Kitobni o'qish: «Не всякая вина виновата: Как простить себя и жить в гармонии»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор-составитель: Тамара Амелина

Редактор: Юлия Самулёнок

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Елена Кунина

Дизайн обложки: Алина Лоскутова

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Елена Биткова, Анна Кондратова

Компьютерная верстка: Максим Поташкин

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Пыжьянова Лариса, 2026

© ООО «Альпина Паблишер», 2026

⁂

От автора

Жить надо так, чтобы твоему психологу было о чем написать книгу.

ВЛАДИСЛАВ БОЖЕДАЙ

Эта книга о том, как жить в гармонии с собой и с миром. Как опираться на любовь и веру в лучшее, но без розовых очков. Возможно, в этом на помощь придет чувство вины. Как бы странно это ни звучало.

Вина обычно ассоциируется с отрицательным и даже мучительным опытом. Но у всего есть обратная сторона. Обратная сторона вины – это наша человечность, наша совесть, наша ответственность не только за свои поступки, но и за все зло, жестокость и несправедливость, которые есть в мире. Это экзистенциальная вина человека, осознающего, что мир был задуман не таким. Благодаря чувству вины мы обращаемся к нашим подлинным ценностям, смыслам и нравственным принципам. От него не надо отмахиваться, его не надо подавлять и вытеснять. С чувством вины надо быть в диалоге, и тогда оно будет нам не во зло, но во благо.

Чувство вины в той или иной мере есть у всех. Это одно из самых тягостных переживаний, способных медленно, но верно разрушать наши отношения, нашу самооценку, наше счастье и в конечном итоге нашу жизнь.

Как-то мне попалось на глаза рассуждение девушки на тему вины и ее отсутствия. Писала она буквально следующее: «Я и мои ровесники: годами мучаемся от чувства вины за малозначительное событие нашей жизни, берем ответственность за глобальные процессы, которые не можем контролировать, живем в бесконечной тревоге. Моя мама: мне батюшка отпустил грехи, я чиста, не за что мне извиняться».

Мы надеемся, что книга будет полезна этой девушке и поможет ей разобраться со своей тревогой и ответственностью, с виной реальной, иррациональной и экзистенциальной. Разобраться, чтобы жить не с чувством вины, а осмысленно. Осознать, что не все так просто с представлением ее мамы: если «отпустил батюшка грехи», то жизнь стала легкой и беззаботной. Увы, это не так.

Мама этой девушки, надеемся, в свою очередь сможет лучше узнать свою дочь – в чем истоки ее вины и тревоги, в какой момент и почему они с дочерью перестали слышать и понимать друг друга и можно ли что-то с этим сделать. А перед тем как идти к исповеди и причастию, она вспомнит слова святителя Иоанна Златоуста: «Прежде, чем делать дело Божие, исполни дело человеческое». «Божественную же пия Кровь ко общению, первее примирися тя опечалившим» – эта молитва читается перед самым Причащением Святых Христовых Таин.

Книга поможет разобраться во многих нюансах сложного и неоднозначного чувства вины, в его подлинных и иррациональных сторонах, в том, что может маскировать вина и что она может проявлять. Но, конечно, мы не сможем дать ответы на все вопросы. Мы рассмотрим далеко не все виды, формы, типы вины и ситуации, в которых чувство вины возникает. Так, например, мы не коснемся случаев, связанных с чувством вины в любовных и супружеских отношениях. Это прерогатива семейных психологов. Но будем говорить о чувстве вины перед любимыми за то, что недолюбили, недосказали, не спасли и потеряли навсегда. Как жить теперь?

Мы не станем погружаться в юридические аспекты понимания вины и наказания за совершённое преступление. Но будем говорить об искуплении и прощении в более глобальном, общечеловеческом смысле.

Мы постараемся рассказать о сложных, отчасти табуированных вещах так, чтобы наш читатель смог разобраться в своих переживаниях и справиться с ними, обретая веру в себя, людей и будущее. Покажем, что сила – в любви, мужество – в достоинстве, а радость – в вере и надежде.

Комментарий к рубрике «Самораскрытие»

В психологии есть такое понятие, как самораскрытие. Это предоставление психологом личной информации клиентам во время или вне консультирования. Примеры самораскрытия могут варьироваться от обмена информацией о личной жизни и опыте психолога до высказывания им личного мнения по конкретным вопросам и событиям. Существует определенный кодекс специалистов, рекомендующий, как, когда и каким образом это уместно делать. Но в любом случае клиент должен быть предупрежден о том, что психолог хочет прибегнуть к этому инструменту, чтобы иметь возможность сказать: «Нет. Не хочу. Не интересно».

Следующее, о чем хочу упомянуть: в книге будет проявляться моя православная христианская позиция.

Я буду опираться на классиков и современников психологической науки, на философов и религиозных деятелей разных времен и конфессий, приводить примеры из жизни людей, с которыми встречалась и какое-то время шла вместе или рядом. Я постараюсь выдерживать максимально нейтральную позицию, но мои взгляды будут отражаться на повествовании.

Все примеры, приведенные в книге, полностью обезличены, или клиенты дали свое разрешение на использование их историй.

Вступление

Если бы он не попытался загладить, искупить свой проступок, он никогда бы не почувствовал всей преступности его.

ЛЕВ ТОЛСТОЙ. Воскресение

«Когда я думаю о кратком сроке своей жизни, поглощаемом вечностью до и после нее… о крошечном пространстве, которое я занимаю, и даже о том, которое вижу перед собой, затерянном в бесконечной протяженности пространств, мне неведомых и не ведающих обо мне, я чувствую страх и удивление, отчего я здесь, а не там; ведь нет причины, почему бы мне оказаться скорее здесь, чем там, почему скорее сейчас, чем тогда. Кто меня сюда поместил? Чьей волей и властью назначено мне это место и это время?»¹

Блеза Паскаля изумлял факт случайности человеческого бытия и способность людей справляться с тревогой, которую оно вызывает. Среди мыслителей своего времени Паскаль был исключением, поскольку тогда господствовало убеждение, что в будущем с помощью разума можно будет покорить природу и упорядочить эмоции человека. В XIX веке вера в способность разума управлять эмоциями, свойственная XVII веку, превратилась в привычку вытеснять эмоции из сознания. Жизнь от этого не стала легче.

Шли столетия, человек продолжал и продолжает до сих пор существовать в очень хрупком мире с мыслью, что не может полностью управлять своей жизнью и жизнью своих детей и близких. И это по-прежнему вызывает чувство огромной тревоги, способной парализовать полноценное существование. Но все же жизнь человечества продолжается. В том числе и потому, что существуют механизмы, охраняющие нас от ужаса бытия и позволяющие строить планы на будущее, жить и радоваться, учиться и строить карьеру, влюбляться и рожать детей.

Эти психологические защиты, по мнению известного американского психиатра Ирвина Дэвида Ялома, могут проявляться в виде базовых иллюзий. Одной из них, центральных, выступает иллюзия собственного бессмертия, которая заключается примерно в следующем: «Все умрут, а я останусь». Это дает нам возможность жить, не думая ежеминутно, что в один момент мы можем лишиться всего, потому что просто-напросто умрем.

Другая иллюзия – справедливости – предполагает, что каждый получает по заслугам и если я буду делать добро людям, то оно ко мне вернется. По крайней мере ничего плохого со мной точно не случится. Тем более с моими детьми – они же невинны.

