подъеме продаж в первые месяцы после вторжения нацистов: «Солдаты часто посещали наш магазин: они получали хорошую зарплату, и часы они очень любили, предпочитали их остальным сувенирам. Я слушала, как они взволнованно обсуждали свои покупки – как будто молодежь, предвкушая, собирается в отпуск. Как правило, они выбирали женские часы для матерей и возлюбленных, ждущих их дома. По правде говоря, магазин никогда не приносил столько денег, как в тот первый год войны».

Одиннадцатилетняя девочка из Анхема Адриантье Хепберн-Растон, позже известная по всему миру как актриса Одри Хепберн, также вспоминала то время: «Немцы были вежливы и старались завоевать наши сердца. Первые несколько месяцев мы не совсем понимали, что произошло, я была совсем ребенком, только начала ходить в школу».

Однако медовый месяц оккупации через полгода закончился.

12 сентября королева Вильгельмина передала по Би-би-си еще одно послание своим соотечественникам, в котором говорилось: «Нацию, обладающую жизненной силой и решимостью, нельзя завоевать просто силой оружия. … Проявления беспрецедентного единства и независимости придают нам уверенности в будущем, которое, согласно Божьей воле, ждет всех нас: в будущем свободной и независимой страны».

Подобно премьер-министру Уинстону Черчиллю для британцев, королева подала голландцам проблеск надежды. Перед лицом грядущих бед люди отчаянно нуждались во вдохновении и мужественном напутствии.

В следующем месяце Зейсс-Инкварт объявил, что еврейские государственные служащие и профессора должны быть отстранены от своих должностей. Сразу же начались студенческие протесты, сначала в Делфтском технологическом университете, затем в Лейденском университете и других крупных институтах. Студенты начали бойкотировать занятия, Делфт и Лейден временно закрылись.

Чтобы противостоять восстанию, нацисты провели в университетах общенациональные рейды, арестовывая как студентов, так и профессоров. Акции стали знаковой предтечей грядущих событий, и многие другие профессионалы евреи – врачи, юристы и архитекторы – ушли со своих постов.

Евреям, конечно, были уготованы многочисленные испытания. В 1941-м году Зейсс-Инкварт ввел новую политику: все еврейские граждане Нидерландов должны были иметь при себе удостоверение личности, помеченное большой буквой J (первая буква слова Jew – евреи). Вскоре после этого им было приказано носить на рукавах одежды желтую звезду Давида. Каспер тен Бум был настолько потрясен масштабом проводимого террора, что встал в очередь на получение Звезды Давида. По его мнению, для него это был единственный способ выразить протест против несправедливости; он решил страдать вместе со своими еврейскими братьями¹⁴.

Однако, что поразило всех голландцев больше всего, так это нормирование продуктов питания и других товаров. Десятилетиями голландцы не знали отказа в экспортном масле, сыре, фруктах и овощах. Теперь Зейсс-Инкварт перенаправлял весь продовольственный экспорт и большую часть отечественной продукции напрямую в Германию. Корри вспоминала, как получала продовольственные карточки, которые в течение первого года оккупации можно было использовать для покупки продуктов питания и товаров, которые пока что можно было найти в магазинах. Однако каждую неделю в газетах появлялось новое объявление о том, на что еще можно обменять продовольственные талоны.

Другой новостью стало отсутствие достоверных новостей. Зейсс-Инкварт контролировал газеты лично, а это означало, что в них издавалась только немецкая пропаганда. «Длинные восторженные отчеты об успехах немецкой армии на различных фронтах, – вспоминала Корри, – и восхваления немецких лидеров, осуждение предателей и саботажников, призывы к единству “северных народов”».

Без честных газет голландцам оставался только один источник внешних новостей: радио. Каждую неделю они подключались к Би-би-си, чтобы услышать сообщение от изгнанной королевы. Немецкие оккупанты, разумеется, хорошо знали о повстанческих настроениях, транслируемых Би-би-си, поэтому они объявили радио вне закона; теперь каждый гражданин должен был сдать все имеющиеся радиоприемники нацистским властям. Как и многие другие, тен Бумы не собирались лишать себя объективной информации и обращений королевы.

Петеру, сыну Нолли, пришла в голову идея. Поскольку в семье было два радиоприемника, они решили послушно сдать один из них и спрятать другой, чтобы слушать новости по нему. На лестничной клетке, в нише прямо над комнатой Каспера, Петер вставил радио поменьше и заменил платы. Другой же радиоприемник Корри отнесла в универмаг Вроом и Дреесманн, где происходила всеобщая конфискация.

«Это единственное радио, которое у вас есть?» – спросил ее армейский служащий.

«Единственное».

Немец взглянул на лежащую перед ним бумагу. «По тому же адресу проживает тен Бум Каспер и тен Бум Элизабет. У кого-нибудь из них есть приемник»?

Корри выдержала его взгляд и ответила: «Нет».

Когда она вышла из здания, ее начала бить дрожь. В тот день она солгала впервые в жизни.

Дома они с Бетси по очереди каждый вечер слушали бесплатные голландские передачи; пока одна склонялась над радиоприемником, другая как можно громче играла на пианино. Новости, однако, были ужасными: немецкие наступления повсюду увенчались успехом. И это беспокоило британцев больше всего. Немцы восстановили аэродромы Голландии, поврежденные бомбами, и теперь использовали их в качестве передовых баз для нападений Люфтваффе на Англию.

Ночь за ночью Корри лежала в постели, дрожа от звука бомбардировщиков Люфтваффе, направляющихся на запад. Вскоре, однако, и британцы возобновили нападения на Германию. Часто немецкие истребители перехватывали самолеты Королевских военно-воздушных сил (RAF) над Харлемом, и однажды ночью воздушный бой разгорелся прямо над Бейе. Через окно не было видно самих самолетов, но огненная полоса трассирующих пуль не оставляла сомнений в драматичности творившегося.

С наступлением лета 1941 года голландское правительство в изгнании работало над созданием собственной сети вещания на Нидерланды. 28 июля радио Оранье передало свое первое сообщение, и королева Вильгельмина в своем выступлении в выражениях не стеснялась. Вместо того чтобы называть оккупантов немцами, она выбрала слово moffen, старое голландское этническое ругательство, означающее немытый отсталый народ.

Оценив эффективность радиоканалов Би-би-си и Оранье, Зейсс-Инкварт поспешил издать приказ «Меры по защите населения Нидерландов от недостоверной информации». В нем говорилось, что голландцев необходимо защищать от «ложных новостей» и что отныне официально санкционированы будут только нацистские радиостанции. Как и ожидалось, закон гласил, что любой, кого поймают за прослушиванием Би-би-си или радио Оранье, будет сурово наказан.

Семья Корри не собирались подчиняться и просто настраивали радио на более приглушенный звук. Проблемы с продовольствием не прекращались. 22 июня Германия вторглась в CCCР, и сотни тысяч немецких солдат, маршировавших на восток, нуждались в ежедневных пайках, а это означало, что еще больше продуктов из Нидерландов отправлялись Вермахту.

Днем, когда позволяла погода, Корри гуляла с отцом по окрестностям, и с каждым днем она видела все больше свидетельств расистского террора.

На витринах магазинов, ресторанов, театров и даже концертных залов были вывешены плакаты с надписью: Евреи не обслуживаются. В парках таблички предупрежда- ли еще лаконичнее: Евреям вход запрещен.

Когда лето сменилось осенью, Корри отметила для себя череду совсем тревожных событий. Сначала за сданными в ремонт часами перестали возвращаться владельцы. Затем в квартале, где жила Нолли, внезапно опустел целый дом. Вскоре после этого другой часовой магазин – принадлежавший еврею, которого Корри знала, как господина Кана – однажды утром просто не открылся. Однажды Опа постучал в их дверь, желая поинтересоваться, не заболел ли его коллега, но ему никто не ответил. В последующие дни проходящих мимо дома тен Бумов неизменно встречали темные окна и закрытые ставни.

Несколько недель спустя, когда Корри и ее отец прогуливались по Гроте Маркт в центре Харлема, они наткнулись на кордон полиции и солдат. Приблизившись, они наблюдали поразительное зрелище: бесчисленное множество мужчин, женщин и детей, со Звездой Давида на одежде, загоняли в кузов грузовика.

«Отец, – закричала Корри. – Посмотри, что делают с этими бедными людьми!».

Наконец полицейский кордон разомкнулся, и грузовик проехал сквозь него. Опа кивнул: «Несчастные люди.»

Корри взглянула на отца и увидела, что он смотрит не на отъезжающий грузовик, а на солдат.

«Мне жаль и немцев тоже, Корри. Они коснулись зеницы Божьего ока»¹⁵.

