Kitobni o'qish: «Искры над серой плитой»

ГЛАВА 1. КРЫША – СИМВОЛ ОДИНОЧЕСТВА

Дэн сидит на краю. Он не помнит, как сюда пришел. Крыша. Высотка. Под ногами – серая, шершавая поверхность, пропитанная дождем. А вокруг – пропасть.

Он – призрак? Призрак! Эта мысль, как ледяной душ, окатила его с головы до ног. Призрак. Существо, застрявшее между мирами, которое никто не видит и не слышит, обреченное на вечное одиночество.

Холод должен пробирать до костей, пронизывать насквозь, хотя, кажется, что костей и вовсе нет. Только зябкая пустота, обтянутая тонкой мокрой кожей. Дождь стекает по спине, пробираясь под уже мокрую футболку, которая давно перестала быть белой. Дэн смотрит на свои ноги. Босые грязные ступни, искореженные синеватой сеточкой застывших вен. Бледные, почти прозрачные. Кто бы мог подумать, что у него такие жуткие ноги? И он босой. В конце сентября. На крыше дома, в котором прожил всю свою недолгую жизнь.

В голове стоит туман, густой и непроглядный, как вся эта отвратительная погода. Ветер бьет в лицо, но он не морщится. Капли дождя падают на кожу, но он не ощущает их прикосновений. Только тяжесть. Она давит на грудь, мешает дышать, как будто кто-то положил туда камень и сказал: «Держи. Теперь это твое».

Почему он не чувствует холода? Почему не дрожит? Он должен дрожать.

«Что со мной?» – шепчет он, но звука нет. Только стук дождя, который становился все сильнее. Дэн пытается встать, но ноги не слушаются. Они будто больше ему не принадлежат. Он пытается поднять руку, чтобы вытереть лицо, но движение получается каким-то странным, дерганым, словно он управляет не своей собственной конечностью. Пальцы немеют.

Тело не подчиняется. Он чувствует себя точно приклеенным к этой проклятой крыше. Пришел страх – липкий, парализующий. Сковал его.

Стоп! Самое главное – ничего никогда не бояться! Кто это ему говорил? Совсем недавно. Нужно вспомнить, вспомнить хоть что-нибудь. Что он делал вчера? Позавчера? Что он ел на завтрак? Как его зовут? Полное имя вертелось на языке, но ускользало, как мокрая рыбка. В голове – гулкая, зияющая дыра. Только холод и отрывочные, бессвязные образы: чье-то заплаканное лицо, обрывок мелодии, запах сигаретного дыма. Он вспомнил, как перелез через ограждение. Как смотрел вниз, на этот обманчиво-притягательный город.

Он не помнит, как прыгнул. Он не думает, что сделал это. Камень, что был теперь у него в груди, вдруг увеличился и отяжелел в несколько раз. Оказывается, даже валяться на крыше в дождь и ничего не помнить – это не самое плохое в его положении. Может быть хуже! И это очень больно, когда сначала ты ничего не чувствуешь, а потом еще и дышать не можешь.

Стоп! Он что-то сделал не так.

«Не буду думать об этом. Подумаю о другом».

Например, с кем в последнее время общался. Не на крыше же он жил? Не один? Сразу стало легче. Уф. Камень в груди стал уменьшаться и уже не пытался его раздавить. Такой странный разговор, философская тема. С кем это он? И запах сигарет…

Он вспомнил.

– И чего ты так киснешь? – спросил незнакомец, выпустив дым в серые облака. Выглядел он старше Дэна, жизнь уже порядком его потрепала.

Дэн пожал плечами, делая затяжку.

– Да просто… Хреново как-то.

– Хреново? – незнакомец усмехнулся. – Это еще мягко сказано. Жизнь – она вообще редко бывает сахарной.

– Знаю, – буркнул Дэн.

– Знает он! Молодой, здоровый, мамка тебя любит. Вон, девки за тобой бегают. Особенно эта, с красными пандами, с пятого этажа. Как ее там?..

– Не твое дело, – огрызнулся Дэн.

– Да ладно тебе… – Незнакомец толкнул его плечом. – Просто констатирую факт. Грех жаловаться. А ты тут как в траурной процессии.

– Ты вообще зачем меня сюда позвал? – Дэн начал злиться. Разговор не клеился, а сигарета только добавляла дурноты.

– Да поговорить просто… – незнакомец пожал плечами. – Увидел, ты в окно пялишь, будто мир рухнул. Решил, может, мозги тебе на место вправить. Просто скажу, как есть. Жизнь – дерьмо. Бессмысленное, унылое дерьмо! Сказки для идиотов.

– Почему ты так говоришь? – Дэн нахмурился. – Может, для тебя и так, но…

– Но для меня по-другому, – перебил незнакомец. – Я уже достаточно повидал, чтобы въехать. Все эти ваши «светлые» идеалы – это туфта. Люди прикрывают ими гниль и мрак. И по кругу, по кругу! Как у всех, одинаково. Тебя это устраивает?

Дэн промолчал. В словах незнакомца была какая-то пугающая логика.

– Ты вообще хоть раз задумывался о смысле всего этого? Зачем мы живем? Мучаемся, терпим это все? Ради чего?

– Не знаю, – признался Дэн.

Незнакомец выбросил окурок в лужу и растоптал его ногой.

– Знаешь, что самое смешное? – спросил он. – Ты ведь даже жить-то по-настоящему не пробовал. Все по правилам, по шаблону. Боишься высунуться, боишься рискнуть. А чего боишься?

– Я не боюсь, – попытался возразить Дэн, но голос дрогнул.

– Да ладно? – незнакомец ухмыльнулся. – А спрыгнуть отсюда слабо? Просто так, чтобы доказать себе, что ты не трус.

Дэн отшатнулся от края крыши.

– Ты что, совсем сдурел?

– Да нет, просто проверяю, – пожал плечами незнакомец. – Вижу, кишка тонка. Как и у всех вас, правильных мальчиков.

– Тогда сам докажи! – крикнул Дэн, сам не понимая, зачем это говорит.

Незнакомец посмотрел на него долгим изучающим взглядом.

– Может, и докажу, – тихо сказал он. – Но не сегодня. Сегодня я просто хотел открыть тебе глаза. Я не злой. Я реалист. Хочу, чтобы ты понял, насколько все это бессмысленно. Ты думаешь, что твоя жизнь что-то значит? Ты ошибаешься. Моя жизнь – это освобождение. Я не играю по их правилам. Я выше этого. А вся реальность в том, что мы все умрем. И когда это случится, никто даже не вспомнит. О вас, о тебе, к примеру. А вот обо мне вспомнят, еще как!

Незнакомец повернулся и пошел к выходу с крыши. Дэн почувствовал, как его сердце сжалось. И в глубине души он боялся, что незнакомец прав.

Совсем недавно. На этой самой крыше. Дэн опустил голову и посмотрел вниз. Высота такая, что все вокруг закружилась, но он не чувствовал страха. Ничего не чувствовал. Только пустоту. Он видел улицу, машины, людей, которые шли под зонтами, спеша куда-то. Они казались такими маленькими, подобно игрушкам. Дэн хотел крикнуть, позвать кого-то, но голос не слушался. Словно его горло было перетянуто шнуром, каждый вдох давался с трудом.

Город раскинулся внизу, как огромный пазл, собранный из света и тени. Отсюда, с высоты, он казался живым – улицы, заполненные медленным потоком машин. Их фары мерцают, точно пульсирующие капли света. Центральная площадь освещена яркими неоновыми вывесками. Похожа на сердце, от которого во все стороны расходятся переулки и проспекты. Так выглядят вены, несущие жизнь в каждый уголок городской вселенной. Здания с зеркальными фасадами отражают серое небо. Тысячами осколков. За плотной завесой дождя виднеется старый парк с колесом обозрения. Его огни едва пробиваются сквозь туман, в точности как далекие звезды.

Под некоторыми перекрестками расположены подземные переходы с искусственной зеленью и светло-жёлтым, словно солнечный, светом. Эти искусственные островки зелени выглядят настоящими больше, чем городские скверы.

Стекла небоскребов, затянутые дождем, превратились в размытые акварели, где город растворился в призрачных очертаниях. На крышах домов горят рекламные баннеры. Их яркие буквы кажутся теперь чужими, ненужными. Внизу, на тротуарах, люди двигаются. Их несет невидимым течением. Зонты – черные, прозрачные, цветные, с детскими рисунками – кажутся странными щитами, защищающими от мира. Но с высоты они выглядят хрупкими, почти бесполезными. Люди идут, сгорбившись, пряча лица, точно стыдясь чего-то. Их фигуры, такие четкие вблизи, отсюда сливаются в одно беспокойное пятно, как если бы город сам пытался стереть их. Только изредка, какой-нибудь яркий зонт – алый, как вспышка, или синий, вроде кусочка неба – вырывается из этой серой массы, напоминает о том, что внизу есть что-то живое, что-то настоящее.

Он смотрел на них и чувствовал, как внутри растет злость. Почему они могут просто идти? Почему они могут быть там, где тепло, свет, жизнь? А он на этой проклятой крыше? Зонты, такие яркие, красивые, стали для него вроде насмешки. Они сейчас там, а он – тут. Они оставались живыми, а он… Он даже не знает, кто он теперь.

Где-то вдалеке, за стеклянными стенами бизнес-центров, светились окна квартир – теплые, желтые, домашние. Они казались такими далекими, недоступными.

Внизу, у подножия небоскреба, плескалась в лужах желтая листва, сбитая в кучу осенним ветром. Ее яркие пятна служили напоминанием о том, что где-то еще существует жизнь. Не такая холодная, не такая чужая.

Внизу расстилался город. Миллионы огней, размытых дождем, мерцали сквозь серую пелену. Машины ползли, как светящиеся жуки. Их гудки едва доносились до крыши, заглушенные завыванием ветра. Там, внизу, кипела жизнь. Чужая. Недоступная. Здесь же, наверху, царила ледяная пустота. Страх перед высотой, неизвестностью, перед этой жуткой, всепоглощающей темнотой внутри. Он опустил взгляд вниз, туда, где под многоэтажкой плескалась в лужах желтая листва. Туда, где, как муравьи, суетились люди. Кто они? Куда они спешат? Что их ждет?

И тут же агония в груди и тяжелый камень напомнили о себе. Тупая, ноющая боль, которая поселилась внутри него и не отпускала теперь ни на минуту. Боль от непонимания, одиночества, чувства собственной ненужности. Боль, которая только росла, разрасталась, пока не заполнила собой все.

Он провел рукой по лицу. Кожа ледяная и влажная. Он посмотрел на свои руки. Они казались полупрозрачными, словно сотканными из тумана. Теперь он уже не сомневался. Он умер. Так случилось. Он умер и мертв. Жесть.

Но… Почему он еще здесь? Почему он не чувствует ничего, кроме боли от камня в груди? Почему не видит света в конце туннеля, о котором так много говорят? Что это за жуткое, невыносимое состояние между жизнью и смертью? Что это? Лимб, край, граница? Сумеречная зона?

Он – призрак? Призрак! Эта мысль, как ледяной душ, окатила его с головы до ног. Призрак. Существо, застрявшее между мирами, которое никто не видит и не слышит, обреченное на вечное одиночество.

Да. Он призрак. Призрак Дэна Берегового, шестнадцатилетнего подростка. Ученика 10 класса ростом 175 сантиметров. Шатена с серо-голубыми глазами, с россыпью конопушек на переносице и щеках, с маленькой родинкой над верхней губой, который ни с того ни с сего покончил с собой, спрыгнув с крыши этого дома. Раньше он еще носил очки и небольшой браслет из паракорда. И заметьте, дорогие зрители, если, конечно, такие все-таки где-то там имеются! Это именно тот Дэн Береговой, который надменно цедил, что себе маленькому он мог бы сказать только одно: «Не будь мудаком – цени то, что имеешь!»

Полный капец!

Почему же ему так жжет в груди? Приложил руку. Под пальцами – страшный грубый шрам. И отвратительное чувство вмешательства. Теперь он со шрамом на груди, со страшным чужеродным предметом рядом с сердцем. Отчего он даже между мирами должен испытывать такую боль бесконечно?! Кажется, Дэн прокричал это в слух, уж как смог.

– Это камень вины, – откликнулся ему хриплый гортанный голос. – Он останется и будет ранить всю оставленную тебе вечность. Он не отпустит тебя. Ты не сможешь покинуть это место уже никогда. Привыкай. Говорят, что страдание очищает. Ничто не проходит безнаказанно. Бесследно.

Если у призраков могут шевелиться волосы на голове, будьте спокойны – у Дэна они торчали дыбом от ужаса. Он медленно повернулся к источнику звука. На облупленном парапете крыши, прямо перед ним, сидел ворон. Но это была не просто птица.

Огромный. Значительно больше кошки, с размахом крыльев, казалось, способным накрыть Дэна целиком. Его оперение, когда-то угольно-черное, теперь отливало тусклым, выцветшим синим. Подобно старой фотографии, на которой время стерло все краски. Перья взъерошены, местами вырваны, будто птица пережила не одну битву с монстрами. На груди виднелись шрамы – глубокие, затянутые кожей, старые следы от чьих-то когтей или зубов. Каждое движение ворона сопровождалось глухим, металлическим скрежетом, его перья состояли из пластин опасного ржавого, но безумно острого железа. Они бряцали, цепляясь друг за друга тысячами лезвий, готовых в любой момент сорваться и полететь в сторону жертвы.

Но больше всего пугали его лапы. Мощные, покрытые чешуйчатой кожей, они заканчивались когтями.  Каждый коготь вроде отточенного клинка. Даже в полутьме они блестели, покрытые тонким слоем льда. Дэн с ужасом представил, как эти когти могут разрывать плоть. Вероятно, делали это уже не раз. Лапы ворона сжимались и разжимались, царапая бетон крыши, оставляя на нем глубокие борозды.

       Ворон стоял неподвижно, лишь его глаза – большие, круглые, почти человеческие – следили за каждым движением Дэна. Золотисто-желтые, с вертикальными зрачками, они горели адским огнем, накопленным за долгие годы. В них не было ни злобы, ни ярости, только пугающая, ледяная расчетливость. Он не был просто птицей, скорее существом, которое знало, что такое смерть. И не боялось её. А может, он и был самой смертью.

Дэн попытался отступить, но ноги не слушались. Он был прикован к месту взглядом этих жутких, пронзительных глаз.

– К-кто ты? – прошептал Дэн, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Ворон склонил голову набок, словно оценивал его.

– Я – Страж, – проскрипел он, и звук эхом отозвался в голове Дэна. – Страж таких мест. Страж тех, кто не найдет покоя.

– Я… Я не понимаю, – пробормотал Дэн. – Что происходит? Почему я здесь?

Ворон взмахнул крыльями, и по крыше пронесся порыв холодного ветра.

– Ты мертв, мальчик, – констатировал он. – Ты перешел черту. И теперь находишься здесь. В межмирье. Между жизнью и смертью.

– Но… Что мне делать? – Дэн чувствовал, как внутри нарастает паника.

– Жить, – просто ответил ворон, и в его голосе прозвучала ирония. – Жить свою новую прекрасную жизнь. Жизнь призрака.

– Но я не хочу быть призраком! – воскликнул Дэн. – Я хочу вернуться!

Ворон снова склонил голову набок.

– Вернуться?  Никуда нельзя вернуться, мальчик. Никогда. Ты сделал свой выбор. Ты спрыгнул с этой крыши. И теперь ты будешь расплачиваться. Недолго. Вечность.

– За что? – Дэн почувствовал, как в груди поднимается гнев.

– За свою слабость, – ответил ворон. – За то, что не нашел в себе сил бороться. За то, что предал тех, кто любил тебя.

Слова ворона, точно ледяные иглы, вонзились в сердце Дэна. Или в то, что теперь было его сердцем.

– Это неправда! – возразил он. – Я… Я не знал! Я не хотел! Я ничего не помню! Наверное, мне было плохо!

– Плохо? – переспросил ворон. – Всем бывает плохо, мальчик. Но не все выбирают смерть. И поверь мне, это очень удобно – ничего не помнить. Но не в этом случае. Нет. Не здесь.

Он сделал шаг вперед. Дэн невольно отступил.

– Теперь ты будешь видеть то, чего не видят другие. Чувствовать то, чего не чувствуют другие. Ты будешь слышать шепот ветра, плач дождя, стоны этого города. Ты будешь видеть горе и боль тех, кто живет в этом доме. Ты узнаешь и почувствуешь страдание каждого, кто любил и потерял тебя! И ты ничего не сможешь изменить.

– Почему? – прошептал Дэн.

– Потому что ты – призрак, – ответил ворон. – Тень прошлого. Эхо упущенных возможностей. Ты больше не принадлежишь этому миру.

– Но… Что я могу сделать? – спросил Дэн, чувствуя, как надежда медленно угасает.

Ворон молчал. Он рассматривал Дэна, как бабочку, приколотую булавкой к доске.

– Ты можешь… Попытаться искупить свою вину, – наконец произнес он.

– Искупить вину? Как?

– Помоги тем, кто еще жив, – ответил ворон. – Предотврати то, что произошло с тобой. Спаси тех, кто стоит на краю.

– Но я – призрак! – воскликнул Дэн. – Меня никто не видит!

– Тебя видят, – возразил ворон. – Тебя видят те, кто умеет видеть. Те, кто чувствует то, чего не чувствуют другие. Твои проводники. Они помогут тебе.

– Но… Почему я? – спросил Дэн. – Почему я должен это делать?

Ворон взмахнул крыльями, и его огромная тень накрыла Дэна.

– Потому что ты – один из них, – проскрипел он. – Ты уже знаешь, что такое стоять на краю. Знаешь, что значит потерять все. Знаешь, что боль никуда не уходит, она становится только сильнее. И будет с тобой. Всегда.

Он посмотрел Дэну прямо в глаза.

– У тебя есть шанс исправить свою ошибку, – каркнул. – Не упусти его.

С этими словами он, лязгая, расправил огромные крылья, тяжело поднялся в воздух и растворился в серой мгле. Дэн остался один на крыше. Он чувствовал себя потерянным и несчастным. Но в глубине души очень хотел, чтобы ворон оказался прав. Тогда у него действительно есть шанс. Искупить свою вину. Спасти кого-то. Найти покой.

Дело было за малым, найти проводников. Всего-то. Внизу, в одном из окон многоэтажки, вспыхнул свет. Дэн вздрогнул, словно его ударило током. Это было окно его квартиры. Там, где он… Жил. Раньше.

Он смотрит. Сквозь мокрое стекло виден был только силуэт матери. Евгения. Его Женька. Так он ее называл, когда хотел поддразнить. Она, смеясь, говорила, что Женька – это какая-то девушка на выданье, а она, вообще-то, Евгения Александровна Береговая, интеллигентка в третьем поколении, серьезный специалист и мать оболтуса. И тут же обнимала его, целуя в макушку.

Сейчас она стояла у окна, обхватив себя руками. Дэн видел, как она что-то делает на подоконнике. Сначала он не мог понять, что именно. А потом увидел. Свеча. Она зажгла свечу и поставила ее на окно. Сердце – или то, что от него осталось – сжалось от боли. Он знал, что это значит. Их традиция. Когда ему становилось страшно, не мог уснуть или за окном гремела гроза, она зажигала свечу и ставила на окно.

«Чтобы тебя не нашла тьма, – шептала она. – Чтобы ты знал, что я рядом».

Дэн закрыл глаза. Воспоминания. Они нахлынули на него, и сразу камень в груди заворочался, задавил, заболел. Но он все равно не мог остановиться. Только когда становилось уже невыносимо больно, прижимал руку к груди и кренился на бок, к холодной крыше. Как будто она могла принести облегчение. Спасти его.

Вот он маленький, лет пяти, сидит у Женьки на коленях, она читает ему сказку про рыцаря и злого дракона. Ему страшно. Он боится дракона, прячется у нее под мышкой. А она смеется и говорит, что дракон – это метафора, что бояться нужно не драконов, а собственной трусости.

Вот он уже подросток, лет тринадцати, слушает в наушниках Nirvana, а она делает вид, что не слышит, хотя наверняка ей режет слух эта какофония звуков. Потом она подходит к нему, снимает наушники и говорит: «Знаешь, Данилка, а я в твоем возрасте слушала Led Zeppelin. Тоже ничего ребята». И они вместе смеются.

Вот он уже почти взрослый, пятнадцатилетний, рассказывает ей про книгу «Автостопом по галактике», про полотенце и ответ на главный вопрос жизни, вселенной и всего остального. Она слушает его с горящими глазами, а потом говорит: «Знаешь, Данила-мастер, а ведь Дуглас Адамс гений! Он научил меня относиться к жизни с юмором, даже когда все идет к чертям наперекосяк».

Она всегда была такой. Хохотушка и насмешница. Душа компании. Легкая на подъем. Умела радоваться жизни, даже когда жизнь подкидывала ей лимоны. Она умела находить свет даже в самой темной ночи.

А он… Он предал ее. Он оставил ее во тьме. Беззащитную. Страдающую. Одну. Дэн открыл глаза и посмотрел на окно. Евгения все еще стояла там, у свечи. Он видел ее лицо. Красивое, измученное, заплаканное, но все еще его, самое любимое. Всегда казалось, что она выглядит намного моложе своих сорока пяти лет. Может быть, потому что она умела радоваться жизни. Может быть, потому что она любила его.

Отец… Он ушел из семьи, когда Дэн был еще совсем маленьким. Звонил изредка, поздравлял с днем рождения, присылал какие-то деньги. Но настоящего участия в его жизни никогда не принимал. Дэн злился на него, обижался. Считал его трусом и предателем.

А Женька… Она заменила ему и отца, и мать. Она работала на двух работах, чтобы он ни в чем не нуждался. Поддерживала его во всех начинаниях. Верила в него, даже когда он сам в себя не верил. Он любил ее больше всего на свете. Но никогда не умел это говорить. С ней он всегда был таким стеснительным, замкнутым, неумеющим выражать свои чувства.

Сейчас жалел об этом. Больше всего на свете. Он хотел крикнуть ей: «Женька!». Но знал, что она не услышит. Он призрак. Тень прошлого. Эхо упущенных возможностей.

Вспомнил их любимые песни. Nirvana, Radiohead, Linkin Park… Он слушал такую мрачную музыку, а она никогда не жаловалась. Просто говорила: «Главное, чтобы тебе нравилось, Данила».

Он вспомнил книги, которые они читали вместе. «Автостопом по галактике», «Sapiens», «Нейромант»… Она очень поддерживала его увлечение книгами, даже когда он читал всякую «чернуху» и «киберпанк».

Он вспомнил Лену, девочку с красными пандами с пятого этажа. Она была в него влюблена, а он… Боялся признаться себе в том, что она ему тоже нравится. Он боялся любви. Боялся всего на свете. А теперь у него уже и не будет ничего. Вообще ничего.

И вот теперь он здесь. Призрак на крыше. А Женька там, внизу, зажигает свечу, чтобы его не нашла тьма.

Дэн закрыл глаза, лег на холодную крышу своим истерзанным боком. Он не знал, могут ли призраки плакать. Но он плакал. О потерянной жизни, несбывшейся любви, о своей матери.

Он дал себе слово, что сделает все возможное, чтобы помочь ей пережить весь этот кошмар. Доказать ей, что он не пропащий. Что любит ее. Он рядом. Теперь целую вечность.

ГЛАВА 2. ПРАВИЛА МИРА.

Тихая осенняя ночь опустилась на город. Дэн остался один на крыше под мелким моросящим дождем. Тот проникал сквозь него, оставляя на коже мурашки, хотя он больше не чувствовал своего тела так, как раньше. Холод был другим – не таким, как при жизни. Он не заставлял дрожать, а скорее обволакивал изнутри. Точно кто-то лил ему в душу ледяную воду.

Сначала он пытался отвлечься. Считал огни в окнах, представлял, что происходит за каждым из них. Каждый светящийся квадратик казался ему маленьким миром, в котором кипела жизнь. Там, за стеклами, люди ужинали, смеялись, ссорились, смотрели фильмы. Там была жизнь, настоящая, яркая, а он был здесь, наверху, в этом странном, холодном пространстве, где даже дождь казался чужим.

Ему было страшно. Не так, как в детстве, когда он боялся темноты под кроватью, а глубже, острее. Каждый шорох, скрип металла заставляли его вздрагивать. Ему мерещились когти и клюв ужасного Стража, будто бы следящего за ним из темноты. Дэн несколько раз поскользнулся на мокром бетоне. Его охватила паника: «А что, если я упаду? Опять?». Но потом он ворчал себе под нос: «Призрак, упавший с крыши, дважды – это уже совсем не смешно».

Камень вины, который он носил в груди, болел, но уже не так сильно. Он привык к этой боли, как привыкают к старой ране, что ноет перед дождем. Иногда он даже забывал о ней. Особенно, когда смотрел вниз, на город, который когда-то был его домом.

Он заметил, что в их квартире нет света.

«Мама уехала к бабушке», – подумал он.

Евгения всегда так делала, когда ей было тяжело. Она уезжала к своей матери, чтобы побыть в тишине. Вдали от всего, что напоминало о потере. Дэн представил, как она сидит на кухне, пьет чай и смотрит в окно. Ему стало так грустно, что он закрыл глаза.

Но потом увидел свет в окне Лены. Она дома. Её окно было одним из тех, что светились в темноте. Но, в отличие от других, оно притягивало его как магнит. Дэн видел её через приоткрытое окно: в наушниках, в коротком топе и маленьких шортиках, она кружилась по комнате, обнимая новую мягкую игрушку – красную панду. Её движения были такими легкими, такими свободными, что Дэн не мог оторвать глаз. Она танцевала так красиво, что у него перехватило дыхание. Он никогда не видел её такой. В школе она всегда была немного скромной, замкнутой. Здесь же, в своей комнате, она казалась другой – живой, настоящей. Её волосы, обычно собранные в хвост, теперь рассыпались по плечам, и каждый поворот головы заставлял их развеваться, как светлое облако. Дэн чувствовал, как что-то сжимается у него внутри. Ему было стыдно подглядывать, но он не мог остановиться.

Через приоткрытое окно до него доносилась музыка. Он не мог разобрать слова, но ритм такой заразительный. Он сам начал слегка покачиваться в такт. Подтанцовывать. Лена смеялась, крутилась, подбрасывала панду в воздух и ловила её. Дэн почувствовал, как его щеки горят. Ему хотелось крикнуть, позвать её. Он знал, что она не услышит.

Коридор школы пах мелом, пылью, дешевым стиральным порошком и чем-то неопределенным из столовой. Обычно он недолюбливал этот запах, но в тот день… В тот день этот запах стал частью чего-то особенного, незабываемого.

Он опаздывал, бежал, как обычно, на урок алгебры. В наушниках гремел Ghostemane, пытаясь заглушить нарастающее чувство тревоги перед контрольной. И вдруг – столкновение. Словно бы врезался в невидимую стену. Книги, тетради – все разлетелось по затоптанному полу коридора.

Лена. Она стояла перед ним, растерянная, с высоким хвостом своих дивных светло-русых волос. Ее зеленые глаза смотрели на него с удивлением и… Кажется, испугом. Она уронила учебники. Его учебники тоже валялись рядом.

Он машинально опустился на корточки, помогая собирать разлетевшиеся книги. Пальцы их случайно соприкоснулись. Его сердце пропустило удар. Он почувствовал сильный, почти электрический разряд, пробежавший по всему телу.

Поднял голову. И столкнулся с ее взглядом. Их лица оказались совсем рядом. Так близко, что он мог разглядеть каждую ресничку, каждую родинку! Так близко, что он почувствовал ее дыхание на своей коже.

И запах. Боже, этот запах! Ваниль. Сладость. Не приторная, а нежная, обволакивающая. И еще что-то. Неуловимое, пьянящее, оно сводило его с ума. Он не мог понять, что это. Может быть, запах ее кожи? Может быть, запах ее волос? Может быть, запах ее души?

Он никогда раньше не был так близко к девушке. Не чувствовал ничего подобного. Все его тело враз напряглось как струна. Дыхание остановилось. Он боялся пошевелиться, боялся разрушить этот момент.

Она улыбнулась. Мило, робко, но улыбнулась.

– Спасибо, Дэн, – просто сказала она. Наверное, с таким звуком шелестят крылья ангелов.

В этот момент его сердце взорвалось. Тысячей маленьких звездочек, осветивших все вокруг. Ему казалось, что он сейчас упадет в обморок. Что он просто не выдержит такого напряжения. Он чувствовал, как кровь прилила к лицу, как горят щеки. Он не знал, что сказать. Он просто молчал, глядя на нее как дурак.

Слышал, как гулко стучит его сердце в ушах. Ему казалось, что все вокруг исчезло, что остались только они. Вдвоем. Он поднялся, как пьяный, протянул ей руку, помогая встать. Лена взяла его ладонь. Пальцы коснулись ее кожи. Теплой и мягкой. Он снова почувствовал электрический разряд.

Он пробормотал невнятно что-то вроде «пожалуйста» и, не дожидаясь ответа, выбежал из школы во двор. Ему нужен был воздух. Нужно было прийти в себя.

Во дворе курили знакомые парни. Он никогда раньше не курил в школе. Считал это глупым и вредным. Но сейчас ему нужна была сигарета. Что-то, что вернет его в реальность, что поможет успокоиться.

Он подошел к парням, попросил сигарету. Пальцы тряслись, как у какого-нибудь наркомана. Он еле-еле смог прикурить. Затянулся. Горький дым обжег горло. Ему стало немного легче.

Он еще долго стоял во дворе, курил и смотрел на небо. Думал, что сошел с ума. Никогда раньше не чувствовал ничего подобного. Не знал, что это. В тот момент он был так потрясен и счастлив каким-то новым, незнакомым ему ощущением, что еще долго не мог забыть такой пустячок. Столкновение в коридоре. Рассыпавшиеся книги. Случайное прикосновение пальцев. Улыбка Лены. И этот запах. Запах ванили и чего-то еще, сладкого и прекрасного. Не понимал. Но ему это нравилось. Очень.

Все так просто, но он запомнил этот момент навсегда. Он пересматривал его в голове тысячи раз, словно любимый фильм. Он мечтал о Лене. Он хотел быть рядом с ней. Снова почувствовать этот запах.

Теперь же, глядя на нее из своего призрачного мира, он понимал, что уже не сможет сказать «пожалуйста» или «спасибо». Он не сможет коснуться ее руки, ничего уже не почувствует. Все пропало. Она даже не узнает, как ему нравилась.

Он призрак, а она – жива. Ничего уже не будет. Никогда. Лена вдруг остановилась, подошла к окну и выглянула наружу. Дэн замер, боясь, что она его видит. Но её взгляд скользнул мимо, устремившись куда-то вдаль. Она сняла наушники, и на мгновение воцарилась тишина. Потом она вздохнула, обняла панду и прижала её к себе. Дэн почувствовал, как камень вины остро и горько отозвался в его груди. Хотел крикнуть. Но знал – она не услышит.

Он остался один. Снова один.

Внезапный шорох. Дэн обернулся, ожидая увидеть Стража, но это была только кошка – правда, такая, какой он никогда не видел. Сидит в нескольких шагах от него. Палевая шерсть слегка взъерошена, а зелёные глаза светятся в темноте, будто пара холодных изумрудов. Большие куполообразные уши, как у древнеегипетских кошек. Длинные стройные ноги, которые делают её похожей на изящную статуэтку, выточенную из оникса.

Но это не статуэтка. Это воительница.

Её мускулистое тело покрыто шрамами – тонкими белыми линиями, пересекающими шкуру, точно карту сражений. Один из шрамов шёл через левый глаз и уходил к затылку. Но он не портил, а лишь добавлял величия. Хвост, длинный и гибкий, слегка надломлен на кончике. Что не мешало ему двигаться с силой и грацией змеи. Зубы, мощные и острые, сверкали в темноте.

Кошка смотрела на него с таким выражением, будто понимала, что он не принадлежит этому миру. Дэн протянул руку, но она фыркнула и отпрыгнула в сторону.

– Не трогай, – произнесла она, голос звучал странно, с тягучим акцентом, который Дэн не мог точно определить.  – Я не для того, чтобы гладить.