Существует также иллюзия, что мир устроен просто, – она представляет мир, разделенный на белое и черное, добро и зло, а людей на своих и чужих, жертв и агрессоров. Как же легко и ясно жилось бы в таком мире…

Иллюзия доверия близкому человеку заставляет думать: «Я доверяю ей, как себе», «Мой друг – самый верный и надежный, он никогда меня не предаст». Крушение этой иллюзии очень болезненно, потому что в ней проявляется наша потребность безусловно доверять тем, с кем мы находимся в отношениях.

Иллюзии обретения и сохранения некоего подлинного идеального счастья противостоит вся непредсказуемость и противоречивость жизни, внезапность и неожиданность перемен. И тем не менее люди держатся за свои иллюзии. Они для нас дороги, утешительны и порой дают опору. Пусть и иллюзорную.

Если происходит трагическая ситуация, то сразу же становятся очевидными эфемерность, неверность и нереальность любых иллюзий. Наступает жесткое отрезвление. Потерять внезапно свой привычный иллюзорный мир больно и страшно. Человека ужасает и возмущает факт появления зла в его жизни, и он хочет получить ответ на вопрос: «За что? Что я сделал неправильно или чего не сделал? За что на меня обрушились беды?»

Когда реальность убивает иллюзии, человек испытывает страх и беспомощность и любыми способами пытается вернуть контроль над своей жизнью, а значит – над миром. И одним из первых на помощь приходит чувство вины.

• • •

Я более 10 лет проработала кризисным психологом в Центре экстренной психологической помощи МЧС России, более семи лет работаю клиническим психологом в детском хосписе и знаю, что после потери любимого человека люди первым делом говорят: «Я виноват». Это чувство становится особенно острым и болезненным, когда умирает ребенок. И каждый раз я думаю: «Почему вина возникает у тех, кто так много сделал для своего ребенка, был с ним до последней секунды? Они же спасали, любили, заботились, вытягивали, вопреки болезни помогали ребенку жить. Почему их накрывает огромное, кажется, непереживаемое чувство вины? И о чем кричит эта вина?»

Испытывая вину, мы совершаем внутреннюю духовную работу, сравнивая поступок или действие с тем, что считаем достойным и верным в данной ситуации, и оцениваем себя. Чувство вины дает нам понять, что пострадало нечто действительно для нас ценное, пострадало именно из-за наших действий или из-за нашего невмешательства. Возникающие вслед за этим тревога и ответственность заставляют нас принимать меры, чтобы по возможности исправить ситуацию.

Вина выражает нашу потребность охранять наши ценности, нести ответственность за то, что нам дорого. И в этом главный смысл вины.

Но вина бывает разная. Как минимум ее можно разделить на вину подлинную, рациональную и вину невротическую, иррациональную, мнимую, навязанную. В чем их суть, чем они отличаются? Это одна из самых сложных и неоднозначных тем в психологии – «моя и чужая вина», «моя и чужая ответственность».

Одним из основных критериев, позволяющих отличить вину подлинную от вины невротической, является фокус внимания. При подлинной, здоровой вине мы сосредотачиваемся на другом человеке, на том, кому причинили зло, нанесли ущерб, мы думаем о его переживаниях. При невротической вине мы фиксируемся на собственной боли, на своих фантазиях относительно произошедшего и практически не думаем о том человеке, который пострадал в результате нашего действия или бездействия.

Когда вина подлинная, мы понимаем последствия наших действий, осознаем ущерб, причиненный конкретному человеку или людям. Эта ответственность не навязана нам другими и не отнята у других. Это наша собственная ответственность, которая связана с нашими ценностями, жизненными ориентирами и критериями, с нашими моральными и духовными установками. «Это поступок, который я мог бы не совершать, у меня был выбор. Но я сделал выбор, в результате которого произошли события, повлекшие за собой страдания другого человека. И в данном случае неважно, понимал я тогда или нет все последствия».

Подлинная вина выражает потребность осознать и сохранить свои ценности, нести ответственность за себя и свои поступки. И это созидательная сила. Однако ответственность может быть разрушительной, если она навязана извне или отнята нами у других.

• • •

В хосписе была семья, где в результате цепи трагических событий полуторагодовалый малыш впал в кому и шесть лет лежал в таком состоянии дома. Дышал за ребенка аппарат ИВЛ, кормили его через гастростому. У них была няня – дипломированная медсестра, которая очень помогала в уходе за ребенком, потому что отец должен был работать, а потом и мама стала выходить на работу на несколько часов в день. Все остальное время родители посвящали сыну, постоянно находясь в состоянии надежды и неуверенности в завтрашнем дне. Они самоотверженно за ним ухаживали, сочетая роли мамы, папы, сиделки, медсестры, реаниматолога, массажиста. При этом они смогли сохранить отношения мужа и жены, родить еще детей, что получается далеко не у всех. Родители были глубоко рассуждающими, мудрыми людьми. Но они постоянно задавали себе вопросы, на которые не находили ответы: «Почему именно с нашим ребенком это случилось? В чем мы виноваты перед Богом, судьбой? Что мы нарушили, где ошиблись? Что с нами не так?»

Эти вопросы, вероятно, имеют отношение к базовым иллюзиям о справедливости и простоте устройства мира, где все линейно: ты совершил зло – ты получил возмездие; ты ведешь себя плохо – тебя наказывают; ты ведешь себя хорошо – тебя поощряют. Эта молодая семья не могла понять, где они свернули не туда, почему с их ребенком это произошло, они винили себя, винили врачей.

Однажды наша хосписная команда убедила их поехать с двумя младшими детьми в цирк: «Ребята, есть билеты. Чудесное новогоднее представление. Съездите. Когда последний раз вы куда-то выбирались вместе с детьми?» Никогда и никуда, потому что всегда должны были быть рядом с мальчиком, находящимся в коме. И они решили поехать.

Поскольку это было 30 декабря, они попали в чудовищную пробку. Шел снег, вокруг безнадежно стояли машины, и, как потом мне рассказывала мама, стало понятно, что, скорее всего, ни в какой цирк они уже не успеют. «Сижу и думаю – ну и что? Впервые за пять лет мы все вместе куда-то едем, дети сзади веселятся. Рядом муж ругается, но это мой любимый муж, который всегда так реагирует, когда что-то идет не по плану. И я говорю ему: "Слушай, чего ты так нервничаешь? Ну, не попадем мы в цирк, поедем в кафе, будем есть пиццу, общаться – это же тоже будет хорошо!" А он мне отвечает резко: "Да, хорошо! Конечно, не успеем, пиццу поедим! Вообще, все будет хорошо, а потом мы все умрем, и это тоже будет хорошо!"

В этот момент, – рассказывала женщина, – у меня в голове как будто что-то щелкнуло. Я посмотрела на мужа, на детей, на людей в соседних машинах и внезапно поняла: да, мы все умрем. Не только мой несчастный маленький сын, который лежит на ИВЛ, зависнув где-то между небом и землей, а умрем мы все. И вдруг мне стало настолько легко, что я засмеялась и ответила мужу: "Да, мы все умрем, действительно, это так". Он сначала посмотрел на меня как на безумную, а потом тоже начал смеяться. И внезапно машины вокруг поехали, пробка рассосалась, мы успели и в цирк, и в кафе».

Когда они вернулись домой, то, не сговариваясь, приняли решение, что отпустят сына, если ему придет пора уйти. Он уже много раз умирал, и родители снова и снова проводили сердечно-легочную реанимацию, они были спаянной реанимационной бригадой. Отпустить ребенка получилось не сразу, еще два раза они возвращали его к жизни, но потом сказали: «Мы очень любим тебя и хотим, чтобы ты всегда был с нами, но мы понимаем, как ты устал здесь находиться и утешать нас, поэтому если ты хочешь сейчас – иди, мы отпускаем тебя». И мальчик очень спокойно и тихо умер, хотя все-таки был вызван врач, который сделал все, чтобы вернуть его к жизни.