В течение следующих нескольких дней Корри обсуждала с отцом и Бетси, что они могли бы сделать, чтобы помочь своим еврейским соседям. Спрятать их в Бейе казалось самым очевидным решением, но жилое пространство было ограничено, не было никаких тайников или помещений, которые под них годились. Риск был реальным и серьезным: всех, кого ловили за укрывательством евреев, отправляли в тюрьмы или концентрационные лагеря.

Пока они раздумывали, Виллем уже все сделал. Вскоре после оккупации он устроил тайник под полом в своем кабинете. Когда гестапо приходило с произвольными обысками, все евреи, которых он укрывал, проскальзывали в специальное секретное место.

За кулисами мировой битвы британцы делали все, что могли, чтобы помочь своим голландским союзникам. Периодические воздушные бои Королевских ВВС над Голландией не оказали существенного влияния на ход войны, но у британцев было секретное оружие: Управление специальных операций. Это государственное учреждение было создано в 1940 году для того, чтобы заполнять пустоты. В отличие от МИ-6, профессиональной организации, которая занималась иностранным шпионажем, УСО было поручено выполнять грязную работу: вооружать бойцов Сопротивления, проводить диверсии (особенно на мостах, железнодорожном полотне и на немецких складах боеприпасов), контрразведку и даже заказные убийства. Короче говоря, директива Уинстона Черчилля относительно УСО заключалась в том, чтобы «поджечь Европу». Все его агенты были обучены убивать с использованием любого оружия, включая ножи, или даже голыми руками. По этой причине их окрестили шпионами, коммандос или просто «нерегулярными бойцами с Бейкер-стрит».

Немцы называли их «террористами».

Почти во всех случаях, когда УСО искало оперативников для выполнения заданий на оккупированных территориях, они вербовали местных граждан, которые говорили на языке без акцента и которые досконально знали конкретный район, куда их направляли. Государственное учреждение добилось значительных результатов во Франции, и теперь Лондон хотел повторить успех в Нидерландах. В сентябре над территорией Голландии они сбросили на парашютах двух агентов, за которыми 6 ноября последовали Тис Таконис, эксперт по саботажу, и Х.М.Г. Лауверс, его радист.

Радисты, прошедшие сложнейшую подготовку в области кодов и беспроводных устройств, отвечали за организацию поставок оружия бойцам Сопротивления и служили лучшим источником информации для Лондонского управления, собирая ее из сообщений очевидцев.

Два агента, заброшенные в сентябре, провели операцию в разной степени удовлетворительно: в то время как в феврале 1942 года один вернулся в Англию с полезной информацией, другой «пропал без вести» в море. Тем временем Таконис и Лауверс развернули операции в Арнеме и Гааге, соответственно.

18 марта, после немногим более четырех месяцев секретной беспроводной связи, Лондон получил от Лауверса запрос о переброске другого агента, что, по словам голландского отделения УСО, они готовы сделать немедленно.

Только это сообщение переслал вовсе не сам Лауверс.

Глава 4
«Рацциас»

В 1942 году в Гааге также успешно злодействовал хитрый офицер контрразведки Абвера майор Герман Гискес. Один из его агентов – человек по имени Риддерхоф – управлял транспортной службой, которая могла предоставить грузовики для доставки грузов, заказанных Лондоном. Совершенно случайно Риддерхоф познакомился с Таконисом и через него узнал о Лауверсе и его радиооборудовании, а также об их совместных планах. Вся эта информация поступила непосредственно к Гискесу, который незамедлительно начал операцию под названием «Северный полюс».

6 марта, во время подключения Лауверса к лондонскому офису, хозяин дома сообщил ему, что снаружи стоят четыре черные машины. Лауверс немедленно попытался скрыться с тремя зашифрованными, но не отправленными сообщениями в кармане. Люди Гискеса арестовали его прямо на улице, а улики в кармане не оставили ему шансов на алиби. Немцы также арестовали владельца дома, в котором Лауверс снимал комнату, и его жену, конфисковали радиооборудование. Как правило, захваченным во время Второй мировой войны шпионам предоставлялся выбор: работа на врага или казнь¹⁶.

Если агент выбирал первое, похитители «обыгрывали» или «включали» его радио, как это называлось. Это означало, что агент соглашается отправлять сообщения в Лондон (или, наоборот, в Берлин в случае захваченных немецких шпионов), продиктованные его похитителями, не раскрывая, что он был захвачен врагом. На такой случай УСО предусмотрело специальные процедуры: у каждого радиста имелся набор заранее спланированных многоуровневых проверок безопасности.

Они помогали убедиться, что агент не был скомпрометирован; если специальные кодовые слова отсутствовали при передаче сообщений, Министерство внутренних дел понимало, что агент был арестован и радио теперь работает на врага.

Лауверс честно следовал протоколу УСО и пропустил в своих сообщениях, надиктованных Гискесом, все необходимые коды безопасности. Лондон, к несчастью, проигнорировал предупреждение, предположив, что Лауверс проявил небрежность или поспешил. С этого момента голландский отдел УСО начал систематически высылать Гискесу спецагентов, каждый из которых прыгал с парашютом прямиком в объятия ожидающих немецких солдат¹⁷.

Нацистские тиски начали сжиматься и в Харлеме вокруг семьи тен Бумов. В воскресенье Корри, Бетси и Опа отправились на службу в Голландскую реформатскую церковь в Вельсене, где восемнадцатилетний сын Нолли, Петер, играл на органе. Орган Вельсена был одним из лучших в Голландии, и Петер удостоился этой чести, конкурируя с сорока более опытными музыкантами и победив. Церковь была заполнена до отказа, и тен Бумы втиснулись на одну из последних свободных скамей. Внимая звукам своего инструмента, Петер погрузился в печальные мысли. На этот самый день, 10 мая, пришлась двухлетняя годовщина оккупации. «В тот момент во мне восстал патриотический дух, – вспоминал он, – и я решил, что именно в это воскресное утро просто необходимо что-то сделать, чтобы продемонстрировать, что в душе мы все еще настоящие голландцы, сделать что-то, чтобы выразить нашу надежду на победу, веру в то, что придет день, когда мы снова станем свободным народом».

Восемнадцатилетний Петер ван Верден за органом. На стене справа от него изображение Иоганна Себастьяна Баха, набожного христианина, который часто подписывал свои ноты “S.D.G.” – Soli Deo Gloria (“Единому Богу Слава”).

Когда служба закончилась, вместо того чтобы сыграть традиционный церковный гимн, он настроил инструмент на полную громкость и начал играть «Вильгельмус», национальный гимн Нидерландов.

Собравшаяся паства зашумела. Все в церкви знали, что недавний указ Зейсс-Инкварта объявлял исполнение или пение «Вильгельмуса» преступлением. Опа, которому на тот момент было восемьдесят два года, первым поднялся на ноги. За ним последовали другие. Внезапно откуда-то позади раздался голос, начавший петь слова. Потом еще один. И еще один. Через несколько секунд вся церковная паства стояла, гордо и вызывающе распевая запрещенный гимн.

Многие плакали.

Корри запомнила и впоследствии живо описала этот момент: «Мы пели не таясь, воспевали наше единство, нашу надежду, нашу любовь к королеве и стране. В эту годовщину поражения на мгновение почти показалось, что мы победили».

Тен Бумам пришлось дожидаться Петера после службы возле боковой двери церкви; казалось, добрая половина прихожан хотела лично обнять его, пожать руку или похлопать по спине. По мере того, как Корри обдумывала сложившуюся ситуацию, она все больше впадала в уныние. Гестапо скоро услышит о произошедшем, и что тогда? Петера наверняка арестуют, возможно, накажут и всех остальных, кто спел гимн.

Корри и не подозревала, что недавно назначенный нацистами мэр Вельсена лично присутствовал на службе, решив проверить, соблюдает ли церковь новый закон.

На следующее утро Петер проснулся от того, что кто-то трясет его. «Петер! Проснись, – кричала Коки, его младшая сестра. – Пожалуйста, Петер, проснись!»

Петер открыл глаза. «Э-э? В чем дело?… О, это ты. Ну же, я еще немного посплю, ладно?»

Коки снова встряхнул его. «Послушай меня. Ты должен встать – сию же минуту. Полиция приехала! Они внизу. Петер! Ты меня слышишь? Внизу полиция, и они говорят, что забирают тебя в тюрьму!»

Петер спустился с ней вниз, где голландские офицеры спокойно объявили, что он арестован.

«Это из-за Вильгельмуса», – прошептала Коки.

Полицейские позволили Петеру вернуться в комнату и взять смену одежды. Пока он собирался, в дверях появилась мать.