Дэн замер. Кошка говорила. Не просто мяукала, а говорила. И он мог поклясться, что половину ее слов слышал, даже когда она не открывала рта. Он хотел что-то ответить, но слова застряли в горле.

– Ты видишь меня, можешь общаться со мной? – наконец выдавил он.

Кошка усмехнулась, если это можно было назвать усмешкой. Длинные, жесткие усы шевельнулись и снова застыли.

– А ты можешь слушать, – ответила она, медленно обходя его по кругу. – Это уже что-то. Обычно призраки только ноют и стонут. Ты, по крайней мере, не ноешь. Пока. Разве тебе не больно? А должно бы!

Дэн не знал, что сказать. Кошка казалась такой… Циничной.

– Кто ты? – наконец спросил он.

– Я – Непрощающая, – ответила она, гордо подняв голову. – И не спрашивай, почему. У меня нет времени на рассказы.

– Но… Ты говоришь со мной.

– Потому что ты интересный, – кошка остановилась и прищурилась. – Ты не просто призрак. Ты… другой. Я таких раньше не встречала.

Дэн почувствовал, как его сердце – или то, что когда-то было сердцем, – забилось чаще.

– Ты встречала других призраков?

– Конечно, – кошка фыркнула. – На крышах их полно. Они все такие… Жалкие. Но ты… Ты ещё не совсем потерян. Хотя это еще вопрос…

Она подошла ближе, её зелёные глаза сверкнули.

– Слушай, мальчик, – сказала она, голос стал чуть мягче. – Ты не первый, кого я вижу в таком состоянии. Но ты, возможно, первый, кто ещё может выбраться.

В груди Дэна что-то ёкнуло.

– Я даже не могу спуститься с этой крыши. И камень так давит, так давит…

– О, вот ты и начал ныть. Мало ли, кого давят. Камни. Или что еще. А двигаться по дому ты сможешь. Со временем. Если очень постараешься и не будешь доставать Стража капризами. Иначе, – кошка усмехнулась, – ты узнаешь, что быть призраком не так уж и плохо. И все может быть намного, намного хуже. Но это не значит, что никогда не узнаешь.

Она вдруг повернулась и махнула хвостом.

– Пойдём. Познакомлю тебя с одним… Существом. Фу! Но тебе он поможет.

Дэн колебался, но кошка уже шла вперёд. Ее длинные ноги легко переступали через неровности. Она двигалась с такой уверенностью, точно знала каждый камень, выступ, провод. Дэн последовал за ней, чувствуя, как холодный ветер пробирается через него насквозь, но теперь почти не обращал на это внимания.

– Ты… Ты часто помогаешь призракам? – спросил он, стараясь не отставать.

Кошка остановилась и обернулась. Её зелёные глаза презрительно сузились.

– Я никому не помогаю. Никогда, – сказала она, все с тем же тягучим акцентом. – Я просто иду своим путём. Иногда наши пути пересекаются. Вот и всё.

– Но ты сказала, что познакомишь меня с кем-то…

– Да, – кошка фыркнула. – Но это не значит, что я тебе помогаю. Просто… ты интересный.

Она снова двинулась вперёд, и Дэн последовал за ней. Они шли молча, только ветер шумел в ушах, а где-то вдалеке слышался гул города. Кошка казалась такой уверенной, такой… Свободной. Дэну хотелось быть таким же – сильным, независимым, непрощающим, но он знал, что, скорее всего, это невозможно.

– Почему ты такая… Сильная? – он запнулся, подбирая слова.

Кошка остановилась и обернулась.

– Потому что у меня нет выбора, – протянула она. – Жизнь – это борьба. Либо ты побеждаешь, либо тебя стирают в порошок. Я выбрала побеждать.

– Но… Ты же кошка.

– И что? – она усмехнулась. – Ты думаешь, только люди могут быть сильными? Ошибаешься. Мы, кошки, знаем, что такое настоящая сила. Мы не цепляемся за прошлое, как вы. Мы живём здесь и сейчас. И мы, когда прыгаем с крыш, выживаем. Потому что ценим жизнь.

– А я… Я не могу жить. И даже не могу умереть. Я просто… Застрял.

Кошка посмотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то, что Дэн не мог понять.

– Ты ещё не понял, – сказала она. – Ты не совсем мёртв. Пока. И у тебя есть путь. Тебе придется его преодолеть. Иначе, ты встретишься со Стражем еще раз.

– И что будет? – совсем устало спросил Дэн.

– Тебя сожрут. Не сразу. По частям. Ужасно долго и больно. Лучше уж камень вины, – не изменяя голоса ни на йоту, через плечо ответила Непрощающая.

Она вдруг остановилась и махнула хвостом.

– Вот он.

Дэн посмотрел вперёд и увидел толстого рыжего кота. Он сидел на краю крыши, с наслаждением ел рыбку. Шерсть блестела в свете луны, а глаза были маленькими и довольными, такими же зелёными, как у Непрощающей.

– Это твой проводник, – сказала кошка. – Он покажет тебе, куда идти дальше.

– Откуда ты столько про это знаешь? – растеряно спросил Дэн. – А ты?

– Я? Видишь ли, у кошек девять жизней. Будем надеяться, – она усмехнулась. – Я просто иду своим путём.

И прежде чем Дэн успел что-то сказать, она развернулась и прыгнула на соседнюю крышу. Её силуэт на мгновение замер на фоне луны, а затем исчез в темноте.

– Привет тебе, призрачно-долго-болтающий! – крикнул кот Дэну, облизал свою рыжую лапу и, будто выполняя хорошо отрепетированный ритуал, подал для рукопожатия. – Мартын.

Дэн пожал лапу, удивленный такой фамильярностью.

– Очень приятно, – сказал он, хотя и чувствовал себя немного неловко. Призраки обычно не здороваются с котами, тем более с такими вальяжными и самоуверенными.

Котище осмотрел его внимательно, с головы до ног, словно оценивая качество товара. Видимо, остался доволен, потому что промурлыкал себе под нос:

– Ничего так экземплярчик наша крыша нам доставила! А то все вороны да голуби. Скукота. – И, словно вспомнив что-то важное, добавил: – Тебе говорили, что ты странный? Прям очень?

– За последний час мне это сказали раз сто! – обижено нахмурился Дэн и даже отступил на шаг назад. Вот еще, будет он всяким котам навязываться. И не надо ему ничего, ну совершенно ничего.

– Да ладно тебе! Не обижайся! Я же в хорошем смысле, – примирительно зачастил рыжий, прищурив свои зеленые глаза. – Буду тебя знакомить с правилами. Слушай и запоминай, так как никаких инцидентов нам тут не нужно. И, упаси Боже, явлений Стража – тем более. А то и ты не поправишься, и мы тут, понимаешь ли, не разжиреем. А перспектива всю жизнь ловить мышей в подвале меня, признаться, совершенно не вдохновляет.

Кот сел, шевельнул усами и обвил лапы своим роскошным хвостом. Мартын явно относился к британской породе, но с заметными признаками «уличного» происхождения. Его красно-черепаховая шерсть выглядела густой и плюшевой, как у игрушечного медвежонка, которого долго и старательно любили. А потом забыли под дождем. Она местами свалялась, сбилась в колтуны – результат не всегда тщательного ухода и бурной молодости. Которую он явно провел в уличных баталиях за сердце какой-нибудь кошечки или за особо лакомый кусок рыбы. Мартын был крупным котом, с мощным костяком и внушительным животом, который старательно скрывал, втягивая в себя воздух.

– Да, я знаю тебя, – улыбнулся Дэн. – Ты живешь рядом со мной, вернее, жил, в четырнадцатой квартире. У Ольги Михайловны. Мы же соседи! Были, – спохватился Дэн и почувствовал, что его губы предательски дрогнули. Еще не хватало разреветься перед этим толстяком.

Мартын приблизился к Дэну, сочувственно заглянул ему в лицо своими огромными глазищами, в которых отражалась целая вселенная кошачьей мудрости и понимания.

– Никогда не утверждай, что ты что-то знаешь наверняка, – пропел он своим низким голосом, бархатным баритоном, и потянулся во всю длину, выгибая спину. Зевнул, обнажив розовый язык и острые зубы. – Пусть для тебя это будет первым правилом. Теперь второе. Никогда не показывайся людям, они не должны тебя видеть. И чувствовать. Все, что ты делаешь, должно оставаться в тени. Как будто все просто случается, само собой. Понял? Никаких фокусов, никаких спецэффектов. Будь как ветер. Или как мышь в ночи.

Мартын вскочил на высокий парапет рядом с Дэном. Теперь большие, круглые, изумрудно-зеленые глаза кота находились напротив лица Дэна. В них читался интеллект, хитрость и легкая грусть. Кот точно знал какие-то тайны, недоступные простым смертным. Сразу было понятно, что Мартын – очень наблюдательный кот, замечает все детали, происходящие вокруг него. И делает выводы, которые поразили бы любого философа.

– И последнее на сегодня. Но не последнее в принципе. – Кот важно поднял лапу, демонстрируя острые когти. – Всегда прислушивайся к скрежету. И если тебе кажется, что ты слышишь – тебе уже не кажется. Беги, исправляй то, что наворотил. Страж никогда не появляется внезапно. Почти никогда. А когда появляется… Ну, ты поймешь. И лучше, чтобы ты никогда этого не увидел.

Круглая с пухлыми щечками и маленьким розовым носиком морда была совсем рядом с Дэном. Небольшие, закругленные, с кисточками на кончиках ушки вздрагивали, прислушиваясь к звукам вокруг. Мартын был очень чутким котом. Слышал то, что другие и представить себе не могли. У него была своя собственная система оповещения о надвигающейся опасности.

– А можно я спрошу? – поинтересовался Дэн и получил благосклонный кивок. – А почему Непрощающая называет тебя существом?

Мартын стушевался, глаза его заметались, короткие толстые лапки с мягкими подушечками вдруг выпустили острые коготки, царапая старый рубероид. Длинный пушистый хвост нервно стегнул крышу.

– Это очень, очень, очень семейная история! – мяукнул он и еще раз стегнул хвостом. – И я бы попросил тебя больше не вспоминать этот неприятный… Эпитет!

Дэн улыбнулся.

– Обалдеть, – восхитился он. – У тебя такой богатый словарный запас! И ты очень умный и талантливый, только такой кот может мне помочь.

Мартын с недоверием смотрел на Дэна прищуренными глазами, как будто пытаясь разгадать его истинные намерения.

– Ты тоже – приятный! – протянул он, не особенно уверенно и еще раз, на всякий случай, хлестнул хвостом. Потом совсем убрал когти и, уже более дружелюбно, пододвинулся к мальчику. – А ты действительно думаешь, что я талантливый?

– А то! – лихо ответил Дэн. – Ты же тут главный по крышам? И еще у тебя такой голос… Артистичный.

Мартын еще ближе пододвинулся к нему и теперь терся своим, наверное, теплым боком о ноги призрачного знакомого. Пытаясь согреть его своей пушистой шкуркой.

– И я очень, очень много занимаюсь, развивая свой запас слов и даже символов! – мяукнул он и пристально уставился на Дэна, точно пытаясь поймать его на неискренности.

Дэн попробовал погладить Мартына, но получилось не очень. Его рука прошла сквозь кота, словно сквозь дым. Он вздохнул и совершенно честно сказал:

– Знаешь, Мартын, ты за последнее время, что я провел на этой крыше… Самое лучшее, что было в моей новой жизни!

Глаза кота стали еще больше, наполнились влагой, готовые в любую секунду пролиться слезами. Он смахнул лапой с мордочки (ах, соринка, соринка! Может, это и не соринка вовсе, а просто кошачий способ скрыть смущение) и крепче прижался к Дэну. Надеялся, что мальчик сможет защитить его от каких-то неведомых, но явно пугающих кошачье сердце вещей.

– Знаешь, – тихо всхлипнул он, – мне кажется, у нас с тобой все получится. Ты такой… Правильный призрак. Сделан по лекалам, как это у вас, у людей, говорится.

Кот и мальчик обнялись, сидя на холодной крыше под бледным светом луны, которая внимательно наблюдала за ними, как за двумя чудаками, нашедшими друг друга в этом огромном мире. Шерсть кота искрилась, сверкала миллионами маленьких искр. Отражала лунный свет, создавая вокруг них сияющий ореол. Может, хоть он сможет немного согреть их в эту прохладную ночь. Мартын повернул морду к Дэну, но не мог выразить словами то, что чувствовал.

– Мне так давно не приходилось общаться с адекватными призраками, ты просто не представляешь! – вздохнул он, выдыхая теплый, с ароматом валерьянки, воздух. – Мы отлично проведем отпущенное нам время. Я завтра же познакомлю тебя с нашими. Их немного в нашем подъезде, но ребята – золотой запас, бриллианты чистой воды! Вот увидишь, они тебе понравятся.

– Понравлюсь ли я им? – вздохнул Дэн, отводя взгляд в сторону. Он не был уверен в себе, в своей нужности. Он уже потерял все, чем дорожил, а теперь боялся, что его отвергнут и здесь. В этом странном и непонятном мире.

– Конечно! Обязательно! – всполошился Мартын, словно почувствовав его сомнения. Он даже суетливо забегал вокруг мальчика, стараясь его подбодрить своей энергией. – Ты просто не представляешь, сколько неблагодарных, агрессивных призраков мы вынуждены были пережить на этой крыше! И не сосчитать! Вечно недовольные, ноющие, вечно им что-то не так. А ты – совсем другое дело! Ты… Ты – как глоток свежего воздуха! Как… Как свежая сметана для кота!

– Скажи, Мартын, – спросил Дэн, не глядя на кота, по-прежнему ощущая себя неловко. – А куда они потом девались, эти неадекватные, несчастные призраки? Куда они ушли?

Мартын погрустнел, сел рядом и ткнулся своим розовым носом в призрачную руку Дэна. Пытаясь разделить его печаль, желая сказать: «Не бойся, я с тобой».

– Они не ушли, – прошептал он, голос еле слышно дрожал. – Почти все здесь и остались. Почти. И никуда не уходят.

– Ты мне их покажешь? – шепотом спросил Дэн, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Холодный ветер прошелся по его коже, хотя ветра на крыше не было. Женька говорила: «гусь прошел по твоей могиле»! И делала страшные глаза. Оказывается, это совсем не смешно. Вообще.

Мартын неопределенно покачал головой.

– Когда-нибудь, дорогой, когда-нибудь ты обязательно их увидишь. Только… Не торопись. Это тяжелое зрелище. Тебе будет очень больно. Может, даже больнее, чем камень вины. Ты постарайся, чтобы у тебя все пошло по-другому. Не так, как у них всех. Постарайся, чтобы твоя история отличалась от других подобных историй. Мне очень хочется, чтобы тебе повезло. Или как там у вас, у людей, это называется? Чтобы удача улыбнулась тебе.

– Спасибо, котик. – Дэн опять попробовал погладить Мартына, но его рука снова прошла сквозь кота. Не получилось. Он вздохнул, вспоминая, как раньше, живым, гладил кота. Этого же Мартына. – Только так говорится у людей. В настоящее время ко мне, да и к тебе это совершенно не относится. Ты – кот, я – призрак. И все. Конец.

Зеленые глаза кота светились в темноте, как две крошечные звезды, оказавшиеся совсем рядом. И в этих глазах отражалось столько всего: сочувствие, понимание, надежда.

– Тебе уже нельзя отчаиваться, мальчик, – мягко сказал Мартын, слегка прижавшись к Дэну, стараясь передать ему хотя бы немного своего тепла. Что, впрочем, было совершенно невозможно. – Только двигаться вперед. И из своего опыта, небольшого, если считать от начала времен, скажу тебе, что абсолютного конца, оказывается, не существует. Есть только движение. Только движение. Только… Вечная дорога. Путь.

«Опять какой-то путь и дороги!» – засыпая, думал Дэн.

– Бедный ребенок, он даже не представляет, что его ждет на этой крыше! – проваливаясь в сон, бормотал Мартын.

Они уснули рядом, укрытые одеялом из звезд, которое расстелила над ними ночная мгла. Дэн впервые не боялся. Пока. И чувствовал себя не одиноким. Наверное, страх и боль, как и все остальное, были еще впереди.

ГЛАВА 3. ПОДЪЕЗД – КАК МИКРОСИСТЕМА ЖИЗНИ

Подъезд высотки, где когда-то обитал Дэн, был типичным представителем своего класса – ничем не примечательным, но по-своему уютным и живым. Здесь, как в капле воды, отразилась вся палитра человеческих эмоций и характеров. Создалась неповторимая атмосфера, которая часто встречалась в этом городе. Да и в других городах тоже.

Иногда случалось, что кто-то забывал вынести мусор вовремя, и тогда подъезд наполнялся специфическим ароматом. Напоминающим о забытых надеждах и несбывшихся мечтах. Мусорные пакеты, оставленные у дверей, тихо благоухали. Пока какая-нибудь сердобольная душа, не выдержав натиска вони, не решалась отнести их куда следует, тихо ворча себе под нос о нерадивых соседях.

Зато, в противовес этому мусорному безобразию, там же, у лифта, разгорались нешуточные страсти. Влюбленные парочки, позабыв обо всем на свете, целовались, прижавшись друг к другу. Их чувства пронзали весь подъезд теплом и светом, как яркое солнце пробивается сквозь серые стены.

Кто-то очень ждал кого-то, сидя на подоконнике между этажами, страдая и глядя на луну, надеясь, что она подскажет ответ на мучающий вопрос. Их взгляды, полные тоски и ожидания, пронизывали весь подъезд. Напоминая о том, что в жизни есть не только радость, но и печаль.

Некоторые жители выносили на подоконник подъезда горшок с зеленым растением, которому больше не было места в квартире. Это несчастное сиротливое растение, забытое всеми, тихо чахло. Пока не находился другой обитатель, который начинал поливать и подкармливать его. И тогда, ни с того ни с сего, оно вдруг расцветало и радовало взгляд пробегающих мимо жильцов, сообщая о том, что даже в самых темных уголках жизни всегда есть место для чуда.

Кто-то плакал в подъезде, потому что нельзя было расстраивать домашних, а слезы, как известно, нужно где-то выплакать. И подъезд, как верный друг, принимал их печаль, не требуя ничего взамен.

А некоторые подрастающие особы, когда им было запрещено надевать короткие юбки и краситься, прятали в переходах пакеты с вещами и переодевались здесь же, вздрагивая от холода и ужаса быть разоблаченными. Их бунтарский дух наполнял весь подъезд энергией протеста и жаждой свободы.

Случалось, что кто-то из соседей падал и спал прямо на полу в измененном сознании, а иногда и не только спал… Потом бежал, в страхе, оставляя за собой подозрительные мокрые следы. И тогда весь подъезд объединялся. Долго еще неслись крики и проклятия вдогонку негоднику, пытаясь изгнать зло из своего общего дома.

Зато, нечасто, но так тоже случалось, в него вносили младенцев из роддома, будто драгоценные сокровища. Или белокрылых невест в их шуршащем великолепии. И тех, и других, словно ангелов, спустившихся с небес. И весь подъезд наполнялся радостью и надеждой, помня, что жизнь продолжается. Несмотря ни на что.

В общем, все было, как обычно, даже лучше. Потому что жильцы являлись сплоченным коллективом собственников. Все проживали достаточно давно и знали друг друга «как облупленных». И, несмотря на все недостатки и странности, любили свой подъезд. И свой дом.

Питомцев в подъезде тоже предостаточно. Собаки лаяли, кошки мяукали, птицы щебетали, создавая неповторимый звуковой фон. Иногда случались казусы: собаки дрались, кошки рожали котят в неожиданных местах, птицы вылетали в открытые окна. И все ругались друг с другом, обижались, даже обещали писать жалобы куда следует. Но, как правило, не писали. Потому что, в конце концов, все понимали, что животные – это часть их жизни. Без них было бы скучно и одиноко. Домашние животные тоже не скучали. Они чувствовали себя здесь совершенно свободно и очень комфортно.

В двадцать третьей квартире на шестом этаже тихо проживала старушка Агафья Петровна. Дети ее, получив назначение на далекий Север, уехали, прихватив любимых внуков. А те, в свою очередь, не смогли взять с собой свое сокровище – паука-птицееда – и оставили его бабушке. А что? В детстве Агафья Петровна доила корову, и уж с       птицеедом Пушком она должна была справиться на ура. И Агафья Петровна, вооружившись лупой и книгой о пауках, принялась осваивать премудрости ухода за экзотическим питомцем, тихонько напевая себе под нос старинные русские песни.

В двадцать второй квартире жили настоящие цирковые артисты. Правда, они уже давно отсутствовали, так как уехали всем своим беспокойным семейством на гастроли в далекие теплые страны. Соседи восхищались их успехами. Особенно они радовались, что циркачи забрали с собой в поездку ламу Стеллу, которая проживала вместе с ними в квартире, на том же шестом этаже. Нет, соседи любили животных, им в голову не могло прийти, что лама может кому-то помешать. Но пока Стелла получала солнечные ванны где-то в тропиках, жильцам было как-то спокойнее. У одной дамы даже перестал дергаться глаз, а у другой – уменьшилось количество выпитого эксклюзивного коньяка и даже валерьянки.

В двадцать первой квартире жила семья, помешанная на зомби-апокалипсисе. Глава семьи, Геннадий, был убежден, что рано или поздно зомби захватят мир, и нужно быть готовым к этому. Он закупал консервы, оружие, учился выживать в экстремальных условиях, используя для этого лестничную клетку. Не часто, раз пять в неделю, он устраивал учения, пугая соседей криками и странными звуками. Его главным помощником был крупный серый Крыс-разведчик, которого звали просто, по-мужски, Шрам. О Геннадии ходило много слухов и даже легенд. Говорили, что он раньше служил в ВДВ и участвовал в настоящих операциях, но это, конечно, никто не знал наверняка. И ни у кого из соседей не было мысли, что можно смотреть на него недостаточно искренне. Потому как, знаете, вот придут зомби, и что? И куда бежать? А тут свои люди и крыс. Все очень уважали Шрама. Особенно, когда он улыбался. Просто, сдержанно, по-мужски. Эта улыбка говорила о многом, и лучше было не знать, о чем именно.

В двадцатой квартире жили экстрасенсы. Нет, ранее у них были другие, менее благозвучные специальности, о которых соседи предпочитали не вспоминать. Но со временем, словно по мановению волшебной палочки, оказалось, что у них открылось множество нужных, полезных навыков и возможностей. И они, недолго думая, решили воспользоваться этим даром во благо общества.

Самое главное – это понимание языка змей. Дар, конечно, спорный, но в умелых руках превращался в мощное оружие. И да, они завели себе удава. Кассандра предсказывает результаты футбольных матчей (чем немало помогала мужской половине подъезда), указывала местонахождение потерянных вещей (особенно это ценили рассеянные старушки) и помогала выбирать подходящих партнеров для жизни (что вызвало нескрываемый интерес у одиноких сердец). Она была идеальным удавом, очень спокойной и уравновешенной. Кассандра ощущала тонкую связь с потусторонним миром. Могла чувствовать присутствие духов и предсказывать смерть (хотя бы в косвенной форме), об этом знали все. И очень-очень ценили Кассандру. И хозяев-экстрасенсов. Потому что, кто знает, что может случиться завтра? Лучше быть в курсе событий.

И даже их Всеслав, который вырос, отрастил волосы до пояса, ходил весь в черном, с ожерельями из зубов животных и драконов, черепами и прочими необходимыми атрибутами саморазвития, бормоча какие-то ужасные заговоры, в подъезде считался своим парнем. К тому же теперь он не отзывался на свое имя, а только на перефразированную фамилию. Темный. Этот мрачный персонаж вызывал у соседей одновременно страх и любопытство. Соседи глубоко сочувствовали экстрасенсам. Потому что это, конечно, еще не зомби-апокалипсис, но уже где-то рядом. Спасало одно: Всеслав нечасто показывался в родном подъезде. Родители молились. Они думали, что он ходит к беленькой девушке, живущей в соседском дворе. А там, знаете, уже и до внуков недалеко. И тогда вся эта чертовщина забудется, как страшный сон.

В девятнадцатой квартире на пятом этаже живут частные детективы. Нет, днем они просто Дмитрий – менеджер по продажам (скучный, но необходимый) и Ольга – парикмахер-стилист (яркая, как новогодняя елка). Зато вечером… Их было не остановить! Любое маломальское преступление в подъезде разоблачали тут же, без проволочек и изъянов. От пропажи булочки с маком до кражи кошелька из коляски – ничто не могло укрыться от их зоркого взгляда. И, конечно, у такой пары не могло не быть питомца, отличного от других. Он был. Попугай. Кук.

Кук относился к Жако, но не совсем обычным. Его перья должны быть серыми, но в результате редкой генетической мутации они приобрели пепельно-лавандовый оттенок. Кончики на крыльях и хвосте – ярко-красные, словно испачканные кровью. Клюв крупный, загнутый, с небольшим дефектом – сколом, что придавало ему вид бывалого бойца. Он выглядел как ветеран множества расследований, готовый к новым вызовам. Кук видел всех насквозь и не доверял никому, всегда ждал подвоха. Ему часто казалось, что за ним следят. Он постоянно оглядывался по сторонам и прислушивался к каждому шороху. А также мастерски пародировал голоса всех жильцов дома и даже звуки бытовых приборов. Поэтому из соседей никто не удивился, когда Кук начал материться. Он так мастерски это делал, пародируя соседей, что даже бесстрашный Геннадий пробегал мимо квартиры девятнадцать с крепко закрытым ртом, чтобы ни в коем случае не опозориться перед Куком. Потому что, если Кук спародирует его рычание, то это будет уже слишком.

В квартире пятнадцать вместе с мамой жила девочка Лена, которая коллекционировала красных панд. Мягкие игрушки заполняли собой всю квартиру, точно пытаясь создать уютный кокон, защищающий Лену от внешнего мира. И, скажем вам по секрету, иногда ей казалось, что она и сама становится Красной пандой. Пушистым и отважным существом, не мечтающем о тишине и размеренном образе жизни. Ленин покой охраняли два дерзких боевых кролика – Сафа и Вафа. Можете нам поверить, соседи не просто так даже не пытались попросить их погладить. Знаете, такие кролики не для нежностей и мягкой шерстки. Эти пушистые воины смотрели на мир с презрением и были готовы разорвать любого, кто посмеет нарушить границы безопасности их хозяйки. И вообще, у Сафы и Вафы, как у самураев, не было цели. У них был только путь. И этот путь усеян страхом и уважением со стороны соседей.

Квартира номер одиннадцать на третьем этаже была похожа на музей. Каждый предмет в ней был тщательно подобран и расставлен с безупречным вкусом, создавая идеальную гармонию, нарушать которую просто кощунственно. Но главной достопримечательностью квартиры, конечно же, являлась муравьиная ферма, занимающая собой почти всю комнату. Ферма установлена на специальном стеллаже из ценных пород дерева, выполненном в стиле ампир. Это был мир, существующий по своим законам, далекий от человеческих забот и страстей. И вот однажды в этом идеальном мире произошел бунт. Муравьи, устав от заточения, решили вырваться на свободу. Они прогрызли тонкую щель в одной из секций фермы и начали выбираться наружу, один за другим, как ручей, пробивающий себе дорогу в скале. Вскоре муравьи заполонили всю квартиру, а затем выбрались в подъезд, вызвав панику и смятение среди соседей.

Коллекционеры наблюдали за происходящим с невозмутимым видом. Они методично собирали сбежавших муравьев и возвращали их обратно. В их движениях не было суеты, а на лицах – ни тени раскаяния. Они просто выполняли свою работу, как и подобает настоящим ученым. На все претензии соседей они отвечали вежливой улыбкой и фразой: «Простите, это всего лишь научный эксперимент». И соседи, вздыхая и почесывая головы, разбредались по своим квартирам, надеясь, что в следующий раз муравьи решат устроить бунт где-нибудь в другом месте.

В квартире номер три на первом этаже живет Артем, студент-первокурсник технического университета. Артем – высокий худой парень с умными глазами и вечно растрепанными волосами. Он увлекается программированием и мечтает создать свой собственный стартап, который перевернет мир. Его главным компаньоном навеки стал хомяк по фамилии Бякин. Потому что у каждого, говорил Артем, должна быть запоминающаяся фамилия. И в этом он был абсолютно прав.

Бякин слыл хомяком-экстремалом. Он обожал скорость и риск. Часто устраивал гонки по лестничным пролетам, скатывался по перилам, прыгал с подоконников, подобно каскадеру, исполняющему смертельный трюк. Артем гонялся за ним по всему подъезду, пытаясь поймать и кричал. В голосе его звучали отчаянье и обреченность: «Бякин, падла, куда ты, козлина?! Бякин, вернись, вернись! Бякин, я все прощу!». И халат развевался на худосочном теле преследователя как знамя.

 Соседи уже привыкли к этим погоням. Они с улыбкой наблюдали, как Артем, запыхавшийся и взъерошенный, пытается поймать своего маленького сорванца. Бякин ловко уклонялся от его рук, с победным писком скрывался в какой-нибудь щели. Как опытный шпион, уходящий от погони. Попадая прямо к соседям. Должен же он был исследовать своих фанатов, так сказать, изнутри. И соседи, конечно, не всегда были рады такому визиту, но что поделать? Бякин был частью их жизни, и они принимали его со всеми достоинствами и недостатками.

Подъезд высотки, где когда-то обитал Дэн, был типичным представителем своего класса – ничем не примечательным, но по-своему уютным и живым. Здесь, как в капле воды, отразилась вся палитра человеческих эмоций и характеров, создавая неповторимую атмосферу, которая часто встречалась в этом городе. Да и в других городах тоже.

В квартире номер двенадцать на четвертом этаже жили мама с сыном. Женька и Дэн. Мама осталась одна. Дэн умер.

ГЛАВА 4. МАТЬ ДЭНА.

– Давай, смелее! – настаивал Мартын, уже теряя терпение. Он так старался научить Дэна пролазить в этот чёртов подъезд с крыши, что совершенно вымотался. Рыжий мех взъерошился от напряжения, а в животе урчало, требуя немедленной подзарядки. Кот был совершенно не прочь перекусить, чем-нибудь вкусненьким и свеженьким. Но где там! Этот призрак оказался совершенно непролазным, в смысле, пролазить не мог. Никуда не мог пролезть, вот! Хоть ты тресни! Половина здесь, а половина всё на той же крыше. И что дальше? Так и будем здесь сидеть, сложив лапки, хвост и уши? Мартын даже толкал его, подбадривая, пытался пятки щекотать, надеясь, что это поможет, но всё было совершенно бесполезно. Призрак застрял, как пробка в бутылке.

– Ты не стараешься! – возмутился голодный котик. – Ты, что, реально будешь торчать на крыше? А зима? Дождь? Ветер? Ты хоть представляешь, что это такое – жить на крыше зимой? Тут тебе не райские кущи, а суровые будни кота-беспризорника! Шевелись, давай! – прошипел он, выпуская когти.

– Я шевелюсь! – проскрипел Дэн, чувствуя себя невероятно глупо. Его призрачная голова торчала на крыше, обдуваемая холодным ветром, а обворожительное привиденческое тело болталось между перекрытиями, словно белье на веревке. Вот уж о чём он не мог подумать заранее – о прохождении этажей фантомной сущности в осенне-зимний период. Это оказалось гораздо сложнее, чем он предполагал.

– Мать моя женщина-арестантка и друзья её, близкие и не очень! – услышал Дэн совсем под ухом. Он попытался скосить глаза, что было довольно сложно в его нынешнем положении, и увидел большую серую Крысу. С вытаращенными глазищами-горошинами, которые сверкали в полумраке, как два уголька. – Вы что же это такое, уважаемый Мартын Батькович, делаете посреди, между прочим, рабочего вечера? Вы с мамой своей чего опять таскаетесь со всякой нечистью, когда порядочные люди все на ногах и даже ещё в адеквате? – пропищал крыс, поправляя черные очки на носу.