Это не значит, что после смерти сына родители облегченно выдохнули: «Наконец-то все закончилось, наш сын теперь в лучшем мире, и все хорошо, все замечательно». Нет, у них было и горе, и тоска, и чувство вины тоже было. Но оно было не разрушительным, а очень осознанным и понятным, таким, из которого выходят, став сильнее, а не слабее.

• • •

«Как бы то ни было, человек не избавлен от того, чтобы не сталкиваться со своей ограниченностью, которая включает то, что я называю трагической триадой человеческого бытия, а именно: болью, смертью и виной»². Под болью австрийский психиатр Виктор Франкл имеет в виду страдание, а две другие составляющие трагической триады представляют собой двойственный факт человеческой смертности и неизбежности ошибок.

В этой книге мы подробно рассмотрим лишь одну составляющую этой «трагической триады», а именно вину. Что такое вина? Какой она бывает и как возникает? Как избавиться от чувства вины? Возможно ли искупить вину? Получить прощение и простить себя и другого?

В вине двух апостолов – Иуды Искариота, который предал Христа, и апостола Петра, который трижды отрекся от Христа, – есть очень важный аспект. Иуда после предательства и преступления раскаялся и повесился, тем самым совершив гораздо больший грех, потому что не поверил в возможность искупления. Осознание своего преступления стало для него непереносимым, и он покончил с собой, потому что был уверен, что ему не может быть прощения.

Петр, который трижды отрекся от Христа, предал свою веру и любовь, тоже глубоко раскаялся и бесконечно страдал, но не отчаялся и до конца своих дней проповедовал веру Христову. Он не просто получил прощение, а стал первоверховным апостолом.

Глава 1
Вина и ее сотоварищи

Нет более гордого заявления, чем сказать: «Я буду поступать по совести».

ЭРИХ ФРОММ

Давайте порассуждаем о том, что такое вина, совесть и стыд, ответственность и тревога. При этом неизбежно придется обращаться к определениям этих понятий, которые дают философы, лингвисты, юристы, богословы и психологи. У вас есть выбор, читать или нет эти отсылки, размышлять или нет над теориями «великих».

Со своей стороны могу сказать, что читать и думать всегда полезно, ибо, как сказал святитель Игнатий (Брянчанинов), «в рассуждении соединены премудрость, разум, духовные чувства, отличающие добро от зла, без которых внутренний дом наш не созидается и духовное богатство не может быть собрано»³.

Такие размышления дают возможность задуматься о себе, своих ценностях и мировоззренческих позициях. Начать разделять свое и стороннее, истинное и привнесенное извне. И в конечном итоге помогут отделить свои ошибки, свою истинную вину от вины чужой и навязанной, пройти путь осознания и искупления, очистить совесть и вернуть душевный мир. Как же это будет хорошо!

Вина и совесть

В самом начале пути к счастливому бытию «без страха и упрека» мы сталкиваемся с первым сомнением: Альберт Швейцер⁴ говорит, что чистая совесть как таковая вообще невозможна. Если совесть – значит, обязательно больная. Чистую совесть Швейцер считает изобретением дьявола: «Тот, кто говорит, что его совесть чиста, просто не имеет совести, потому что совесть как раз и есть инструмент, указывающий на уклонение от долга. Люди постоянно грешат, попустительствуют своим слабостям, и, значит, чистая совесть – не более чем иллюзия, или самообман»⁵.

А что же с чувством вины? Если чистая совесть – изобретение дьявола, то мучения, вызванные чувством вины, – это для нас благо? И тогда не надо от чувства вины избавляться? Цицерон, напротив, был очень категоричен: «Не существует никакого великого зла, кроме чувства вины»⁶.

И кому же верить? Кто из великих прав?

В «Реальном словаре классических древностей по Любкеру»⁷ дано следующее определение понятия вины:

Вина Culpa в обширном смысле – всякий безнравственный или нарушающий право поступок, в тесном смысле неоказание должной заботливости. Учение о Сulpa имеет большее значение в гражданском праве для вознаграждения убытков, происшедших от Culpa, a в уголовном – для определения тяжкости преступления.

Таким образом, из этого определения очевидно, что вина – достаточно сложное понятие и переживание. Налицо связь вины с нравственными принципами и нормами человека и общества, в частности с тем, что мы называем совестью.

Рассмотрим это переживание с разных позиций.

Позиция первая – это сфера закона, и связана она с нарушением устоев общественной жизни. В науке уголовного права неоднократно высказывалось суждение, что по степени глубины учения о вине измеряется развитие уголовного права⁸. Вина представляет собой отражение внутренних процессов, происходящих в человеке, совершившем преступление, и ее определение не может быть простым делом. Однако отношения виновного человека и закона имеют четкую схему: признание вины, наказание и освобождение.

Позиция вторая – отношения между виновным и неким абсолютом, в который он верует. Это высочайшая сфера, в которой отношения человека и Бога реализуются через признание греха, раскаяние и искупление в его различных формах. Обратимся к определению вины, данному в «Библейской энциклопедии Брокгауза»⁹. Каждый отвечает за свои дела, и, становясь виновными перед людьми, мы в конечном счете оказываемся виновными перед Богом. Только прямое обращение к Святому и Живому Богу приводит человека к полному осознанию своей вины и постижению всей ее глубины.

Наконец, третья позиция – отношения между человеком и его совестью. Считается, что среди всех известных живых существ лишь человек способен взглянуть отстраненно не только на свое окружение, но и на самого себя. Поэтому он может сам для себя становиться объектом, который можно как поддерживать, так и осуждать. А человеческая совесть, таким образом, может осуждать не только его действие, но и бездействие, не только реализованные решения, но и отсутствие решений, даже образы и желания, которые только что возникли или вдруг всплыли в памяти. Совесть осуществляет нравственный самоконтроль, формулирует нравственные обязанности, требует их выполнения и производит самооценку совершаемых поступков.

Основоположник аналитической психологии Карл Густав Юнг говорит об истинной и ложной совести: «Парадоксальность, внутренняя противоречивость совести издавна хорошо знакомы исследователям этого вопроса: помимо "правильной" есть и "ложная" совесть, которая искажает, утрирует, превращает зло в добро и наоборот… Без этой парадоксальности вопрос о совести вообще не представлял бы проблемы, поскольку всегда можно было бы целиком полагаться на решение совести»¹⁰.

Юнг добавляет, что по этому поводу имеется огромная и вполне оправданная неуверенность: «Требуется необычайное мужество или, что то же самое, непоколебимая вера, когда мы желаем следовать собственной совести. Мы послушны совести лишь до какого-то предела, заданного как раз извне нравственным кодексом. Тут начинаются ужасающие коллизии с долгом, разрешаемые по большей части согласно предписаниям кодекса. Лишь в редких случаях решения принимаются индивидуальным актом суждения. Там, где совесть не получает поддержки морального кодекса, она с легкостью впадает в пристрастия»¹¹.

Философ Поль Анри Гольбах писал, что «совесть – это наш внутренний судья, безошибочно свидетельствующий о том, насколько наши поступки заслуживают уважения или порицания наших ближних»¹².