«Петер, – мягко сказала Нолли, – тебе предстоит опасное испытание. Мы не знаем, что произойдет и куда они собираются тебя отвезти. Но я знаю, сынок, что, если Господь с тобой, нам вообще ничего не нужно бояться. Давай на минутку опустимся на колени».

Нолли начала молиться, но сердце Петера было далеко. Да, он вырос в христианской семье и играл на органе в церкви, но в глубине души он считал, что религия предназначена для пожилых людей, особенно женщин. Религия была не для него. Во всяком случае, не в его восемнадцать лет.

Когда они спустились вниз, офицеры окружили Петера по бокам и увели его без дальнейших обсуждений.

В полицейском участке его отвели в холодную, серую комнату для допросов. Один за другим различные немцы – скорее всего, гестаповцы – снова и снова задавали ему одни и те же вопросы. Очевидно, они считали его важным оперативником Сопротивления, возможно, даже лидером. Пока он обдумывал свою ситуацию в перерывах между вопросами, он услышал нечто невероятное: снаружи уличный музыкант играл тот самый знаменитый голландский гимн. Измученный парень мысленно пропел слова к звучащей мелодии:

О, окружи нас Своей благодатью, Господь Иисус, навсегда
И атаки врага никогда не причинят нам вреда.

Вошел другой офицер, нарушив кратковременную передышку Петера, и отвел его во вторую комнату для дальнейших вопросов. Потом еще один. Наконец охранник выпустил его в маленький дворик, который, по-видимому, был внешней камерой предварительного заключения. В углу сгрудились несколько евреев в окружении немецких охранников. Через некоторое время подъехал грузовик, и всем было приказано сесть в кузов. Когда Петер занял свое место, вошел молодой офицер и объявил, что того, кто скажет хоть слово, застрелят.

Они без происшествий прибыли в пункт назначения – Амстердамскую тюрьму, и Петер получил свое личное имущество: одеяло, чашку, вилку и ложку. Затем его отвели в маленькую камеру, в которой находились еще двое: подрядчик, обвиняемый в шпионаже, и гангстер, арестованный за кражу со взломом. «Умный Мэлс», как его называли сокамерники, регулярно демонстрировал свой талант профессионального преступника, воруя хлеб по всей тюрьме, когда их выпускали прогуляться по территории. Позже Петер узнал, что он прожил тяжелую жизнь, более трети которой провел за решеткой.

* * *

В среду утром, когда Корри и ее отец устанавливали в мастерской верстаки, в комнату ворвалась Коки.

«Опа! Тетя Корри! Они пришли за Петером! Они забрали его!»

Коки не знала, куда увезли Петера, и только в субботу Корри выяснила, что он был заключен в тюрьму в Амстердаме.

Две недели Корри ждала и волновалась. Никаких известий о Петере не поступало, наоборот – произошла еще одна неприятность. Однажды вечером, незадолго до наступления в восемь вечера комендантского часа, она услышала стук в дверь. Она открыла и увидела женщину в меховом пальто – необычном облачении для лета – сжимающую в руках чемодан.

«Меня зовут Клеермейкер», – сказала женщина. – Я еврейка». Корри пригласила ее войти и представила своему отцу и Бетси. История госпожи Клеермейкер прозвучала очень знакомо. Несколько месяцев назад арестовали ее мужа, сын ее прятался. Раньше семья владела магазином одежды, но СД приказала ей закрыть его, и женщина боялась возвращаться в свою квартиру, которая находилась прямо над магазином. По ее словам, она слышала, что семья тен Бумов давно поддерживает евреев.

«В этом доме, – подтвердил Опа, – Божьим людям всегда рады».

«У нас наверху есть четыре пустые кровати, – добавила Бетси. Ваша проблема будет заключаться исключительно в том, чтобы выбрать, в какой из них спать!»

Две ночи спустя, тоже около восьми вечера, Корри услышала еще один стук в дверь магазина. Она открыла и обнаружила пожилую еврейскую пару, напуганную до смерти, держащую в трясущихся руках свои последние пожитки. Они рассказали ту же историю, и Корри приютила их.

Она знала, что поступает опасно и буквально рискует жизнями своих близких. У тен Бумов теперь укрывались три еврея, а их Бейе располагался всего в полуквартале от полицейского управления Харлема. На следующий день она навестила Виллема и попросила совета и помощи. Она рассказала ему о евреях и спросила, сможет ли он найти для них укромное место где-то за городом.

«Сделать это становится все труднее, – ответил брат. – Люди остро ощущают нехватку продовольствия, даже на фермах. У меня все еще есть адреса проверенных людей, несколько. Но они никого не возьмут без продуктовых карточек».

«Без продуктовых карточек!? Но евреям не выдают продовольственных карточек!»

Виллем на мгновение задумался. «Я знаю. И продовольственные карточки нельзя подделать. Они слишком часто перевыпускаются, и подделку слишком легко заметить».

«Так как же, ради всего святого, они собирались получить продовольственные карточки?» – спросила Корри.

«Их нужно украсть».

Слово «украсть» застряло в сознании Корри. «Тогда, Виллем, не мог бы ты украсть… я имею в виду… не мог бы ты достать три украденные карточки?»

Виллем покачал головой. По его словам, гестапо следило за ним днем и ночью. «Для вас будет гораздо лучше найти свои собственные источники. Чем меньше контакта со мной – чем меньше связи вообще с кем-нибудь – тем лучше».

Корри ехала домой на поезде и ломала голову, пытаясь придумать решение. На ум пришло только одно имя: Фред Коорнстра, который раньше работал в коммунальной компании и каждый месяц настраивал в Бейе электрический счетчик. Насколько она помнила, теперь он работал в Продовольственном отделе, в том самом месте, где раздавали продовольственные карточки.

В тот же вечер после ужина встревоженная Корри пошла к нему, совсем без уверенности в том, что Фред ее не выдаст. В краткой беседе она рассказала, как сначала приютила трех евреев и что в день их разговора пришли еще двое – всем нужны были продовольственные карточки. «Есть ли какой-нибудь способ раздобыть дополнительные карточки? Взять больше, чем отчитаться?»

Фред покачал головой. По его словам, каждая карточка имела номер и учитывалась, номера по нескольку раз перепроверялись. Он на мгновение задумался и выдал идею.

«Если только… если только не произойдет чрезвычайной ситуации. В прошлом месяце Продовольственный отдел в Утрехте ограбили, это может повториться… в полдень, к примеру, …когда там находимся только мы с регистратором, и нас найдут связанными и с кляпом во рту…»

Корри ждала, пока Фред обдумывал, как можно подостовернее обставить преступление.

«Сколько вам нужно?» – наконец спросил он.

«Сто».

* * *

В Амстердамской тюрьме томился Петер. Ночи были долгими, и когда он лежал на своем тонком соломенном матрасе, его мысли снова и снова возвращались к семье. Он думал о своих родителях, братьях и сестрах, вспоминая, как они выглядели, сидя за обеденным столом. Каждую ночь его мысли непременно прерывались плачем другого заключенного. Петер знал, что на рассвете этот человек будет казнен.

«Тюремное заключение при нацистском режиме за политическое преступление, как ничто иное, способно настроить тебя на серьезные размышления, – вспоминал он о том времени. – По мере того как ночь за ночью я мучительно размышлял, слыша крик обреченных, по мере того как каждый день мы слышали по трубам¹⁸ новости о молодых людях, которых вытаскивали из камер и расстреливали прямо на улицах в качестве возмездия и демонстрации силы, опасность моего положения заставляла меня переосмыслить свою веру».

Словно в знак поддержки, на следующий день он получил посылку из дома. В ней лежала чистая одежда, носовой платок и маленький кусочек мыла. В носке также оказалось спрятанное карманное издание Нового Завета. Даже не верилось, что его не нашли и не изъяли во время осмотра, но теперь благодарному Петеру было что почитать. Он читал и перечитывал страницы такой значимой для них всех книги, пока не пришел момент, когда, к его удивлению, Священные Писания ожили.

«Внезапно мне показалось, что текст представлял собой письмо, адресованное лично мне, – писал он позже. – В нем были слова подбадривания и помощи, в которых я очень нуждался, справляясь с ежедневными трудностями. Христос, о котором говорилось в Евангелиях, больше не казался предметом агиографии – Он стал совершенно реальным персонажем, моим другом. Я начал понимать, что Иисус Христос умер не только за мир в целом, но и что Он отдал Свою жизнь за меня тоже. Он принял мученическую смерть, чтобы я, благодаря доверию к Нему, смог иметь вечную жизнь».

Петер молился, и его настроение сразу же поднималось. «Внутри я чувствовал себя свободным, почти легким, даже радостным. Обстоятельства больше не приводили меня в бешенство. Я оказался в тюрьме, чтобы найти Христа, верного своего Друга».