– Ой, Шрам, не начинай. Умоляю! – Мартын нервно лизнул лапу. Сначала переднюю, потом и заднюю. Подумал и ещё раз лизнул, словно пытаясь собраться с мыслями. – Беда у нас. Призрак такой-себе, не кондиция. Я уже и так, и этак. Не пролазит. А ведь зима скоро… Холода, гололёд, злые собаки… Ты же знаешь, что будет.

– Да что зима? – сразу посерьезнел тот, кого назвали Шрамом. – Мертвяки не сегодня-завтра повалят, это уже точно. Чувствую нутром. Читайте ленту между строк. Все, кирдык. Отпели соловьи. А он у нас на подъезде и не прибранный. А вдруг будущий перебежчик и что тогда?! Придётся нам, понимаешь, рисковать жизнями и пачкать репутацию! Я уже и так в долгах как в шелках, мне, что, опять квартиру продавать?

– Шрам, прекращай, прекращай! Ты же прекрасно знаешь, что эти – совсем другое дело. Не то что те, мертвяки твои. Сравнил. Это считай высшая материя, хоть и бракованная. Делать-то чего? Я ж от голода тут помираю совсем. У меня дома хозяйка, наверное, уже все глаза проглядела, весь портрет с этим тупым Сигизмундом вкривь и вкось исцеловала. Её же ни на минуту нельзя оставить, она как ребенок. Ей подавай любви каждую минуту. А меня там со вчерашнего дня нет!!! Вылазь давай!!! – заорал не своим голосом Мартын и попытался вцепиться всеми своими четырьмя когтистыми лапами в тщедушное тело призрака. Грохнулся, конечно. Кот, что с него взять? Просто кот.

– Ма-а-а-у-у! – от отчаяния Мартын завертелся волчком, завыл, словно сирена скорой помощи, и начал царапать когтями старый рубероид. – Жрать хочу!!! У меня гастрит, язва и вообще, я – интеллигентный кот! Мне положено три раза в день свежую рыбку, а тут… Тут только ты, призрак недоделанный!

Крыс почесал в затылке своей грязновато-серой лапкой, задумчиво глядя на застрявшего Дэна.

– Ну, как мой командир говорит: «Тут надо подход. Или по жопе. Или одно из двух». – Шрам щелкнул своими острыми зубами, хищно прищурился и добавил: – И я, пожалуй, соглашусь с командиром.

Шрам вдруг распушился, шерсть на загривке встала дыбом, глаза загорелись каким-то страшным огнём, разинул зубастую пасть, полную острых, как иголки, зубов, и с воплем: «В атаку!» понесся прямо в направлении открытого рта Дэна. Вопль был таким жутким и неожиданным, что Дэн в панике от надвигающейся опасности, тоже выкрикнул что-то такое, соответствующее моменту, и… Провалился на верхнюю площадку. Таки внутрь подъезда.

– Круто! – теперь ничего не стесняясь, с видимым облегчением, завопил Мартын. И, подняв хвост трубой, что для него было довольно сложным акробатическим этюдом, понесся по лестнице вниз. – Уведи его, пожалуйста, в двенадцатую квартиру и пропихни туда. Как следует пропихни. Я только туда и обратно. Туда и обратно! А то Ольга Васильевна без меня совсем зачахнет, она ж как цветок без полива!

– Ну, что, пошли? – поинтересовался Шрам у Дэна, поправляя очки и оглядываясь по сторонам, словно ожидая подвоха.

– Пошли, – согласился Дэн, потирая свои призрачные плечи и поглаживая отдавленный камнем вины бок. Этот Крыс был каким-то слишком уж… Энергичным. Ему даже стало немного страшно.

И они пошли. Дэн издалека приглядывался к своему новому знакомому, пытаясь составить о нем хоть какое-то впечатление. Шрам был крысой крупных размеров и крепкого телосложения. Его шерсть имела грязновато-серый оттенок, местами с проплешинами, особенно на боках – результат многочисленных «тренировок» и столкновений с бытовыми опасностями. Его вполне можно было отличить от других подобных по шраму, что проходил через всю левую часть морды, от уголка глаза до самой щеки. Шрам был неровным, с зазубринами, словно его оставили когти хищной птицы или острый осколок. Вокруг шерсть росла клочками, создавая эффект еще большей асимметрии. Правое ухо надорвано сверху, точно кто-то откусил от него кусочек. Оно было немного меньше левого и постоянно подергивалось, словно Шрам прислушивался к невидимым угрозам. Глазки маленькие, черные бусинки, но очень живые и проницательные. В них читалась настороженность и плескалась подозрительность. Вокруг глаз виднелись небольшие морщинки – признак жизненного опыта и пережитых страданий. Длинные, жесткие, с загнутыми кончиками усы постоянно подрагивали, улавливая малейшие изменения в окружающей среде.

Некоторые усы были сломаны или обгорели – результат близкого контакта с пламенем свечи во время «боевых учений». Мускулистые, с цепкими пальцами и острыми коготками лапы, на подушечках которых были заметны многочисленные шрамы и потертости – свидетельство его активного образа жизни. Длинный голый хвост с редкими чешуйками имел одно отличие – на самом кончике виднелся небольшой шрам – скорее всего, след от удара дверью.

Шрам уверенно несся впереди Дэна, не сворачивая и не прячась от предполагаемых противников. У двенадцатой квартиры он остановился, оглядываясь по сторонам.

– Стоп, бро. Надо осмотреться! – прошептал он, оглядываясь по сторонам. Видимо, осмотром он остался доволен, потому что расправил усы и добавил: – Ну, начнем?

Дэн представил себе Женьку, которая очень боялась даже мышей. А тут к ней явится целый крыс. Да она же в обморок упадёт! Нет, этого нельзя допустить.

– Давай, я сам попробую. Вроде я понял уже, что к чему, – решительно сказал Дэн, отстраняя Шрама.

– Ты уверен, братишка? Может, лучше я? – засомневался Шрам, поправляя очки на носу. – У меня большой опыт в проникновениях.

– Спасибо, но я сам, – твердо ответил Дэн. – Я должен.

Дэн сделал все, как его учил Мартын. Сосредоточился, отбросил все посторонние мысли, сурово глянул на дверь и представил, что там его ждет его Женька. Женька, любимая мама, самая добрая и красивая на свете. Он вспомнил её улыбку, нежные руки, запах крема.

Дэн даже не понял, как попал внутрь. Просто в один миг он оказался в родной квартире.

– Алле, братишка! Ты там как?! – надрывался снаружи Шрам и даже немного царапал дверь, пытаясь убедиться, что с Дэном все в порядке.

– Нормально! – закричал Дэн, чувствуя, как камень вины становится немного меньше. – Я здесь! Здесь…

И огляделся.

Холод пробирался сквозь старые оконные рамы, но Дэну было всё равно. Он стоял у своего бывшего окна, в своей бывшей комнате и смотрел на мир, который теперь был таким же недостижимым как звёзды. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая улицу в багровые тона, но для Дэна и это не имело никакого значения. Внутри, в его призрачной груди, камень вины бушевал с такой тоской и отчаянием, что не было сил сопротивляться. Никогда Дэн не думал, что боль может быть такой сильной. Казалось, она вот-вот разорвёт его на части.

И вот он увидел ее. Не узнал. По дорожке к подъезду, шатаясь, как подбитый кораблик, шла Женька. Его мама. Она была пьяна! Пьяна! Его Женька, умница, ЗОЖница, душа компании и турпоходов. И очень несчастна. Впрочем, как всегда, в последнее время. Дэну стало больно до физической немощи, до тошноты. Он хотел выбежать, крикнуть, обнять, но не мог. Его существование – лишь наблюдение, без права вмешательства. Это было мучительно. Больнее, чем все пытки ада.

Женька спотыкалась о неровности тротуара, не вытирала слёзы и сопли, бормоча что-то себе под нос. Дэну не нужно было слышать, как она жалуется на усталость, одиночество, боль. Каждое слово, вздох, всхлип отдавался в его груди сильнейшим спазмом, выворачивая все внутри наизнанку. Он хотел кричать, выть, сделать хоть что-нибудь, но мог лишь беспомощно наблюдать.

Он видел, как она с трудом вытаскивает ключи из сумки, как дрожат пальцы. Выронила их на землю. Тут же рухнула на колени и начала шарить, искать руками в холодной жиже, не обращая внимания на промозглый ветер и липкую грязь. Сердце Дэна сжалось, точно в тисках. Ему казалось, что он чувствует ледяную грязь на своих призрачных коленях, эту боль и безысходность.

В это время у подъезда суетились грузчики. Они выносили мебель из квартиры где-то над Дэном, громко переговариваясь и посмеиваясь. Они обходили женщину, как будто она была частью мебели, а не Женькой, красавицей и умницей, которой восхищались все друзья Дэна. Никто из них даже не подумал предложить ей помощь. Всем было плевать.

К подъезду, по той же дорожке, что и его мать, подошел высокий худощавый мужчина. Одет в стиле бохо – длинное песочного цвета пальто, светлые брюки, свободная рубашка с расстегнутым воротом, открывающим вид на тонкую шею. Шарф, завязанный небрежным красивым узлом. В руках он нес горшок с фикусом Бенджамина – изящное зеленое деревце, символ надежды. Новый жилец. Видимо, переезжал. Он казался таким спокойным, таким умиротворенным. Его каштановые волосы слегка растрепало ветром, а глаза, глубокие и выразительные, внимательно оглядывали двор, пытаясь запомнить каждую деталь, привыкая к новому месту. Его взгляд остановился на матери Дэна. Непонятная смесь чувств промелькнула на его лице: сочувствие, недоумение, сострадание. Дэн набычился, почувствовав волну ревности, злости. Он никогда и не думал, что без него кто-то будет… Обижать его мать. Даже взглядом. Он и представить себе этого не мог. «Ну, погоди», – подумал Дэн.

Женька, наконец, справилась с ключом, открыла дверь подъезда и, пошатываясь, вошла внутрь. Дэн смотрел ей вслед, чувствуя, как сердце разрывается на части. Но что мог сделать? Он был призраком, тенью, воспоминанием. Мог только наблюдать, страдать и надеяться. И это было самым мучительным испытанием. Внутри него зияла огромная пустота. Которую уже ничем нельзя заполнить. Он хотел коснуться ее, обнять, сказать, что рядом, но не мог. Его руки проходили сквозь неё, словно сквозь воздух. Он вобрал в легкие воздух, но выдохнуть не получилось. Призраки не дышат.

А наверху, в пустой квартире, уже начиналась новая жизнь. Грузчики шумели, таская и расставляя мебель, весело переговариваясь между собой. Новый жилец тихо напевал что-то себе под нос.

Женька зашла в квартиру, шатаясь, точно марионетка, которую дёргают за ниточки невидимые кукловоды. Бросила сумку на пол там же, у входа, с глухим стуком. Как выронила камень. Не зажигая света, не снимая грязных кроссовок, она медленно двигалась из комнаты в комнату. Ощупывая стены, пытаясь найти выход из лабиринта отчаяния.

Задержалась у большой фотографии Дэна на письменном столе. Провела по ней пальцами, пыталась его причесать. Поправить непослушную прядь волос, как делала это раньше. Когда он был жив. Дэна испугало ее застывшее бледное лицо. В нем не было жизни. Если бы он просто встретил её на улице, то не узнал бы. Она стала совершенно другой. Кожа землистого цвета, мутные ввалившиеся глаза, в которых плескалось отчаяние. Дрожащие руки с обкусанными грязными ногтями. Опущенные плечи и неряшливая одежда, застегнутая не на те пуговицы, завершали образ. Образ отчаянья и беды.

Она странно двигалась, как будто не осознавала, где находится. Словно жила в каком-то другом измерении. Та, другая вселенная, где она сейчас находилась, опрокинулась. Перестала работать с законами земного тяготения, и Женька готова была в любой момент оторваться от нее… И полететь! Полететь в никуда, в беспросветную тьму, где, как ей казалось, было бы легче. Дэн почувствовал, как в нем поднимается волна ужаса, смешанная с беспомощностью. «О, нет, мам, только не это. Только не ты!» – зашептал Дэн, чувствуя, как камень вины не просто вырос, но и раскалился докрасна, обжигая его призрачное существо. Теперь даже глаза у несчастного призрака горели от боли. «Нет, мы все придумаем, мы справимся! Я стараюсь, я очень стараюсь, правда!» – умолял Дэн, схватил её своими нелепыми, нецепкими руками, пытаясь остановить. Но становилось только хуже. Она поскользнулась на своих грязных следах, упала. Так и застыла, раскачиваясь из стороны в сторону.

– Дэн? – робко спросила она в темноту, надеясь на чудо.

Видимо, звук его имени добил её. Сломал окончательно.

– Дэн! – страшно закричала его Женька и начала с остервенением биться лбом об пол. Дэн упал около нее, подставлял свои никчемные дурацкие руки, пытался хватать за плечи, но бесполезно. Женька кричала и билась, билась и кричала. По лицу текла кровь вперемешку со слезами, заливая грязный пол. И не было на всей Земле силы, которая могла бы остановить её и утешить. Дэн свернулся от боли в клубок и только вздрагивал, слыша очередной удар головой об пол.

«На Земле не было», – пришла в его несчастную призрачную голову неожиданно ясная и четкая мысль. А не на Земле? Если на Земле нет силы, способной помочь его матери, значит, нужно искать помощь где-то в другом месте. Дэн заставил себя прекратить слышать все, что могло ему помешать – крики Женьки, стоны, собственную боль. Он закрыл глаза и начал вставать. Эти дрянные киселеобразные руки и ноги теперь будто весили десять тонн каждая. Но он встал. Превозмогая боль и отчаяние, он встал.

Он вспомнил, как Мартын велел ему думать о том, что он хотел сделать. Думать, как будто он должен толкнуть танк. Или бетонную стену. Надо вложить все, что у него есть на сегодня, в этот толчок. У него было много материала. Полно. У него была его боль. И боль его матери. Которую он чувствовал своим камнем вины так, как, может быть, не чувствовали святые, когда с них при жизни срывали кожу. Он посмотрел в потолок. Там, в квартире над ними, ходил новый жилец.

И тогда Дэн закричал. Он вложил в свой крик весь тот ужас, который пережил за последние дни, всю боль, любовь, надежду. Он кричал так, как никогда не кричал при жизни. Казалось, задрожали стены дома. И рухнул к Женьке, которая по-прежнему металась на полу. В бреду.

У соседа сверху что-то грохнулось. Шаги замерли. И вдруг через несколько мучительно долгих минут в дверь раздался осторожный стук. Робкий, неуверенный, но все же – стук.

– Простите? – кто-то открыл дверь и сделал маленький шажок внутрь квартиры. – Ну, я… Э-э-э… Уже, знаете, вошел? Могу ли я попросить… Ээ… Что-нибудь? Соли? Чая? Э-э-э… Я идиот. Алло, вы дома?

Резко включился свет, ослепив Дэна и Женьку.

– Ох, ничего себе! – шарахнулся новый сосед сверху, пошатнувшись от увиденной картины. Он явно не ожидал ничего подобного.

Женька подняла на него свои страшные залитые кровью глаза, в которых не было ничего человеческого.

– Пошел вон из моего дома! – ужасным утробным голосом прохрипела она. Точно из преисподней.

– Обязательно! Прямо вот сейчас возьму у вас стакан… Эээ… Водички, и сразу, знаете ли, пойду, – пробормотал сосед, нервно поправляя очки и стараясь не смотреть на кровь и грязь. А сам остался стоять, оглядывая место дислокации. Взгляд его ненадолго задержался на портрете Дэна, с траурной лентой. Через все стекло шли грязные полосы от Женькиных пальцев.

– Убирайся из моего дома! – прорычала мама Дэна, не менее грозно. И даже попыталась вскочить, но координация её совсем покинула. А вот это было зря. Она громко треснулась коленом при падении, издав жалобный звук.

– Елки! – вскрикнула Женька почти своим голосом, но в нем все еще слышались раскаты грома.

– Вы совершенно правы! – согласился с ней сосед сверху и сделал к ней маленький шаг. Женька зарычала, даже не открывая рта.  Но сосед почему-то не испугался.

– И знаете, я бы даже сказал, уж простите за мой французский, палки! И все, знаете ли, и елки, и палки, и крутые, возможно, скакалки. Боже, что я несу, они все, знаете ли… Хотят чаю!! – рявкнул сосед сверху, пытаясь придать себе храбрости. Подскочил к Женьке и крепко схватил ее за плечи, прижимая к себе. К своему бесподобному, длинному халату цвета кофе с молоком. Халату, который сейчас рисковал быть безвозвратно испорченным кровью и грязью. Но соседу, кажется, было все равно. Он просто крепко держал её, не давая причинить себе еще больший вред.

– Пустите меня! – заплакала интеллигентка в третьем поколении, серьезный специалист и бывшая мать оболтуса. Она рыдала громко, надрывно, размазывая сопли и кровь по полированному хлопку халата и даже иногда сморкаясь в длинные полы, не заботясь ни о чем. Сосед сверху осторожно тянул ее в ванную комнату, говоря бессвязные глупости, утешая и стараясь не дать ей возможности вывернуться из его длинных сильных рук. Он понимал, что сейчас нужно действовать осторожно – не спугнуть, не навредить.

– Ну-ну, тише, тише. Сейчас мы с вами умоемся, приведем дом в порядок, и все будет хорошо, вот увидите, – бормотал он, словно убаюкивая маленького исплакавшегося ребенка. – А потом мы выпьем чаю, может, с вареньем или с сахаром, или еще с какой-нибудь ерундой! И поговорим обо всем на свете. И вы мне расскажете, кто такой Дэн. Я уверен, он был замечательным человеком. Вы его очень любили, я вижу. Все будет хорошо, поверьте мне.

Сосед затащил Женьку в ванную и закрыл дверь, оставив Дэна одного. В тишине. Голова гудела, в глазах плыло, тело отказывалось повиноваться. Он чувствовал себя так, будто его выжали как лимон. И выбросили за ненадобностью. Опустошен и разбит.

Медленно, очень медленно Дэн полз к двери, как раненый солдат. Он был истощен, если призраки бывают истощены. Наверное, он мог выйти отсюда и каким-нибудь новым экстравагантным способом, но на это не было сил. Он просто хотел выбраться из этого кошмара, оказаться где-нибудь в спокойном месте. Он попытался пройти сквозь дверь, но не смог. Что-то держало его, не давая покинуть эту квартиру. Только рука его прошла сквозь дерево и, обессилев, упала на порог.

«Странно, – подумал Дэн. – Разве призраки падают в обморок?»

Он почувствовал, как призрачное тело покидают последние силы. Как тьма подступает со всех сторон, готовая забрать его. И полетел вниз. В пустоту, в забвение.

«Опять? – вяло подумал он, переворачиваясь и рассыпаясь, по ощущениям, на миллиарды маленьких лоскутков, теряя форму и сознание. – Пусть все закончится. Пожалуйста. Пусть закончится. Пусть.»

И темнота поглотила его. Полностью и без остатка.

ГЛАВА 5. ПИТОМЦЫ.

– И чего теперь? – спросил знакомый голос, полный беспокойства.

– Ничего, будем ждать. Может, и отойдет еще. Где это видано такое: на второй день – прямой контакт? Это не шутки вам. Так и до конца можно весь резерв сжечь, – ответил голос погрубее, но тоже знакомый. Дэн узнал в нем Шрама.

– Долго ждать-то? – нетерпеливо спросил Мартын.

– Мальчики, прекратите толкаться и пыхтеть. Сколько надо, столько и будем. Ему досталось, бедняге, – вступил в разговор грудной женский незнакомый голос, мягкий и успокаивающий.

– Однозначно отойдет! – проскрипел чей-то смутно знакомый голос. Дэн напрягся, пытаясь вспомнить, кому он принадлежит. Но на сегодня парень уже ни в чём не был уверен до конца.

– Может, как-то ускорить? – опять спросил первый голос.

– Ну, не знаю, – сомневался женский голос, приятный во всех отношениях. – У меня есть из бара рюмка текилы, стопка амаретто, две – виски. А, водка полбутылки, но это прямо неприкосновенный запас. Шрам вон, в воздухе три раза перевернется. Это же и обезбол, и дезинфекция, и топливо, в конце-то концов.

– Охолони, крошка! – любезности голоса не было предела. – Ты что, впервые на арене, что ли? Боевая подруга, сначала раненые братья, потом всё остальное. Не крути кольцами, дорогая.

– Отстань, дурак такой, – хихикнул женский голос. – Не лезь, мы не одни.

– Я не стыжусь перед братвой своих чувств, детка. Они знают, ради тебя мне и остатков своего израненного сердца не жалко, – томно прошептал обладатель грубого голоса.

– Заткнитесь все! – гаркнул малознакомый голос, от которого все тут же притихли. – Он приходит в себя.

Темнота отступила, как будто кто-то щелкнул выключателем. Дэн очнулся, но не сразу понял, где находится. Вокруг было светло, тепло и… Странно. Не так, как раньше. Сейчас он чувствовал себя… Расфокусированным, словно смотрел на мир сквозь мутное стекло. Попытался встать, но ноги не слушались. Вокруг него сгрудились знакомые и незнакомые личности. Мартын с вытаращенными зелеными глазами, готовый к прыжку. Шрам, нервно кусающий свой хвост, что было признаком сильного волнения. Незнакомая белокурая крыска-девица, потрясающей красоты, с блестящими глазами и дивными ресницами. И огромный попугай Жако. Его ярко-лавандовые перья с алыми наконечниками сверкали в лучах солнца.

– Что со мной? – спросил Дэн, пытаясь понять, что происходит.

Мартын отчего-то отвел глаза, словно ему стало стыдно. Шрам, как всегда, ответил за всех:

– Ты, братан, прошел тест-драйв. Да, достойно прошел. По-мужски. С болью, преодолевая, понимаешь… Справился. Это было нечто, конечно. Все были в шоке! Я горд, просто горд! – Крыс выпятил грудь и встопорщил усы.

– Ты, мальчишечка, – вступила своим грудным голосом неизвестная белокурая красотка, – просто взял и резко превысил свой лимит. Взял в долг у вечности. Так, самую малость. И да, для доброго дела. Мы все видели и слышали. Молодец, что тут скажешь?

– Да, да! – Закивали все в такт. Кук тоже хрюкнул что-то отдаленно напоминающее одобрение. – Мы видели. Мы слышали. Постарался на славу.

– А теперь, – проскрипел Кук, – тебе придется вернуть всё обратно. И быстро. Иначе… Явится Страж.

Питомцы притихли, напряженно переглядываясь. Имя Железного Ворона, Стража, наводило на них ужас.

– Я не жалею, – тихо сказал Дэн, чувствуя, как холод пробегает по всему его призрачному телу. – Не было другого выхода.

– Не было, – грустно кивнул Мартын и печально потер за ушком. – Но мало кого это интересует, дорогой. Тебе сейчас надо выжить, а не философствовать. Ты сам как? Как ощущения?

– Мне кажется, я пока не могу встать, – ответил Дэн. Он попытался взглянуть на себя, но ничего не увидел. Он был, как бы, внутри самого себя. Лишенный всякого визуального воплощения, растворенный в этом странном пространстве.

– Я… Не знаю, как это объяснить, – растерянно пробормотал Дэн. – Я вроде бы есть, но меня как будто нет. Как будто я – просто ощущение, а не существо.

– Это нормально, – успокоил его Мартын, хотя по его виду было видно, что он сам не очень-то понимает происходящее. – Восстановишься, не сразу, конечно. Нужно время. Ты, кстати, как-то странно выглядишь. Весь такой… Размытый.

– Мартын! – Дэн попытался повернуться к котику, но смог лишь отдаленно шевельнуть каким-то лоскутком своей призрачной сущности. – Скажи мне, а почему тем, кто жив, не говорят о том, насколько плохо им придется здесь, в этом странном межмирье? Я уверен: если бы кто-то из них знал, какие боль, страх и ужас им придется переносить здесь, то вряд ли бы кто-то решился совершить непоправимое. Почему от живых скрывают? Если бы они знали, что их здесь ждет! Я уверен, что они, живые, решаются на непоправимое для того, чтобы избежать страданий там. А получается…

– А получается, мальчик, – проскрипел попугай, – что они просто открывают здесь свою книгу страданий. Только первую страницу. Самые начальные строки. Буквально заглавие. А впереди их ждет – вечность. И это никогда не закончится.

– Тогда почему? Почему нельзя их предупредить, спасти? – Дэн был потрясён. Все его представления о смерти, о загробной жизни, о справедливости, рушились на глазах.

Попугай поднял высоко свою крупную голову с горбатым тяжелым клювом. Его глаза, такие быстрые и всевидящие, на несколько мгновений подернулись пленкой.

– Потому что нельзя никого спасти, мой мальчик. Каждый должен решить сам, будет ли он спасен. И напрасно ты думаешь, что живые – не предупреждены. Они знают о смерти с рождения. Просто считают, что это не для них. Что они сильнее, умнее, быстрее и лучше остальных. А на самом деле…

– А на самом деле, ты редкостный зануда, Кук! – вмешалась лихая белокурая крыска-бестия. – Отстаньте от него! Ему и так сейчас нелегко. Он должен поправиться и окрепнуть для ваших словесных баталий. А сейчас ему нужен отдых. Просто отдых для уставшей израненной души. Только и всего. Неужели я много прошу, мальчики?

Питомцы дружною толпой закивали, задакали, закрутили хвостами, выражая полное согласие.

– А тогда, – крыска величественно обвела всех присутствующих необыкновенно изящной лапкой с нежными ухоженными ноготками, – давайте распределим дежурства. И будем помаленьку-потихоньку вводить нашего, прямо скажем, необычного гостя в курс событий. Уж чего-чего, а событий у нас с вами здесь точно хватает. Возможно, мы, все вместе, сможем-таки создать нечто общее, что приблизит этого милого мальчика к осуществлению его самого большого желания. На сегодня, конечно.

Крыска подошла совсем близко к Дэну. Туда, где, по крайней мере, раньше у него было лицо.

– Будем знакомы, дорогой, – чопорно представилась она и приложила к его лбу свою чудесную белую лапку. – Я Леди. Просто – Леди и все. Я лучшая во все времена. Я – пилот для особых поручений. Я здесь, в этом подъезде, могу все. А если не смогу чего-то сама, поверь! У меня существует целая армия тех, кто сделает это за меня. Не так ли, Шрам?!

Шрам театрально упал на колено, прижав обе лапы к своему мужественному сердцу.

– Мия! – воскликнул он. – Беллиссимо! Восторг и обожание, душа моя!

– Ну-ну… – Леди погрозила пальчиком Шраму и опять смотрела на Дэна. – Про великого и могучего Кука ты уже знаешь. Даже Геннадий. Сам Геннадий, запомни это!

– Сам командир! – подтвердил Шрам, с восхищением глядя на Леди.

– Не рискует связываться с Куком и прислушивается к его мнению. А это уже кое-что! Кука у нас можно сравнить только!

– Только! – как зачарованные, вторили ей Мартын и Шрам, словно молились.

– Только со Стражем! Не к ночи будь помянут, – истово она что-то сделала лапками, словно отгоняя злых духов. И посмотрела на Дэна своими дивными глазами с загнутыми ресницами, точно сошедшая с рекламного плаката. Сама вселенная не смогла бы произвести на Дэна большего лучезарного впечатления. Он был ослеплен её красотой и уверенностью.

– А теперь, – перешла к делу Леди, откинув прядку белокурой шерстки со лба, – устанавливаем дежурство! Чур, я первая!

– Как ты скажешь, звезда моего сердца! – Склонился Шрам в почтительном поклоне. Мартын попыхтел и согласился, понимая, что спорить с Леди бесполезно. Мужики втроем тянули жребий, определяя порядок дежурств. После Леди шел Кук, потом Мартын, замыкал Шрам. И как оказалось впоследствии, все это было не совсем точно.

– А где мы все сейчас находимся? – спросил Дэн, оглядываясь.

– О, дорогой, это длинная и красивая история! – Леди налила себе из хозяйского бара наперсток мартини, положила кусочек оливки и кристаллик льда. Подошла к Дэну, присела рядом на валик дивана, красиво сложив ножки. Дело в том, что… Оглядись вокруг! И ты многое поймешь!

Двадцать вторая квартира распахнулась перед ним, словно портал в другой мир. И Дэн мысленно шагнул внутрь. Его тут же окутало облако совершенно невообразимых ароматов: сладкая карамель, острый запах грима, дорогие нотки парфюма, – смесь заставляет голову кружиться от предвкушения и радостного возбуждения. Хозяева будто намеренно смешали запахи веселья, тайны и праздника, чтобы создать волшебное притягивающее пространство.

Гостиная встретила его буйством красок. Стены выкрашены в жизнерадостный желтый, как солнце, заглянувшее в комнату и решившее остаться там навсегда. Диван, обитый алым бархатом, манил к себе своей мягкостью и обилием золотой бахромы, кистей и подушек, которые пестрели узорами и казались приглашением к беззаботному отдыху и веселью. Пол был застелен пестрыми коврами, создающими ощущение тепла и уюта, перенося сюда кусочек восточного базара.

На старинном комоде, перед зеркалом в массивной позолоченной раме, стоял целый цирковой оркестр из миниатюр. Фарфоровые клоуны с нарисованными улыбками, деревянные марионетки акробатов, застывшие в замысловатых позах, и маленькие цирковые шатры, пришедшие из детских грез и самых смелых фантазий. Стены были украшены яркими афишами, изображающими выступающих цирковых артистов, среди которых красовалась и величественная лама. Сама королева этого необычного королевства.

В воздухе витала атмосфера праздника, счастья и радости. Дэн уловил отголоски музыки – где-то вдалеке звучал звонкий смех и радостные возгласы. Все предметы казались живыми, ждали начала представления, а, может быть, просто были его частью.

Кухня, в которую он заглянул, привлекла его своим огненно-красным цветом стен, приглашая к бурному веселью. Крича о незабываемых гастрономических приключениях. Большой деревянный стол с яркой, пестрой посудой, обещал вкусные угощения и долгие дружеские беседы. Старый холодильник, украшенный наклейками с цирковыми эмблемами, хранил в себе секреты семейных гастролей и самых необычных кулинарных шедевров. Запах свежесваренного кофе из кофемашины щекотал ноздри и обещал долгие разговоры о жизни, искусстве и счастье.

В спальне, где стены были выкрашены в глубокий синий, царила атмосфера таинственности и умиротворения. Большая кровать с балдахином из синего бархата манила к себе уютом, а мягкий свет настольной лампы создавал интимную атмосферу. Это было место для уединения, для размышлений. Чтобы строить тут планы и мечтать. Для того чтобы просто жить.

В прихожей, у большого зеркала в золотой раме, началось цирковое представление.  Начиналось оно прямо сейчас. Шляпы, костюмы, реквизит – все свидетельствовало о необычайной жизни, полной приключений. Дэн почувствовал себя частью чего-то особенного, чего-то таинственного и очень привлекательного. Жаль, что в свое время увидеть ему это так и не удалось.

Квартира жила своей собственной жизнью, полной ярких красок, неожиданных поворотов и незабываемых впечатлений. Дэн понял, что попал в удивительный мир, где реальность переплеталась с волшебством. А каждый день был новым представлением. Леди, оценив произведенное на него впечатление, довольно кивнула, предвкушая предстоящие приключения.

– Да, дорогой, да! – Лучистые глаза Леди смеялись и искрились. – Ты попал по адресу! Это цирк. Всегда и сразу! И наша милая, милая, милая Стелла, как никто дополняла эту волшебную атмосферу! Да, у неё были свои сложности, но, простите, а у кого их нет?

Стелла – лама не слабых кровей. Её портрет украшал прихожую, чтобы каждый, кто заходил сюда, знал. Тут есть нечто неожиданное и волшебное, то что вы точно не ожидаете и не можете даже предвидеть. Здесь царит женщина, богиня, великая актриса. Та, которой сегодня, к сожалению, нет с нами. Потому что она не принадлежит ни месту, ни времени. Она принадлежит искусству. А всё остальное… Что ж, надо же как-то жить, поддерживать этих неуместных и вечно нуждающихся владельцев. Потому что она – Богиня. А это – тяжкий крест, который она несет с достоинством и гуманизмом. Вопреки всему. В цирке никогда не бывает легко. Тут нужно уметь рисковать.