К этому вопросу мы еще вернемся позднее, в частности в главе, посвященной переживанию подлинного чувства вины, а пока хочется сделать вывод, что чувство вины тесно связано с голосом совести и выполняет функцию самоконтроля. Вина возникает, когда мы нарушаем собственные принципы и разделяемые нами принципы и законы общества, которому принадлежим, поступаем вразрез со своими убеждениями, своей совестью, предаем свои ценности, а значит – предаем себя.

Чувство вины является результатом глубокой духовной переработки конкретного события. Здоровое чувство вины – это прежде всего опыт ответственности. Анализируя ситуацию, которая глубоко нас затронула, мы сравниваем свой поступок и его естественные последствия со своими принципами и ценностями. Если они не нарушены, мы испытываем чувство радости, гордости и удовлетворения, ощущение собственной целостности. Если же мы понимаем, что своим действием или бездействием попрали собственные нормы и убеждения, то попадаем в ситуацию внутриличностного конфликта, одним из последствий которого может быть острое чувство вины.

Таким образом, чувство вины дает нам понять, что под угрозой оказалось что-то по-настоящему ценное и важное для нас, для нашего самоуважения, нашей самоценности и цельности. То есть то, что является ключевым фактором личностного благополучия, внутренним стержнем.

Моральным результатом этих переживаний является раскаяние и искупление вины, которые дают возможность вновь обрести нравственную целостность и вернуть самоуважение. Так как прошлое нельзя отменить, остается исправить последствия в настоящем.

Вина и стыд

По моему мнению, принципиально важно разделять понятия «вина» и «стыд». В том числе и потому, что когда в дальнейшем мы будем говорить о так называемой ложной, невротической, навязанной вине, то очень многое будет в ней перекликаться с переживанием чувства стыда.

Итак, в психологии главное отличие стыда от вины заключается в предмете негативной оценки. Вина – это эмоциональная реакция на действие, которое человек считает неправильным или неприемлемым для себя. Она связана с поступками: «Я сделал что-то не так». Стыд – это переживание, связанное с ощущением, что изъян содержится в самом человеке. Он направлен на личность: «Со мной что-то не так».

Вина возникает при нарушении своих внутренних правил, это глубинное осознание того, что так, как мы поступили, поступать было нельзя. Стыд – при несовпадении своего поведения, мыслей, чувств с собственными представлениями о себе.

При чувстве вины фокус внимания сосредоточен на человеке, которому нанесен ущерб. При стыде – на себе и на страхе столкнуться с чужой оценкой.

Проживая вину адекватно, мы готовы действовать, исправлять последствия, компенсировать нанесенный ущерб. В этом созидательная для психики функция вины. Стыд, напротив, сковывает по рукам и ногам: человек ощущает себя неуместным, жалким. В стыде быть активным крайне трудно, потому что появляется желание исчезнуть, спрятаться.

Человек, который чувствует себя виноватым, после бурной ссоры предложит конструктивные способы исправления или решения ситуации. А человек, который сгорает от стыда, будет стоять неподвижно и просто отчаянно осуждать себя.

Психолог Кэррол Изард¹³ отмечает, что неверный поступок может вызвать и стыд, но только в том случае, когда поступок осознается неверным не вообще, а только в связи с осознанием своего поражения, своей несостоятельности, неуместности своего поступка. Человек чаще всего испытывает стыд оттого, что ему не удалось скрыть свой проступок.

Американский психолог и психиатр Дэвид Аусубель предложил концепцию «неморального стыда» – разновидности стыда, причиной для которого могут стать поступки, не вступающие в противоречие с моральными, этическими и религиозными нормами. «Моральный стыд», по мнению Аусубеля, возникает при осуждении проступка другими людьми с позиции нравственности. Причем это осуждение может быть как реальным, так и воображаемым.

Испытывающий стыд человек ощущает себя так, словно он выставлен напоказ, опозорен, ничего не стоит, отвратителен, ничтожен. При этом качества, способные прикрыть эти недостатки, игнорируются.

Испытывающий чувство вины человек видит себя плохим, порочным, злым, полным раскаяния. Виноватого переполняют мысли о его поступке, о тех, кого он обидел, и о том, что нужно сделать, чтобы исправить случившееся. Его преследуют мысли о своих непростительных ошибках. Вина стимулирует его на действия, направленные на улучшение ситуации или компенсацию вреда.

Важно отметить, что стыд и вина могут иметь определенные позитивные стороны, которые также различаются:

■ стыд – гуманные чувства, скромность, чувство компетенции и автономии;

■ вина – моральное поведение, инициатива, действия по исправлению.

Притча «Осколки в сердце»

Однажды молодой человек шел по улице и увидел слепого с кружкой мелочи у ног. То ли настроение у человека было дурное, то ли еще что, только бросил он в эту кружку осколки битого стекла и пошел себе дальше.

Прошло тридцать лет. Человек этот многого добился в жизни. И дети, и внуки, и деньги, и хороший дом, и всеобщее уважение – все у него было. Только этот эпизод из далекой молодости не давал ему покоя. Мучила его совесть, грызла, не давала спать. И вот на склоне лет он решил найти того слепого и покаяться. Приехал в город, где родился и вырос, а слепой по-прежнему сидел на том же месте с той же кружкой.

– Помнишь, много лет назад кто-то кинул тебе в кружку битое стекло? Это был я. Прости меня, – сказал человек.

– Те осколки я выбросил в тот же день, а ты носил их в своем сердце тридцать лет, – ответил слепой.

Вина, тревога и ответственность

Тревога, по словам греческого православного писателя Андрея Конаноса, – это мучительное состояние, которое мы сами себе придумали; благодаря ей мы стареем раньше времени, терзаемся сами и терзаем других. «Есть люди, которые особенно остро переживают все происходящее вокруг и считают себя ответственными за это. У них сильно развито чувство вины, и им очень сложно сохранять мир в душе. Что бы ни случилось, их охватывает паника, хотят они этого или нет. Эту особенность своей личности человек должен знать, тогда он научится управлять тревожностью, контролировать ее для того, чтобы не мучить ни себя, ни других»¹⁴.

Действительно, в основе чувства вины всегда лежит тревога. Когда вина подлинная, эта тревога связана с тем, что мы осознаем ущерб, который причинили конкретному человеку либо миру в результате нашего действия или бездействия. Именно вина выражает нашу ответственность за нанесенный вред тем или тому, что нам очень дорого и ценно. Тревога и ответственность заставляют нас что-то предпринять, как-то исправить ошибку, изменить ситуацию, а иногда изменить и себя. Но эта ответственность может быть разрушительной.

Нашу эпоху называют золотым веком тревоги. И речь сейчас даже не о великих социальных потрясениях ХХ и ХXI веков, не о страшных мировых войнах, а о том времени, когда люди решили, что они цари природы, что могут поворачивать реки вспять, исцелять все болезни, «дергать Бога за бороду», что они самодостаточны, в конце концов. Вот в тот момент, когда нам показалось, что мы обрели свободу, мы на самом деле потеряли опору под ногами.

Когда мы решили, что мы свободные и сильные, мы лишили себя поддержки, которая была у наших предков. И ведь действительно, раньше у людей была масса способов заглушить экзистенциальную тревогу и облегчить чувство вины. Существовали многочисленные социальные институты, которые поддерживали человека и помогали ему, – институт семьи, Церкви, общины. Всегда было с кем разделить ответственность. Всегда была возможность переложить право выбора на других. Традиции, устои, патриархальное общество, важность мнения соседей и окружающих людей – все, что, казалось, так серьезно ограничивало личную свободу, одновременно давало поддержку. Предлагались образцы, примеры, которым надо было следовать, и, таким образом, избежать трудного выбора и, соответственно, не нести за него ответственность. Именно по этой причине тревога была сведена к минимуму: ее с человеком разделяло общество, оно брало на себя ответственность, оно устанавливало четкие правила.