* * *

Через неделю после разговора к Корри пришел сам Фред Коорнстра. Потрясенная Корри уставилась на его обведенные зеленовато-фиолетовыми тенями глаза и лопнувшую распухшую губу.

Прежде чем она успела что-либо прокомментировать, Фред пояснил: «Мой друг очень глубоко вжился в роль».

Он положил на стол папку из плотной бумаги, в которой было ровно сто продовольственных карточек, добавив, что он сможет доставать по сто таких каждый месяц. Корри была в восторге – у сотен евреев появился шанс на спасение, – но было слишком рискованно забирать карточки у него дома каждый месяц. Она предложила Фреду приходить в Бейе в своей старой униформе смотрителя электрических счетчиков. В конце концов, счетчик находился внутри дома, так он смог бы спокойно отдавать ей карточки вне посторонних глаз. Фред согласился, и Корри нашла место на лестнице, где он мог бы прятать карточки, «проверяя счетчики».

Несколько ночей спустя Корри приняла еще четырех евреев: женщину с тремя детьми. Позже тем же вечером, когда комендантский час уже давно миновал, в дверь магазина снова позвонили. Предположив, что другому еврею рассказали о Бейе, Корри бросилась вниз. В дверях стоял ее племянник Кик, сын Виллема.

«Съездим кое-куда на велосипеде, – сказал он. – Хочу познакомить тебя кое с какими людьми».

«Сейчас? После комендантского часа?»

Кик промолчал, и Корри ничего не оставалось, как принести свой неутомимый велосипед. Они покатили по темным улицам, затем переехали канал, и Корри поняла, что они находятся в пригороде Эрденхаут. Кик подвел ее к дому, окруженному деревьями, у двери их ждала молодая девушка-прислуга. Кик внес оба велосипеда внутрь и поставил их в прихожей рядом с бесчисленным множеством других.

Дойдя до гостиной, Корри встретила старого своего друга по прозвищу Пиквик, он приветствовал их с чашкой кофе в руках. Настоящее имя этого человека было Герман Слуринг, и он был одним из лучших клиентов часового ателье тен Бумов. Этот сказочно богатый господин купил самые дорогие часы, продававшиеся у Бейе, и часто по-дружески гостил у них, предаваясь долгим неспешным беседам. На столетнюю годовщину их магазина он прислал мастерам огромный букет цветов и даже лично посетил семейное застолье.

Все в семье любили его и ласково называли либо «Дядя Герман» (так особенно часто называл его Петер), либо «Пиквик», прозвище, которое Корри и Бетси дали ему после того, как случайно заметили, что он похож на знаменитого персонажа романа Чарльза Диккенса на наброске, сделанном иллюстратором в их книге.

Невысокий, толстый, лысый и косоглазый, Пиквик был невзрачен на вид, но, по сути, он был безукоризненным джентльменом, добрым и щедрым христианином, больше всего на свете любившим детей.

Он начал представлять Корри и Кика другим гостям, и Корри сразу поняла, что перед ней находились участники подпольного Сопротивления; всех и каждого звали «госпожа Смит» или «господин Смит». Она узнала, что руководство Сопротивления работало в контакте с британским и голландским освободительными движениями, сражавшимися в других городах, а сам Пиквик, похоже, отвечал за ячейку в Харлеме.

Несколько мгновений спустя он уже представил Корри группе как «руководителя операции здесь, в этом городе»; до этого момента Корри просто считала, что посильно помогала своим еврейским соседям.

Одного за другим Пиквик представил остальных собравшихся, каждый из которых обладал особым мастерством или совершил нечто знаменательное: один умел подготовить фальшивые документы, удостоверяющие личность; другой мог достать автомобиль с государственными номерами; третий мастерски подделывал подписи.

Корри поняла, что перешла Рубикон: теперь она была частью Голландского сопротивления.

Тем временем в Амстердаме тринадцатилетняя еврейская девочка по имени Анна Франк 12 июня, в свой день рождения, завела дневник. В Амстердаме проживало самое большое еврейское население в стране, и нацисты в первую очередь нацелились на него. В своей первой записи в дневнике Анна вспоминала о лавине преследований, начатых нацистами:

«Наша свобода теперь строго ограничена серией антиеврейских декретов: евреи обязаны носить желтую звезду; евреям предписано сдать велосипеды; евреям запрещено пользоваться трамваями; евреям запрещено ездить в автомобилях, даже своих собственных; евреи обязаны делать покупки исключительно с 3 до 5 часов вечера; евреи должны посещать только принадлежащие евреям парикмахерские и салоны красоты; евреям запрещается выходить на улицы с 8 часов вечера до 6 часов утра; евреям запрещается посещать театры, фильмы или любые другие места развлечений; евреям запрещается пользоваться плавательными бассейнами, теннисными кортами, хоккейными полями или любыми другими спортивными площадками; евреям запрещается заниматься греблей; евреям запрещается участвовать в любых публичных спортивных мероприятиях; после 8 часов вечера евреям запрещается сидеть у себя в саду или на участках своих друзей; евреям запрещается ходить в гости к христианам; евреи должны посещать только еврейские школы».

Однако, как вскоре выяснила Анна, голландских евреев ожидали гораздо большие ужасы.

* * *

15 июня Петера освободили из тюрьмы. Ничего особенного – несколько коротких формальностей, и он вернулся на улицы Амстердама. Однако в его церкви все изменилось. Проповеди с кафедры стали расплывчатыми и короткими. Работы он лишился: из-за необходимости в дополнительном количестве электричества для движения поездов его должность органиста упразднили. Другое изменение, которое он заметил, заключалось в том, что еды с каждым днем становилось все меньше; о нормальной еде уже даже не шло и речи. Основные продукты питания – хлеб и картофель – теперь было невозможно найти, и голландцы были вынуждены есть то, что все еще было доступно: цветы. Луковицы тюльпанов, например, отваривали или обжаривали и использовали вместо картофеля.

Петер также обнаружил, что преследование евреев усилилось: теперь каждого еврея, схваченного нацистами, перевозили в концентрационный лагерь и казнили. Он не был евреем, но находился под прицелом новой нацистской программы «раззия». Из-за нехватки рабочей силы в Германии – военная служба была обязательной для всех взрослых мужчин – в стране нуждались в рабочих на фабриках. Таким образом, немцы начали совершать набеги на районы оккупированных территорий и отправлять схваченных молодых людей в Германию на принудительные работы. Однако у Петера было свидетельство, подтверждающее, что он работал в церковной организации, что освобождало его от «квалификации» на такую работу. Во всяком случае, пока, так он надеялся.

Неделю спустя он посетил конференцию христианских служащих в соседнем городе Хилверсюм. Когда он выходил из здания, его схватили двое полицейских. Они сообщили ему, что он арестован, и Петеру стало понятно, что он снова попал в переделку. Он попытался протестовать, заявив, что у него есть освобождение от перевозки в Германию, но один из офицеров прервал его.

«Побереги силы. Объяснишься в другом месте».

Ту ночь Петер провел в грязной, сырой камере с несколькими пьяницами.

Утром его отвели в кабинет немецкого коменданта. На вопрос, почему он еще не уехал в Германию работать на фабрике, Петер ответил, что он проповедник и поэтому освобожден от такого «призыва».

«Чем ты можешь это доказать?»

Петер достал из бумажника церковное свидетельство и показал ему.

Офицер взглянул на него и рассмеялся. «Мы больше не верим этим вашим сертификатам. Здесь, в Голландии, похоже, каждый мальчишка считает себя священником. Более того, сынок, по мне так ты вообще не похож на проповедника. Ты слишком молод. Я, пожалуй, отправлю тебя в Германию, чтобы ты нормально работал вместе с остальными».

Глава 5
Уход под воду

Петер знал, что у него есть лишь один шанс, думать нужно было быстро. В Амстердамской тюрьме пришлось несладко, но он также знал, что, если он попадет на немецкие фабрики, домой он никогда не вернется.

«Погодите минутку, господин офицер, – сказал он. – У меня есть другие доказательства того, что я проповедник».

«Это какие же?»

«Уделите всего пять минут вашего времени, послушайте, как я расскажу вам о Евангельском послании. Тогда вы поймете, правду я вам говорю или нет».

Командир откинулся на спинку стула и смотрел на него, казалось, несколько дней. Он подозвал другого офицера, они кратко переговорили, о чем – Петер расслышать не смог. Внезапно немец раздраженно поднял глаза и указал на дверь.

«Воооон отсюда!»

Петер поспешил исчезнуть, прежде чем удача изменит ему.