– Ты готов? – спросила Леди, повернувшись к нему. – Я знаю, что ты тоже хочешь услышать. Это будет непросто. Но мы должны постараться.

Дэн кивнул, не совсем понимая, чего от него хотят.

– Отлично! – воскликнула Леди, и её глаза заблестели от предвкушения. – Тогда начнем наше представление! И первым номером будет…

Кто-то неистово забарабанил в окно, требуя немедленного внимания. Леди сорвалась с диванной подушки, взлетела по шёлковой шторе на подоконник, проявив чудеса ловкости и акробатики. Там, с другой стороны стекла, шуршали и шевелились, занимая почти половину оконного пространства, черно-белые перья, длинный желтый щелкающий клюв и наглые черные блестящие глаза. И вся эта композиция кряхтела, трещала, щелкала, переливалась, пищала и переворачивалась одновременно, создавая какофонию звуков и движений. Леди приоткрыла створку окна, хотя для этого ей пришлось проявить недюжинную силу. Уцепилась своими крошечными лапками за пластиковую ручку рамы и сильно дернула. Очень сильно. Дэн удивился.

 Крупная сорока ввалилась на подоконник, хлопая крыльями и распространяя вокруг себя запах дождя и чего-то еще, чисто сорочьего. Неуловимого, дикого и свободного.

– Та-да-да-дам! Разрешите представить – Благородная Медея! – Крутанулась Леди и направила свою изящную лапку в жесте презентации, визуально выделяя данную особу, привлекая внимание аудитории и подчеркивая момент представления.

Это элегантное движение, направленное в сторону сороки, сопровождалось обворожительной улыбкой и небольшим кокетливым поклоном. Сорока в ответном жесте сделала небольшой книксен, улыбаясь во весь свой клюв, и приподняла крыло в знак благодарности за представление.

– Она, наш Маурицио Каттелан (Maurizio Cattelan), Дэмиен Херст (Damien Hirst), Тео Янсен (Theo Jansen) в одном флаконе! Не сегодня, так завтра её работы затмят славу “For the Love of God” (череп, инкрустированный бриллиантами) и навсегда прославят имя Медеи, как символ современного искусства. Гений, которого не признают сейчас, но обязательно признают потом!

– Эк, разнесло-то вас сегодня, деточка! – хрипло расхохоталась сорока и, переваливаясь с боку на бок, перебралась к Дэну на диван. – Дай хоть посмотрю на тебя, новый питомец Непрощающей. Говорят, ты отличаешься от других, прочих? Что-то в тебе есть такое… Особенное? Или это просто слухи?

Сорочий глаз пристально уставился на Дэна, точно пытаясь просверлить его насквозь. Потом Медея чуть отклонилась в сторону и еще раз внимательно посмотрела на мальчика, сканируя его призрачную сущность.

– А я всё думала, что это они носятся, бегают, кричат. Мне бы по должности положено узнавать новости первой, но… Видимо, у молодежи я не в чести… – проворчала сорока, недовольно поводя клювом. – Интересный молодой человек, жаль, что призрак, а так ничего… Я бы его использовала для пары работ… У меня как раз тут замысел один назрел, да и для перфоманса пригодился бы…

Сорока, несмотря на кажущуюся медлительность и неповоротливость, вдруг прытко перебежала по спинке дивана в сторону Леди. Так, если бы ей внезапно пришла в голову гениальная идея.

– И что вы собираетесь с ним делать, милочка? Его же надо восстанавливать, чем скорее, тем лучше. Со своей стороны, могу предложить пару амулетов, где-то они у меня спрятаны, специально для такого случая, – предложила Медея, с лукавым блеском в глазах. – Ну и еще, вполне себе можно бросить клич нашим. Может, у кого и есть нерешаемые проблемы, которые мы сможем доверить этому юному и неопытному призраку. С серьезными он пока не справится, нет. И уж баллов точно не наберет.

– Она имеет в виду, – старательно переводила Леди с сорочьего на общеподъездный язык, – что тебе нужно, если совсем просто, сделать несколько добрых дел. Чтобы незримо кому-то помочь. За определенные действия ты, как бы, получаешь некоторое количество баллов. Набрал нужное число баллов – и готово. Вернул то, что взял у вечности. Ну, а не вернул…

– Не вернешь, тебе отрежут столько твоей призрачной сути, сколько составит недостача этих самых добрых дел. По баллам, понимаешь ли, – усмехнулась сорока и опять очень внимательно впилась взглядом в Дэна. Прикидывала, наверное, сколько от него можно будет отрезать, если он не справится с заданием.

– Что значит – отрежут? – несмело улыбнулся Дэн, стараясь скрыть свой страх. Он умоляюще смотрел на Леди, ища поддержки или хоть какого-то утешения. Но крыска быстро отвела глазки, не желая выдавать свои истинные чувства. Дело принимало совсем невесёлый оборот. Дэн начинал понимать, что оказался втянут в какую-то очень серьезную и опасную игру.

– Слушай, давай думать о хорошем? – предложила Медея, хлопнула крыльями и встряхнула головой, отгоняя дурные мысли.

Сразу было видно, что своё черно-белое, блестящее, с металлическим отливом, оперение она содержала в идеальной чистоте, вычищая каждое пёрышко с маниакальной тщательностью. В чёрных беспокойных глазах сороки читались хитрость, гордость и какая-то неуёмная страсть к чему-то неизведанному.

– А немного – это сколько? – испуганно спросил Дэн, чувствуя, как внутри всё холодеет от ужаса.

– До следующей ночи. Ровно до полуночи, – тихо, не поднимая глаз и отворачиваясь, очень грустно ответила Леди. Звучало это как смертный приговор. Повторный.

– В конце концов, – перебила её Медея и щёлкнула своим длинным изогнутым клювом, – могу тебе твёрдо пообещать одно: всё, что от тебя останется, ну там рожки или ножки, я всенепременно размещу на своём стенде инсталляций. Это чтобы ты знал, что повторная смерть была не напрасна.

– Среди кузнечиков и жуков? – через силу улыбнулся Дэн, стараясь не очень трястись.

– А он у вас забавный! – трескуче расхохоталась сорока, перескочив на оконную раму. Обернулась, моргнула своим дерзким глазом и добавила: – Среди лучших сокровищ мира, мой мальчик. Среди шедевров современного и не очень ювелирного искусства! Твои призрачные останки станут частью истории!

И с треском вывалилась наружу, оставив Дэна в полном смятении.

– Надо что-то делать! – сказал Дэн Леди, чувствуя, как паника начинает захлестывать его.

– Ну, ну. Не загоняйся так. Мы уже начали. Сейчас тебе станет немного легче, и ты возглавишь группу по причинению добрых дел. – Леди ласково попыталась погладить Дэна по руке. Но глаза так и прятала, избегая его взгляда. Дэн ей не верил.

ГЛАВА 6. БАЛЛЫ И ДОБРЫЕ ДЕЛА.

– Знаешь, – говорит Леди и пытается накрутить мифический локон Дэна на свой аккуратный пальчик, – она же не виновата, что всё так получилось. Представь, живёшь себе, маленький глупый птенчик, веришь в себя, в свою уникальность, кушаешь, что дали, и вдруг! Взрыв, проблема, катастрофа! Оказывается, ты не просто какая-попало птичка. Ты – личность творческая, и надо соответствовать. А соответствовать – очень непросто, поверь мне. И ты такая: «Да, конечно, это просто великий дар, спасибо за щедрый жест, мэтр!». И при этом ни мэтра, ни козлов его долбанных не осознаёшь. Ты – сорока. Жрёшь говно и тыришь фантики от конфет, потому что ты – сорока! Но! Не сегодня. И уже больше никогда! С сего дня ты фея, муза, хрен с ним, гениальный художник! Да. И работаешь с драгоценными и известными произведениями искусств! А это значит, на тебе огромная ответственность. А ты еще и прославилась с первого же своего поступка. Если бы ты знал, как кричала от восторга жиличка с двенадцатого этажа. Как она простирала руки к небу и к самой Медее, а дело-то было только лишь в маленьком обручальном колечке. Даже без камня. Чистый символ минимализма. А ты знаешь, как трудно выдержать чувство стиля, с первых мазков, буквально?

– Леди! – простонал несчастный Дэн, чувствуя, как его призрачную голову начинает мутить от наплыва информации. – Давай что-то делать, а? Мне страшно! Нужно действовать, а не слушать лекции по искусству!

Леди нахмурилась, свела светлые бровки на переносице, упрямо тряхнула головой и вдруг рассмеялась.

– Ладно, ладно, не кипятись. Не буду тебя больше мучить. Пора браться за дело. Ты готов?

– А у меня есть выбор? – обреченно спросил Дэн.

– Нет, – честно ответила Леди. – Выбора у тебя нет. Но есть шанс. И мы им воспользуемся. Сейчас я кое-что разведаю, а ты… А ты просто будь готов к любым неожиданностям.

С этими словами Леди выпорхнула из комнаты, оставив его в полном одиночестве. Вскоре она вернулась, и по ее опущенным плечикам Дэн понял, что все плохо.

– Мне тоже страшно. Мы все ждем. Просто ждем и все. – Леди нервно облизала губы. – Молчи и слушай!

– Только представь! – У Леди загорелись глаза, она нервно подскакивала на диванных подушках. – Медея – это кто? Это не просто птичка, она другая! Это – Эпоха! Все мечутся, все не готовы смириться даже с малой утратой ценностей. Что уж тут говорить о большем? О понимании? Люди готовы душу продать за блестящий фантик, а Медея собирает и эти фантики тоже, чтобы создать из них нечто великое!

Дэн смотрел в окно, пытаясь переварить услышанное. Медея была крупной сорокой с вызывающе нахальным взглядом, обладавшей невероятной страстью к искусству и сокровищам. Ее черно-белое оперение переливалось на солнце, а в длинном изогнутом клюве она гордо несла очередную украденную драгоценность. Медея была уверена в своей гениальности и считала себя великой художницей, собирающей «шедевры» для своей будущей инсталляции.

– Смена караула! – рявкнул Шрам, выбираясь из-под двери и прерывая поток сознания Леди. – Заждались, штатские? Дэн, ты как? Готов к подвигам?

– Вот жду, – проворчал Дэн. – Когда от меня начнут добрые дела отрезать, по баллам. С каждой минутой всё меньше надежды.

– Гкм! – крякнул Шрам, почесывая затылок. – Ну, не всё так безнадёжно, старик. Сейчас нас кто-нибудь порадует. В смысле заорет, чтобы ему помогли, тогда мы как выскочим! Героически спасем и всем докажем, что мы тоже чего-то стоим!

Дикий вопль, полный отчаяния, разорвал тишину подъезда и отразился эхом где-то на последних этажах, заставляя содрогнуться стены.

– Бякин!!! – взывал Артем, и в голосе его угасала надежда. – Падла усатая! Ты же упадешь!!

Усы Шрама встали торчком, глазки чуть не вылезли из орбит от возбуждения.

– Вот оно, началось! Свершилось! Наш шанс!

– А как я туда попаду, я же… – растерялся Дэн, ощущая, как его призрачное тело трясется от страха.

– Тихо! – рявкнул Шрам, одергивая Дэна. – Без паники и ложных идеалов! По-тихоньку, по-маленьку, ползи! А мы будем тебя толкать! Вперёд, к славе и добрым делам!

– Как толкать? – ужаснулся Дэн, криво-косо, но всё-таки перекатываясь на пол и даже двигаясь по направлению к двери.

– Нежно! Но с большим чувством ответственности! – пыхтел Шрам, подталкивая Дэна своим мускулистым тельцем. – Леди, включайся! Ну притащили же мы его как-то сюда, когда он вообще был никакой? А сейчас вон, ничего уже, мне кажется, даже и порозовел немного. Самую малость. Держись, старик, сейчас будет жарко!

Общими неимоверными усилиями Дэн добрался до входной двери и даже смог высунуть голову на порог в подъезд. Зрелище его ожидало эпическое.

По лестничной клетке, кувыркаясь, неслось странное пёстрое нечто, напоминающее комок шерсти. Оно часто падало, спотыкалось и врезалось в стены, оставляя на них грязные разводы. Каждый раз при ударе обо что-то из крошечного ротика хомяка Бякина, а это был он, со свистом вылетал снаряд в виде кукурузного зернышка, точно он вёл обстрел территории. Правда, пока только с одной ведущей стороны. Бякин был маленьким хомячком Кэмпбелла, но с невероятной жаждой свободы и авантюризма, а также с полным отсутствием инстинкта самосохранения. Расцветка делала его похожим на маленького далматинца или на кусок мрамора.

Вот и сейчас он скакал, как мячик, не обращая внимания на препятствия и не сдавался. Весь в мечтах о свободе. Его преследовал несчастный хозяин – студент Артем, пытающийся спасти своего питомца от неминуемой гибели. Бякин только набрал подходящую скорость и планировал совершить прыжок мирового масштаба и такой же глупости, прямо в лестничный пролёт. Где собирался, видимо, и упокоиться с миром.

– Не-е-ет! – кричал Артем, скачками преодолевая расстояние и протягивая к Бякину свои костлявые руки. Жизнь хомяка висела на волоске. Дэн не знал, что делать. Поэтому он просто повернулся к Бякину и сказал:

– Ам!

Пухлый Бякин застыл, как вкопанный. Ротик его открылся, из него вывалилось кукурузное зернышко, будто он выплюнул душу. А под хомячком стало немножко мокренько. Глазки-бусинки вытаращились на Дэна в немом вопросе, ведь он увидел призрака. Артем налетел на него как коршун. Схватил, спрятал в ладонях и начал расцеловывать маленький носик, прижимая толстячка к груди, благодаря небеса за чудесное спасение.

– Бякин, я думал, всё. Думал, конец тебе. Бякин, не надо больше так! Давай я куплю тебе самое большое колесо и бегай дома, ну прошу тебя! – Студент понес своего Бякина домой, причитая и всхлипывая. Бякин выглядывал из пальцев Артема и таращился на Дэна. Наверное, пытался понять, кто этот странный призрак, спасший его от верной гибели.

А Дэн вдруг смог сесть и даже немного выпрямиться. К нему начали возвращаться силы.

– С почином! – облегченно выдохнул Шрам и крепко обнял Леди. Крыска пискнула, но вырываться не стала. Ее явно переполняла гордость за проявленный Дэном героизм. – Осталось еще немного. Всего ничего. Мы справимся. Я уверен!

Дэн смог сам, без посторонней помощи, вернуться в штаб-квартиру. Он чувствовал себя гораздо лучше, чем раньше.

– А как понять про баллы? – поинтересовался он у Леди, пытаясь осознать всю серьёзность ситуации.

– Смотри! – просто сказала она, взобралась на подоконник и показала на что-то за окном.

Дэн выглянул. На крыше соседнего дома сидела стая черных ворон. Вот только звуков от них почему-то не было слышно. Вороны сидели неподвижно, точно мрачные статуи, наблюдая за происходящим. Внезапно пара из них закричала, сорвалась с крыши и тяжело улетела вдаль, растворяясь в сумраке.

– Вот они! – тихо сказала Леди, указывая на улетевших ворон. – Твои баллы. Завтра к 12.00 ночи все они должны улететь. Или…

Она не договорила, но Дэн и так понял. И ему стало страшно. Баллы, которые будут рвать тебя на части в случае отсутствия добрых дел, – не самое приятное зрелище для начинающих призраков. Да и для опытных – тоже. Дэн сглотнул и почувствовал самые настоящие мурашки на спине.

Вечерок выдался на славу! В подъезде было найдено несколько связок ключей и возвращено хозяевам под благовидными предлогами, прикрываясь внезапным приступом гражданской ответственности. Не дали сгореть паре кастрюлек с ужином. Спасли целый сотейник с вареными яйцами уже в тот момент, когда они собирались благополучно взорваться и раскрасить кухню красивыми отпечатками на потолке в стиле абстрактного экспрессионизма.

Вороны иногда улетали, иногда – нет. Дэн не знал точно, сколько из них останется подкарауливать его до завтрашней ночи, но очень старался. Выполнял свой долг перед обществом и вечностью. Банку сгущенки, которую по старинке варил какой-то чудак, спасти не удалось. Взрыв был такой силы, что пришлось вызывать аварийную службу для прочистки вентиляционного отверстия.

Дежурство Шрама благополучно завершилось. И рапорт об оказанной помощи был предоставлен в полном соответствии с действующим Уставом, с указанием всех заслуг и поощрений. Дэн был передан невыспавшемуся и крайне недовольному Мартыну в целости и сохранности, но с некоторым чувством вины за испорченный вечер. Чтобы как-то быть в курсе событий о происходящем в квартирах подъезда, друзья решили патрулировать территорию. Передвигались между этажами, как призрачные разведчики.

Забегавшись между квартирами и этажами, вынюхивая и высматривая, Дэн совершенно случайно попал в незнакомую ему квартиру с номером пять на втором этаже. При жизни Дэн часто пробегал мимо нее, а пару раз даже был чуть ли не сбит с ног доносящимся из квартиры ураганом и его последователями. Эта квартира всегда была окутана аурой хаоса и безудержной энергии.

Урагана звали Базз. В целом Базз выглядел как настоящий джек-рассел-терьер – смелый, энергичный, любопытный и немного сумасшедший. Он был воплощением жизнерадостности и оптимизма, всегда готовый к новым приключениям и шалостям.

Компактный, крепкий, с хорошо развитой мускулатурой, что позволяло ему достигать невероятную скорость и ловкость, с которой он сносил всё на своем пути. В его взгляде читались азарт и готовность творить нечто невообразимое всегда и везде. Рыжие пятна – яркие, выгоревшие на солнце – придавали ему вид задиристого сорванца. Морда крепкая, с сильными челюстями, готовыми перегрызть что угодно (особенно любимые тапки хозяина Сергея). Взгляд живой, проницательный, полный энергии и любопытства. Создавалось впечатление, что он постоянно что-то замышляет. Кончики ушей немного загнуты вперед, что придает ему настороженный и внимательный вид. Часто одно ухо непроизвольно поднимается, выражая повышенный интерес к происходящему. В возбужденном состоянии Базз держит хвост вертикально, словно флаг, сигнализируя о своей готовности к действию.

Этот пёс был неисправим. В связи с чем – великолепен. Даже после тщательного расчесывания его шерсть торчала в разные стороны, будто он только что вылез из-под дивана, где устраивал «засаду» на носки Сергея, готовясь к очередному подвигу. Точечная отметина над правым глазом – память о столкновении с пылесосом во время очередной «гонки» по квартире, во время которой он с гордостью демонстрировал свой неукротимый дух. В квартире царил полный хаос.

Базз вихрем вылетел на площадку, волоча на коротком поводке своего хозяина и пару хозяйских детей. Те с визгом и смехом пытались удержаться на ногах. Он споткнулся о Дэна, но даже не притормозил. Лишь глянул удивленно – мол, что ещё за препятствие на взлетной полосе? И поскакал дальше, неся за собой взмывающих вверх от скорости и отсутствия деликатного спуска людей, которые, надо отдать им должное, отчаянно пытались не потерять равновесие.

– Да уж, Базз в своем репертуаре, всё, как обычно, – меланхолично протянул Мартын, вытягивая две передние лапки и сладко потягиваясь. – Дельтопланновый способ спуска. Увлекателен, ненадежен, фатален. Зайдем к ним, пока прогуливаются? Вдруг что и узнаем. Может, у них там скелеты в шкафу, или кому-то срочно нужна помощь?

Дэн так и не привык внезапно оказываться в чужих секретных местах. Потому что всем известно – мой дом, моя крепость. И что там может происходить за закрытыми дверями, не должно касаться посторонних. Однако вечер уже наступил, ворон на крыше убавилось, но не глобально. Поэтому что ему, бедному призраку, было делать? Сказали идти – пошел. Как бы скомандовал Шрам: «Упал, отжался. Закон есть закон, а баллы сами себя не заработают.»

Сейчас в квартире номер пять стояла необычная тишина, контрастирующая с бурей, только что вырвавшейся наружу. Дома была только Наталья, хозяйка, жена и мама всего этого беспокойного хозяйства. Она тихо сидела на кухне, листая ленту в телефоне, курила тонкую сигарету, стряхивая пепел в маленький бумажный кулечек. И выглядела совершенно счастливой. На плите негромко булькала кастрюля с чем-то основательным, рассчитанным не на один день. На экране маленького телевизора мелькали кадры всем знакомого сериала, создавая фон для её умиротворенного состояния. Наталья расслабленно улыбалась, не отрывала глаз от экрана телефона, погрузившись в свой маленький мир.

Надо сказать, что в квартире номер пять всегда было шумно. Семья Ивановых – родители, Сергей и Наталья, и двое их детей, шестилетний Егор и четырехлетняя Аня, – жили жизнью, полной хаоса и неразберихи. Главной причиной шума и всеобщего безумия была их гиперактивная собака. Джек-рассел-терьер. Дружище Базз. Он-то и являлся эпицентром любого катаклизма.

Старина Базз – это истинный дьявол во плоти, маленький ураган, сметающий всё на своем пути. Он носился по квартире, как угорелый. Грыз мебель, лаял на прохожих за окном и постоянно убегал на улицу, устраивая переполох во всем районе. Егор и Аня, не отставая от собаки, громили квартиру как могли. Они разбрасывали игрушки, рисовали на стенах, кричали и визжали, превращая жизнь родителей в бесконечный квест на выживание. А временами, в особо тяжелые моменты, горько рыдали все вместе, создавая какофонию звуков, способную свести с ума даже самого терпеливого человека. В такие недобрые минуты Базз начинал выть, точно предчувствуя надвигающуюся бурю. Этот вой часто слышал Шрам и начинал готовиться к эвакуации.

Сергей и Наталья, измученные постоянным шумом и гамом, пытались навести порядок, но всё безуспешно. «Егор, не кидайся подушками! Аня, не рисуй на обоях! Базз, прекрати грызть ножку стола!» – кричали они, но дети и собака не обращали на них никакого внимания. Они обладали иммунитетом к родительским нотациям. Наверняка, любые другие люди уже бежали бы вон из этого ада, спасая свою психику. Но только не Ивановы. Их было не покорить. Они обожали этот хаос, питали нежные чувства друг к другу, а Базз платил им безграничной привязанностью. А ножки, знаете ли, это пережиток прошлого. Это сейчас и вообще не модно.

Мартын грустно мяукнул, подбежал к женщине и начал смотреть на нее глазами кота из Шрека, жалобно заглядывая в душу и выпрашивая сочувствие, временами тяжко вздыхая, пытаясь привлечь к себе внимание.

– Кис, кис! – Наталья наклонилась к нему и даже потрогала кончиком пальца, точно убеждаясь в его реальности. – Они что, опять не закрыли дверь? А ты пришел, чтобы меня об этом предупредить? Какой умный котик! Но тебе сюда нельзя, ты же вон какой миленький! А сейчас примчится наше страшилище и сожрет тебя целиком! Молодец, что предупредил, а теперь пойдем, пойдем! Я тебя провожу. Иди к хозяйке, она тебя уже ищет, наверное! Я бы обязательно искала такого красавчика и умничку!

Мартын нагло скосил глаза на Дэна.

«Заметь, – говорила его толстая рожа, – не я ей это сказал! Красавчик и умничка! Так-то!»

Но Дэн видел и кое-что еще. Наталья, оказывается, совершенно не замечала, что на полу тлеет палас, прямо рядом с её креслом. Видимо, туда упали искры от сигаретного пепла. По полу растекалось зловещим пламенем темное пятно. Поднимался еле заметный серый дымок, пахло пластиком, немного металлом и еще какой-то гадостью.

«Мартын! – крикнул Дэн, чувствуя, как внутри нарастает паника. – У нас беда!»

Мартын вывернулся из рук Натальи и в несколько стремительных прыжков оказался на кухне. Вид разгорающегося пламени произвёл на кота тяжелое впечатление. Он оцепенел, окаменел, замерз. Его глаза расширились от страха. Ноздри розового носика округлились и замерли, отказываясь поверить в происходящее. Сам он не мог двинуться с места от охватившего его ужаса. Вот тут Дэн вспомнил всё, чему научился за последнее время. И-таки шмякнул со всей силы по толстой рыжей попе своего верного друга, применив все свои призрачные возможности.

– Отомри! Горим! – рявкнул он, пытаясь хоть как-то привести кота в чувство.

Кот, очнувшись от кошмарного сна, взвился вверх, едва не коснувшись люстры. Разинул пасть и издал дикий пронзительный вопль. Вороны на соседней крыше от неожиданности подпрыгнули, с трудом удерживаясь на местах.

Через одну минуту Наталья погасила огонь, проевший в коврике изрядную дыру и разгоняющий дым по всей квартире. Правда, для этого она использовала целый чайник кипятка и Баззову попонку, на которой тот любил валяться перед ужином. Кот получил миллион поцелуев в нос, в глазки, в спинку и прочие места, не поддающиеся описанию, в знак признательности. А также вареную куриную ногу, высшую награду и благодарность от лица всей вернувшейся с прогулки семьи Ивановых. Дети и Базз скакали вокруг Мартына, как индейцы, выходящие на тропу войны. Воспевали его доблесть и храбрость. Правда, Базз что-то там протявкал, с намёком на хорошую память по поводу попонки. А также намекал, что не очень любит, когда в его отсутствие в квартиру заходят соседские коты. Даже такие прекрасные и замечательные как Мартын.

Потом всем благородным семейством Мартын был отнесен своей хозяйке, где уже ей были пересказаны все подробности Мартыновского подвига в духе народного эпоса, приукрашенного и возвеличенного. Мартын скромничал, но по-прежнему разрешал себя целовать и обнимать. А краем глаза поглядывал на свою Ольгу Васильевну – достаточно ли она впечатлена подвигами своего нежнейшего друга? Она была, да. Сметана на ужин, а также суфле из нежнейшего лосося в сливочном соусе из красивой баночки, оставленной на праздники, были гарантированы.

Только во всем этом прекрасном вечере было одно «но»… Мартын накрепко обиделся на Дэна и теперь с ним не разговаривал. Совсем. И даже отказался дежурить, демонстративно отвернувшись от призрака. Ушел к себе, хвост трубой, гордо неся свою обиду на кончиках усов. Ну и подумаешь. Дэн вздохнул. Сложная выдалась смена.

ГЛАВА 7. ДЕВОЧКА И АКВАРИУМ.

Всю ночь Дэна мучила Женька. Она вышла во двор, когда уже стемнело, села на качели и качалась почти до самого утра, точно одержимая. Качели звенели цепями, скрипели проржавевшими креплениями, издавали жалобные стоны. Не давали спать всему двору. Люди выглядывали из окон, но, увидев Женьку, почему-то ничего не говорили ей, только плотнее закрывали фрамуги и задергивали шторы. Так, словно пытались отгородиться от её проклятия, от боли и беспомощности. Боялись, что оно каким-то образом перейдет на них, заразит, заставит испытывать такое же опустошающее чувство.

Дэн попросил всех оставить его в покое. Он вернулся в свою бывшую квартиру. Покинул штаб, собравшийся в полном составе в совершенном неудовольствии. На крыше осталось только четыре балловых вороны, а он был неимоверно вымотан. До следующей полуночи вполне можно было успеть. Возможно.

Теперь он стоял и глядел в окно, а камень вины медленно раскалялся в его груди. Обжигал. Ден знал, что скоро стоять не сможет, начнет задыхаться, свет станет темнеть в его глазах, погружая в бездну. Но уже научился терпеть, сейчас почти справлялся, чтобы как можно дольше смотреть на Женьку, разделяя её боль. Может, хоть так ей будет легче? Совсем чуть-чуть.

Не спал и сосед сверху. Он ходил из угла в угол, переставлял мебель (стулья, что ли?) и что-то громко бормотал, ведя бесконечный диалог с самим собой. Дэн не прислушивался. Когда мальчик уже лежал, скорчившись на полу, сквозь наступающую темноту он услышал, как хлопнула дверь этажом выше. А потом раздались торопливые шаги вниз по лестнице. Может быть, кто-то спешил на помощь. Хлопнула входная дверь, и через непродолжительное время скрип качелей прекратился. А Дэн провалился в вязкую, непроглядную тьму. Он тонул и не мог выбраться. Чувствуя, как его затягивает куда-то. Мелькали какие-то смазанные лица, искаженные фигуры двигались и сворачивались в многочисленные спирали, затягивая его вниз, в свой безумный танец. Дэн падал и падал, не в силах остановить падение. Падал и падал. В бесконечную пропасть.

А потом наступило утро.

Дэн вышел из депрессии, словно из густого тумана. Усталый и подавленный, он побрел в штаб. Там, как всегда, было шумно и оживленно. Собрались все уже знакомые лица, и к ним прибавились новые: Бякин, довольный своей недавней свободой, и мопс-антифитнес-Спартик.

Спартик жил на первом этаже в квартире под номером четыре и всегда мечтал быть хиппи, свободным от условностей и предрассудков. А его до безумия любящие хозяева, Игорь и Ольга, хотели только одного: чтобы он стал звездой фитнеса, таким же, как они сами. Спали и видели его в красивой облегающей спортивной одежде, выполняющим сложные упражнения и вдохновляющим других на здоровый образ жизни. Мечты, мечты…

       В целом, Спартик был мопсом, полной противоположностью своим хозяевам. Он был символом лени и гедонизма в мире фитнеса, живым воплощением философии «живи здесь и сейчас». Но Игорь и Ольга любили его таким, какой он есть. Верили, что в глубине души он – настоящий чемпион. Просто ещё не нашёл свой вид спорта.

Шерсть его всегда сияла, словно начищенный пятак, несмотря на протесты против водных процедур. Игорь и Ольга утверждали, это необходимо для здоровья. Спартик подозревал, что они просто хотят похвастаться перед другими собачниками самым блестящим мопсом в районе.

Взгляд Спартика – это взгляд философа, уставшего от суеты мирской. Ленивый, немного грустный, он точно говорил: «Зачем бежать, если можно лежать?».

Спартик умел смотреть так, что у Игоря и Ольги мгновенно просыпалось чувство вины за все диетические пытки, которым они его подвергали. Глаза Спартика, большие, круглые и карие, были похожи на две спелые вишни, готовые лопнуть от переизбытка мудрости. В них читалась усталость от жизни, наполненной спортивными тренажерами и полезными, но совершенно невкусными закусками. Он видел все недостатки этого социума, особенно в мире фитнеса. Душа его искренне не понимала, зачем люди так истязают себя ради эфемерного идеала.

И Спартик понял, что он теперь один на Куликовом поле. Один против всех. Но он был готов. К борьбе, к страданиям и унижениям. Даже к сокрушительному поражению. Даже к казни за свой бунт. Бессмысленный и беспощадный.

«Никто, – решил он. – Никто не должен заниматься фитнесом без желания. Этот фитнес-террор должен прекратиться!»

И первым против всех встанет он, Спартик. Как его великий тезка в свое время дал отпор всему Риму, так и он, Спартик, начнет великую борьбу за свободу боди позитива. И да будет так!

В штаб Спартик пришел только с одной целью – чтобы дать свободу выбора кому угодно, даже представителю призраков, страдающему от необходимости совершать добрые дела. Он хотел, чтобы Дэн перестал чувствовать себя обязанным и начал жить для себя, а не для каких-то баллов и ворон. Он хотел, чтобы Дэн понял, что самое главное – это быть счастливым.

Дэн примостился на краешке диванного валика. Шрам, Кук, Леди и даже малыш Бякин почему-то прятали от него глаза. Мартын по-прежнему дулся в углу. Мопс подошел к Дэну, с пыхтением встал на задние лапы, упершись передними в валик дивана. Прямо сквозь призрака.

– Ты пахнешь ветром с крыши, странный человечек. Ты же не живой, да?

– Нет, не живой, – криво усмехнулся Дэн. Оказывается, еще не все малые жители подъезда знают его историю.

Спартик уставился на Дэна своими вишнёвыми глазами.

– Ты воняешь одиночеством, странный человечек. Высотой. И несвободой. Не знаю, мне кажется, ты прыгнул не просто так. Но теперь тебе хуже, да?

Дэн вздрогнул.

– Ты что-то об этом знаешь?

Мопс покачал головой.