Сегодня большинство семейных социальных институтов претерпели серьезные изменения и потеряли безусловную власть над человеческим обществом. Те образцы и традиции, которые раньше использовались безусловно, теперь утратили обязательность. Мы можем выбирать: верить или не верить в Бога, жениться или не жениться, рожать или не рожать, где работать, как жить, – мы получили много свободы. Вместе со свободой мы приняли на себя тяжесть ответственности за свой выбор. Теперь мы, и только мы отвечаем за все последствия наших решений. Вот вам свобода: не только выбирайте, но и несите ответственность.

Это оказалось не очень приятно. Вместе с уровнем личной свободы возрос и уровень тревоги.

Тревога – это симптом, который указывает на возможность, пусть не реальную, но точно нереализованную. Если возможности нет, то тревожиться не о чем, а если возможность есть, создается ситуация неопределенности и выбора и, соответственно, ответственности за этот выбор. Выбирая, мы автоматически берем на себя ответственность за то, что произошло либо не произошло в результате наших действий. И мы понимаем, насколько важен наш выбор, потому что из всех многочисленных вариантов мы можем выбрать только один. Следовательно, мы тут же лишаемся всех прочих возможностей. Нам не удастся вернуться в исходную точку и перевыбрать, нельзя сначала написать «черновик». Земная жизнь дана нам в единственном экземпляре.

Быть свободным – значит нести издержки за свой выбор. За то, что он был сделан неправильно, за допущенные ошибки. Конечно, материальные затраты – это неприятно. Но потери психологические, среди которых досада, разочарование, вина, та самая тревога, – вот то, что нас действительно разрушает. Если бы мы могли отменить происходящее, у нас бы не было чувства вины. Но это невозможно, потому что случившееся уже состоялось.

«Почему мы не поехали на лечение в Израиль или Германию?», «Почему мы раньше не поняли, не увидели, не сделали, не потребовали?». Эти вопросы задают родители, которые действительно сделали все возможное для своих детей. И вот они возвращаются домой после похорон своего ребенка и говорят: «То есть все было зря? Все эти годы борьбы, мучений, надежды и веры – все было зря?! В чем мы ошиблись, где поступили неправильно? Что надо было сделать по-другому, чтобы наш ребенок не умер?»

Бесполезно убеждать их: «Вы сделали оптимальный выбор, исходя из тех возможностей, которые у вас были. Вы сделали все, что было в родительских и человеческих силах». Они возражают: «Да, но… Но если бы мы поступили по-другому, возможно, наш ребенок был бы жив».

Это мучительное состояние, в котором доминирующим чувством является вина из-за сделанного выбора. Это ощущение, что уже ничего не удастся исправить. Все, конец. У живого человека можно попросить прощения, повиниться. Когда человек умер, уже ничего сделать нельзя – и ты виноват, потому что не использовал все возможности: можно было поехать в другую клинику, можно было лечиться у другого доктора, можно было купить лучшее лекарство и т. д. Вокруг масса возможностей, и они кажутся безграничными. Хотя в действительности они, конечно, ограниченны.

Выбор сделан, и все прочие варианты развития ситуации навсегда ушли в небытие. Можно сколько угодно возвращаться в точку выбора и говорить: «А если бы я поступил иначе? А если бы я решил вот так, то все было бы по-другому», – но уже ничего нельзя вернуть. Это может погружать человека в отчаяние, в ситуацию, когда разбивается сердце и теряются все смыслы жизни, потому что возникает очень много страха и тревоги. Ведь дальнейшая жизнь – это тоже постоянный выбор и постоянные опасения: «А если я опять совершу ошибку, если я сделаю неправильный выбор?»

Помните легендарный фильм «Супермен» 1978 года? Спасая людей от плана злодея Лекса Лютора уничтожить Калифорнию, Супермен не успевает спасти свою возлюбленную Лоис. В знаменитом финале герой, используя свою суперсилу, заставляет Землю вращаться в обратную сторону и создает гравитационную аномалию, благодаря которой отправляется в прошлое и спасает Лоис, а потом спасает и всех остальных.

Если бы мы могли повернуть историю вспять, не было бы ни вины, ни тревоги. Увы, мы не супермены. Представление о том, что «моя судьба в моих руках», – это иллюзия. Мы живем в обществе, мы живем в материальном мире, и в этом мире в наши самые продуманные действия и планы в любой момент могут вмешаться внешние силы и все изменить.

Когда мы осознаём, что идеального выбора вообще-то не существует, случается прозрение, которое дает возможность принять и простить себя за тот выбор, который был сделан.

Философ Мартин Бубер писал, что «чувство вины неизбежно, потому что небытие присутствует даже в том, что человек считает своим лучшим поступком. Единственный выбор не дает человеку достичь совершенства, потому что совершенства нет в единственно возможном выборе. И даже если бы мы всегда поступали правильно, то ограничения мира вносили бы коррективы в наши поступки, порой искажая их результаты до совершенно противоположных желаемым»¹⁵.

Однажды мы с подругой обсуждали поведение ее кота, который очень привязан к своей хозяйке и страшно переживает, когда она надолго уезжает. Как только он видит чемодан, сразу начинает нервничать, злиться и бить его лапой. По отношению к хозяйке он в такие моменты ведет себя по-разному: то ходит хвостиком и буквально падает в ноги, будит ночью, требуя ласки и внимания, то сидит тихо и старается не докучать, даже еду не просит, то демонстративно игнорирует и отворачивается каждый раз, когда она к нему подходит. Но ни один метод не срабатывает: чемодан собран, хозяйка уезжает. Подруга каждый раз переживает: «Бедный Греюшка, он никак не может понять, что же ему сделать, как себя вести, чтобы я осталась дома. Думает, что это от него зависит: что-то он не так делает или в чем-то виноват».

И тут я поняла, что все мы бываем немножко «Греюшками». Как часто мы ломаем головы, что и как надо сделать, чтобы было так, как мы хотим! Пытаемся угодить Богу или злимся на Него. Строим планы, придумываем и продумываем способы, ритуалы, варианты, а потом все идет не так. И мы думаем: «Где мы ошиблись, в чем просчитались, какой ритуал неправильно выполнили? В чем мы виноваты, в конце концов?!»

Глава 2
Без вины виноватые

Хватит винить себя в неудачах.

Изучай психологию. Вини во всем мать.

МЕМ, найденный на просторах интернета

Хочется начать с хорошего и ответственно заявить, что не все то зло, что злом кажется, как говорил Сенека. И не все то, что кажется виной, таковой является.

Откуда ноги растут?

Чувство вины не является врожденным. Все мы родом из детства, и наше чувство вины тоже оттуда. Оно формируется в самом раннем возрасте, когда ребенок начинает усваивать нормы и правила поведения в обществе.

Не секрет, что общество контролирует своих членов с помощью разнообразных механизмов порицания и поощрения, и воспитание детей часто основано именно на этой схеме. Что для ребенка является первым мнением общества? Его семья и прежде всего мама и/или другой взрослый, тот, кто взаимодействует с ним больше других, взращивает и воспитывает его. Этот взрослый и становится для ребенка первой авторитетной фигурой. Именно здесь впервые начинает зарождаться конфликт между естественными желаниями и стремлениями ребенка и необходимостью быть в глубоких взаимоотношениях с близкими людьми, удовлетворяющими его жизненные потребности.