Однако «рацциас» продолжались с нарастающей суровостью. Немецкие солдаты вылавливали парней на всех ключевых городских локациях – без лишних вопросов они просто арестовывали их и отправляли в Германию. Теперь выходить на улицу стало опасно, удостоверение церковнослужителя больше не помогало. Каждый раз выходя из дома, он одевался в сестринскую одежду. Удивительно, но шарфы и юбки сработали: несколько раз солдаты даже свистели ему вслед.

Однако шли дни, и теперь даже маскарадного костюма стало недостаточно: «агенты-вербовщики» гестапо без предупреждения совершали набеги на дома, хватая всех обнаруженных парней. На данный момент альтернативы не осталось: Петеру пришлось «уйти под воду».

Голландцев, которым приходилось исчезать и прятаться то тут, то там, как это делали евреи, прозвали ондердуйкерами (Onderduikers)¹⁹. Евреи тоже старались не «выплывать на поверхность», ведь последствия их поимки были радикально иными. Для голландцев-неевреев арест означал тяжелый принудительный труд; для еврея арест означал смерть.

Начиная с января 1941 года немцы проводили регулярную перепись населения на всех оккупированных территориях и отлавливали евреев для депортации в Германию. Перепись еврейского населения снабдила нацистов необходимыми документами для последующих облав: они начались следующим же летом. В июне 1942 года Центральное управление, занимавшееся организацией депортаций, объявило, что начиная с 14 июля все евреи будут отправляться под надзором полиции в Германию на работы. Однако мало кто послушался приказа, поэтому в тот же день немцы совершили налет на дома в Амстердаме, арестовав и удерживая в качестве заложников около семисот пятидесяти евреев. Репрессии возымели желаемый эффект: в течение следующих двух недель около шести тысяч евреев «добровольно» отправились в Вестерборк, транзитную станцию на северо-востоке Нидерландов, которую нацисты использовали в качестве перевалочного пункта для дальнейшего распределения людей в концентрационные лагеря.

Одной из таких семей, попавших в водоворот репрессий, была семья Анны Франк. 9 июля Анна описала в дневнике, как складывалась ситуация для скрывавшихся евреев: «Мама разбудила нас в половине шестого. Мы вчетвером были завернуты во столько слоев одежды, что казалось, будто мы собираемся провести ночь в холодильнике. … Ни один еврей в нашей ситуации не осмелился бы уйти из дома с чемоданом, полным одежды и вещей. На мне, например, были надеты две майки, три пары трусов, платье, а поверх него юбка, куртка, плащ, две пары чулок, тяжелые ботинки, шапка, шарф и многое другое.

«Разобранные кровати, продукты для завтрака на столе, фунт мяса для кошки на кухне – все это создавало впечатление, что мы уезжали в спешке. Но мы больше не переживали, что подумают люди. Мы просто хотели выбраться оттуда, убежать и добраться до безопасного места. Ничто другое не имело значения».

Семья Анны Франк нашла убежище в офисном здании ее отца на улице Принсенграхт, 263. Нестандартная планировка комнат позволяла им прятаться на верхних этажах. На первом этаже располагался склад: различные кладовые, мастерские и фрезеровальные комнаты. В углу здания располагался офис, через который можно было попасть на второй, третий и четвертый этажи. На втором уровне располагались три офиса, на третий этаж вела лестница: там было еще несколько небольших комнат и ванная. На четвертом этаже находились две крошечные комнаты и мансарда. Именно в этих комнатах на третьем и четвертом этажах укрылась семья Франк.

Их семье повезло, что у них нашлось, где укрыться, но теснота помещения и сам режим заточения переносились очень тяжело. «Невозможность выйти на улицу расстраивает меня до степени, которую я не могу выразить словами, – написала Анна в своем дневнике 28 сентября, – и я живу в постоянном ужасе, представляя себе, что наше укрытие обнаружат и нас застрелят».

Действительно, любой, кто оказался бы на третьем этаже здания, легко обнаружил бы их укрытие. Чтобы чуть больше обезопасить себя, у входа поставили встроенный книжный шкаф; если нажать или потянуть в нужном месте, он распахивался. Они называли свой новый дом «Убежищем».

* * *

В то же время Одри Хепберн описывала происходящее в Анхеме: «Мы с мамой шли на станцию²⁰, чтобы сесть на поезд, и я видела грузовики для скота, заполненные евреями… ужаснее зрелища и представить себе нельзя… Я смотрела, как семьи с маленькими детьми, с младенцами, загоняли в вагоны для скота – составы состояли из больших вагонов, сколоченных из деревянных досок с небольшой открывающейся дверцей наверху, а на платформе солдаты подгоняли к ним все новые и новые еврейские семьи с маленькими детьми, со скудными узелками с пожитками в руках. Многие семьи разлучали прямо на платформе: «Мужчины в один вагон, а женщины в другой». Затем они забирали детей и младенцев и помещали их в третий вагон».

Эти младенцы и их судьба скоро привлекут внимание Корри тен Бум.

Тем временем в Делфте, маленьком городке примерно в 48 километрах к югу от Харлема, высокий восемнадцатилетний юноша прибыл в кампус Делфтского технологического университета. Его звали Ганс Поли. После первых налетов в 1941 году и вплоть до сентября 1942 года нацисты в основном игнорировали колледжи. Для всех, кроме евреев, университеты служили, пожалуй, последним безопасным убежищем. Скоро не останется и его. Ганс заметил, что, хотя внешне все казалось нормальным, студенты и преподаватели держались из последних сил.

Нацистский комиссар Зейсс-Инкварт на самом деле планировал взяться за голландские университеты, просто отвлекся на первоочередную задачу: поимку евреев. Он рьяно организовывал рейды по еврейским кварталам Амстердама: только в сентябре были арестованы тысячи человек.

Анна Франк записывала в своем дневнике шокирующие новости, поступавшие в «Убежище»: «Множество наших еврейских друзей и знакомых увезли, – написала она 9 октября. – Гестапо обращается с ними очень грубо и перевозит их в вагонах для скота в Вестерборк… Людей практически не кормят, не говоря уже о питье: вода доступна только один час в день, а на несколько тысяч человек приходится только один туалет и раковина. Мужчины и женщины спят в одной комнате, а женщинам и детям бреют головы. Мы предполагаем, что большинство из них погибли. Английское радио сообщает, что их травят газом».

Но это было еще не все. Чтобы подавить акты саботажа против немецких властей, гестапо начало чудовищные репрессии. «Уважаемых горожан, – писала Анна, – держат в плену в ожидании казни. Если гестапо не может найти диверсанта, они выбирают любых пятерых заложников и ставят их к стене».

В Лондоне королева Вильгельмина, убитая горем после сообщений о творящихся бесчинствах, 17 октября выступила по радио с обращением: «С пристальным вниманием и глубокой тревогой я слежу за растущими трудностями и страданиями, за горем, постигшим тысячи моих людей в тюрьмах и концентрационных лагерях… Я всем сердцем разделяю ваше негодование и скорбь по поводу судьбы наших еврейских соотечественников; и вместе со всем моим народом я воспринимаю это бесчеловечное обращение, это систематическое истребление граждан, которые веками жили с нами на нашей любимой родине, как преступление против лично нас с вами».

В последующие недели преследование усилилось. 19 ноября Анна Франк записала в своем дневнике: «Ночь за ночью по улицам курсируют зеленые и серые военные машины. Военные стучат в каждую дверь, спрашивая, живут ли там евреи. Если их обнаруживают, то всю семью немедленно забирают. Вырваться из их лап невозможно, остается только до поры до времени скрываться. Они часто ходят со списками, предлагают награду, определенную сумму за голову… Вечерами, когда темно, я часто вижу длинные очереди хороших, ни в чем не повинных людей, плачущих детей, бредущих по улицам – ими командует горстка военных, они запугивают и избивают евреев до тех пор, пока те практически не падают замертво. Никому нет пощады. Больные, старики, дети, грудные младенцы и беременные женщины – все они строем направляются навстречу своей смерти».

В начале декабря распространились слухи о том, что нацисты вскоре возобновят рейды и массовые аресты начнутся во всех голландских университетах. Почувствовав надвигающуюся опасность, Делфтский университет объявил, что рождественские каникулы начнутся раньше срока, якобы «из-за нехватки угля для отопления помещений».

Во время каникул Ганс решил покинуть Делфт и найти убежище у родственников в Зееланде, в юго-западной части Голландии. Эта наименее населенная провинция в Нидерландах наверняка привлекла бы внимание немцев в последнюю очередь. Приехав туда, молодой человек влюбился в красивую семнадцатилетнюю девушку по имени Миес. Она жила в соседнем городке и ответила юноше взаимностью. Каждый вечер Ганс встречал ее на вокзале, чтобы проводить домой после учебы в местном педагогическом колледже. Они решили пожениться, хотя вероятность успеха такого мероприятия была нулевой.