– Знаю, но не больше других. Только то, что те, кто не судит, могут видеть потерянные души. И души потерянных душ тоже. Животные чувствуют боль, которую люди игнорируют. Так часто бывает.

– Мне не легче. От всего этого.

– А и не должно быть легче, – пожал плечами мопс. – Но ты должен принять решение, будешь ли ты просто бесконечно выполнять только то, что тебе задают буквально на дом. Или ты готов проявлять себя и бороться.

– Я? – удивился Дэн. – Бороться?

– Но ведь я – борюсь! – хмыкнул Спартик, соскочил с дивана, сделал несколько шагов и остановился. Сел и грустно обернулся к Дэну. – Я прошел через многое. Знаю, что такое отбор на уничтожение из-за какого-то пальца не того цвета. Знаю, что значит отличаться от других. Твой камень вины в груди напоминает: ты не умер. Ты наказан. Но не бессилен… Борись. Иначе никакие баллы тебя не спасут. А значит не спасут и тех, кто любил тебя. А может, и до сих пор любит.

– Хватит философии, Спартик! – строго отозвалась Леди. Она ловко перебралась на подоконник и указала через стекло на крышу соседнего дома. Там по-прежнему сидели и переругивались четыре вороны. Леди повернула к Дэну встревоженную мордочку. – Их четыре, это много. Нужно поторапливаться.

Вороны на крыше противоположного дома замолчали и повернули головы синхронно. Будто почуяли, что Дэн рядом.

– Мне нечего предложить, – растеряно мяукнул Мартын.

– И мне, – каркнул Кук и закрылся лавандовым крылом.

Шрам отрицательно помотал головой.

«Ну что ж, – подумал Дэн – Спартик – первый, кто не жалеет его, а предлагает бороться. Может, и правда… Нельзя просто падать? Может, нужно продолжать действовать?»

Дэн сжал кулаки. Разве он не пытался бороться всегда? Раньше? До всего этого кошмара? А сейчас… Сейчас у него есть они. Эти странные существа, которые верят в него больше, чем он сам. Так почему же он так увлекся своими страданиями, когда надо действовать, и возможно, тогда что-то изменится? Что говорила Непрощающая? Боль – ничто. Только признак того, что ты еще существуешь. Мудрая странная кошка, почти использовавшая свои 9 жизней. Пора действовать!!

Дэн резко встал. На мгновение его контуры стали четче, решимость на время победила призрачную невесомость. Оглядел всех своих добрых соратников.

– Я пойду в патруль, – решительно сказал Дэн. Шрам соскочил со стола и встал рядом.

– И я с тобой, бро, – тихо откликнулся он. Видно было, что Крыс изнемогал от бездействия и сочувствия Дэну.

– И я, – мяукнул Мартын.

– Меня возьмите, – пискнул Бякин и поправил щечки.

– Может, вот ты как раз и побудешь пока в штабе? – озабоченно спросила Леди, нахмурив свои идеальные бровки. – Здесь всем найдется немного работы.

– Неть, – твердо и неподкупно отозвался крошка-Бякин. – Дело в том, что я знаю, куда идти.

Питомцы и Дэн заодно в изумлении уставились на крапчатого хомяка.

– Чего смотрите-то?! – возмутился тот. – Я вам, что, просто так по подъезду бегаю и ничего не замечаю?! Вы совсем, что ли?! Да я каждую щель тут знаю, как свои пальчики на лапках.

И он наглядно вытянул заднюю лапку и пошевелил пальчиками. Все посмотрели на лапку. Кое-кто даже с аппетитом.

– Но, но! – пискнул Бякин, пряча и лапку, и пальчики. – Без хамства, пожалуйста! Идем! Нам в восьмую квартиру на втором этаже.

– К аквариумистам?! – удивленно проскрипел Кук. – А у них-то, бедолаг, что не так могло произойти?!

– Вот заодно и узнаем! – четко сформулировал Шрам. – А все оставшиеся, кроме часового, идете-таки к Дэновой Женьке. Присмотрите, как да что. Может, что и надумаете. И обстановку разведайте там. Что да как. А теперь, как говорится, по вагонам, братва!

Из-под двери квартиры номер восемь сочился мерцающий сине-зеленый свет, похожий на отблески глубин океана. Бякин, дрожа, прижался к ноге Дэна:

«Тут пахнет… Как перед тем, как хлопает дверь».

Дверь приоткрылась сама, словно их уже ждали.

Комната была просторной, но душной – не от беспорядка, а от тяжелого воздуха, неприятного ощущения недосказанности. Чистый, но потертый ковер. Аккуратно расставленные, но пыльные фотографии в рамках: улыбающиеся лица, которые теперь даже не смотрели друг на друга. И над всем этим – аквариум.

Он занимал всю стену. Сияние заливало комнату, как прожектор, выхватывая из полумрака привычные вещи, становившиеся зловещими в этом свете.

Шрам проскользнул в щель первым – его острый нос вздрогнул, уловив не морскую соль, а горьковатый запах детских слез.

«Ого-го…», – вырвалось у него против воли, хвост тут же нервно поджался. В этой комнате пахло бедой.

Бякин забрался на тумбочку, оставив на пыльной поверхности цепочку крохотных следов.

«Смотрите!» – прошептал он, прижимая лапку к холодному стеклу. Его круглые глазки отразились в аквариуме, точно он уже тонул в этом искусственном море.

За стеклом бушевал другой мир. Кораллы алели, как свежие синяки на бледной коже. Водоросли извивались в такт крикам из соседней комнаты – то ли от течения, то ли от чьих-то невидимых рук, тянущихся со дна. Стайка рыбок-клоунов металась между ветвистых структур. Их оранжевые бока мелькали, как предупредительные сигналы.

«Неплохо устроились», – буркнул Мартын, но шерсть на его спине медленно поднималась дыбом. Он ткнулся влажным носом в стекло, оставив мутный кружок. Рыба-хирург проплыла мимо, равнодушно взмахнув синим хвостом.

«Ага, попался, толстяк!» – фыркнул Бякин, но его смешок тут же замер. Хирург развернулся – слишком резко для рыбы. Его круглый глаз уставился прямо на Мартына, и в этом взгляде было что-то… Узнающее. Мартын отпрянул, попятился и таки свалился на пол. Правда, как положено, на четыре лапы.

Кот осторожно подобрался к креслу, где сидела девочка.

«Она не плачет, – тихо сообщил кот. – Она просто… Растворяется.»

Из-за стены донеслось:

«Ты вообще слышишь себя?!»

Хлопнула дверь. Девочка не вздрогнула. Её пальцы лишь сильнее впились в подлокотники, точно боялась, что её вот-вот унесет течением.

Дэн почувствовал, как камень в его груди дрогнул – не жгучей болью, а странной вибрацией, будто где-то далеко звонит колокол утонувших кораблей.

Шрам замер, уткнувшись носом в щель между полом и плинтусом.

«Тут… Что-то есть», – прошипел он. Все обернулись. Из темноты выползла тень – нет, не тень, а настоящая рыба, но какая-то… Неправильная.

Огромный сом, бледный, как труп, прошлепал мимо, оставляя длинные мокрые следы. Его усы волочились по полу мокрыми веревками. Один мертвенный глаз, мутный, как лунный камень, неотрывно следил за девочкой. Поднапрягся, сбросил Бякина, плотоядно проводил его взглядом белых застывших глазок. Перевалился через край аквариума и там сразу ушел на дно. В песок, сор и мелкие камешки, что на миг взлетели над его склизкой тушкой и медленно осели на дно. Теперь был виден только его хвост и один ус. А также огромная открытая пасть, в которую Бякин мог поместиться целиком. Сом не обращал на животных и Дэна никакого внимания, для него они стали частью мебели. Мертвенный глаз был направлен на девочку.

«Он из аквариума», – прошептал Мартын, выгибая спину.

Девочка наконец пошевелилась. Её рука медленно потянулась к стеклу аквариума. Вода вдруг забурлила, хотя фильтр молчал.

«Мы должны…», – начал Дэн, но в этот момент из соседней комнаты раздался громкий стук. Кто-то швырнул что-то тяжелое на пол. Все замерли.

Девочка резко втянула воздух, её глаза расширились. Она смотрела не на аквариум, а сквозь него, будто видела что-то по ту сторону стекла. Что-то, чего не видели они.

«Она не с нами, – прошептал Бякин, трепеща всем своим крохотным тельцем. – Она уже там. На дне.»

Шрам осторожно вспрыгнул на подлокотник кресла и тронул лапой руку девочки. «Теплая, – сообщил он. – Живая. Пока.»

Дэн сделал шаг вперед. Камень в его груди вдруг ожил, забился, как сердце.

Страшный сом взмахнул хвостом, и вода аквариума замутилась. Рыбки-клоуны вжались в кораллы, их оранжевые полоски поблекли от страха. Даже гордый хирург замер в углу, прижав шип к телу. Кораллы потеряли свою яркость, а ведь они были искусственными. В аквариуме теперь правил только он – Бледный Властелин.

«Похоже, мы опоздали, – испуганно бормотал Шрам. – Они уже договорились, до нас».

Шрам ощетинился, но не от страха – от ярости. Его крысиное сердце билось так, что казалось вот-вот разорвет ребра. Он ненавидел бессилие.

Девочка улыбнулась. Первый раз за весь вечер. И этот момент был страшнее всех родительских ссор, вместе взятых. Губы девочки и пасть сома изогнулись в одном ритме, словно повторяли слова невидимой клятвы. Их движения стали странно синхронны – как будто они… Договаривались.

«Мы можем ее потерять!» – ужаснулся Дэн. Камень в груди Дэна вдруг закипел, точно кто-то налил в его рану перекиси водорода. Он рвался наружу, хотел выжечь эту связь, расплавить стекло между мирами. Они действительно могли потерять ее. Навсегда.

Как тогда, когда погибала его Женька, Дэн перестал бояться. Что такое вороны для него, мелкого ничтожного призрака? Блеф и самообман. Хватит прятаться, достаточно! Прав Спартик: если можно горстке пленников восстать против целого Рима, почему же ему нельзя помочь слабому человечку, только начинающему жить?

Дэн встал позади кресла девочки, собрал все чувства, которые у него были и закричал в сторону аквариума, в сторону этой мертвой, ненасытной, разинутой пасти. Эффект превзошел все его ожидания. Чудовище заметалось по аквариуму, разнося в щепки тщательно продуманное оформление. Брызги летели из-под крышки, вода кипела, сор и песок носились вихрем, затмевая аквариумное солнце. Девочка вскочила на ноги прямо в кресле и завизжала, указывая пальцем на стеклянную стену.

– Мама, мамочка! Мамочка моя!! Смотри, смотри скорей!! Там мальчик!! Мальчик из двенадцатой квартиры!! Там Дэн! Дэн!

Дэн посмотрел куда она указывала. На стекле аквариума четко и ясно отражался призрак подростка в белой полупрозрачной одежде. С лицом Дэна. То есть это он и был. Дэн. Он отражался в зеркальной поверхности, и его видел человек. Девочка.

«Это конец», – без всяких эмоций понял Дэн. Образ начал расплываться, потом поредел и вовсе пропал из виду.

В комнату, опережая друг друга, вбежали мужчина и женщина. Сом бесновался в аквариуме, кидаясь на стенку своим мертвенно-белым брюхом.

– Кто? Что там тебе показалось? Родная моя? – Женщина схватила девочку, прижала к себе, закрывая от всех чудовищ мира.

– Помоги нам! – крикнула она застывшему в стороне мужчине. – Убери эту дрянь из нашего дома!

Мужчина засуетился, схватил большой сачок, ведро и в несколько сильных махов выловил зловещую рыбищу.

– Девчонки! – крикнул мужчина, пытаясь справиться с сомом, который и на суше пытался вывернуться и скрыться в щелях плинтуса. – Держитесь! Я сейчас! Сейчас!

И побежал к выходу, отбрасывая от себя длинные скользкие усы и расплескивая воду.

Девочка рыдала, женщина прижимала ее к себе и укачивала.

– Там был Дэн, – всхлипывала девочка, прижимаясь к матери – Мальчик, который упал с крыши и умер. Он там был! Я видела! Дэна!

– Тише, тише, дорогая, все пройдет! Тебя напугала эта вонючая рыба, она и меня напугала! Что ты, что ты! Там нет никаких мальчиков, что ты! – шептала бледная женщина. Слезы катились по ее лицу. – Нет там никого и не было. Что ты, что ты…Т-ш-ш-ш, успокойся. Я рядом, с тобой. Т-ш-ш-ш, т-ш-ш-ш..

– Мам, – девочка оторвалась от груди женщины, – а вы разводитесь? И все теперь будет плохо, совсем? Папа уйдет? И я его больше не увижу? Да?

– Что ты, дорогая? – удивленно ответила женщина, плечи ее передернулись как от холода. – Откуда у тебя такие мысли?

– Никто никуда не уйдет. Ты будешь видеть меня очень-очень долго, еще надоем, – грустно улыбнулся вернувшийся мужчина, забирая у женщины девочку. – Слушай, она почти спит. Наплакалась, накричалась. Испугалась, дурашка.

– Я сама испугалась этой гадины! – шепотом воскликнула женщина. Она не могла полностью отцепиться от девочки и крепко держала ее за маленькую ножку. – Ты знаешь, что она сказала? Что видела мертвого мальчика, Дэна из двенадцатой квартиры. Который прыгнул с крыши. А ты знаешь, что если ей такое привиделось…

– ..то она может думать о том же, – охнул мужчина и сел в кресло, чуть не придавив Мартына. Тот чудом нырнул на пол. – Надо срочно идти к психологу! Срочно! Мы же могли ее потерять!

– И тебе тоже, – вдруг сказала женщина. – К психологу.

– Нам, нам вместе, тебе и мне, – примирительно ответил мужчина. Одной рукой он по-прежнему качал девочку, второй притянул женщину к себе. – Ты даже не представляешь, что я чувствовал, пока тащил эту рыбу. Я мог вас потерять. Двоих. Моих девочек.

Мужчина уткнулся в шею женщины. Женщина вздохнула и наконец-то отпустила детскую ножку.

– К психологу? – неуверенно переспросила она. – Все вместе?

Мужчина вздохнул и поцеловал ее.

Команда миротворцев бежала по лестничным клеткам. Первым несся Дэн, вторым – Шрам, третьим, на удивление, был Бякин, а в заключении топал Мартын, постанывая и оглядываясь.

– Дэн, стой! – вдруг закричал Шрам. Дэн резко остановился. Шрам поднял на него заплаканную морду. – Дэн, ты оставляешь следы!

– Как это? – изумленно воскликнул Дэн и огляделся. За их компанией действительно тянулась цепочка следов. Вполне себе человеческих. – И что это значит?

– Что Страж совсем рядом, – тихо простонал Мартын и заплакал. Бякин подошел к Дэну и попытался обнять его. Просто держал маленькими лапками предполагаемое пространство. – Ты ничего не слышишь?

Как Дэн ни прислушивался, он ничего не слышал. Вся команда начала слушать, сбившись вокруг Дэна плотной стенкой. Но никаких посторонних звуков. Только на шестом этаже открылась дверь:

– Что там, во имя Луны, у вас происходит?! – гаркнул знакомый голос.

Дэн и сопровождающие ворвались в двадцать вторую квартиру на шестом этаже, распахнув дверь с такой силой, что старый почтовый ящик на стене жалобно заскрипел. Воздух в штабе был густой от пыли и тревоги. Все присутствующие питомцы, а их оставалось только двое, Кук и Спартик, стояли на подоконнике, вжавшись в стекло, пристально вглядывались в происходящее на соседней крыше.

А посмотреть было на что.

Там было, наверное, штук сто ворон. Не просто стая – целая армия, разделившаяся на враждующие лагеря. Они дрались с остервенением, какое редко увидишь даже среди уличных котов. Перья и пух летели в разные стороны, черные тени мелькали в кроваво-красном свете заката. Стоило какой-нибудь из ворон присесть на крышу, тотчас на нее налетела другая и громкими криками, а то и крючковатыми когтями буквально сбрасывала с насиженного места.

– Вот уже полчаса как такое творится, – тихо сказал Спартик, не отрываясь от грандиозного зрелища. Его плоская морда была прижата к стеклу так сильно, что оставались следы от влажного носа. – Сначала прилетела стая, расселись все чинно-благородно. Мы с Куком сразу поняли – наши в беде. А потом… – он сделал паузу. – Потом ка-а-ак понеслось. Орут, дерутся, гоняются. Никогда такого не видел. Ужас прямо.

Кук подскочил к подоконнику, цепляясь когтями за деревянную раму.

– Что у вас там сотворилось такое? – спросил он, внимательно приглядываясь своим всевидящим глазом к притихшей компании. – Сколько живу здесь, никогда еще вороньи баллы не дрались так, не спорили. Рассказывайте, давайте.

Мартын нервно облизнулся, рыжий хвост подрагивал.

– А что там уж рассказывать? – отмахнулся Шрам, перебирая лапами по подоконнику. – Дэн совершил достойный поступок. Можно сказать, спас маленького человечка от большого зла.

– Только вот, – продолжил Мартын прерывающимся голосом, – видимо, вместо того, чтобы вернуть вечности остаток долга, он прихватил у нее еще немного ресурсов. А может, и много. Взял, так сказать, встречный кредит. – Кот горько усмехнулся: – И боюсь, за него нам не рассчитаться.

Бякин, сидевший рядом с плечом Дэна, вздохнул так глубоко, что его маленькие бока заметно поднялись и опустились.

– Он теперь оставляет следы, – просто разъяснил хомяк. – А еще его видел Человек, как в зеркале, не так, не в воздухе! Маленькая несчастная девочка.

Кук тяжело и горестно взмахнул крыльями, поднимая облачко пыли.

– То есть, – подвел итог он своим хрипловатым голосом, – нам было очень приятно с тобой пообщаться, Дэн. Потому что вся эта свора по твою душу. – Попугай склонил голову набок. – Мужайся, мальчик. Ничто в этом мире не бывает более жестоко наказано, чем причинение большего добра, чем стоило.

Дэн почувствовал, как подкашиваются ноги. Он прислонился к стене, пытаясь перевести дух. В груди ноющим комом сидел камень вины, а в висках стучало: «Конец. Это конец.»

– Но они мечутся! До сих пор! – вдруг возразил Спартик, снова прижимая свою плоскую мордочку к стеклу так, будто хотел принять участие в битве ворон и отстоять правоту Дэна. Его маленькие глазки горели. – Если бы все было решено, они бы уже разлетелись!

– И не только, – грустно закончил Кук и покосился на Дэна.

Дэн сжал кулаки.

– А почему так происходит? Разъясните! – взмолился он. Остатки сил начали его покидать.

Кук махнул своим необъятным крылом, указывая в потолок.

– Потому что там, мой дорогой, – прохрипел он, – разошлись во мнениях относительно твоего поступка. И видимо, хоть и на грани фола, ты все-таки сумел произвести на кое-кого серьезное впечатление. – Попугай вдруг встрепенулся. – Смотрите!

И действительно, было на что посмотреть.

Вороны разом, в едином порыве оторвались от крыши. Они собрались в большую плотную стаю – черную зловещую тучу. Страшной волной понеслись прямо на окно, где притаились друзья.

Дэн инстинктивно прикрыл лицо руками, но заставил себя опустить их. Нет. Надо встретить свою судьбу лицом к лицу. Какая бы она ни была.

У самого стекла стая вдруг сделала крутой разворот. Все слышали треск множества крыльев, видели разинутые страшные клювы и горящие глаза. Воздух наполнился их карканьем – не птичьим, а каким-то древним утробным хрипом.

Стая развернулась, поднялась над домами и унеслась вдаль, оставив после себя лишь несколько черных перьев, медленно кружащихся в воздухе.

Все, кроме одной вороны.

Она быстро пробежала по откосу и встала с той стороны стекла, как раз напротив Дэна. Птица была крупнее других, с облезлыми перьями и одним белесым глазом. Она сделала странный жест крыльями – не то угрожающий, не то приветственный.

– Наклонись к ней, – даже не открывая рта, прошептал Мартын.

Дэн послушно наклонился и прижался к стеклу своим призрачным лицом.

Ворона с размаху долбанула его через стекло туда, где должен был находиться человеческий глаз.

Боль пронзила голову Дэна насквозь, будто кто-то вогнал раскаленный гвоздь прямо в мозг. Но он не отдернул лица, стиснув зубы до хруста. Или что там у него хрустело теперь?

Ворона переступила с ноги на ногу, взъерошила перья и, вытаращившись на всех присутствующих, заорала страшным хриплым голосом. Не похожим ни на птичий, ни на человечий.

Потом она тяжело поднялась и, с трудом работая черными облезлыми крыльями, полетела вслед за остальными. Сначала превратилась в точку, потом и вовсе пропала в сгущающихся сумерках.

Дэн скатился с подоконника, сел на пол и зажал глаз рукой. Вернее, то, что казалось ему глазом. В призрачном теле не было настоящей анатомии, но ощущение потери было вполне реальным.

– Я… Я ничего не вижу одним глазом, – сквозь зубы простонал он.

Кук с жалостью посмотрел на него.

– Ну вторым-то глазом ты видишь?

– Да…

– Радуйся. Ты уцелел. Хотя не должен был, – Жако хрипло рассмеялся. – Видимо, кому-то там, наверху, ты показался интересен. Советую научиться молиться. Хотя бы иногда. Легче будет.

– Угу, – только и смог выдавить Дэн. Он так сжался перед ударом, что до сих пор не мог расслабиться. Казалось, все мускулы (если они у призраков вообще есть) свело судорогой.

В наступившей тишине раздался голос Шрама:

– А где, собственно, Леди? – невзначай поинтересовался он. Но по тому, как задрожал его хвост, было ясно – очень даже заинтересованно.

Спартик мотнул мордахой, отряхиваясь от пережитого напряжения.

– Побежала к себе. Урегулировать обстановку.

– Что-нибудь… Особенное? – заинтересовался Шрам и даже привстал на цыпочки, хотя это ничего не добавляло к его скромному росту.

– Да нет, – отмахнулся Спартик. – Все как обычно. Домашние вихри. Бытовуха.

– Расскажите мне про Леди, – тонким голоском попросил Дэн. Он еще не совсем оправился и хотел отвлечься. Но и это было не все. Леди нравилась ему. Она была классной.

– Хорошо, – ответил Кук. – Слушай. Это не секрет. Ни для кого.

– Только по-аккуратнее на поворотах, старина, – уважительно попросил Шрам. – Она – любовь всей моей жизни. И я не могу допустить…

– Не учи ученого, – презрительно фыркнул Кук. – Слушай, мальчик, все с самого начала.

«В квартире номер два на первом этаже, за дверью с отклеивающейся табличкой, жили Виктор и Светлана. Их мир состоял из пыльных бутылок из-под дешевого портвейна, смятых пачек «Беломора» и вечно липкого от чего-то пола. Виктор, мужчина с лицом цвета перезрелой сливы и носом, напоминающим сигнальный фонарь, возвращался с работы грузчика и сразу же принимался за главное дело жизни – медленное самоуничтожение.

Светлана, когда-то, возможно, миловидная, а теперь расплывшаяся женщина с глазами мутными, как вода в их же ведре для швабры, допивала утреннюю стопку, готовясь встретить мужа «по-семейному».

И среди этого ада – она. Белая. Совершенно белая. Леди.

Ее шерсть была настолько чистой, что казалось – вот-вот засветится в полумраке квартиры. Каждое движение – изящный жест: вот она грациозно переступает через валяющуюся селедочную голову, вот аккуратно обходит лужу чего-то подозрительно желтого, вот встает на задние лапки, передними поправляя усы, будто аристократка, проверяющая макияж в невидимое зеркальце.

Чудо номер один: Леди умела находить деньги. Не просто находить – она будто чувствовала их магнитное поле.

– Опять наша Крыска золотая притащила! – орал Виктор, размахивая сторублевой купюрой (мелочь, но приятно). – Где берешь, а?

Леди молчала. Она вообще редко издавала звуки, только когда Виктор пел свои пьяные песни, она тихо попискивала в такт, будто подпевала.

Соседи шептались:

– Это ж надо – крыса, а как человек… Даже в магазин, поди, сходить может…

– Да не крыса это, – пугающе закатывал глаза местный алкаш дядя Коля. – Это… Как его… Реинкарнация! Может, грешница какая в ней…

Леди лишь гордо несла в зубах обручальное кольцо (соседка с третьего этажа потом неделю искала), будто говоря: «Да, я это сделала. И что?»

Чудо номер два: Леди лечила. Когда Виктор с перепою начинал орать: «все, помираю», Леди исчезала на час и возвращалась с пилюлями в зубах – то аспирин, то какие-то таблетки с полустертыми буквами. Однажды даже приволокла шприц (Светлана тогда перепугалась, но Виктору как раз плохо было – укололся и ожил).

– Она ж у нас врач! – хрипел Виктор, гладя Леди по спинке дрожащей рукой. – Лучше всяких… Этих… Скорых!

Светлана же называла ее иначе:

– Звездочка ты моя… – шептала она, капая водку в блюдце (Леди, кстати, это никогда не пила – аккуратно отодвигала лапкой). Леди часто сидела на своем троне – стопке старых газет «Жизнь» – и смотрела на них свысока. Не с презрением. С… Жалостью? Или пониманием? Она знала: без нее они сгинут. И потому – каждое утро Леди выходила на «охоту». Обходила подъезд, заглядывая под лестницы, проверяя щели. Иногда приносила мелочь, иногда – дорогие вещи (один раз даже золотую сережку). Но никогда – еду. Виктор и Светлана кормили ее сами, отдавая последнее: кусочек колбасы, сыра…

– Ты ж наша кормилица, – объяснял Виктор.

А Леди… Леди позволяла себя любить. Она терпела пьяные песни, грязные ладони, вонь перегара. Потому что в этой квартире, в этом подъезде, в этой жизни – она была единственным светом.

Белым. Чистым. Невозможным.

Когда соседские коты шипели ей вслед: «Предатель! Ты служишь людям!», Леди лишь пожимала плечами (ну, почти): «Они без меня умрут». И шла дальше – по грязному полу, мимо бутылок, к своим пьяницам-ангелам.

Потому что мало кто помнил с чего, собственно, все это началось:

Декабрьским утром, когда даже бомжи обходили мусорные контейнеры стороной (слишком пахло промозглой тоской и гниющим картофелем), Светлана копошилась в отбросах. Руки в рваных перчатках рылись в пищевых отходах автоматически – она уже не чувствовала ни вони, ни холода.

– Хоть бы шоколадку… – бормотала она, разгребая пакет с огрызками.

И вдруг – звяк.

Железная коробка размером с пачку сигарет. Запаянная. Покрытая инеем, будто ее специально заморозили.

– Витька! – завопила Светлана так, что с ближайшей березы слетели вороны. – Витька, тут… Тут что-то пищит!

Виктор, спавший у подъезда на трубах отопления, свалился в сугроб, но сразу побежал к жене. Вместе они разбили коробку молотком (украденным когда-то со стройки).

Внутри оказалось Существо.

Маленькое. Голое. С прозрачной кожей, сквозь которую виднелись синие жилки. Оно даже не пищало – только слабо шевелило розовым ртом, будто пробуя на вкус собственную смерть.

– Крыса… – прошептал Виктор.

– Урод… – добавила Светлана.

Но руки у обоих тряслись.

Все чудеса на свете происходят в течение трех дней. Этот гуманный поступок не был исключением. В первый день Светлана, забыв про водку, бегала по подъезду: «Молока! Ради Бога!». В денадцатой квартире дали. Там всегда делились хлебом и молоком. Там жили молодая женщина и мальчик. Жили небогато, но делились.

Виктор соорудил «гнездо» из своей засаленной шапки и грел дыханием. Крысенок не ел – пришлось капать молоко прямо в рот пипеткой, украденной когда-то из поликлиники.

День второй мало отличался от первого. Супруги не пили. Впервые за пять лет. Светлана выменяла на рынке кусок сала, отдала последние простенькие сережки. Виктор поймал вора, пытавшегося стащить коробку с Крысиным младенцем: «Не трожь, паскуда, доцу!» – орал он, размахивая над парнишкой мокрым веником.

День третий всех удивил. Существо открыло глаза. Голубые, блестящие. Человечьи. Оно съело крошку хлеба, замоченную в молоке. Светлана заплакала: «Жить будет, мерзавчик».

На боку банки красовался штамп: «Ин-т биокибернетики. Обр. 12-К. Утилизация»

– Научники, – хрипел Виктор, тыча грязным пальцем. – Мутантов плодят да выбрасывают…

Светлана, вдруг осмелев, понесла коробку в милицию.

– Вам бы, гражданка, лечиться, – сказал участковый, брезгливо отодвигаясь.

Коробку они оставили – «на всякий случай». А Крысенка назвали Леди.

Потому что: она ела из блюдца, не роняя крошек; умывалась лапками, как котенок; спала, завернувшись в тряпочку, будто в шелковое одеяло. И когда через месяц ее белая шерсть засияла, как первый снег, Виктор сказал странную вещь:

– Это ж ангел нам дан… На то, чтобы не свихнулись совсем…

Светлана лишь кивнула.

Иногда ночью Леди вставала на задние лапки перед закопчённым зеркалом в прихожей и что-то чертила на нём коготком. Утром Светлана стирала эти странные знаки – то ли буквы, то ли формулы…

А Леди… Леди смотрела на них своими бездонными глазами и, кажется, помнила. Помнила железный холод. Помнила, как двое пьяниц отдали за нее последнее.

И потому – всегда возвращалась к ним из своих экспедиций. Осталась.

И крысят заводить не торопилась. Боялась последствий экспериментов.

Дэн сидел на перилах четвертого этажа – своего бывшего дома. Поза опасная, почти вызывающая, но для призрака падение не страшно. Он ждал Женьку. Не хотелось заходить в пустую квартиру, где каждый угол напоминал о прошлом.

Рядом, на выщербленном подоконнике, устроился Бякин. Хомяк сосредоточенно возился с запасом еды, который он, как всегда, набил за щеки. Но сегодня что-то пошло не так – зерна кукурузы то и дело выскальзывали из его маленьких лапок, весело скакали вниз по ступенькам.

– Опять! – пискнул Бякин, наблюдая, как очередное зернышко катится вниз. – Лапы – как у пьяного енота!

Дэн лишь вздохнул. Мысли о Женьке, которая сейчас либо засиживается на подработке, либо бесцельно бродит по улицам, портили ему настроение. Он представил ее – ссутулившуюся, бредущую под дождем – и внутренне сжался.

Бякин, заметив печаль друга, достал из защечного хранилища самое крупное зерно и протянул Дэну:

– Налетай! Свежайшее!

– Нет, спасибо, – призрак покачал головой. – Не голоден.

– Да ладно! – настаивал хомяк, придвинувшись ближе. – У меня еще целый склад! Не жмотничаю!

Дэн хотел было снова отказаться, как вдруг…

Скрипнула дверь квартиры номер четырнадцать. На пороге появилась Ольга Васильевна – соседка и хозяйка Мартына. Ее седые волосы были уложены в привычную строгую прическу, а осанка выдавала былую стать.

– Ты здесь? – прошептала она громко, озираясь по сторонам.

Не раздумывая, Дэн подхватил Бякина (благо, призраку это не составляло труда) и юркнул в свою квартиру. Хомяк лишь успел пискнуть:

– Эй, а зерно-то моё…

Притаившись за дверью, они наблюдали в глазок. Ольга Васильевна стояла посреди площадки, нервно поправляя воротник старенького, но аккуратного платья. Казалось, она кого-то ждала.

И вот – стремительный белый силуэт мелькнул на лестнице. Леди! Она остановилась перед соседкой, грациозно сложив лапки. Ее белоснежная шерсть контрастировала с грязными стенами подъезда, а взгляд…

Дэн замер. Взгляд Леди был необычайно мягким, почти человеческим. Она смотрела на Ольгу Васильевну с таким пониманием, будто знала все ее тайны.

– Пришла… – прошептала соседка, в ее голосе прозвучали нотки, которых Дэн никогда раньше не слышал.