Одним из методов и одновременно целью воспитания детей является акцент на пробуждение совести. Но проблема в том, что для ребенка понятия «хорошо» и «плохо» очень размыты, и взрослому приходится приложить немало усилий, чтобы достучаться до сознания ребенка. К сожалению, гораздо чаще взрослые действуют быстрее и «эффективнее», вырабатывая вместо совести чувство вины.

• • •

Есть исследования¹⁶, в ходе которых изучались реакции детей от полутора до двух с половиной лет на чужое огорчение, неудобство, боль. Матерям нужно было фиксировать реакции детей на ситуации, когда кто-то изображал, что расстроен из-за их поступков.

Оказалось, что уже в возрасте полутора лет дети демонстрировали очевидное понимание последствий своего поведения, которое проявлялось либо вербально: «Это я тебя обидел?», либо в попытках исправить ситуацию.

Кроме того, исследователи обнаружили, что реакция ребенка на чужое огорчение в значительной степени была обусловлена воспитательными методами, которые применялись в семье. Например, если дети воспитывались с помощью физических наказаний, они гораздо реже хотели исправить последствия своих поступков по сравнению с детьми, чьи родители проявляли заботу и чуткость.

• • •

Воспитание – это не только обучение детей общественным правилам и социальным нормам; пониманию, что хорошо, а что плохо; как себя вести, чтобы заслужить похвалу или избежать наказания. Воспитание – это обучение детей с раннего детства чувствовать себя, понимать свои мотивы и свои ценности.

Конечно, в процессе подготовки к жизни ребенок, кроме проявлений любви и заботы, будет сталкиваться и с недовольством взрослых. Именно на основе этих негативных сигналов у него может появиться страх отвержения, неизбежно вызывающий тревогу и чувство вины.

Существует понятие возрастной вины. Она формируется в детстве, если ребенку постоянно дают понять, что он не соответствует ожиданиям своих значимых взрослых. Еще бывает вина за свое рождение и существование – когда родители, часто неосознанно, пытаются переложить на ребенка ответственность за свое решение завести детей, за неудачи в самореализации и личной жизни. Они могут говорить своим детям: «Как же мы легко и свободно жили до твоего рождения», «Лучше бы я тебя не рожала, лучше бы аборт сделала», «Ты мне всю жизнь испортил!», «Если бы не ты, моя жизнь сложилась бы совсем иначе!», «Я всем ради тебя пожертвовала!», «Уйди, вечно ты мешаешь!», «У всех дети как дети, а у меня ты! Никакой радости от тебя, одни проблемы!», «Папа от нас ушел, потому что ты плохо себя вела!» и т. д.

Проявления такой вины выражаются впоследствии у детей в низкой самооценке, привычке к самобичеванию, депрессивных чувствах и мыслях: «Лучше бы меня вообще не было, я всем только мешаю…»

У детей может развиться чувство вины, когда близкие люди перекладывают на них ответственность за свои эмоции и чувства: «Мама плачет, потому что ты ее довела! Как тебе не стыдно!», «Вот видишь, до чего ты бабушку доводишь?! У нее давление, голова болит, она сейчас умрет, а виновата ты будешь!», «Из-за тебя мы опять поссорились!». Или если взрослые обесценивают переживания ребенка: «Не злись, будь хорошей девочкой!», «Не реви!», «Не будь тряпкой!».

Основа иррациональной детской вины за свое несовершенство – нереалистичные ожидания от ребенка и разочарование со стороны окружающих. В этом случае акцент делается на недостатках: «А мы с отцом надеялись, что ты станешь врачом. Столько в тебя вложили, а ты!», «У тебя такая мама красавица, а ты в кого такая уродилась? В отцову породу, наверное. Так хоть бы мозги от него взяла, а то от всех все худшее собрала», «Что ж ты такая толстая/тощая/длинная/мелкая. Во что тебя ни одень – все не смотрится. С тобой стыдно выйти куда-то», «Сколько раз можно повторять? Ты тупой, что ли.

Источником этой вины могут быть и сами взрослые, если они склонны предъявлять к себе завышенные требования: «Я планировал к этому возрасту столького достичь! И где я? Я неудачник», «Я должна была сделать все идеально!», «Я не должен ошибаться. Ошибся – виноват».

Частый способ манипуляции виной – регулярно напоминать человеку о совершённых в прошлом ошибках: «Это ты сейчас такой умный, а я помню, как мы с тобой в детстве намучились!», «Как же глупо ты тогда поступила, до сих пор за тебя стыдно!», «А помнишь, что ты мне тогда сказала? Я никогда этого забыть не смогу, сколько ни проси прощения».

Еще бывает «социальная» вина – чувство стыда за несоответствие социальным критериям «успешности»: «Я все еще не замужем, и детей нет, какая же я неудачница», «Я родила больного ребенка», «Все вокруг саморазвиваются, постоянно путешествуют, бизнесы создают, блоги ведут, семьи строят, а я…».

Психоаналитик Эрих Фромм в своих работах очень много внимания уделял изучению того, как формируется чувство вины. По его мнению, уже в возрасте пяти-шести лет у ребенка укореняется всепроникающее чувство вины, поскольку конфликт между его естественными потребностями и их моральной оценкой со стороны его родителей создает для него постоянные поводы. Если ребенок справляется с туалетом не так, как принято, если он нечистоплотен, если он ест не так, как положено, ведет себя несоответственно ожиданиям взрослых, значит, он плохой. «Что, опять в туалет приспичило? Сиди и терпи!», «Да куда ты так растешь, опять новую одежду покупать! Мы из-за тебя разоримся!», «Я – последняя буква в алфавите!», «Сильно хочется – перехочется!», «Мечтать не вредно!», «Ты не можешь передумать: первое слово дороже второго!».

Если человек с детства знаком с такой формой навязанной вины, он подвержен подобным манипуляциям и во взрослой жизни – со стороны партнеров по отношениям, коллег и общества в целом. Как сказала одна девушка, вероятно не раз испытавшая такое чувство вины: «Не понимаю, как люди могут изменять друг другу в отношениях. Я вот не знаю, как своему мастеру в глаза смотреть после того, как подстриглась у другого!»

«Если ты действительно меня любишь, ты могла бы и отказаться от своей карьеры, чтобы я мог реализоваться! Мне нужна твоя поддержка», «Все остаются работать на выходных, а чем ты лучше?!», «Нужно уметь жертвовать своими интересами во благо других, это правильно!». Здесь очень хочется присоединиться к мудрому изречению неизвестного автора: «Одним из самых главных социальных навыков я считаю умение говорить людям "нет" и при этом не чувствовать себя так, будто ты предал отца, мать, государство, народ и целое человечество».

Еще более неочевидную форму иррациональная вина принимает, когда ее испытывают за вопросы и любопытство, личное мнение и убеждения. Такое ощущение вины возникает, когда взрослые не могут или не хотят спокойно и аргументированно отвечать на вопросы ребенка, объяснить ему что-то важное или стыдятся признаться в своей некомпетентности. Они переносят свои переживания и ответственность за них на ребенка: «Как тебе не стыдно о таком спрашивать?», «Рано тебе еще свое мнение иметь, ты ничего не понимаешь», «Мало ли, что тебе кажется. Делай, как я сказала», «Что за глупые вопросы? Даже отвечать не буду», «Подрастешь – поймешь».