После Нового года зло, происходящее в Амстердаме, нарастало с каждым днем. Зейсс-Инкварт не только возобновил рейды по всему городу – он предпринимал особые усилия по розыску и депортации сирот, стариков и больных.

* * *

Ежедневно выглядывая в свое окошко, Анна Франк наблюдала свой самый страшный кошмар. 13 января 1943 года она написала: «Снаружи творятся ужасные вещи. В любое время дня и ночи бедных беспомощных людей вытаскивают из домов, семьи разрываются на части, мужчины, женщины и дети разлучены. Дети приходят домой из школы и обнаруживают, что родители исчезли. Женщины возвращаются из магазинов к опечатанным дверям, целые семьи исчезают средь бела дня. Христиане в Голландии также живут в страхе, потому что их сыновей принудительно отправляют в Германию. Все донельзя напуганы».

Помимо нацистов, голландцы боролись с другой напастью. С наступлением зимы исчезли продукты питания – людям остались сахарная свекла, луковицы тюльпанов и, в лучшем случае, один-два ломтика хлеба в день. Семьям не хватало средств, чтобы прокормить себя, не говоря уже о незнакомцах, умоляющих их об укрытии. В голландских домах не было ни электричества, ни тепла.

Жизнь в Нидерландах стала холодной, жалкой и опасной.

Однажды утром в начале февраля господин Кристоффельс не пришел к совместному утреннему чтению Библии, да и позже не явился на работу. Корри связалась с его квартирной хозяйкой, и ее сердце разбилось от полученных новостей: старик замерз насмерть в своей постели.

После успешной облавы на евреев Зейсс-Инкварт обратил свое внимание на голландцев-неевреев. Когда студенты вернулись в кампусы на зимний семестр, нацисты набросились и на них. 6 февраля гестапо начало общенациональные рейды по университетам, арестовав десятки тысяч студентов. Выбор, предоставленный молодым людям, состоял в том, чтобы либо подписать клятву верности националистской партии, либо отправляться в Германию на принудительные работы.

Чтобы избежать подписания клятвы, Ганс решил не возвращаться в Делфт. «Битва против национал-социализма вершилась не только с оружием в руках, – объяснял он, – это была идеологическая, религиозная битва».

* * *

24 апреля Корри, Бетси и Опа собрались вокруг своего маленького радиоприемника, чтобы послушать обращение королевы Вильгельмины из Лондона. Зная, что ее слова дойдут до Гитлера, Ее Королевское высочество не стеснялась в выражениях: «Я хочу выразить горячий протест против хитро организованной и постоянно расширяющейся охоты, которую немецкие орды при содействии национал-предателей проводят по всей стране. В нашем языке не хватает слов, чтобы описать ваши позорные нападения».

Ближе к концу месяца – крайнему сроку подачи заявлений о желании произнести клятву верности Рейху – нацисты объявили, что студенты, которые не подписали таковой, должны зарегистрироваться для депортации в Германию. Чтобы обеспечить соблюдение требований, Ханнс Раутер, верховный главнокомандующий гестапо, пообещал арестовать родителей не явившихся.

Ганс знал, что нацисты будут проверять не только дома родителей, но и родственников. Ему пришлось искать другое место, чтобы спрятаться. Таким местом оказалось Бейе. Мать Ганса знала Корри по церковному приюту для детей-инвалидов и обратилась к ней за помощью в сложившемся затруднительном положении Ганса.

«Он может пожить с нами, пока мы не найдем для него более подходящего места», – заверила Корри.

Описание убежища – дом, где жили две женщины за пятьдесят и их отец за восемьдесят – не показалось Гансу особенно привлекательной перспективой, но выбирать было не из чего. Они договорились, что юноша прибудет в Бейе на второй неделе мая.

С целью помочь скрывающимся голландцам и евреям в поиске убежища в конце 1942 года появился довольно необычный союз. Госпожа Хелена Т. Кейперс-Ритберг, домохозяйка и мать пятерых детей, объединила усилия с преподобным Ф. Сломпом, кальвинистским пастором, которого изгнали с кафедры за антинацистские проповеди и противоправную деятельность. Именно эти такие разные люди сформировали подпольную организацию под названием Landelijke Organisatie voor Hulp aan Onderduikers²¹, сокращенно LO, которая быстро распространилась по всей Голландии. Благодаря связям преподобного Сломпа в Реформатской церкви, в ряды ЛО вступило множество набожных кальвинистов, движимых религиозными убеждениями и чувством мужественного самопожертвования.

Отделение ЛО в Харлеме возглавлял и курировал никто иной, как дядя Герман – веселый пухлый Пиквик.

Работа, проводимая ЛО, носила деликатный характер: им приходилось наводить связи между теми, кто скрывался, и принимающими семьями, у большинства из которых просто не хватало места для размещения всей еврейской семьи целиком. Когда размеры дома позволяли принять вторую семью, это обычно означало, что евреям приходилось жить в подвалах или потайных комнатах на верхнем этаже. Когда речь шла о младенцах и детях, ЛО пыталась разместить их в деревнях в северо-восточных провинциях. Часто именно ЛО платили принимающим семьям за питание ребенка.

Жители сельской местности охотно принимали скрывающихся взрослых, поскольку те могли помогать семье, выполняя физическую работу. Такое трудоустройство можно было легко объяснить даже агентам гестапо. При этом независимо от местонахождения принимающей семьи скрывающимся строго запрещалось рассказывать членам своей семьи о новом убежище и, конечно же, навещать родных. Те, кто предоставлял кров и убежище, серьезно рисковали, потому что, если беглеца поймают, его могут пытать и заставить выдать имена тех, кто помогал ему, вплоть до их связей с ЛО. В конце концов гестапо прокладывало себе путь вверх по цепочке связей и находило руководителя сопротивленцев.

Так произошло и с госпожой Кейперс-Ритберг. Весной ее арестовали и отправили в немецкий концентрационный лагерь, где она погибла.

Глава 6
Келья ангелов

13 мая 1943 года, сразу после захода солнца, но до наступления комендантского часа, Ганс Поли направился по закоулкам к магазину Бейе. Подойдя ко входу в переулок тен Бумов, он нажал на звонок – дверь открыла женщина средних лет.

«Добро пожаловать! Входи, быстро. Я тетя Кеес²², и я очень надеюсь, что тебе у нас понравится».

Корри повела его наверх по лестнице в главную гостиную, где Бетси шила, а Опа грелся у угольной плиты.

«Отец, это Ганс. Он поживет у нас некоторое время».

Ганс посмотрел на пожилого господина. Его волосы и борода были белоснежными, он смотрел на гостя поверх очков в позолоченной оправе.

«Что ж, мой мальчик, мы рады, что ты доверился нам и согласился на наше убежище, но всецело полагаться мы должны только на поддержку нашего Небесного Отца. Мы очень надеемся, что наш Господь благословит твое у нас пребывание. Садись сюда».

Прежде чем занять свое место, Ганс представился женщине, которая шила.

«Называй меня тетей Беп», – ответила Бетси.

Ганс сразу понял, что все, кто попадал в Бейе, считались одной большой семьей, а Корри и Бетси объявлялись всеобщими тетушками.

«Мы не сможем предложить тебе много в плане общения с людьми твоего возраста, – добавила Бетси, – но мы, безусловно, поладим». Ганс сел, и Опа начал расспрашивать. Он попросил Ганса рассказать о себе, своем прошлом, своих убеждениях и о том, почему ему пришлось прятаться. Ганс объяснил теперешнюю ситуацию в университетах и рассказал, как и почему ему приходится скрываться. Опа кивнул, подтвердив, что и у него несколько собственных внуков находятся в таком же затруднительном положении. Он также сказал, что служил председателем правления начальной и старшей школы Дрееф и что в прошлом году они получили письменное указание, требующее от правления под присягой подтвердить, что у них нет учеников-евреев. Он убедил остальных членов правления игнорировать приказ.

Закончив расспросы, Опа взглянул на часы: четверть десятого. «Дети, старику пора ложиться спать. Произнесем же наши вечерние молитвы. Пожалуйста, Беп, подай мне Библию».

Он начал читать из Псалма 121: «Откуда приходит моя помощь? Моя помощь исходит от Господа, Творца неба и земли»… Завершив чтение, Каспер начал молиться, прося Бога защитить пропавших друзей, своих внуков, и даже саму королеву. «Мы просим Твоего особого благословения для нашей любимой королевы Вильгельмины, – молился он, – на чьи плечи Ты возложил такое тяжелое бремя. Будь ее силой, чтобы она смогла направлять нас согласно Твоей воле».