Бякин, забыв про потерянные зерна, прижался к глазку:

– Ой, что-то будет…

Дэн прильнул к дверной щели, не веря своим глазам. Ольга Васильевна – та самая строгая соседка, которая даже мусор выносила в перчатках и шляпке – сейчас кокетничала с белой крысой, как девица на первом свидании.

Леди восседала на импровизированном «троне» из сложенного вчетверо махрового полотенца (явно украденного из ванной комнаты). Перед ней расстилалась льняная салфетка с вензелями «ОВ» – должно быть, последний relicт былой роскоши.

В меню для крысы-аристократки и ее подруги на сегодня были:

– Перепелиные ножки (аккуратно отделенные от косточек);

– Мидия в соусе, где угадывались нотки трюфеля и грецкого ореха;

– Каперсы на «ножках» – каждый подан щипцами для сахара;

– Канапе с раковой шейкой, украшенное веточкой укропа.

– Вы опять меня балуете! – Леди прикрыла мордочку лапкой, точно светская дама – веером.

Дэн ущипнул себя за руку (бесполезно – призраки не чувствуют боли).

– Она, что, понимает крысиную речь?! – прошептал он Бякину.

Хомяк, висящий на шторке глазка, как обезьянка на лиане, фыркнул:

– Не-а. Они просто… – Он крутанул пальцем у виска. – …На одной волне. Может, в прошлой жизни обе были французскими куртизанками?

– Что ты такое говоришь?! – Дэн чуть не упал в обморок. – Какими еще куртизанками?!

– Французскими! – равнодушно жуя, ответил Бякин.

Тем временем Ольга Васильевна доставала арсенал из сумочки: влажные салфетки «Лавандовый сон», спрей для рук «Фуксия-экстаз», крошечный флакон «Мохито-мания» (образец из журнала).

– Запомните, дорогая, – важно декламировала соседка. – В этом сезоне в моде страдания в сиреневых тонах. А вот эти розовые… – она брезгливо сморщилась. – Для тех, кто еще верит в любовь.

Леди кивнула, взяв салфетку. Их смех – писклявый и дребезжащий – слился в странный дуэт.

– Ах, если бы ты согласилась! – внезапно всхлипнула Ольга Васильевна. – Мы бы продали эту клетку с призраками! Улетели бы в Венецию! Ты кушала бы канапе на площади Сан-Марко, а я… – ее голос сорвался. – Я бы снова начала играть на пианино.

Леди замерла. Ее розовые лапки сжали край салфетки. В воздухе повисло что-то большее, чем запах лаванды – аромат мечты.

Леди замерла, опустив изящную мордочку. Хвост нервно подрагивал, вычерчивая на пыльном полу загадочные узоры.

– Мне нужно подумать, – наконец произнесла она, поднимая глаза к Ольге Васильевне. Взгляд белой крысы был невероятно человеческим – в нем читались и грусть, и нежность. – Это не простое решение.

Ольга Васильевна всхлипнула, достала из рукава огромный клетчатый платок.

– Я буду ждать! – пробасила она, громко сморкаясь. – Ты моя последняя надежда… После Сигизмунда… – Голос ее сорвался. Пальцы дрожащими движением потянулись к медальону на шее. Там, за слоем позолоты, прятался портрет усатого любимца. Того самого кота, что теперь смотрел на них с портрета над пианино.

Леди мягко коснулась лапкой мокрой от слез щеки женщины:

– Не стоит так убиваться. Все наладится.

– Если ты откажешь… – Ольга Васильевна вдруг схватила Крысиную лапку, сжала. – Я… Я умою руки! В прямом и переносном смысле!

Леди аккуратно освободилась, но голос ее оставался теплым:

– Всему свое время, дорогая.

За дверью Дэн и Бякин переглянулись.

– Это что вообще было? – прошептал призрак.

Хомяк вздохнул, почесывая пузо:

– Любовь, дружище. Или безумие. Или и то, и другое.

Бякин знал много историй на эту тему. Он знал, что Леди принесла Ольге Васильевне потерянную сережку ровно через день после смерти Сигизмунда. Женщина тогда впервые за месяц вышла из квартиры и улыбнулась. Бякин чувствовал, что Мартын воет за дверью не просто из ревности. Рыжий толстяк помнил истории с Сигизмундом и догадывался: Ольга Васильевна ищет в Леди замену. Утраченной любви.

Эх-хе-хе, да что там говорить! И сам Бякин когда-то был влюблен. А кто не был? Но когда увидел, как Шрам, циничный и колючий, приносит Леди тайком лепестки роз, отступил. «Баба дружбу не сломает!» – сурово решил он.

– Шрам сейчас на крыше, – пробормотал Бякин. – Он всегда там, когда они встречаются. Прячется. Боится, что не выдержит и вцепится Ольге Васильевне в ее дурацкую прическу.

Дэн открыл рот, но хомяк резко поднял лапку:

– Нет! Не спрашивай, как давно это длится. Не спрашивай, почему никто не остановил. – Он нервно надул щеки. – Любовь – она как этот твой проклятый камень в груди: пока не тронешь – болит, а тронешь – вообще кошмар.

Свистнув для храбрости, Бякин юркнул в щель под дверью. Его последние слова повисли в воздухе:

– А я не играю в эти игры. Мне бы зерна добыть да щеки набить.

Шрам сидел на самом краю крыши, свесив лапы в темноту. В зубах у него болтался мокрый окурок – он вытягивал из него последние капли никотина, будто пытаясь выкурить саму боль. Его хвост методично стучал по ржавому парапету, отсчитывая секунды до очередного приступа кашля.

– Пришел посмеяться? – голос Шрама напоминал скрип несмазанных качелей. Он сплюнул жеваный табак себе под лапы, где уже образовалась маленькая коричневая пирамидка из окурков.

Дэн осторожно присел рядом. Внизу, из приоткрытого окна квартиры номер четырнадцать, выползали звуки старого фокстрота. Ольга Васильевна снова включила ту самую пластинку – «Любишь – не любишь…». Иголка прыгала на царапинах, и голос временами срывался на писк, будто кто-то душил певицу.

– Но как же так? – Дэн сжал кулаки, чувствуя, как камень в его груди нагревается от чужой тоски. – Почему ты просто…

– Заткнись! – Шрам резко повернулся. Его левое ухо – то самое, с рваным краем от давней драки – нервно подергивалось. – Леди – любовь всей моей проклятой жизни, пацан. Не та, что приходит и уходит. Не та, про которую забываешь, как её зовут к утру. – Он ткнул себя когтем в грудь, где под грязной шерстью бешено колотилось сердце. – Здесь. Навечно.

Ветер донес запах лаванды и чего-то ещё – возможно, дорогих духов, которые Ольга Васильевна берегла для особых случаев. Или слез.

Дэн впервые разглядел Шрама по-настоящему. Не бойца, не циника, а существо с потрёпанной шкурой и глазами, в которых стояла вся боль этого мира:

– А ты?..

– А я? – Шрам оскалил жёлтые зубы в подобии улыбки. – Я – тот, кто ждёт под её дверью. Кто носит в зубах объедки с её стола. Кто воет на луну, зная, что она сейчас в чьих-то других лапах. – Он резко вдохнул, и его бока затряслись. – Она как этот чёртов ветер. Можно поймать в лапы, прижать к животу… А она всё равно утечёт. Потому что дует не для тебя. Для всех.

Где-то внизу хлопнула дверь. Леди вышла во двор – белое пятно в темноте. Она села на качели и начала раскачиваться, пробуя оторваться от земли.

Шрам замер. Его зрачки расширились, вобрав в себя весь лунный свет.

– Вот видишь, – прошептал он. – Она сейчас думает о том, чтобы уйти с Ольгой. О море. О музыке. О чём угодно… Только не обо мне. – Коготь впился в жесть парапета, оставляя царапины. – И я должен это выдержать. Потому что если она хоть раз обернётся… Если хоть раз взглянет на эту крышу…

Леди не обернулась. Качели скрипели, цепи звенели, а Шрам сидел неподвижно, превращаясь в ещё одну тень среди теней.

– Взрослая любовь, малыш, – хрипло произнёс он наконец. – Это когда ты готов сдохнуть, но отпускаешь. Потому что её счастье – единственное, что ещё связывает тебя с этим говённым миром.

Он швырнул окурок вниз. Тот пролетел мимо Леди, оставив на секунду красную черту в темноте, и погас. В луже.

– Шрам… – начал Дэн.

– Заткнись! – Крыс внезапно взорвался, срываясь на крик. – Ты что, думаешь, я не знаю? Что она там, внизу, решает, ехать ли ей с этой сумасшедшей старухой? Что они уже билеты смотрели в интернете? Венеция, туды их в качель! – Он швырнул новый окурок в темноту, и тот рассыпался искрами. – Я всё знаю! Каждый их разговор, каждую их встречу! Я же крыс, черт возьми, слышу сквозь стены!

Его грудь ходила ходуном, когти впились в жесть парапета. Глаза влажно блестели в темноте, как мокрый асфальт после дождя.

– Она… – голос Шрама внезапно сломался. – Она приносит мне кусочки сыра после их ужинов. Знаешь? Эти их дурацкие деликатесы. Кладет у моей норы. Будто… Будто извиняется. – Он фыркнул, но это звучало как подавленный всхлип. – А я эти куски не ем. Храню. Вот, смотри…

Шрам полез за пазуху и вытащил тряпочку, развернул её трясущимися лапами. Там лежали: засохший кусочек бри, крошечная раковая шейка, даже серебряная обертка от шоколада – всё аккуратно сохраненное. Почти музейные экспонаты.

– Идиот, да? – прошептал он. – Храню как дурак. Будто это не объедки, а… – Он не договорил, только сжал тряпку в комок.

Внизу скрипнули качели. Шерсть Леди светилась в лунном свете, как тот самый первый снег, который выпал в день, когда Шрам впервые её увидел.

– Знаешь, как мы познакомились? – вдруг простонал Шрам, не отрывая глаз от фигурки внизу. – Она тащила кусок колбасы в три раза больше себя. А я хотел отобрать. Ну, крыса как крыса. А она… – он хрипло рассмеялся. – Она дала мне по морде и сказала: «Если хочешь есть – работай». И знаешь, что я сделал? Я принес ей кольцо. Украл у пьяницы с третьего этажа. А она рассмеялась и сказала: «Ну что ж, партнер».

Шрам замолчал. Где-то вдали пролетела ворона, тень её крыльев скользнула по крыше.

– А теперь… Теперь она уйдёт. И я… – его голос сорвался на самой высокой ноте. – Я даже злиться не могу. Потому что понимаю. Потому что вижу, как Ольга её гладит, как смотрит на неё… Так же, как я. Как все, кто когда-либо её встречал. Ветер. Не для тебя. Дует, радуется, движется. Не для тебя. Для всех.

Леди внизу внезапно остановила качели. Подняла голову. Шрам замер, его сердце пропустило удар. Но она просто поправила шерсть лапкой и пошла к подъезду. Не обернулась. Ни разу.

– Вот и всё, – прошептал Шрам. – Конец истории.

Он достал из-за пазухи последний окурок, закурил. Дым стелился между ними, как завеса перед чем-то неминуемым.

– Шрам… – начал Дэн.

– Вали отсюда, пацан. Иди к своей Женьке. Пока не поздно. Пока ещё можно что-то изменить. – Он повернулся спиной, его силуэт слился с ночью. – А я… Я подожду тут ещё немного. На всякий случай. Вдруг… – голос оборвался.

Но Дэн не ушёл. Он присел рядом, обхватив колени, и молчал. А Шрам… Шрам вдруг резко встряхнулся, будто сбрасывая с себя тяжёлые мысли, и прохрипел:

– Ладно, хватит ныть. Хочешь историю, пацан? Вот тебе история.

Он швырнул окурок в темноту. Тот падал, сверкая искрами.

– Как-то раз, ещё до всего этого… До Ольги… Леди вдруг решила, что хочет научиться бегать по крышам, как я.

Дэн приподнял бровь.

– Она? Но она же…

– Да, – Шрам усмехнулся. – Она. Та самая, которая обычно предпочитает мягкие диваны и изящные миски. Но в тот вечер… – его голос смягчился. – В тот вечер она подошла ко мне, вся такая решительная, и сказала: «Научи».

И научил.

Сначала она боялась. Первый прыжок – с мусорного бака на пожарную лестницу – чуть не закончился катастрофой. Шрам поймал её за шкирку в последний момент. Они рухнули в кучу старых картонных коробок. Смеясь и ругаясь.

– Ты криворукая кривонога! – рычал он, но в глазах не было злости.

– А ты плохой учитель! – огрызалась Леди, но её хвост вилял.

Потом было ещё много прыжков. Он показывал, как правильно группироваться, рассчитывать толчок, чувствовать ветер. А она… Она училась. Не сразу. Не идеально. Но каждый раз, когда у неё получалось, она оборачивалась к нему – глаза горят, шерсть взъерошена – и он…

Шрам замолчал, сжав кулаки.

– Она была… – он искал слово. – Живая. Вся. Каждая шерстинка. Каждый взгляд. И когда она наконец забралась на ту чёртову трубу, с которой я всегда дразнил её… – голос его дрогнул. – Она не закричала от радости. Нет. Она посмотрела на меня. Просто посмотрела. И я…

Дэн видел, как его горло сжалось.

– Я понял, что проиграл.

Ветер подхватил его слова. Унёс в ночь.

– И что? – осторожно спросил Дэн.

– И ничего. – Шрам резко встал. – Потом был дождь. Потом Ольга. Потом… Всё.

Он закурил снова, но теперь это было похоже на попытку заглушить что-то, что рвётся наружу.

– Но в тот момент, пацан… В тот момент я думал, что мы… – он резко оборвал себя.

Дэн больше не спрашивал. Он понял. Леди не была ветром. Она была полётом.

А Шрам… Шрам так и остался на земле.

– Она же крыса, – наконец выдавил Дэн.

Шрам оскалился:

– А ты – призрак. А Бякин – мячик с глазами. А Ольга Васильевна – ходячий нервный срыв. И что?

Ветер донес запах лаванды, еще чего-то горького и соленого – возможно, печали. Внизу захлопнулась дверь подъезда. Музыка стихла. Остался только ветер, да редкие звёзды над головой. Еще два существа на крыше – одно, которое верило в чудеса, второе – уже перестало.

Но кого-то на этой крыше точно не хватало. И вскоре он появился. Толстый рыжий котик вывалился на крышу, пуская носом радужные пузыри и икая на всю округу. Всегда чистенькая шерстка на груди его висела сосульками от потоков слез и соплей. Разрывающий ночную тишину вопль заставил даже звёзды вздрогнуть.

– Она! – кричал Мартын. – Она! Плохая! А я, я – бедный!! – и ревел в голос. Но был не его день. Все живущие на крыше жители уже достаточно настрадались. На сегодня. Поэтому, как только Мартын, рыдающий и сопящий, успел подняться на крышу, на него обрушилось два силуэта. Один лохматый и пахнущий табаком, другой прозрачный, но от этого не менее цепкий.

– Опять?! – завопил Шрам, впиваясь когтистыми лапами в его плечи. – Опять ты сюда приполз, чтобы ныть, что тебя никто не любит?! Да я тебя сейчас сам скину вниз, идиот!

– Шрам, не души! – засмеялся Дэн, обвивая Мартына с другой стороны. – Он же и правда думает, что Ольга его бросит!

– Да как она сможет тебя бросить, если ты ей как родной человечек?! Или как рука, или нога ее, третья! – Шрам тряс его так, что зубы стучали. – Да Сигизмунд не нужен ей совсем. Ты её сокровище, ты ей нужен!

– Но она… Она всё равно вспоминает его… – всхлипнул Мартын, но его голос уже дрожал не так сильно. И слезки сразу начали подсыхать. А глазки с интересом заблестели.

– Ну и что?! – Дэн вскочил перед ним, размахивая руками. – Его вспоминает, а с тобой живет. Мучается, между прочим. Потому что, извини, бро, но что ты, что мама твоя – не простые кошки. Вы кошки особенные, трудно уживающиеся. Загадочные, внеземные!

– Ты действительно так думаешь? – уже совсем успокоено и даже улыбаясь, переспросил Мартын. – Уверен?

– Да-а-а!! – заорал Дэн, схватив этого милого нытика

– А если она тебя не зовет – ты приплывай сам! – заорал Шрам и вдруг рванул Мартына за лапу, заставляя его кружиться под звёздами. – Ты думаешь, она тебя не любит?! Да я тебе сейчас докажу!

И он запел. Громко. Ужасно. На мотив чего-то, что когда-то могло быть песней.

(Крыс, загадочно!)

Куплет  1:

«Мы – те, кто бежит по проводам,

Чей дом – между звёзд и трубных дыр!

Нас ветер гонял, били в рёбра дожди –

Но крыша – наш храм, мираж впереди!

(Дэн, как эхо, прозрачно и звонко)

Пред-припев:

А если сверху посмотреть –

Весь мир в квадратах как тетрадь…

Но мы не в клетке – мы в полёте,

Нам некуда бежать!

(Очень фортиссимо!)

Припев:

Все они врут (врут, врут)!

Сердце – бронежилет!

Если в дверь не зовут –

Значит, ломись в ответ!

(Мартын, надрывно, но с ухмылкой)

Куплет 2:

Пусть ищут внизу «нормальных» путей,

Мы – искры над серой плитой!

Крыша – семья, кто скажет «нельзя»?

Рифмы – наш рулевой!

(Шрам матерится, но трогательно)

Бридж:

– Пацан, ты чё, рехнулся? Это ж… (кашляет)

…Ладно. Зато вместе. Понимаешь? Вместе.

(Все вместе, падая на колени с разбега, в крик)

Финал:

Все они врут (врут, врут)!

Сердце – бронежилет!

Если в дверь не зовут –

Значит, ломись в ответ!

Все ломиться будем, пацаны! Эгей!

(Тихо, на фоне завывания ветра)

Последняя строчка (Дэн шёпотом):

…А потом звоним Женьке.

Если Ольга Васильевна спросит – «это не мы, это ветер».

Если она тебя не зовет – ты приплывай сам!

Пусть она будет с другим – Счастье тебе отдам.

Кто сказал, ты не любим? – Точно, совсем дурак!

Завтра будешь своим – Ты и последний враг.

Злоба людская – тлен – Все они просто врут.

Быстро, ты, встал с колен! – Мы здесь тебе не Брут!

Все они врут, врут, врут – Счастье свое храни.

Если тебя не зовут – Бросайся в воду, плыви!»

Получилось громко! И даже очень!

 Мартын, сначала ошарашенный, потом растерянный, наконец, фыркнул. Засмеялся. И затянул вместе с ними, всё громче и громче, пока их троица не превратила крышу в безумную концертную площадку для всей спящей округи.

Внизу загорались окна.

– Опять этот Мартын! – донёсся чей-то сонный голос.

– Кошачий маньяк!

– Сумасшедший кот!

Но им было плевать.

Потому что в эту секунду они были больше, чем просто крыса, призрак и кот, который боялся, что его не любят.

Они были банда.

Их голоса гремели так, что, казалось, сама луна подпрыгивала в такт.

А когда Шрам в конце обнял их обоих и прохрипел:

– Ну вот. Теперь мы все идиоты. Одинаковые!

Мартын понял – он прав.

И это было прекрасно.

– А теперь тихо! – вдруг прошипел Шрам, прижимая палец к губам.

Внизу уже хлопали рамы, кто-то кричал, что вызовет полицию, а из окна третьего этажа полетел тапок.

Дэн, истерически хихикая, нырнул за вентиляционную трубу.

– Нас спалили! – прошептал Мартын, но в его глазах уже не было слез – только озорные искры.

Шрам оскалился:

– Значит, пора делать ноги.

И трое нелепых теней растворились в ночи, оставив после себя только эхо своего безумного концерта и уверенность:

Их любили. И Вас тоже любят! Всех!

«Если тебя она не зовет. Ты приплывай сам.

Пусть она будет с другим. Счастье тебе отдам.

Кто сказал, ты не любим? Точно, совсем дурак!

Завтра будешь своим. Ты и последний враг.

Злоба людская тлен. Все они просто врут.

Быстро, ты, встал с колен! Мы здесь тебе не Брут.

Все они врут, врут, врут! Счастье свое храни.

Если тебя не зовут. Бросайся в воду, плыви!»

ГЛАВА 8. КОНЦЕРТ НА КРЫШЕ.

Дэн вошёл в квартиру, где жила Леди. Дверь стояла нараспашку – хозяевам было всё равно. Они радостно хохотали на кухне, гремели тарелками, забыв о том, что двери нужно закрывать.

В прихожей пахло затхлым пивом и чем-то прокисшим. На полу валялись смятые фантики и пустые бутылки, а по стенам расползались жёлтые пятна старых потёков. Горы мусора – обёртки, старые газеты, сломанные вещи – создавали ощущение заброшенности. Жизнь здесь давно остановилась.

Но в углу, у самого окна, царил идеальный порядок.

Аккуратный розовый кукольный домик с крошечной мебелью, настоящими занавесками и даже маленьким чайничком на столе. Островок нежности в этом хаосе. Подарок от Светланы и её мужа – пьяных, но всё же помнящих, что у них есть Леди.

Она сидела внутри, закинув ногу на ногу, аккуратно отламывала кусочки от печенья, не роняя ни крошки.

– Я ждала тебя, – заметила она, не оборачиваясь.

Дэн шагнул ближе. Его призрачное тело слегка загородило свет из окна.

– Отойди, – фыркнула Леди. – Ты портишь освещение.

Он присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.

– Шрам ищет тебя.

Леди кивнула, всё так же глядя в окно кукольного домика.

– Пусть ищет.

– Он не ест.

– Пусть сдохнет.

– Ты же любишь его.

– Это моё дело.

– Он очень скучает.

– По тебе скучает Страж и целая стая избалованных ворон, – холодно ответила Леди. – Но я же не уговариваю тебя вернуться к ним и «повеселиться, как умеешь». Почему ты лезешь в мою жизнь? Это он тебя прислал?

Дэн замотал головой и тут же поморщился. Вчерашние прыжки по крышам давали о себе знать: призрачное тело и голова ныли, особенно глаз.

Леди вздохнула, встала и сделала вид, что гладит его по щеке.

– Не сердись. Мы уже взрослые крысы, сами разберёмся. Ты многого не поймёшь.

Она огляделась вокруг, потом провела лапкой по стене домика.

– Вот это – единственное, что я здесь люблю. Оно не предаёт. Не ноет. Не просит есть.

Дэн молчал.

Леди подошла к крошечному окошку.

– Они купили мне его, когда я попросила велосипед.

Повернулась и посмотрела Дэну прямо в глаза:

– Я ненавижу этот дурацкий домик.

Где-то на кухне упала бутылка, раздался крик.

Леди вздохнула:

– Но здесь хоть чисто.

Дэн кивнул.

– Шрам не придёт сюда? – спросила она.

– Нет.

– Потому что боится?

– Потому что не знает, как тебя спасти.

Леди усмехнулась:

– А ты знаешь?

Дэн не ответил.

– Вот и я не знаю, – прошептала она и вернулась к печенью.

– Чего бы ты хотела? – тихо спросил Дэн.

Леди задумалась, разглядывая его с отсутствующим выражением мордочки.

– Ты правда думаешь, что все о чем я мечтаю, – это спать с Шрамом в одной кровати, чтобы потом он совершал свои дурацкие подвиги? Разумеется, ради меня? Зачем мне это?

Она рассмеялась. Немного резче, чем хотела.

– Представляешь? Утро. Он приносит мне «подарок» – кусок сыра, украденный из мышеловки. Вечер – дерется с соседскими крысами, чтобы «защитить мою честь». Ночь – шепчет глупости, пока я пытаюсь заснуть. Это твоя сказка, Дэн?

Встала, смахнула невидимую пыль с бархатного диванчика.

– Я не хочу быть чьим-то «смыслом жизни». Не хочу, чтобы кто-то верил в меня, как в эталон добродетели. Это… Удушающе.

– А что ты хочешь? – спросил Дэн.

– Ничего. – Леди развела лапками. – Серьёзно. Ни сыра, ни подвигов, ни этой вечной надежды, что завтра будет лучше. Просто… Тишину. И чтобы меня, наконец, оставили в покое. И у меня была возможность немного побыть… Собой.

Она посмотрела в окно – туда, где во дворе валялись осколки бутылок, блестящие на солнце.

– Шрам думает, что любит меня. Но он любит только ту Леди, которую сам придумал. А настоящая я ему не нужна. Не интересна. Ну, потому что он вот так представляет свое счастье со мной.

Дэн вздохнул:

– А если он изменится?

– Тогда он перестанет быть Шрамом. – Леди повернулась, пожимая плечиками. – И что? Я должна годами ждать, пока он возможно станет другим? Нет уж. Пусть ищет себе другую сказку.

Где-то капал кран.

– Ты пришёл, чтобы спасти его, – тихо сказала Леди. – Но он не хочет, чтобы его спасали. Он хочет меня. Целиком. А я – не спасательный круг. Я не хочу никого спасать. Я хочу жить! В чистом, красивом, тихом месте! Я хочу встречать рассвет и закат на песке, у моря. А не на замусоренной крыше, уж прости, где бродят призраки в таком количестве, что иногда кажется, они оттопчут мне все лапы. И да, я – мерзавка. Но я хочу увидеть Венецию. И не только ее, честно говоря.

– А как же тогда Мартын?

– А можно я не буду думать, как тогда Мартын? Хотя бы об этом?

Она взяла последнее печенье, разломила его пополам и протянула одну часть Дэну.

– Вот и всё. Ты получил свой ответ. Без шансов.

Дэн не мог взять крошку. Оказывается, даже призраки мешают кому-то жить по-своему. Что уж говорить о людях? Он внимательно смотрел на Леди, хотел запомнить этот момент – маленькую крысу в розовом домике, которая так и не научилась верить в сказки.

Дэн вышел из квартиры весь погруженный в невеселые мысли и размышления.

«Она права, – думал он, спускаясь по грязной лестнице. – Все хотят видеть в других то, что удобно. Даже я…»

И чуть не наскочил на странную компанию. Чётким военным шагом вверх по лестнице неслась Женька. Её короткие волосы торчали в разные стороны, как у рассерженного воробья. За ней, неуклюже перебирая длинными журавлиными ногами, скакал сосед сверху – Арсений Петрович Волконский, он же Сеня. Родился и вырос в Санкт-Петербурге в семье потомственных музыкантов. Образование: Санкт-Петербургская консерватория им. Н.А. Римского-Корсакова (теоретическое отделение). Профессия: Композитор, электронный музыкант (ambient, lo-fi hip-hop).

Его длинный бежевый шарф волочился по ступеням, собирая пыль и окурки.

«Интересно, куда они…» – начал было думать Дэн, но тут заметил остальных участников шествия. За парой людей, мастерски прячась за лестничными маршами, следовали Мартын и Шрам. Кот с важным видом, время от времени останавливался, вылизывал лапу. Шрам же явно нервничал – его усы дёргались, а хвост оставлял на бетоне нервные зигзаги.

Где-то вдалеке слышалась одышка Спартика, но самого пса пока не было видно. Скорее всего, он был пойман коварными хозяевами и возвращен на родину. Под одеяло.

Дверь на чердак скрипнула, точно предупреждая: «Не ходите». Но Женька уже толкнула её плечом – резко, без церемоний. Как делала всё в этой жизни. Холодный ветер ударил в лицо, заставив Сеню невольно прищуриться, а она даже не дрогнула.

– Ты уверена? – спросил он осторожно, придерживая скрипучую дверь. – Может, отложим? Если ты не готова…

– Нет, – коротко бросила Женька и шагнула вперёд, на серый бетон крыши.

Сеня заколебался на пороге.

«Что я вообще делаю? – пронеслось у него в голове. – Она же не просила меня идти с ней. Может, ей нужно побыть одной?»

Но вид её спины – такой прямой и одновременно хрупкой – заставил его сделать шаг вперёд.

Крыша встретила их облупившейся краской, потеками ржавчины и тяжёлой давящей тишиной. Ни цветов, ни надписей – только следы дождя на парапете да забытая кем-то сломанная зажигалка, валявшаяся в углу. Женька подошла к бетонному выступу, который был протёрт до гладкости. Словно кто-то часто сидел здесь, свесив ноги.

– Он любил тут сидеть, – прошептала она. Сеня молча кивнул.

«Боже, она же даже не плачет, – подумал он с внезапной болью. – Как будто все слёзы уже закончились.»

Его взгляд скользнул по крыше – пустые банки, граффити кота… И неожиданно ровный участок у стены.

– Знаешь… – Он осторожно прикоснулся к её плечу. – Здесь ужасная акустика.

Женька хмыкнула:

– Ну спасибо, композитор. Прямо как в твоей студии, да?

– Но если поставить колонки вот так… – Он сделал шаг в сторону, показывая траекторию звука. – И сыграть что-то… Негромкое. То, что он любил…

Она повернулась, изучая его лицо:

– Ты предлагаешь устроить тут концерт?

– Не концерт. Просто… Музыку. Для него.

Городской шум на секунду стих, затаил дыхание. И через минут пятнадцать Сеня уже тащил на крышу портативные колонки, ноутбук и гитару.

«Что за идиотская идея? – ругал он себя, спотыкаясь о ступеньки. – Она же вообще может послать меня подальше.»

Но почему-то продолжал идти.

Женька несла два складных стула – один для себя, второй для «него».

– Ты серьёзно взял Nirvana? – Она ткнула пальцем в плейлист.

– «Smells Like Teen Spirit». Он же слушал это?

– Слушал. И орал в подушку, когда с математикой не ладилось, – Женька усмехнулась, но голос её трепыхался. Сеня нажал play. Первые ноты «Creep» Radiohead поплыли над крышами, смешиваясь с гудками машин. Женька закрыла глаза.

– Блин, он ненавидел эту песню. Говорил, она про него.

– А ты?

– Я говорила: «Дэн, да кому ты вообще интересен со своей депрессией?» – Её пальцы сжали край стула. – Представляешь, я так ему говорила…

Сеня переключил на «Stressed Out» Twenty One Pilots. Лёгкий бит, почти детские мелодии…

– Вот это он обожал, – она неожиданно засмеялась. – Однажды он устроил тут танцы под это. Соседи вызвали полицию.

Сеня подхватил смех.

– Танцы, как вчерашние коты? Значит, надо громче. И добавил «In the End» Linkin Park.

– Почему ты это делаешь? – внезапно спросила Женька.

Арсений замер, перебирая струны гитары.

– Потому что и мёртвые не должны быть тихими.

Она резко выдохнула, будто её ударили.

– Он ненавидел тишину. Вечно в этих наушниках… – её голос сорвался. – А я… Я даже не слышала, как он…

Сеня осторожно положил руку на её ладонь:

– Теперь услышишь.

И включил акустическую версию «Sweater Weather». Ту самую, что Дэн ставил на повтор, когда рисовал.

Когда стемнело, Женька вдруг встала и подошла к ограждению.

– Знаешь, что он говорил про эту крышу?

– Что?

– «Здесь ближе к звёздам».

Сеня посмотрел вверх. Облака рассеялись, открыв редкие бледные точки звезд.

– Он был прав. А скоро пойдёт снег. Всё станет белым и очень славным.

Женька повернулась, и впервые за долгие месяцы её глаза были сухими.

– Давай ещё что-нибудь!

 Он кивнул и включил следующую песню. Ветер становился всё холоднее. Сеня, не раздумывая, снял свой кашемировый шарф. Его пальцы дрожали, когда он обматывал шею Женьки – не от холода, а от странного волнения.

«Какая же она хрупкая на самом деле, – думал Арсений, завязывая узел. – Вся эта бравада – это просто панцирь. Почему мне так важно, чтобы она наконец согрелась?»

Вслух сказал:

– Руки свои давай сюда.

Она заворчала что-то неразборчивое, но всё же протянула ладони – маленькие, шершавые, с обкусанными ногтями и следами старых ожогов. Сеня взял их в свои – широкие, с длинными пальцами пианиста, гладкие и тёплые даже на этом ледяном ветру.

Он подул на её пальцы. Его дыхание было таким тёплым, живым… Потом начал растирать их, медленно, сантиметр за сантиметром, от кончиков пальцев к запястьям, как будто разучивал новую мелодию. Его большие пальцы аккуратно разминали каждую косточку, каждый сустав.