В разговоре между взрослыми это может звучать так: «У нас не принято об этом говорить, замолчи», «Не задавай лишних вопросов – делай, как приказали», «Свое мнение можешь оставить при себе, оно тут никого не интересует», «Тебя сюда взяли не рассуждать, а работать».

Еще одна форма манипуляций чувствами и поведением – это навязанный стыд и вина за личное счастье, благополучие и комфорт. Она направлена на то, чтобы лишить человека права на положительные эмоции, повлиять на решения, получить согласие на просьбу. «Как ты можешь радоваться и наслаждаться жизнью, когда у людей такое горе / в мире происходят такие катастрофы?», «Я в твои годы уже столько всего пережила, а ты так легко живешь, такая беспечная», «Мне так тяжело, в моей жизни сплошной кошмар! Пожалуйста, можешь сделать это за меня / одолжить мне денег / простить мой долг?», «Мне это нужнее, чем тебе, потому что мне тяжелее». И со временем мы сами начинаем страдать от иррациональной вины за счастье: «Ну как я могу радоваться, когда другим где-то плохо?», «Многим повезло меньше, чем мне, поэтому я не должна открыто радоваться и гордиться своими заслугами и возможностями».

Важно разобраться в когнитивных искажениях, приводящих к таким чувствам. Действительно, не у всех людей жизнь складывается благополучно, но почему мы думаем, что можем задеть кого-то своими успехами? Мы имеем право радоваться, когда нам этого хочется. Если у нас случилось что-то хорошее, а у друга – что-то плохое, мы, конечно, его поддержим. Но если отношения здоровые, друг сможет порадоваться за нас, даже если у него самого дела обстоят не столь удачно.

Вина за успех очень похожа на вину за счастье/несчастье. Но в этом случае манипулятор пытается принизить и обесценить заслуги и достижения человека, намекает на изменения в его характере, поведении или внешнем виде на фоне достигнутого успеха. «На самом деле тебе просто очень повезло с родителями/мужем/начальством/партнерами!», «А ты молодец, оказалась в нужном месте в нужное время! Мне бы так!», «Почему в гости не заходишь, не звонишь? Большая шишка, зазвездилась? Да шучу, шучу!», «Ты так неухоженно выглядишь! Зачем такая карьера нужна, если ты на женщину перестала быть похожа», «Ты стала такой высокомерной. Ну понятно, деньги портят человека», «Ты что, глупее всех? Почему ты все время учишься?», «Зачем тебе эта кандидатская/докторская? Кому и что ты пытаешься доказать?».

• • •

Вспомните, как часто вы слышали от своих родителей или говорили своим детям: «Смотри, ты баловался, играл с едой, поэтому тарелка разбита, вокруг грязно, надо убрать. Ты убирай сам. Если тебе будет очень трудно, позови на помощь, поможем».

Или еще пример: один маленький ребенок ударил другого. Мало кто из родителей скажет: «Ты ударил мальчика лопаткой, он сейчас плачет. Зачем ты его ударил?» Конечно, для двухлетнего или четырехлетнего ребенка это сложный экзистенциальный вопрос: «Зачем ты ударил?» Тем не менее мы сообщаем ребенку: «Почувствуй, что он расстроен, ему больно. Допустим, ты хотел забрать его игрушку. Можно ли было поступить по-другому? Тебе самому как от этого?»

Таким образом, мы обращаем внимание ребенка на последствия его поступка, на страдания другого человека: «Как считаешь, ты правильно поступил или нет? Почему ты так думаешь? Как ты можешь поправить то, что сделал?» Далее ему надо предложить исправить ситуацию: пожалеть обиженного, дать свою игрушку поиграть. И потом обязательно спросить у своего ребенка: «Как тебе сейчас? Весело, хорошо, ты рад? А может, тебе грустно и ты расстроен? Почему? Расскажи мне».

Это очень важный момент, от которого многое зависит. Мы не просто знакомим ребенка с определенными социальными правилами, с ответственностью за свои поступки, с возможностью их искупления. Не только приоткрываем мир чувств, своих и чужих эмоций и переживаний, но и показываем, что, защитив другого обиженного ребенка, мы одновременно заботимся и об «обидчике» – он же наш, родной. Его чувства и переживания нам очень важны, потому что он для нас на первом месте, и он должен об этом знать. Именно это понимание – я важен и любим, – прочувствованное в раннем детстве, дает ощущение базовой безопасности и жизненной уверенности.

• • •

Когда я съел все печеньки, кроме одной,

я подумал, что оставлю ее для другого,

но потом решил, что все-таки съем и ее.

Вот тут-то меня и настигло чувство вины.

НАЙДЕНО НА ПРОСТОРАХ ИНТЕРНЕТА

Ребенку важно понять: он несет ответственность за свои поступки, это метод естественных последствий. Не всеми своими действиями он будет гордиться, ошибки будут, и он должен быть готов устранить причиненный вред, исправить последствия своего поступка. Конечно, в его жизни будут и выдающиеся достижения, но он не должен в этот момент возгордиться, потому что поступок никогда не равен личности того, кто его совершил, – личность неизмеримо больше, шире, глубже любого конкретного действия.

Однако обычно ребенок получает от взрослого обратную связь не о своем поступке, а о своей личности: «Ты плохой, ты грязнуля, ты злой». И самое страшное для маленького человека: «Я тебя такого плохого не люблю, уйди от меня, ты мне не нужен».

Когда ребенок делает что-то неправильное и получает в ответ: «Ты злой, ты плохой» или еще хуже – молчаливое игнорирование со стороны расстроенной мамы, он не понимает, что нарушил какие-то социальные нормы. Он видит, что мама на него сердится и не любит его. И тут у него включается страшная тревога, потому что для маленького ребенка его семья и мама – это весь мир. Единственный, который у него есть. Если мама его не любит и не замечает, то нет ничего страшнее. Запускается бессознательный биологический механизм выживания: «Я должен ей нравиться, я должен быть таким, каким она захочет».

Провинившийся ребенок готов сделать все, чтобы мама его любила и сказала: «Я тебя прощаю, ты хороший». «Сделать все» – это угадать, как быть для нее всегда «хорошим». Ему дают способ: «Признай, что ты был плохим мальчиком (или плохой девочкой), что ты виноват». И дальше: «Мне стыдно за тебя. Извинись перед тем ребенком, извинись передо мной». Маленький ребенок не понимает смысл понятия «извинись». Он очень хочет быть хорошим, хочет, чтобы мама была им довольна, поэтому просто повторяет за взрослым: «Прости, я больше не буду».

Что «не буду»? Не буду плохим? Или не буду бить другого человека, потому что ему больно? Не буду играть с едой, чтобы не испачкать себя и все вокруг? Ребенку часто не дают возможность понять эти важнейшие тонкости, ибо зачем? Результат достигнут: ребенок усвоил, что если он «хороший», то есть соответствует желаниям и ожиданиям взрослых, тогда он любим, а значит, в безопасности. А непослушание вызывает отвержение взрослых. У ребенка возникает чувство тревоги и вины за свою «плохость» и несовершенство.

В таком воспитании нет желания научить маленького человека жить в этом мире и усвоить его правила. Есть манипуляция, есть власть человека над человеком, глупость, злость, месть, все что угодно, нет только самого главного – безусловной любви. Самое, наверное, жестокое, что может сделать взрослый в отношении провинившегося ребенка, – это сказать: «Ты плохой, ты виноват. Придумай себе наказание». Это иезуитский прием, чистый цинизм. И еще: «Не смей оправдываться!» То есть не смей даже пытаться объяснить причины своего поступка, свои мысли и переживания по поводу того, что случилось.