Опа удалился на покой, а Корри повела Ганса вверх по короткому пролету изогнутых ступенек, объясняя, что здание имеет сложную планировку, потому что изначально на этом месте стояло два дома. Когда они проходили по коридору, Ганс заметил несколько дверей, ведущих в крошечные комнаты, а затем дверь в конце коридора. Корри открыла эту дверь, и Ганс поразился, увидев меблированную комнату, занимавшую всю ширину дома. Под круто наклоненной крышей стояли две кровати и несколько искусно вырезанных комодов.

«Держись подальше от окон», – предупредила Корри. «Как видишь, висит тюль, но соседи не должны заметить ничего необычного. Кроме того, ты не должен появляться в магазине и мастерской, расположенной прямо за ним. В этой комнатке чувствуй себя как дома, можешь делать все, что хочешь. Я надеюсь, Ганс, тебе у нас понравится».

Корри указала на кровати: «Возможно, скоро здесь придется разместить других гостей, так что одиночество твое временно». Затем она повела его обратно по коридору и открыла дверь в небольшое помещение, где над белой эмалированной раковиной был установлен водопроводный кран. «Здесь можно помыться. Ничего особенного, но на какое-то время придется обойтись этим».

Ганс ответил, что ему много раз приходилось ночевать на природе и что по сравнению с прошлыми нынешние условия кажутся ему просто прекрасными. «Я чрезвычайно благодарен вашей семье за то, что вы согласились принять меня и пойти на такой серьезный риск».

В тот вечер, лежа в постели, Ганс слушал перезвон колоколов Дамиаты, старинной церкви Святого Баво. В верхней части дома, где ему придется провести неизвестно сколько времени, казалось, что колокола звонили прямо над его головой. Мелодия была хорошо знакома каждому жителю Харлема, она чудесным образом утешала Ганса, смягчая осознание того факта, что его свободная жизнь закончилась.

Он вспомнил о Миес, мысленно рассказывая ей о своем новом доме, а потом крепко заснул.

Утром Корри провела ему полноценную экскурсию по Бейе. Учитывая возраст здания, в нем не было ни центрального отопления, ни даже ванн и душевых кабин. Имелись только две угольные печи – одна в гостиной, а другая в прихожей – и два туалета – один на втором этаже и один в подвале. Имелся кран с холодной водой, который Корри показала ему накануне вечером, и больше ничего; «ванной» называли таз для умывания и кувшин для воды.

Тем не менее здесь царили тепло и счастье, которых по тем временам немного осталось в голландских домах. Позже в тот же день Ганс познакомился с остальными членами «семьи»: господином Инеке, который помогал Касперу и Корри в магазине; Дженни ван Данциг, жизнерадостной женщиной за тридцать, которая помогала с продажами; и даже со Сноетье, кошкой тен Бумов. Черная как ночь Сноетье бродила по дому. Во время трапез она пробиралась к обеденному столу за подачками. Осторожно переступая с одного плеча на другое, она обходила сидящих за столом, пока не набирала достаточно объедков для своего собственного ужина.

В тот вечер у тен Бумов появился еще один гость: Хансе Франкфорт-Израэлс. Женщина попросила называть ее Теа, и история ее уместилась в один вечер: она и ее муж были евреями и работали в «Хет Апелдорнше Бош», приюте для умственно отсталых евреев. В январе, по ее словам, немцы совершили налет на это заведение и начали пинать и избивать пациентов. «Немцы вывели этих бедных людей на улицу и с криками и палками погнали их через ворота к железнодорожным вагонам, предназначенным для перевозки скота. Их запихнули внутрь, как животных, и увезли в Германию. Большинство их них погибло еще до того, как вагоны пересекли границу».

Пока они разговаривали, Ганс взглянул на Бетси и заметил слезы в ее глазах. Корри, однако, слушала, сжав кулаки.

Теа объяснила, что они с мужем сразу же сбежали и с тех пор прячутся. Чтобы найти место для ночлега, им пришлось разделиться. Она не получала от него вестей уже несколько недель.

Одновременно с Гансом и Теей в Бейе появились первые два постоянных беженца: голландец и еще одна еврейская женщина. Корри намеревалась поселить у себя всех, кого потребуется, особенно евреев.

В воскресенье, 18 мая, обитатели Бейе отпраздновали восемьдесят четвертый день рождения Опы. Днем на праздник пришли Нолли и ее муж Флип, а также Виллем. Когда все расположились в гостиной, Корри спросила Виллема, не сможет ли он найти ферму, где Ганс смог бы спрятаться и одновременно физически помочь по хозяйству добропорядочной деревенской семье. Виллем ответил, что хлопоты кажутся ему преждевременными, ведь никто не поинтересовался пожеланиями Ганса, но Корри быстро разубедила его.

«Это еще не все», – сказала она. – Я все думаю о том, что рассказала нам Теа. Наш еврейский народ будет все больше нуждаться в убежище. Всегда легче найти голландцев, которые предоставят дом неевреям, чем евреям. Мы же готовы помочь евреям, поэтому давайте приютим как можно больше людей».

Никто не стал спорить с доводами Корри, и Виллем пообещал подумать, что можно сделать.

* * *

В тот же день Анна Франк записала в своем дневнике, как несколькими ночами ранее она была свидетельницей воздушного боя, развернувшегося высоко в небе, и летчикам союзников пришлось прыгать с парашютом со своего горящего самолета. Позже она узнала, что это были канадцы и что пятеро членов экипажа благополучно спаслись. Пилот, однако, сгорел заживо, и гестапо сразу же схватило еще четырех военных.

Рано утром опасность подошла пугающе близко, и Анна написала: «Прошлой ночью пушки производили такой шум, что мама закрыла окно. За этим последовал громкий хлопок, который прозвучал так, как будто прямо рядом с моей кроватью упала зажигательная бомба. – Огонь! Огонь! – закричала я. Я думала, что комната в любой момент может вспыхнуть пламенем».

Такие сцены, описанные Анной, повторялись регулярно, в Амстердаме и Харлеме.

* * *

Ганс, тем временем, привык к размеренной жизни у тен Бумов. Они с Корри вставали первыми и завтракали вместе около половины восьмого. Опа и Бетси спускались вниз около половины девятого, ели, а потом Опа занимал свое место у плиты или в мастерской. Корри уже давно взяла на себя основную работу по изготовлению и ремонту часов, и Ганс восхищался ее мастерством.

«А теперь посмотри на это, – сказала она однажды утром, поигрывая старыми часами на цепочке, и включила Би-би-си. – с первым ударом часов Биг-Бен будет ровно 8:00 утра. В этот момент дня, ровняясь на эти основные часы, я всегда засекаю возможное расхождение в секундах». Корри посмотрела на секундную стрелку и, когда раздался первый удар лондонских часов, подсчитала, что часы на цепочке отстали всего на три секунды. «В течение дня, – добавила она, – эта разница послужит стандартом для всех остальных часов, продающихся в магазине и сданных в ремонт. Так начинается каждое мое рабочее утро». Ганс мысленно подсчитывал, что Корри сейчас пятьдесят один год, из которых более тридцати лет она занималась этим ремеслом. Как и ее отцу, ей нравились сложные задачи часового дела и ремонта, и она очень гордилась своей работой. Теперь ее новой страстью стало спасение еврейских жизней.

В конце мая Ганс обнаружил, чем он сможет помогать своим спасителям, не выходя из дома. Каждую неделю его мать заходила в Бейе, чтобы принести чистую одежду, последние новости и – самое главное – письма от Миес. Однажды он нашел в своей посылке экземпляр «Вильгельмуса», голландского национального гимна. Распространение этого текста, его продажа или приобретение были объявлены вне закона.

Ганс просиял и показал его Корри. Опа взглянул на текст и сказал: «Я думаю, мой мальчик, всем нам не повредило бы прочитать этот гимн вслух». Ганс прекрасно понимал, что Опа, как и все остальные, конечно, знали слова наизусть, но обретение запрещенного текста можно было считать маленьким праздником. «Гимну более четырехсот лет, – вспоминал Ганс, – он был написан, когда Вильгельм Оранский боролся за свободу вероисповедания в Нидерландах, находившихся под властью Испании. Теперь эти старинные слова приобрели новое и очень личное значение для каждого из нас. Вильгельм глубоко верил, что Всемогущий оправдает народную борьбу и принесенные жертвы, и эти слова перекликаются с нашей собственной ситуацией».

Но Богу, величайшему из Повелителей, я обязан повиновением, в первую очередь и в последнюю очередь, ибо такова воля справедливости.