– Не надо со мной нянчиться, – буркнула Женька, но голос её потерял привычную жёсткость. Она не отдергивала руку, позволяя теплу растекаться по закоченевшим пальцам.

– Это не няньканье, – тихо ответил Сеня, не прекращая массировать её ладони. – Это… техника безопасности. Замёрзшие пальцы – плохие помощники, когда нужно включать музыку.

Он поднял взгляд и встретился с её глазами, всё ещё выглядывающими из-под шарфа. В них было что-то новое – не боль, не злость, а просто усталость. Такая глубокая, человеческая…

Женька первой отвела взгляд, но её пальцы слегка сжали его ладони – почти незаметно, точно невзначай. Настолько лёгкое движение, что можно было бы принять его за дрожь от холода. Но Сеня знал – это была благодарность.

За вентиляционной трубой раздался возмущенный шёпот:

– Опять пялишься на них, – прошипела Леди, появляясь из темноты с грацией тени. Её шёрстка переливалась в лунном свете серебром. Шрам дёрнулся, роняя обрывок верёвки:

– Я не… Это просто наблюдение! Стратегическое!

– Конечно-конечно. – Леди лениво обошла его кругом, затем внезапно втиснулась между Шрамом и трубой, прижимаясь всем телом. – Ой, какая неожиданность! Мне холодно, – фальшиво пропела она, засовывая лапки ему под мышку.

Шрам замер, ощущая, как его сердце готово выпрыгнуть из груди:

– Л-Леди… Ты же говорила… Люди тебе не интересны…

– Люди – нет. – Она прикрыла глаза, наслаждаясь его теплом. – Но твоя глупая морда – очень даже. Особенно когда ты ревнуешь.

В этот момент Дэн, наблюдавший за сценой, не удержался:

– Ревнуешь? – спросил он, едва заметно улыбаясь.

Шрам заерзал:

– Я не… Это не… – Он беспомощно замолчал, потом вдруг выпалил: – А тебе-то что? А ты, Леди, всегда говорила, что люди – временное явление! А теперь сама не отводишь глаз!

Леди неожиданно замерла. Её обычно насмешливый взгляд стал… Задумчивым.

– Потому что… – она говорила тихо, почти нежно. – Потому что я вижу, как он на неё смотрит. Так, как… – резко оборвала себя. – Ох уж эти ваши человеческие глупости!

Шрам приободрился.

– Да ты вообще… – затем вдруг сообразил: – А ты? Ревнуешь к нему Женьку?

Дэн лишь пожал плечами. Но его прозрачные пальцы невольно сжались, когда он увидел, как Сеня берёт руки его матери в свои.

Леди, не открывая глаз, продолжила:

– Твой человек – музыкант… Он милый. С хорошими руками. – Она специально потянулась, демонстрируя изящный изгиб спины. – Но он… Слишком человеческий. Всё ещё верит в добро и прочую ерунду.

Шрам фыркнул:

– Ага, а мне вот интересно, почему ты тогда три дня пряталась на его балконе?

– Наблюдала! – Леди резко открыла глаза, в которых вспыхнули золотые искры. – За его… Коллекцией винила. Да.

– Коллекцией, – Шрам язвительно подрал бетон когтями. – Особенно за той пластинкой, что он ставит каждое утро…

Леди внезапно вскочила.

– Всё, хватит! Мы идём. Сейчас же. – Она резко развернулась, но хвост её нервно подергивался. – В подвале новый сыр. С плесенью. Твой любимый.

Шрам нерешительно посмотрел на людей, затем на Леди:

– Но…

– Я сказала – идём, – её голос внезапно стал твёрдым, принципиальным. – Или я должна напомнить, кто здесь главный?

 Мартын, наблюдавший эту сцену, фыркнул. Встал потягиваясь. Он так устал от крысиных разборок, что неспешно обошел периметр крыши. Пушистый хвост подрагивал, когда он наткнулся на что-то, закатившееся под трубу. Кот аккуратно вытащил предмет лапой – это была старая, потрёпанная фигурка из киндер-сюрприза, полустёртая от времени. Мартын фыркнул, узнав знакомый аромат – пахло Дэном. Он осторожно взял игрушку в зубы и направился обратно к компании.

– Какие же вы все сложные. – Он лениво подкатился к Дэну, неся в зубах найденную игрушку. Тем временем Сеня всё ещё держал руки Женьки.

«Я должен был отпустить уже, – думал он, ощущая, как её пальцы постепенно согреваются. – Но… Она не сопротивляется. И её глаза сейчас такие… Другие. Не пустые, как раньше.»

– Лучше? – спросил он, и его голос внезапно охрип. Больше, чем он ожидал. Женька медленно подняла на него глаза. Впервые за этот вечер – по-настоящему посмотрела.

Когда стемнело, Женька вдруг сказала:

– Спасибо.

– За что?

– За то, что не боишься меня. Не шарахаешься, как от прокаженной.

Сеня рассмеялся:

– Я из Питера. Мы и страшнее видали.

Она прислонилась к нему плечом. А на крыше играла последняя песня – та, которую Дэн слушал перед тем, как…

За спинами людей Леди резко развернулась к Шраму:

– Ну что, идёшь? Или мне одной наслаждаться этим великолепным сыром?

       Шрам бросил последний взгляд на людей, затем поспешил за Леди:

– Я… Я ведь не ревную!

– Конечно нет, – Леди позволила ему догнать себя. – Потому что у тебя нет причин. Совсем. Никаких. – Она гордо задрала нос, но, когда Шрам отвернулся, её взгляд на секунду задержался на Сене.

«Такие руки… – мелькнуло у неё. – Такие руки могли бы гладить очень правильно.»

 Мартын, наблюдая за ними, многозначительно поднял бровь. Что для кота было выдающимся достижением:

«Ну вы и парочка».

 Дэн тихо рассмеялся, глядя на найденную игрушку:

– Спасибо, Мартын. Я… Я думал, её уже нет.

 Кот самодовольно выгнул спину и улёгся рядом, наблюдая за людьми. В его глазах светилось странное понимание – может быть, даже мудрость. А на крыше, под звуки музыки, Сеня вдруг осознал, что не хочет отпускать Женькины руки. Совсем. Ему было очень страшно. И прекрасно.

Но сейчас это было неважно. Потому что Женька наконец не плакала. А Сеня держал её за руку. А где-то в темноте призрак мальчика впервые за долгое время почувствовал лёгкость в израненной груди.

Крыски не успели смыться. Где-то снизу раздался оглушительный грохот, будто с лестничной клетки сбросили рояль. Дверь на чердак с треском распахнулась, и в проёме показалась морда, которая могла принадлежать только одному существу во Вселенной.

– Спартик?! – ахнула Женька, увидев мопса, тяжело дышащего на пороге.

Пёс представлял собой нечто среднее между пуфиком и маленьким бегемотом. Его складчатая морда выражала одновременно возмущение и триумф, а язык свисал сбоку, напоминая розовый флаг, отвоеванный в тяжёлом бою. За ним стояли его запыхавшиеся хозяева – Игорь и Ольга, местные фитнес-тренеры. Чьи мускулистые тела казались ещё более рельефными на фоне их бесформенного питомца.

– Простите, он сорвался с поводка! – выдохнула Ольга, пытаясь поймать Спартика, но пёс ловко увернулся и с громким топотом вбежал на крышу.

– Фу-у-ух! – Спартик плюхнулся перед колонками, разметав лапы в стороны как звезда. Его бочкообразный живот колыхался в такт музыке. – Вы тут… (тяжело дышит…) веселитесь… (слюнявит пол…), а меня… (вздыхает…) опять дома оставили!

Мартын приоткрыл один глаз, оценил ситуацию и снова закрыл его, сохраняя кошачье достоинство. Шрам инстинктивно прижал к себе Леди, которая лишь презрительно поджала губы:

– Ну вот, теперь концерт точно сорван.

Спартик, между тем, устроил настоящий спектакль:

– Вчера – груша для бокса вместо прогулки! Позавчера – йога-коврик вместо лежака! – он перекатился на спину, демонстрируя бледное пузо. – Я так больше не могу! Хочу свежий воздух! Хочу закат! Хочу… – Тут он увидел Леди и замер. – О. Крыска!

Леди медленно подняла бровь:

– О. Мешок с хрипом.

Игорь, наконец, догнавший пса, смущённо заёрзал на месте:

– Мы… Э… Не помешаем? Он просто последнее время очень тоскует…

– Тоскует?! – Спартик фыркнул, поднимая брыльку. – Меня три раза чужие люди за таксу принимали! Три! Потому что вы меня на диету сажаете вместо прогулок! – Он вдруг заметил Дэна и наклонил голову. – Ты… Как? Давно не виделись, что-нибудь новенькое происходит?

Дэн, не ожидавший такого поворота, растерянно покачал головой.

– Спартик, хватит! – Ольга попыталась взять пса на руки, но он ловко юркнул под Сенин стул.

– Не-а! Я тоже хочу музыку! – упёрся пёс. – И вообще… – Он вдруг уставился на Женьку. – Вы… Вы его мама, да? Он мне про вас рассказывал, когда вы спали.

Тишина повисла тяжёлым покрывалом. Даже Леди перестала ёрзать.

Женька медленно опустилась на корточки перед псом:

– Что… Что он говорил?

Спартик внезапно стал серьёзным. Он придвинулся ближе, уткнувшись мокрым носом в её ладонь:

– Что вы пахнете… Как дом. И что… Он вас очень любит. Даже когда сердится. – Пёс косо посмотрел на хозяев. – Вот я своих тоже люблю. Даже когда они безжалостные идиоты.

Игорь неожиданно сглотнул. Ольга быстро отвернулась.

Сеня, наблюдавший эту сцену, тихо включил еще одну мелодию – ту самую песню, что Дэн напевал, когда рисовал.

Спартик, удовлетворённый эффектом, плюхнулся между Женькой и Сеней, положив голову ей на ноги.

– Ладно, – пробурчал он. – Теперь я ваш охранитель и сберегатель. Навечно. Потому что вы… – он зевнул. – …теперь моя стая.

Леди, наблюдая эту сцену, неожиданно фыркнула:

– Ну что, Шрам, теперь у нас есть личный клоун.

– Почему теперь? – меланхолично заметил Шрам. – Он у нас был всегда.

Но даже его голос звучал мягче.

А на крыше, под звуки мелодии и сопение мопса, Женька впервые за долгое время расслабила плечи.

Воцарилась тишина, нарушаемая только хрипловатым дыханием мопса и негромкой музыкой. Спартик, развалившись между колонками и стулом Сени, вдруг громко чихнул, разметав слюни в радиусе метра.

– Фу-у-х, – прошептал он, переводя дух. – Вы тут все такие напряженные. Музыка играет, а вы как на похоронах.

       Его мокрый нос ткнулся в Женькину ладонь.

– Я вот что думаю. Когда мне грустно, я жую тапку Игоря. А когда очень грустно – обе тапки.

Мартын, дремавший в уголке, открыл один глаз.

– Мяу, – процедил он сквозь зубы, что явно означало: «Идиот.»

– Да ты просто завидуешь! – Спартик перекатился на спину, демонстрируя бледное пузико. – У меня целых две тапки, а у тебя только один старый коврик!

Леди, наблюдавшая эту сцену, не выдержала: «Шрам, если он еще раз заговорит о тапках, я лично сброшу его с крыши.»

Шрам нервно заерзал.

– Но… Он же тяжелый. Ты не сможешь.

– Попробуй меня остановить! – Леди сверкнула глазами.

Тем временем Спартик, не обращая внимания на угрозы, подполз к Дэну.

– Эй, призрак, а ты все еще можешь проходить сквозь стены? Вот бы мне так – я бы к холодильнику пробирался, когда Ольга спит.

Дэн рассмеялся. По-настоящему, впервые за долгое время.

– Нет, но я могу подглядывать, где они прячут печенье.

– О-о-о! – Спартик замер в благоговении. – Ты теперь мой лучший друг. Шепни мне на ушко, куда Игорь спрятал-заныкал ветчину!

Сеня, наблюдавший эту сцену, неожиданно заиграл бодрый ритм. Спартик тут же вскочил, насколько это возможно для мопса, и начал неуклюже пританцовывать, тряся складками кожи.

– Это… Это что? – Женька вытерла глаза.

– Брейк-данс, – серьезно ответил Спартик, теряя равновесие и падая на бок. – Экспериментальный. С элементами боксерского нокдауна.

Даже Леди не смогла сдержать ухмылки.

«Ну хоть кто-то здесь умеет веселиться!» – пробормотала она.

Когда музыка стихла, Спартик растянулся на бетоне, тяжело дыша.

– Знаете, что? Я передумал умирать. Жизнь слишком хороша. Особенно, когда есть ради кого храпеть по ночам.

 Его глаза медленно закрылись.

«Разбудите меня, когда будет печенье. Или котлеты. Или…»

Храп оборвал его фразу. На крыше снова стало тихо, но теперь эта тишина была теплой и уютной, как складки на шее спящего мопса.

Спартик проснулся от звука разворачивающейся пищевой фольги. Его нос – этот влажный, вечно дрожащий радар мгновенно уловил запретный аромат.

– Ветчина! – прохрипел он, вставая так резво, как только может мопс с телосложением диванной подушки. –  Я чувствую ее на расстоянии трех лифтов и двух мусорных баков.

Леди, сидевшая на трубе, прищурилась:

– Ты же на диете. Опять.

– Это не диета! – Спартик трясся от возмущения. –  Это – преступление против мопса естества!

Тут из-за угла вышла Ольга с прозрачным контейнером.

– Нет, Спартик. Только сельдерей.

– Сельдерей?! – Пёс повалился на спину, лапы торчком. –  Ты хочешь, чтобы я умер красивым? Я умру только с ветчиной в пасти!

Мартын лениво протянул лапу и стащил кусочек из контейнера.

– Спасибо за услугу, двуногие.

– Предатель! – Спартик закатил глаза так, что стали видны сизые прожилки. –  Я тебя вырастил из того котенка!

Тут Дэн невидимый, но ощутимый шепнул на ухо Шраму:

– В холодильнике у Игоря, нижняя полка, под банкой с огурцами.

Шрам хихикнул.

– Что? Что он сказал?! – Спартик подполз, вздрагивая всем телом. –  Я знал! Призраки – лучшие друзья мопсов!

Леди вздохнула и бросила Шраму:

– Надо было завести хомяка. Хомяки хотя бы воруют тихо. Бякин не поймет, конечно. Но жизнь жестока и неумолима.

А Спартик уже мчался к лифту, оставляя за собой след из слюней и непоколебимой уверенности в себе, ветчине, дружбе и прочих прекрасных вещах.

ГЛАВА 9. ПОМОЩЬ МАТЕРИ ЧЕРЕЗ ПИТОМЦЕВ.

Когда Дэн, еле переставляя свои привиденческие ноги, притащился утром в штаб, гостиная была полнехонька. Все обитатели дома собрались в полной боевой готовности.

Малыш-хомяк Бякин, сверкая шерсткой, репетировал сложные пируэты боевых единоборств. Вызывая настоящий смерч из пуха и пыли.

Жако Кук, попугай с оперением цвета грозовой тучи, раскинул крылья так широко, что почти затмил солнце. Его голова с мощным клювом нервно поворачивалась из стороны в сторону, словно он пытался «унюхать» саму суть происходящего. Тут и во всем мире.

Мартын, рыжий котик с вечно взъерошенной шерстью, героически пытался не икать. Его животик, набитый украденной ночью сосиской, ходил ходуном. Мартын стискивал зубы, будто готовился к шпионской миссии. Терпел и молился.

 Среди вновь прибывших выделялась старая неторопливая кошка Муська из квартиры номер шесть, чьи движения напоминали замедленную съемку.

Рядом топтался глуповатый, но добродушный лабрадор Батон из квартиры номер девять. Он вилял хвостом так энергично, что сметал все на своем пути. Даже то, до чего дотянуться было в принципе невозможно. Но главным «гостем» был блистательный африканский карликовый ёж Бальтазар из квартиры номер пять. Кто из поклонников блогов не знал его «Бальтазаровы базары»?! Скандалы, интриги, расследования! А сколько сил и здоровья положил ёж на алтарь красоты и славы создателя шоу? На себя, любимого. Впрочем, сам он считал эти жертвы оправданными. И не достаточными.

Бальтазар восседал на специально принесенной для него шелковой подушке, подчеркивающей кремово-шоколадный градиент его идеальных игл. Его черные глаза-маслины с золотистыми искрами снисходительно окидывали собравшихся. Носик, глянцевый, как полированное дерево, слегка подрагивал – признак легкого раздражения.

«Температура явно ниже 25 градусов, – думал он, – и освещение… Это что, люминесцентные лампы? Инна!»

Но Инны не было, а значит, приходилось терпеть. Жертвы, всегда жертвы. Во имя социальных сетей и любимой площадки «Базаров». По капле крови, по мелкой капельке все эти годы ежедневно, ради одного-ради шоу. Ради подписчиков и лайков. Да и Бог с ними, и ради хейтеров тоже. Где есть свет – там есть и тьма.

– М-р-р-р… Бальтазар! – поприветствовала его Муська, лениво прищурившись.

Ёж не удостоил её ответом, лишь фыркнул, демонстрируя розовые лапки, сложенные в изящной позе. Его живот, мягкий и уязвимый, был тщательно прикрыт – гладить его разрешалось только «избранным».

– Смотри-ка, Звезда приперся! – прошипел Мартын, на мгновение забыв про икоту.

Бальтазар повернул голову, устремив на котика взгляд, от которого даже Жако Кук невольно отпрянул. Зависть, везде черная зависть.

– Я прибыл, – поправил он, растягивая слова с королевским спокойствием. – И, если твои «шпионские затеи» включают в себя кражу сосисок, советую прекратить. Ваша морда… Хм, лицо, выдаёт вас.

Дэн, едва держась на ногах, пытался перевести разговор:

– Собратья… Точнее, друзья! Мы собрались, чтобы организовать дежурство у Женьки. Ей нужна поддержка: развеселить, помочь по мелочам… Как оказалось – это возможно. Может, каким-то образом, мы все вместе сможем изменить ситуацию? К лучшему.

– Дежурство? – перебил Бальтазар, вскинув голову. – Выглядит амбициозно. Но кто возьмёт на себя координацию? Шрам и Леди отсутствуют, а значит… – Он многозначительно провел лапкой по иглам, словно поправляя невидимую корону.

– Ты? – фыркнул Мартын, но тут же замолчал под взглядом ежа.

– Разумеется. Без четкого плана вы устроите хаос. – Бальтазар повернулся к Жако Куку. – Вы, с вашим… Эм, драматическим чутьем, займётесь развлечениями. Рассказы, песни – что угодно, кроме политики. Разумеется, никакой глубокой драматургии. Все должно быть легким как перышко! Как нежный дух! Прости, Дэн.

– Дьявол разбери! Будет так, как ты сказал! Кракен поглоти меня, если я ослушаюсь! – Жако хлопнул крыльями. – В трюм все сомнения! Будет сделано.

– Бякин, – продолжил ёж, – ваши пируэты могут пригодиться. Акробатика поднимет настроение. Но без экстрима – мы не в цирке. И поберегите нежное сердце женщины и мужественно сердце Антона. Вы же спину себе сломаете, если будете так вертеться!

Хомяк закивал так быстро, что превратился в пушистый шарик.

– Батон, – Бальтазар посмотрел на лабрадора, – вы отвечаете за «помощь по мелочам». Принести тапочки, подать газету… И – ничего не сломать.

– Я постараюсь! – Батон вильнул хвостом, чуть не сбив вазу с подоконника.

– Муська, – ёж кивнул кошке, – вы будете отвечать за… Атмосферу. Убаюкивать, мурлыкать – в общем, делать то, что у вас получается лучше всего.

Муська лениво зевнула в ответ.

– А я? – спросил Мартын, забыв про икоту.

– Вы, – Бальтазар сузил глаза, – будете следить, чтобы никто не воровал еду. И… – он бросил взгляд на живот кота, – пройдете детокс.

Дэн, облегченно вздохнув, добавил:

– Спасибо, Бальтазар. Без тебя мы…

– Без меня вы бы проиграли, – завершил ёж. – Теперь к делу: проверим температурный режим в её комнате. И освещение – только мягкий свет. Люминесцентные лампы исключены!

Пока группа разбредалась по заданиям, Бальтазар остался на подушке, размышляя.

«Нянчить кого-то по соседству… Не самое грандиозное мероприятие, но даже звёзды должны иногда снисходить до милосердия. Благотворительность – удел высших. Вкладываем всю свою душу, всю, без остатка. И сожаления. Такова наша судьба. Судьба Великого артиста. Мой удел».

А в квартире номер пять Инна и Алексей, как всегда, проверяли термостат и нарезали экзотические фрукты. Ведь даже великому Бальтазару нужен был тыл – особенно, когда он спасал мир, одним дежурством за раз.

Когда Бальтазар закончил распределять роли, Муська медленно поднялась, выгнув спину в изящной дуге. Она знала, как разминаться перед спектаклем. Её серо-белый хвост лениво махнул потрепанным кончиком:

– М-р-р-р… Детокс для Мартына – это остроумно. Но кто проследит, чтобы этот меланхоличный питерец не передумал идти на свидание? – Она бросила взгляд на Дэна, и в её мудрых глазах мелькнула искра, напоминающая молодую кошечку-кокетку. – Судя по запаху нервов, он уже пятый раз переодевается.

Бальтазар, разглаживая иглы, кивнул с одобрением:

– Верно. Ваша задача – проникнуть в логово Арсения Волконского и… Хм, убедиться в его благонадежности.

– О, я не проникаю, – Муська прищурилась. – Я вхожу. Как джентльмен в лондонский клуб.

Дэн решил пойти с ней. Незаметно. И не пожалел.

«Сеня Волконский…» – вслух размышляла Муська, поднимаясь по лестнице. Её лапы, уже не такие ловкие, всё ещё помнили каждую трещину на ступенях. Дверь в квартиру номер семь была приоткрыта – видимо, музыкант в спешке забыл закрыть.

Сеня метался по студии, напоминая дирижёра, потерявшего партитуру. Его длинные волосы, собранные в небрежный пучок, растрепались, а очки съехали на кончик носа. На фоне минималистичных серых стен и абстрактных полотен он выглядел как ожившая нота диссонанса.

– Боже, Женька любит чай с бергамотом… Или с жасмином? – бормотал он, роясь в шкафу. – И как одеться? Кардиган… Нет, слишком академично…

– Смертельно, – проговорила Муська, вальяжно усаживаясь на барной стойке.

Сеня вздрогнул, уронив шарф:

– О! Ты… Ты же из квартиры номер шесть?

– Да, да, дорогой. Хоть ты и ни черта не понимаешь, что я говорю. Вот только не вздумай путать с местным ансамблем бездарностей, – ответила кошка, осматривая студию. Её взгляд скользнул по синтезаторам, кактусам на подоконнике и виниловым пластинкам. «Ха! "Music for Airports"… Брайан Ино. Недурно».

– Я… Эм… Не знал, что кошки умеют оценивать музыкальный вкус, – неуверенно улыбнулся Сеня, поправляя очки.

– А я не знала, что композиторы носят носки в сандалиях, – парировала Муська, указывая взглядом на его ноги. – Расслабься, маэстро. Женька терпеть не может пафос.

Сеня замер, держа в руках два кардигана в глубокой задумчивости. Застрял.

– Поторопись, дорогой. Вот ведь, вижу людей насквозь. Как твой Брайан Ино через мониторные наушники. – Она спрыгнула на пол и прошлась мимо рабочей зоны, задевая хвостом MIDI-клавиатуру. Потом прошествовала мимо Сени и вспрыгнула на кровать, где валялся серый свитер. – Совет: надень серый. Тебе пойдет. И убери эти очки – глаза у тебя хорошие.

– Очки, убрать что ли? Но… Я без них почти не вижу!

– Тем лучше. Она тебе покажется богиней, даже если ты наступишь ей на лапу, – ворча, Муська запрыгнула на кресло-качалку, устроившись как королева в тронном зале. – И главное: не говори о своей музыке. Спроси, как ей живётся.

Сеня сел на край дивана, сжимая в руках шарф:

– А если я… Если я опять запнусь? Как в прошлый раз?

– Мужчины! Запинаются только те, кто бежит. Иди медленно. И дыши. – Она зевнула, демонстрируя острые клыки. – И принеси курицу. За советы платят.

Она требовательно мяукнула.

Сеня смутился:

– Ой, киска! Ты же кушать хочешь, я разболтался сам с собой, дурак такой!

Пока Сеня суетился на кухне, Муська изучала квартиру. Её внимание привлекла фотография на полке: молодой Сеня с родителями у рояля.

«Классика… А убежал в электронику. Бунтарь. Милый, глупый. Бедные родители! Представляю, что они пережили.».

– Вот… Курица. И… Спасибо, сам бы не смог с собой договориться. – Музыкант поставил перед ней тарелку.

– Не благодари. Лучше скажи: ты ей цветы купил? – спросила Муська, разрывая мясо с видом гурмана.

– Цветы надо, наверное! То есть… Думал… Надо… Но не купил.

– Не думай. Купи ромашки. Она их обожает.

– На фото, где они с Дэном, кругом ромашки. Найду…

Сеня рассмеялся, и его карие глаза наконец потеплели:

– Киса! Ты генерируешь идеи! И еще какие! Ты… Ты гений!

– Киса?! – Муська резко развернулась, блеснув глазами. – Меня так величали только трижды: дворник с метлой, слепой кот и Лев Толстой. Продолжайте, маэстро, но осторожнее с эпитетами. Гений? Гении умирают в нищете. Я предпочитаю быть мудрой. – Она спрыгнула с кресла и направилась к двери, бросив через плечо: – Удачи. И если осмелишься надеть этот шарф – приду задушить. Ночью. Вскочу на грудь, устроюсь как совесть в душе грешника… И буду смотреть. Пока твоё сердце не растает, как мороженое в аду.

Сеня замер, сжимая в руках злополучный шарф. И он даже не смотрел на Муську. Он вообще никуда не смотрел, поглощенный своими мыслями.

– Ки-и-са! – передразнила его Муська, язвительно выгнув хвост. – Выглядишь, как Чехов, забывший про третье действие. Все мужики иди…

И гордо вышла, оставив музыканта наедине с абстрактными картинами и внезапным желанием выбросить весь гардероб. Когда дверь закрылась, Сеня посмотрел на шарф, потом на свитер, и впервые за день улыбнулся искренне.

– Я – идиот. Я разговаривал с кошкой соседки. На полном серьезе.

– Понимает он по-нашему, что ли? – ворчала Муська, брезгливо переступая чистыми лапками. – Немного, конечно. Но понимает. Или чувствует. Дэн был в восхищении.

И Муська, спускаясь по лестнице, думала о том, что старые кошки всё ещё могут учить молодых котов жизни.

«Хотя бы потому, что у нас больше терпения… И лучше нюх на глупости».

Заглянув в Женькину квартиру, она застала Бальтазара, параноидально проверяющего температуру в комнате.

– Ну? – ёж повернулся к ней, иглы сверкали под мягким светом.

– Ваш музыкант… Хм, адекватен. Если, конечно, передумает носить шарфы.

– Достаточно, – кивнул Бальтазар. – А теперь займитесь своей «атмосферой». И… – он бросил взгляд на её лапы, – поздравляю с удачной операцией. Миледи.

Муська мурлыкнула, укладываясь на подоконнике:

– Лесть от ежа? Мир точно сошёл с ума. Хуже только искренность – от неё шерсть клочьями лезет. Если бы ваши иглы были остротой ума, вы бы уже проткнули себе эго.

Она прикрыла глаза, добавив уже про себя:

– В молодости думала – коты идиоты. Теперь понимаю: все мужчины – ежи. Колючки те же, только масло дороже. И ни один не умеет мурлыкать.

Дэн подошёл к окну. На соседней крыше не было ворон – только воробьиная стайка, дерущаяся за крошку хлеба. Пух летел вниз, как конфетти после новогоднего салюта. Бякин, завершив головокружительный кульбит, пролетел сквозь прозрачное плечо призрака и мягко приземлился на подоконнике. Приосанился, поправляя воображаемый галстук.

– Как дела, Бро? – спросил хомяк, задумчиво глядя на клочья облаков.

– Переживаю за Шрама и Леди. Они сейчас как две спички в коробке. Раз, и пламя до неба.

– Не грузись. Жизнь вдвоём – тебе не белоснежный замок, а старый чердак. Там и паутина в углах, и половинки обещаний под диваном валяются. А ещё… – Бякин замолчал, уставившись на трещину в стекле, будто в ней была зашифрована вселенская мудрость.

– Ты-то что об этом знаешь? – Дэн усмехнулся, его полупрозрачная рука коснулась холодного стекла. – Ты из нас самый младший.

Хомяк надул щёки, превратившись в пушистый шарик с глазами:

– А продолжительность жизни у хомяков, знаешь какая? Мы рождаемся мудрыми, как столетние черепахи, и уходим прекрасными, как рассвет над помойкой.

Дэн окончательно расстроился и плюхнулся на кресло. Ну вот, еще и это!

Муська, растянувшаяся на кресле, как королева на троне, лениво приоткрыла один глаз:

– Быстро встань с меня, сопляк! Чего рассиропился? Кошке – кошково, хомяку – хомяково. И так было всегда.

– А почему я один работаю?! – завопил Бальтазар, с трудом таща за собой шелковую подушку с дивана. Его иголки дрожали от возмущения. – У вас лапы – как крюки, мозги – как пережаренные гвозди! А где же наш великий труженик?! – из-под холодильника выкатился Мартын, облизывая усы. – А что с вашим детоксом, дорогуша? Опять жрал?

Кот возмущённо подпрыгнул, задев хвостом вазу с искусственными ромашками:

– Я контролировал свежесть продуктов! Всё, что было… Слегка продегустировано – исключительно в санитарных целях!

Бякин вдруг вскочил на задние лапки, увидев нечто за окном:

– Внимание! Женька идёт!

Комната мгновенно превратилась в цирковую арену. Муська, фыркнув, сползла под диван, оставив на полу клочок шерсти в знак протеста.

Мартын рванул к шкафу, застрял в дверях, уронил на пол стопку старых журналов, икнул от испуга, залез и замер, притворившись вязаной шапкой.

Бальтазар, обняв подушку, устроил себе гнездо среди диванных валиков, прикрыв глаза с таким видом, будто медитировал на вершине Гималаев.

Дэн, махнув рукой на призрачную гордость, влип в штору, став похожим на неудачное попурри из бабушкиных занавесок и тумана.

Бякин, метнувшись по столу, нырнул в сахарницу.

«Зачем? – подумал он, уже сидя в сладкой пыли. – Ну, хотя бы пахнет приятно».

Женька вошла, шурша пакетами. В воздухе повис аромат свежего хлеба и чего-то запретно-шоколадного.

– Опять сквозняк? – пробурчала она, подбирая упавший журнал.

Мартын, притворяясь шапкой, едва не чихнул от пыли.

– И почему у меня вечно бардак?.. – Женька вздохнула, ставя на стол молоко. Бальтазар под подушкой напрягся:

«Сейчас полезет пылесосить!»

Но вместо этого она достала из пакета маленький свёрток, завёрнутый в бумагу с ёлочками.

– Кому тут плюшевого медведя? – спросила Женька, улыбаясь в пустоту.

Дэн ахнул – это была точная копия его старой игрушки, потерянной ещё в том злополучном году. Его прозрачные пальцы дрогнули, пытаясь коснуться плюша.

За окном шебуршились воробьи, выкрикивая птичьи ругательства. Дэн вдруг понял, что старый чердак – не такое уж плохое место. Особенно если в нём есть те, кто бросает тебе плюшевый мостик через пропасть между мирами.

Дверной звонок звенел, как расстроенный треугольник в школьном оркестре. Женька, вытирая руки о фартук с надписью «Не целуй повара – облизнешься», двинулась открывать. За дверью пахло снегом, дорогим парфюмом и собачьим восторгом.