Что движет таким родителем, бабушкой, дедушкой, учителем? Я не вижу здесь обращения к совести ребенка, к осознанию им своего поступка, своей ответственности, причин и следствия, а вижу наслаждение собственной властью и чужой беспомощностью, страхом и зависимостью. Дальше следует: «А я подумаю, простить тебя или нет». В этот момент в детской душе в очередной раз вспыхивает страшная тревога.

Когда ребенок маленький и слабый, а рядом с ним непредсказуемый взрослый, то умение «не злить» его становится вопросом выживания. Он учится наблюдать, различать оттенки чужих эмоций и угадывать, за что можно «получить», а за что нет. Именно угадывать, потому что ребенок принимает события своей жизни как данность. Критерии добра и зла у него еще не сформировались. Будучи наказанным за то, что разлил суп, не поделился любимой игрушкой с соседским мальчиком, вел себя некрасиво при гостях, маленький человек не оспаривает наказание, не возмущается и не бунтует, а принимает его как должное.

Даже потом, когда наступает подростковая фаза со всем положенным протестным поведением и внешней независимостью: «Что? Просить прощения? Не дождешься», – тревога и вина остаются. Но они уже глубоко скрыты или вытеснены, и теперь человек будет идти с ними по жизни. Или это все же не обязательно?

Очень убедительное описание детской травмы и ее влияния на взрослую жизнь я прочитала в книге Алекса Михаэлидеса «Ярость» и хочу привести здесь небольшой отрывок:

– Когда мы в молодости испытываем страх – если нас стыдят или унижают, – кое-что происходит: время останавливается. Оно застывает на этом моменте. И частица нас оказывается запертой в том возрасте навсегда, как в ловушке, – заявила Марианна.

– Запертой где? – спросила Лиз, участница нашей группы.

– Вот тут. – Марианна дотронулась до своего виска. – В глубине вашего сознания прячется испуганный ребенок: по-прежнему не уверенный в себе, неуслышанный, недолюбленный. И чем быстрее вы наладите с этим ребенком связь и научитесь с ним общаться, тем более гармоничной станет ваша жизнь.

Видимо, заметив мое удивленное лицо, Марианна решила меня добить:

– В конце концов, ради этого он тебя и растил, да, Эллиот? Чтобы большое сильное тело заботилось о нем и защищало. Ты должен был стать его освободителем, а в итоге стал тюремщиком.

Как странно. Услышать правду, которую всегда знал в душе, но не решался облечь в слова. И наконец кто-то объясняет просто и понятно – вот, взгляни, это твоя жизнь! Услышать или нет – дело ваше. И я услышал. Отлично услышал. В моем сознании прячется испуганный ребенок, который никуда оттуда не уйдет. И вдруг все встало на свои места. Тягостные ощущения, которые возникали на улице при взаимодействии с другими людьми, когда приходилось спорить или отстаивать свое мнение – тошнота, страх посмотреть в глаза, – все это не имело отношения ко мне нынешнему. Это старые чувства, перенесенные во времени. Когда-то их испытал маленький мальчик, который очень боялся, потому что на него давили, а он не мог себя защитить. Я думал, что давно расстался с этим мальчиком и управляю своей жизнью сам. Но как же я ошибался! Моей жизнью все еще управлял испуганный мальчик. Ребенок, который не мог отличить прошлое от настоящего и поневоле застрявший между ними…

– Любить самих себя – задача непростая, знаю, – говорила Марианна. – Стараться полюбить или хотя бы испытать сострадание к тому ребенку, которым вы некогда были, – уже большой шаг в нужном направлении.

Можете смеяться. Или закатывать глаза. Можете говорить, что это все новомодные веяния и вообще эгоизм и жалость к себе. Или утверждать, будто вы не такой слабак. Возможно. Но вот что я вам скажу, друг мой: насмешка над собой – это всего лишь способ защититься от боли. Если вы над собой смеетесь, то сможете ли воспринимать себя всерьез? Сможете ли прочувствовать все, через что вам довелось пройти? Стоило мне разглядеть ребенка в себе, как я научился замечать внутреннего ребенка в других. Все они были одеты по-взрослому, по-взрослому себя вели. Однако под внешней оболочкой я видел перепуганных детей. А когда вы воспринимаете другого человека как испуганного ребенка, уже невозможно испытывать к нему ненависть. В вас просыпается сострадание.

Ведь нам гораздо проще сопереживать другим, верно? Если вы увидите на улице испуганного мальчишку, которого жестоко притесняет или грубо стыдит один из родителей, то сразу же проникнетесь к этому ребенку сочувствием. Но в случае нашего собственного детства нам сложно увидеть все как следует. Наше восприятие замутнено потребностью не ссориться, стремлением оправдать и простить. Иногда требуется независимый специалист, вроде опытного психотерапевта, который поможет осознать правду – например, в детстве мы ужасно пугались, когда нас оставляли одних в незнакомом месте, и никому не было дела до наших страданий. В то время у нас недоставало духу признать истину – слишком страшно. И мы заметали свои чувства под огромный ковер в надежде, что они там исчезнут. Однако чувства не исчезали. Они оставались там навсегда, как ядерные отходы¹⁷.

Травмированные дети всю жизнь могут быть сосредоточены только на внешнем мире. Для них характерна такая вот сверхбдительность, постоянная проверка окружающего мира на наличие угроз. Детский страх навлечь на себя гнев или подвергнуться унижению настолько силен, что, уже будучи взрослым, человек испытывает острую тревогу, заметив скуку или раздражение в глазах другого, и с удвоенной энергией старается развлечь, понравиться и тем самым обезопасить себя.

Подлинная трагедия этой сосредоточенности на других в том, что мы теряем контакт с собой. Вместо того чтобы почувствовать себя настоящего, пытаемся угадать, каким бы нас хотели видеть другие. А «другие» хотят каждый своего. И тут без шансов – как угадать, так и угодить.

Чтобы вернуться к себе, важно научиться сосредотачиваться на собственных ощущениях и вместо «нравится ли это им» спрашивать «нравится ли это мне». Вместо «хотят ли они быть со мной» – «хочу ли я быть с ними».

• • •

Преподобный Паисий Святогорец написал потрясающие по своей глубине и силе слова:

Знайте, что проклятие, даже (просто) негодование родителей действуют очень сильно. И даже если родители не проклинали своих детей, а просто пришли из-за них в возмущение, то у детей нет потом ни одного светлого дня в их жизни: вся их жизнь одно сплошное мучение. Потом такие дети очень страдают всю земную жизнь. К родительскому проклятию относятся все плохие слова, сказанные нами на протяжении всей нашей жизни, то есть не только те, которые сказаны: «Я тебя проклинаю», но и такие, как: «дурак, дебил, недоразвитый, неразумный, урод, невежда, на детях своих увидишь» и проч. (негативные слова).

Мы имеем право только сказать: «Спаси тебя Господи, сохрани тебя Господи, помоги тебе Господи, и я в тебя верю, что у тебя все получится, я рад, что ты принял самостоятельное решение, но надо было посоветоваться со мной…» и все в таком духе (положительном). Дитя по своей природе безвинный ангел, и если у него отклонения из-за воспитания плохого, то причина в нас. Ищите грех у себя и искореняйте.

Если мать очищает себя, автоматически очищается и ребенок. Молитва матери о детях своих разгоняет всех бесов от них (беса пьянства, беса курения, беса блуда и т. д.). Молитва матери достанет дитя со дна ада. Плачьте за своих детей, матери, а не проклинайте, и Господь все устроит¹⁸.