Ганс прикрепил бумажку с текстом гимна к наклонной крыше над своей кроватью, в голову ему пришла идея. Да, снаружи показываться ему было нельзя, но он мог помочь другим способом, изнутри. Он вспомнил, что мать передавала ему свою пишущую машинку, и теперь он решил, что его посильным вкладом в общее дело может стать набор подпольных текстов. У Сопротивления была в распоряжении активная сеть для распространения новостей и листовок со словами ободрения; призыв всегда был одним и тем же: «Размножьте текст и передайте дальше!» Он поделился этой идеей с Корри, и примерно через день она пришла к нему с первым заданием. По ее словам, клиент, работавший в ратуше, пришел к ней с просьбой отремонтировать часы и рассказал, как нацисты потребовали от персонала предоставить адреса молодых людей, которых они порекомендовали бы к отправке на немецкие заводы. Она протянула Гансу бумагу. «Вот прощальное обращение, – сказала она, – голландского правительственного чиновника, который подал в отставку, потому что не желал мириться с тем, как немцы обращаются с его согражданами, особенно, евреями. Я подумала, что текст подойдет для копирования, и одолжила его на денек».

Ганс пробежал текст глазами:

«Я чувствую необходимость кратко объяснить вам, моим сотрудникам, причины, послужившие мотивом для подачи в отставку 12 сентября 1940 года. В этот день мне стало ясно, что так называемая Арийская декларация станет в нашей стране обязательной. Это означает, что при рассмотрении заявлений или планировании перемещения персонала мы будем обязаны выяснять, имеет ли то или иное лицо еврейское происхождение. Как бы ни было дорого мне мое призвание, из-за этих насаждаемых мер я считаю своим долгом подать в отставку, поскольку моя совесть как христианина и как голландца никогда не позволит мне задать человеку этот вопрос…»

Ганс знал, что этот человек был абсолютно прав в том, что за его будущее теперь никто не мог ручаться. Нацистские репрессии против подобных деклараций были суровыми, как и наказания за их копирование или распространение. Ганс заверил Корри, что напечатает несколько экземпляров, чтобы мужчина мог раздать их своим коллегам.

8 июня гестапо провело новые рейды по всей Голландии; на следующий день сотни молодых голландцев отправлялись в Германию. Возросшая опасность привела в дом тен Бумов третью гостью, вторую еврейку: Мэри ван Италли. Эта миниатюрная женщина 42-х лет была дочерью профессора Амстердамского университета, и ее история потрясала воображение посильнее, чем история Теи. Она рассказала тен Бумам, что, когда немцы начали преследовать голландских евреев, ее родители покончили с собой, чтобы не попасть в лагерь смерти, подобный Аушвицу. К ее чести, несмотря на травму, Мэри сохранила позитивное отношение к жизни и оптимистичный настрой. Она верила, что добро и истина в конечном счете восторжествуют, и хорошо поладила со всеми жителями Бейе. Вскоре после прибытия Мэри Корри приняла еще двух голландских беженцев: Хенка Весселса и Лендерта Кипа. Никто не спрашивал их возраста, но Хенк выглядел на восемнадцать, а Лендерт на двадцать пять. У Хенка было лицо мальчика из церковного хора, чему соответствовал и его тихий и жизнерадостный нрав. Лендерт был его полной противоположностью – он казался зрелым, озорно улыбался, был разговорчив и самоуверен. Их занятия совсем не соответствовали внешним проявлениям: застенчивый «мальчик-хорист» на самом деле работал юристом, а «самоуверенный повеса» – школьным учителем.

У тен Бумов теперь проживали пять беженцев – Ганс, Теа, Мэри, Хенк и Лендерт – и все вместе они обсуждали, как лучше спрятаться в этом старом доме. Ганс подумал, что хорошим потайным местом может послужить чердак; он исследовал покрытое пылью пространство и заключил, что чердачная дверь слишком бросается в глаза, поэтому он заколотил оригинальный люк и пропилил новый, в менее очевидном месте. Однако, когда они протестировали его во время аварийной тренировки, стало ясно, что чердак не сработает; требовалось слишком много времени, чтобы поднять всех наверх и закрыть люк.

1.Исаак да Коста, юрист и поэт, был португальским евреем, принявшим христианство. Всю свою жизнь он работал над тем, чтобы голландские христиане молились за Иерусалим и евреев.

2.Книгу «Майн Кампф» издали в двух томах: первый вышел в 1925, а второй – в 1926 году

3.Гинденбург недолюбливал Гитлера и ранее говорил генералу Курту фон Хаммерштейну, что у него “не было никакого намерения делать этого австрийского капрала ни министром обороны, ни канцлером рейха”. О происхождении прозвища “богемский капрал”, которое Гинденбург придумал и впоследствии предпочитал в своих оценках, см. Примечания в конце книги.

4.SА (Sturmabteilung, или «Штурмовой отряд»), одна из двух нацистских военизированных организаций Гитлера (другой была SS, СС), сформированная в 1920 году. Известна как «коричневорубашечники», или штурмовики, использовалась Гитлером в качестве исполнительной силы, отвечающей за уличный террор.

5.Следующие семь лет Нимеллер провел – в основном, в одиночном заключении – в концентрационных лагерях Заксенхаузен и Дахау. Стало знаменитым такое его высказывание: «Когда нацисты пришли за коммунистами, я молчал, я же не коммунист. Потом они пришли за социал-демократами, я молчал, я же не социал-демократ. Потом они пришли за членами профсоюза, я молчал, я же не член профсоюза. Потом они пришли за евреями, я молчал, я же не еврей. А потом они пришли за мной, и уже не было никого, кто бы мог протестовать».

6.Австрийский эрцгерцог Франц Фердинанд был убит в Сараево 28 июня 1914 года девятнадцатилетним боснийским сербом Гаврило Принципом. Это событие считается самым непосредственноым поводом начала Первой мировой войны.

7.Германия аннексировала Чешские Судеты в марте 1938 года, официально их оккупация началась 1 октября 1938 года. К 16 марта 1939 года военная операция была завершена, и Гитлер добавил к своим завоеваниям Богемию и Моравию.

8.Так называемый Заговор генералов поддерживали практически все высокопоставленные немецкие офицеры Вермахта и Абвера (военной разведки), в том числе: генерал Вальтер фон Браухич, главнокомандующий сухопутными войсками; генерал Франц Гальдер, начальник Генерального штаба сухопутных войск; генерал Людвиг Бек, предшественник Гальдера; генерал Герд фон Рундштедт, главнокомандующий группой армий № 1; генерал Эрвин фон Вицлебен, командующий III армейским корпусом; и начальник Абвера адмирал Вильгельм Канарис. Тремя заметными исключениями из этого списка стали главные сторонники Гитлера в Вермахте: генерал Альфред Йодль, фельдмаршал Вильгельм Кейтель, военные преступники, казненные после Нюрнбергского процесса, и фельдмаршал Вальтер Модель, покончивший с собой 21 апреля 1945 года.

9.Остер так ненавидел Гитлера, что коллеги по Абверу называли его не иначе, как «свиньей».

10.Этот план получил название «Теория Отступления».

11.К концу первого же дня они потеряли 62 из них.

12.С 1 по 25 сентября 1939 года Люфтваффе наносили удары по Варшаве. Только двадцать пятого числа они сбросили на город 560 тонн фугасных и 72 тонны зажигательных бомб.

13.Гитлер говорил Антону Мюссерту, лидеру Национал-социалистического движения Нидерландов (НСБ), что именно в Нидерландах и Норвегии можно найти лучших представителей германской расы.

14.Корри и Бетси впоследствии уговорили отца перестать носить звезду Давида на улицах.

15.В Ветхом Завете Израиль дважды упоминается как зеница Божьего ока. Во Второзаконии 32:10 говорится: «В пустынной земле Он [Бог] нашел его [Иакова, представляющего Израиль], в бесплодной и воющей пустыне. Он защищал его и заботился о нем; Он берег его как зеницу ока». Так же в Псалмах 17:8 Давид молится: «Храни меня, как зеницу ока Твоего; укрой меня в тени крыльев Твоих».

16.Британцы упростили выбор немецким шпионам, захваченным в Англии: они предлагали им либо работать на МИ-5 (которая курировала двойных агентов), либо заключение в Лондонском Тауэре.

17.До окончания войны УСО направило в Голландию пятьдесят шесть агентов. Из них сорок три, прыгнув с парашютом, попали в немецкий плен. Тридцать шесть агентов были казнены.

18.Заключенные научились общаться друг с другом через специальную азбуку Морзе, стуча по трубам отопления.

19.Дословный перевод: «люди, ушедшие под воду».

20.Центральный вокзал Арнема находился всего в двух кварталах от квартиры Хепберн на улице Янсбинненсингель.

21.Национальная Организации Помощи Скрывающимся.

22.Прозвище Кеес обычно давали мальчишкам; Корри всегда росла сорванцом, и потому ее всю жизнь так и называли.

Bepul matn qismi tugad.