Букет. Огромный, белый, трепещущий. Из-за него виднелась лишь кепка с выцветшим логотипом «The Beatles» и рука в сером свитере, которую крепко держал в пасти Батон. На кепке восседал попугай Жако с видом адъютанта Наполеона. В его клюве поблёскивали очки, трофей с поля интеллектуальной брани.

– Это – вам! – прогремел букет баритоном, слегка кашлянув. Из-под ромашек выкатился ботинок, заляпанный в глине и собачьих радостях.

Батон, лабрадор цвета подгоревшего зефира, рванул вперёд. Его хвост-метла вымела половину прихожей, украсив серые штанины гостя узором из шерсти и уличной поэзии.

– Всё это… Мне? – Женька попятилась, принимая охапку цветов. Ромашки пахли настойчиво, как первое свидание в парке аттракционов.

Батон, прочитав в её глазах миг сомнения, совершил священный ритуал. Вскочив лапами на плечи, он прижал лоб к её лбу. Его дыхание пахло украденной вкусняшкой и безграничной преданностью.

– Люблю тебя! – по-собачьи искренне выдохнул он, обработав её лицо языком размером с кухонное полотенце. Слюна блестела на её щеке.

– Каррамба! – Кук взмахнул крыльями, сбрасывая с гостя кепку. Теперь стало видно Сеню – худого в свитере цвета уже мокрого асфальта, с гитарным ремнём через плечо. Его волосы торчали, будто он только что отыграл соло на расческе. Головой.

– Спасибо… Большое, – Женька улыбнулась, разглядывая гостя. За её спиной Дэн схватился за прозрачные виски, хотя у призраков не болит голова. Его мать когда-то говорила:

«Если к тебе пришёл мужчина с собакой – это или любовь, или продавец корма».

Дэн сделал известный жест рука-лицо.

Сеня попытался забрать очки, но Кук, чухнув неладное, закричал:

– Шпион! Шпион! Пароль?! – И повернувшись в сторону ежинного холмика отрапортовал: – Все выполнено на 100 процентов и даже больше!

Бальтазар трагическим шепотом из-под подушек:

– Это что блин, за перфоманс?!

Муська, не высовываясь из-под дивана:

– Где ж он, чудовище питерское, кепку-то эту подобрал?! Идолище!

Бякин, наблюдавший за всем из сахарницы, вздохнул:

– И зачем я спрятался? Тут театр абсурда с бесплатным попкорном.

– Место у нас шумное. – Женька поймала Батона за ошейник. Тот вилял хвостом так, будто пытался взлететь. – Заходите на чай. Только предупреждаю: у нас… Своеобразная компания.

Кук вдруг запел:

– «Надежда – мой компас земной…» – фальшиво, но с душой. Потом запутался, видимо, и заговорил голосом диктора из политического шоу: – Ситуация обостряется! Многим неясно, к чему все это приведет. Необходимо принять меры!

Сеня покраснел:

– Это дворовый попугай. Не мой ученик.

– Я знаю, чей он, – улыбнулась Женька, разглядывая попугая. – А я думала, это сигнализация. Нужно будет его вернуть и Батона тоже.

Дэн поднялся на люстру, отчего та закачалась. Его призрачное сердце сжалось. Мама всегда говорила: «Счастье приходит, когда его не ждёшь». Но она не уточняла, что оно может быть в свитере со свежей дыркой на локте и с хвостатым оркестром.

Бальтазар тем временем устроил проверку гитары, осторожно высунув лапку:

– Фальшивая! Нет, я о струнах. Они ж из прошлой жизни!

Батон, уловив слово «фальшивая», радостно повалился на спину, подставляя пузо для чесания. Муська из-под дивана уже планировала диверсию против ромашек, а Кук затеял спор с чайником на тему музыкальности свиста.

Сеня вдруг рассмеялся. Его смех был похож на звук гитарной струны, которую щипнули небрежно, но с любовью.

– Знаете, у вас… Как в психоделическом мультфильме.

– Это ещё цветочки. – Женька поставила чайник. – Ягодки спрятаны в холодильнике.

Дэн, глядя на них, вдруг понял: дом – как гитара. Кажется, знаешь каждую трещинку, но стоит прикоснуться – и струны запоют по-новому. Даже если фальшиво. Даже если только для тех, кто верит в ноты между строк.

Женька протянула Сене полотенце – выцветшее, в мелких собачьих следах от прошлых визитов Батона. Он принял его, будто артефакт из параллельного мира, где стиральные машины существуют лишь в легендах.

– Сегодня мне придётся о вас позаботиться, – кивнула она на его свитер, украшенный абстракцией из шерсти и уличной пыли.

Сеня молча кивнул, снял с Кука очки (попугай щёлкнул клювом в знак протеста) и собрал волосы в хвост, отчего стал напоминать грустного гитариста из подпольной группы. Женька тем временем подошла к окну. Первый снег падал за стеклом, как конфетти с небесного карнавала. Внизу, на площадке, Сергей и Марина из девятой квартиры разыгрывали трагикомедию под названием «Потерянный в снегах Батон».

Сергей, высокий и угловатый, как недоделанный алгоритм, размахивал руками:

– Бартон Боф Людвиг Ван Ватер Хаус! Я тебя в блокчейн запишу! Скотина! Ко мне! Ко мне!

Марина, миниатюрная фея кода, прыгала вокруг сугроба:

– Батошенька! Ня-ня-ня! Ты где, наш SSL-сертификат?!Батоненька! Кушать! Ням-ням!

Женька распахнула окно. Холод ворвался в комнату, смешавшись с ароматом чая и собачьего восторга.

– Он у нас! Поднимайтесь!

Программисты рванули к подъезду, оставив на снегу следы, похожие на кривую синусоиду.

Кук, уже сидя на плече хозяина, затянул:

– «Ямщик, не гони лошадей!» – фальшиво, но с претензией на оперный размах.

– Он у нас… Эстет, – пробормотал сосед, укутывая попугая в клетчатый плед.

Муська и Мартын, почуяв неладное, юркнули в вентиляционный люк – туда, где пахло мышиными тайнами и забытыми клубками.

Бякин лежал в сахарнице, раздувшийся, как шарик на детском празднике. Его лапки дёргались во сне – возможно, снилось, как он читает трактат о бренности сладкой жизни стае благодарных тараканов. А может быть, он был ММдмсом.

Бальтазар тем временем вёл монолог с дивана:

– Это вандализм! Я – живой арт-объект! – но его тонкий голосок потонул в топоте ног.

Инна и Алексей, блогеры-адепты эстетики хюгге, ворвались в комнату, словно спецназ на выставке авангарда:

– Кто посмел?! – Инна подняла ежа, будто хрустальную вазу эпохи ар-нуво.

– Не специально! – Сеня поднял руки, будто его поймали за рисованием усов на портрете Толкиена.

– Нечаянность – высшая форма искусства! – парировал Алексей, заворачивая Бальтазара в шёлковый платок цвета «увядший пион».

Когда дверь закрылась за последним гостем, Женька плюхнулась за стол, её ноги наконец вспомнили, что они – не железные. Она налила чай в кружку с надписью «Кофе – моя тихая гавань». Рука дрожала, но и это было приятно, как после танца на краю крыши.

Сеня сел так осторожно, точно стул был сделан из паутины и прошлогодних обещаний. Его чашка – «Hello World» – дымилась, как сервер после удачной атаки.

– Спасибо за незабываемый вечер, – Женька коснулась его руки. Её пальцы пахли ромашками и собачьим счастьем.

Дэн, зависший под потолком, наблюдал. Ему вдруг захотелось, чтобы мама увидела: её дом, где когда-то висели траурные шторы, теперь звенел от смеха. В нем было тепло и славно.

– И тебе… Дорогая, – Сеня выдохнул, глядя в чай, будто там плавали ответы на все вопросы бинарного кода.

Тишина обняла комнату. Даже чайник перестал шипеть. За окном снег засыпал улицу, стирая следы сегодняшнего безумия.

Женька поймала взгляд Сени. В его глазах мелькнуло что-то знакомое – трепет новогоднего фейерверка, который вот-вот ворвётся в небо.

– Вы… часто такие вечера устраиваете? – спросил он, пряча улыбку в чае.

– Только когда приходят музыканты с говорящими попугаями и лабрадорами, – она подмигнула. В этот момент морщинки вокруг её глаз сложились в карту созвездий, которые Сеня захотел изучить.

Дэн медленно растворился в стене. Сегодня он не стал ждать, пока мама позовёт его к столу. Всё было правильно. Дом дышал. Сердце билось. Снег падал.

ГЛАВА 10. РАСПЛАТА.

Штаб. Дэн замер в воздухе, наблюдая за жарким спором между двумя своими необычными соседями: важным попугаем Жако по имени Кук и упитанным рыжим котом Мартыном, чей живот почти касался пола. Тема дискуссии была более чем серьёзной – куда исчезают мелкие вещи из квартир?

– Никто не знает! – возмущённо мяукнул Мартын, пытаясь сложить передние лапы в молитвенном жесте, что у него выходило примерно так же изящно, как у медведя игра на пианино. – Это великая тайна Вселенной!

– Элементарно, мон шер! – парировал Кук, гордо выпячивая грудь и щёлкая клювом, будто зачитывал приговор. – Во-первых, сорока из десятой квартиры. Она уже стащила мою ложку, три пуговицы и твой любимый мячик!

– Гнусная клевета! Она – Эпоха! Даже Леди так говорит, – зашипел Мартын, от чего его бока затряслись как холодец.

– Во-вторых, крысы. Ты же их знаешь, – продолжал попугай, многозначительно поднимая крыло. – Они организуют подпольные склады. А в-третьих… – тут он сделал драматическую паузу. – Вещи просто лежат где-то и злобно смеются над нами.

Дэн фыркнул, отчего в воздухе замерло несколько пылинок.

– А если из продуктов чего-то не хватает… – Кук вдруг сузил глаза (насколько это возможно для попугая) и многозначительно посмотрел на Мартына.

– Позвольте вас спросить, дорогой товарищ…

– Я ничего не ел! – взвыл кот, отпрыгивая в сторону и случайно задевая хвостом книгу, которая, к счастью, прошла сквозь Дэна.

– Эти преступления раскрыты! – торжественно объявил Кук и откланялся так пышно, будто только что раскрыл заговор против королевы.

 Мартын в отчаянии плюхнулся на пол, отчего по всей квартире разнёсся глухой удар. Бум!

Дэн не выдержал и рассмеялся – его смех прозвучал, как лёгкий звон разбитого стекла.

– Ладно, – сдался кот. – Но носки-то куда пропадают?

Кук задумался на секунду, затем важно произнёс:

– Чёрная дыра под диваном. Всемирный заговор прачечных. Или…

– Или?

– Они сбегают сами. На свободу.

Наступила тишина. Даже Дэн опустился вниз.

– Знаешь, что, Кук? – наконец сказал Мартын. – Может, просто признаем, что мы оба теряем память? Деградируем?

– Щаз-з-з!!! – рассердился Кук и повернулся к коту спиной.

Попугай возмущённо вспорхнул на шкаф. Кот с грустью посмотрел на свой живот – возможно, там действительно лежали ответы на многие вопросы. И ничто не предвещало беды.

Тишину в штабе разорвала почти барабанная дробь в дверь – незримый тайко-барабанщик выбивал сигнал тревоги. Мартын, едва не опрокинув миску с кормом, бросился открывать.

На пороге, застыв в воинственных позах, в идеально синхронных камаэ (боевых стойках), стояли два кролика. Стражи Лены.

Сафа-гермелин, крохотная, белоснежная, с шерстью, отполированной до блеска драгоценного фарфора. Её большие голубые глаза, обрамлённые длинными ресницами, смотрели на мир с холодным величием настоящего даймё: «Настоящий самурай не моргает». Она носила свою миниатюрность, как самурай носит катану – с достоинством и скрытой угрозой.

Рядом, как тень господина, стоял Вафа – мощный, пушистый, с шерстью цвета карамели и свежего какао. Его уши торчали, как шлем воина-ронина, а хвост – церемониальный хаори – нервно подрагивал. «Ронин обязан быть скромным», – напоминал себе Вафа, но его левое ухо предательски чесало спину. Он дышал глубоко, грудью, готовый в любой момент броситься в бой.

Мелкими, но чёткими шагами, как полагается самураям при входе в дом сёгуна, кролики проследовали внутрь. Остановились. Синхронно склонили головы, почти касаясь ушами пола.

Сафа и Вафа синхронно опустились в сэйдза (позу для медитации), лапки аккуратно сложили на коленях. Поклон – дзэмэй (глубочайший, на 45 градусов).

Штаб встретил их гробовой тишиной. Мартын, Кук и Дэн переглянулись. Даже Кук, обычно не умолкавший ни на секунду, замер, впечатлённый церемонностью гостей.

– Коннитива, сонорё-сама… («Добрый день, уважаемые господа»), – начала Сафа голосом, который мог бы разрезать воздух сакэ танто (кинжалом).

Мартын, не выдержав напряжения, громко сглотнул.

– Наш дом, где царила гармония, осквернён, – продолжила Сафа, чуть дрогнув усами. – Наша госпожа Лена-сама, как цветок сакуры под зимним ветром. Её покой нарушен.

Вафа, не поднимая головы, добавил:

– Юмэ-но басё… («Место снов») …стало полем битвы. Тень без лица шепчет ей канси («горькие слова»).

– Офигеть! – сдавленно каркнул Кук.

Дэн сел в воздухе, скрестив прозрачные ноги.

Сафа закрыла глаза, вспоминая:

– Раньше пятнадцатая квартира была энсо («кругом дзен»). Красные панды – наши даймё («феодалы») – восседали на диване-троне. Лампы Murano сияли, как дзингу (святилища). Но…

– Сначала ты, Дэн-сан, покинул нас, – вступил Вафа, склонив голову. – Твой сэппуку («уход») оставил рану в сердце юного цветка.

– А теперь… – Сафа сделала паузу, словно собираясь с духом. – Теперь её терзают ночные видения. Тьма прокралась в её сны, как ниндзя в лунную ночь.

Попугай Кук, не удержавшись, каркнул:

– Мон шер! Вы предлагаете ему… Вернуться?

– Нет, – резко подняла голову Сафа. – Но его рэйкон («дух») может то, что не можем мы: проникнуть в юмэ-но сэйдо («святилище снов»).

– Они приходят без звука, – прошептал Вафа, сжимая воображаемую рукоять меча. – Ни следов, ни шорохов. Только холод… И страх.

Вафа неожиданно вскочил, размахивая воображаемым нагинатой (алебардой):

– Враг – нэмури-бокэн («демон бессонницы»)! Он крадёт инро («покой») Лены-сама!

– Хмм… – Мартын почесал живот. – А если это просто стресс? Учёные говорят…

– Банзай! – взревел Вафа, случайно сбив лапой настольную лампу (Дэн ловко пропустил её сквозь себя). – Мы не учёные! Мы – буси!

– Мы не в силах сразиться с этим врагом, – призналась Сафа, впервые за всё время опустив глаза. – Но мы слышали… Дэн-сан может всё.

Сафа кивнула и достала из-за уха… морковку-синай (тренировочный меч).

– Дэн-сан, – её голос дрогнул, – помогите нам совершить гири («долг чести»).

Кролики синхронно рухнули ниц, лбами касаясь пола (сайкэйрэй – высшая форма поклона).

– О-нэгай-симас! («Мы умоляем!»)

Тишина. Даже Кук, обычно такой словоохотливый, молчал.

Мартын первым пришёл в себя:

– Так… Вы хотите, чтобы Дэн… Что? Надрал кошмарам задние лапы?

– Если потребуется – да, – без тени сомнения ответила Сафа.

– Но он же призрак! – замахал крыльями Кук. – Он даже печенье украсть не может! Оно сквозь него проваливается!

– Духовная сила не измеряется умением воровать печенье, – холодно парировала Сафа.

Дэн, до этого молча паривший в воздухе, наконец пошевелился. Он медленно поднял руку и написал в воздухе: «Я попробую».  Подумал, и написал в воздухе иероглиф «му» («пустота»).

– Он согласен?! – в ужасе завопил Мартын.

– Нет, – вздохнула Сафа. – Он сказал: «Сначала чай».

Вафа тут же достал из-под шерсти пакетик маття (Лена-сама всегда носила его с собой).

– Хорошо, – прошептала Сафа. – Сегодня ночью ты должен проникнуть в её сны. Найти источник тьмы… И уничтожить его.

– А если не получится? – ехидно поинтересовался Кук.

– Тогда… – Вафа впервые оскалил серьезные зубы, рвущие металл, как нитку. – Мы объявим войну снам сами. И пусть весь мир содрогнётся.

Мартын вздохнул и потянулся к банке с кормом:

– Ну всё, теперь мне и спать страшно.

Дэн думал, как он будет пить маття, чтобы не обидеть кроликов. Кук строил планы «ночной атаки на кошмары», Мартын искал «научные статьи о кроликах-самураях», а кролики тренировали «меч из зубочисток».

Дэн посмотрел, свет в Ленином окне не горел. Может, Лена-сама в это время мирно спала? Впервые за неделю?

Дэн понял, ему нужен совет. От кого-то взрослого и очень серьезного. Но он прекрасно понимал, что не помочь кроликам и Лене он не может. Для того чтобы направить в правильном направлении и указать верного советника, Дэну нужен был друг. Умный, стратегически мыслящий, сильный духом и понимающий, что к чему. В общем пора было встретиться со сладкой парочкой – Шрамом и Леди.

– Нет, нет и ещё раз нет! – Леди гневно топнула лапкой, и её изящная туфелька со звоном ударилась о пол. Сверкающий бант на ней сразу съехал набок. – Ты не сможешь сам проникнуть в человеческий сон. Это не для призраков. Это для живых. И Шрам знает, какие ужасные монстры занимаются такими делами! Ты уже один раз поступил по-своему и остался без глаза! Что теперь, Дэн? Ты правда хочешь, чтобы мы все стояли и смотрели, как какая-то железная образина разрубает тебя на лапшу?!

Шрам нервно дёрнул усами и прижался к стене, его глаза бешено забегали по углам:

– Тихо, Леди! – прошипел он, прижимая лапку к груди. – Только ночью все крысы серы… А днём у стен не только уши есть, но и длинные языки!

– Ах, оставь меня со своей паранойей! – Леди в ярости схватилась за свои выхоленные усики, которые тут же потеряли идеальный изгиб. – Ты что, молчишь?! Поддерживаешь эту авантюру?

Шрам явно запаниковал. Его глаза упорно смотрели в потолок, будто там внезапно появились инструкции по спасению.

– Э-э-э… – забормотал он, перебирая лапками. – Понимаешь, цветок… У мужиков так не принято. Бросать девчонок в беде – это… Это не по-пацански.

– Неужели?! – Леди воздела лапки к потолку так резко, что с её запястья слетел крошечный браслетик. – Давно ли?! И кто у нас тут «мужик», позвольте поинтересоваться? Он, – она ткнула лапкой в Дэна, – призрак в пубертате, который сиганул с крыши, даже не подумав, как теперь его родные и близкие будут жить! Без него! Ты, – теперь палец был направлен на Шрама, – крыс, который, спрятавшись на крыше, рыдает, ждет, когда его возлюбленная сама определится, с кем и как она будет жить. Весело и приятно. Все для того, чтобы не дай Бог не взять на себя ответственность! И оба вы только и делаете, что увиливаете от ответственности!

Шрам мрачно отступил на шаг, его хвост нервно подёргивался. Дэн же, напротив, выступил вперёд. Его полупрозрачная фигура вдруг стала чётче, будто эмоции на мгновение вернули ему плотность.

– Леди… – начал он тихо, и в его голосе впервые зазвучали взрослые нотки. – Я уважаю твоё мнение. Понимаю, что ты беспокоишься. Но это же Лена… Кролики-воители говорили, она и так из-за меня переживала. А теперь я должен сделать вид, что мне всё равно? Разве этого ты от меня хочешь?

Леди сникла. Её ушки опустились, а голос потерял боевой запал:

– Ты даже не представляешь, что тебя ждёт… – прошептала она. – Мне… Мне правда жаль, что ты в такой ситуации. Оказался. Крыс, пришло время познакомить Дэна с Великой Всесущей.

Леди добивала каблук у своей туфли, бормоча:

– Вот идиоты… Сейчас ещё и призрака потеряем!

       Крыска обессиленно осталась стоять посреди комнаты, а брошенная туфелька лежала на боку. Точно убитая в бою.

Шрам кивнул. Теперь он и Дэну в глаза не смотрел. Жестом показал – идем. И они пошли.

Тень под лестницей вдруг стала гуще. Воздух наполнился запахом старой бумаги и чего-то ещё – возможно, страха. Шрам вёл Дэна через лабиринт труб, где пахло ржавчиной и чужими секретами.

– Великая Всесущая – она… Как пустота в холодильнике ночью, –  прошипел он. –  Ты её не видишь, но она везде. И да, она любит торговаться.

Дэн почувствовал, как воздух клубится вокруг. Где-то в темноте что-то щёлкнуло, будто кто-то прикурил сигарету размером с мост.

Тишина в подъезде обманчива. За плинтусами, под паркетом, в трещинах между плитками – везде кипела невидимая жизнь. Муравьиный народ, ведомый своей Императрицей, уже давно превратил пространство между этажами в свою Империю. Для этого было надо немного, всего-то один раз покинуть ферму в квартире номер одиннадцать. И все – теперь муравьиному войску не было числа.

Шрам и Дэн шли по узкому туннелю, выгрызенному в толще стены. Тьма дышала. Не та обычная темнота, что прячется по углам, а особенная – густая, древняя, сама земля притаилась здесь, затаив дыхание. Влажный воздух отдавал плесенью и чем-то металлическим.

«Тише, – прошипел Шрам. – Здесь каждый кирпич – её ухо.»

– Ты уверен, что она поможет? – шепотом спросил Дэн, стараясь не задеть стены. Его прозрачные пальцы дрожали.

– Ни в чем не уверен, – хрипло ответил Шрам. – Но других вариантов у нас нет. Больше точно никто.

И вдруг стены зашевелились. Сначала это были лишь отдельные точки – чёрные, блестящие. Потом их стало больше. Ещё больше. Через мгновение вся поверхность перед ними превратилась в живой, пульсирующий ковёр. Муравьи. Тысячи. Миллионы. Они не нападали. Они наблюдали. Не просто насекомые – целая армия. Они не ползали хаотично, а выстраивались в отряды. Рабочие с чёрными, блестящими, как лакированная древесина, спинками. Солдаты с мощными челюстями, отливающими сталью. Все в идеальном порядке, все знают своё место.

Путники вышли на просторную площадку. Здесь, в сердце муравьиного царства, стояла странная полутьма. Сотни светящихся точек – фосфоресцирующих грибков, высаженных вдоль стен – освещали пространство мягким зеленоватым светом. Внезапно тьма расступилась.

Из темноты выплыла процессия. Торжественное шествие. Шесть муравьёв-солдат в доспехах из хитина и обёрточной фольги шли впереди, их мандибулы блестели, как отполированные кинжалы. За ними двигались носильщики, удерживая на спинах кусочки золотой фольги, создавающей иллюзию сияния. И во главе этого шествия – Она. Великая Всесущая. Императрица Закрытого города Срединного мира. В центре шествия возвышался трон. Настоящий императорский паланкин, украшенный всем, что только могло блестеть в этом подпольном мире.

Великая Всесущая восседала на возвышении из спичек и обломков фарфора. Ее тело, втрое крупнее обычных муравьев, было покрыто узорами из золотой пыльцы. Голову венчала корона из крыльев мотыльков, скреплённых паутиной. Лицо – если можно назвать лицом хитиновую маску муравьиной королевы – было неподвижно.

Объемные усики украшали крошечные кристаллы соли, сверкавшие при каждом движении. Брюшко, огромное и бледное, переливалось, как шёлк. Но главное – ногти. Длинные, изогнутые, будто настоящие золотые когти Императрицы, сделанные из проволоки и лака.

Когда она подняла голову, Шрам невольно отпрянул. Глаза императрицы словно из черного янтаря – глубокие, бездонные, не отражающие света. Один из слуг подполз к ней и почтительно вложил ей в рот чёрную «жемчужину» – на самом деле крошечный шарик застывшей смолы.

«Её Величество готова слушать», – прошептал Шрам, толкая Дэна вперёд.

Рядом с троном стоял придворный. Не простой муравей – огромный, втрое крупнее обычных. Его мандибулы блестели, как полированная сталь. Он склонился к своей госпоже, затем выпрямился и заговорил голосом, похожим на шелест сухих листьев:

– Её Величайшее Всесущество согласна вас выслушать.

Дэн сделал шаг вперед.

– Ваше Величайшее Всесущество, мы пришли просить помощи. Для моего друга. Для девочки. Попавшей в беду.

– И из-за этого Вы осмелились потревожить покой Закрытого города Срединной Империи? – голос Императрицы звучал, как осыпающийся песок.

Тронный зал замер. Сотни муравьев-воинов застыли в готовности. Их мандибулы поблескивали в тусклом свете.

Всесущая медленно подняла переднюю лапку. Длинные, изящные сочленения были украшены тончайшими нитями паутины, сплетенными в замысловатые узоры.

– Её Величайшее Всесущество желает знать, – перевёл придворный, – что вы можете предложить взамен?

Шрам заёрзал. Его хвост нервно подрагивал.

– Мы… Мы можем рассказать о передвижениях людей. О их привычках. О…

Королева медленно повернула голову. Её глаза – сложные, фасеточные – отразили тусклый свет. Казалось, в них мелькнула насмешка.

Придворный зашелестел:

– Её Величество знает всё, что происходит в этих стенах. Она знает, как соседка с третьего этажа прячет конфеты от мужа. Знает, где мальчик с пятого этажа хранит дневник с двойками. Что можете предложить вы?

– Еду?! – надменно прервала его Великая Всесущая. – Крошки со стола, забытые конфеты?! – Великая Всесущая заколыхалась на троне – смеялась.

– Сахар? – она махнула длинным золотым ногтем, и один из слуг поднёс ей крошечную «чашечку» – крышку от бутылки. – У нас его целые склады. И всего остального – тоже.

Дэн почувствовал, как муравьи начинают обходить их. Окружая.

Где-то в глубине муравьиного вечного города капля воды упала из трубы. Её звук разнёсся эхом по туннелям.

Она сделала едва заметный жест, и из тени вышли двое слуг. Они несли между собой нечто, похожее на миниатюрный паланкин из лепестков роз. С почестями возложили к ногам Всесущей. Она небрежно оперлась на него одной из лапок.

– Ты просишь о помощи для человеческого детеныша, – продолжила Императрица. – Но что ты знаешь о настоящей власти, призрак?

Дэн сглотнул. В этом подземном царстве даже воздух казался чужим, плотным, наполненным запахами чуждой цивилизации. Дэн сжал кулаки.

– Тогда… что Вам нужно? Я знаю, что Ваша Империя простирается дальше, чем видят люди, – тихо сказал он. – Что ваши разведчики бывают там, куда не заглядывают даже Крысы. Что вы – Всесущи.

Великая Всесущая задумалась. Казалось, само время остановилось в тронном зале. Императрица замерла. Жемчужина во рту покачнулась.

– Ты говоришь о снах, – наконец произнесла она. – О тех местах, куда уходят человеческие мысли. Расскажите мне… Про сны. Мы не спим. Мы не видим снов. Расскажи… И я помогу.

Шрам и Дэн переглянулись.

– Это… Долгая история, – пожал плечами Дэн.

– У нас есть время, – ответила Великая Всесущая, и тысячи муравьиных глаз загорелись в темноте.

– Это долго и ни к чему – рассказывать то, что вы все равно не поймете. Не захотите понять. А я и сам теперь мало отношусь к тем, кто видит сны. Но мой друг их видит. Они ее пугают. Заставляют страдать. Раз больше нам предложить нечего, возьмите меня, – сказал он. – Мою силу. Мои воспоминания. Сны. Всё, что осталось.

Королева замерла. Затем – медленно, величаво – кивнула.

Придворный склонился:

– Её Величество согласна. Но предупреждает – цена будет высокой.

Шрам напрягся. Он чувствовал, как сотни глаз уставились на них.

– Мы поможем, – неожиданно сказала Императрица. – Но цена не может быть оспорена. Мы возьмем столько, сколько понадобится. Без излишеств. До насыщения.

Она поднялась с трона, и Дэн впервые увидел ее во всем величии – длинное брюшко, покрытое сложным узором из выделений специальных желез. Страшные мощные челюсти, способные перегрызть даже стальную проволоку.

– Ты отдашь нам свои воспоминания. Может быть, немного силы, чуть-чуть снов, призрак. Ты отдашь нам и то, что уже не нужно – старые обиды, пустые страхи. Но часть теплоты сердца оставишь себе. Я так решила. Плохи те Великие, что отнимают все. Только до насыщения.

Тишина в зале стала еще глубже. Даже вечно суетливые рабочие муравьи замерли.

– Без них… Я… – Дэн попытался представить себя без этих образов, без этого остатка тепла в груди.

– О-о-о, без них ты станешь настоящим призраком, – закончила за него Великая Всесущая. – Но ее сны будут свободны. И помни еще. То, что ее тревожит, не может быть уничтожено. Это то, что глупые люди называют «темным взглядом». Бременем. Проклятьем иначе. То, что мы достанем из ее снов, кто-то должен взять себе. Иначе – ничего не выйдет. Кто-то из близких. Ты готов и к этому, призрак? Действительно ли тебе настолько нужно все это? Зачем?

Шрам потянул Дэна за рукав.

– Давай уйдем. Это безумие.

Но Дэн уже смотрел в черные, как ночь, глаза императрицы.

– Я согласен.

Шрам резко дёрнулся, хотел что-то сказать, но Дэн уже шагнул вперёд, к трону, к этой бледной пульсирующей матке, правившей целой подпольной Срединной Империей и Великим Закрытым городом.

В тот же миг сотни муравьев двинулись к нему. Их лапки шуршали по полу, создавая странный гипнотический ритм.

Великая Всесущая поднялась на задние лапки, ее крылья (которые никто не видел раскрытыми уже много лет) дрогнули, затрепетали и раскрылись.

– Тогда начнем, – прошептала она. И тьма сомкнулась над Дэном.

Шрам в панике заметался, заскулил:

«Чёрт, они ж его до косточек обглодают! Ой… У него же их нет…»

Дэн лежал, прижатый к стене. Его призрачное тело – обычно такое невесомое – сейчас казалось тяжёлым, как мокрая глина. По его прозрачной коже бежали муравьиные цепочки, оставляя после себя едва заметные тропинки, будто кто-то провёл по стеклу мокрыми пальцами.

Шрам стоял окаменев. Его крысиные лапы дрожали, впиваясь когтями в бетонный пол. Шерсть встала дыбом, глаза застыли в немом ужасе. Он видел всё. Как муравьи, зацепившись лапками, сплелись в живую сеть – плотную, пульсирующую, словно огромное сердце, вывернутое наизнанку.  Эта сеть накрыла Дэна, придавила к полу. Впилась в него.

Как он шевелился под ней – не в попытке вырваться, а в судорогах. Иногда из-под этой шевелящейся массы мелькала его рука прозрачная, искажённая, пальцы растопырены. Иногда – глаз.

И над всем этим ужасом. Она. Матка-Императрица. Её огромное брюшко вздрагивало, антенны дрожали, мандибулы слегка приоткрылись. Она тянулась к Дэну, как к источнику, её золотые ногти царапали воздух. Казалось, что сеть из муравьёв – это лишь продолжение её воли.

– Довольно… – прохрипел Шрам, его голос едва различим под шуршанием хитина.

– Хватит! – рявкнул он, бросаясь вперёд, но муравьи-солдаты мгновенно преградили ему путь, их мандибулы щёлкнули в унисон.

Предупреждение.

Он видел, как муравьиная сеть пульсировала – живая, дышащая масса, сотканная из тысяч хитиновых тел. Под ней Дэн почти не шевелился, лишь изредка его прозрачное тело вспучивалось, как пузырь под водой.

– Мы удовлетворены, – прошипела матка, её брюшко тяжело колыхалось, наполненное чем-то, что не было ни пищей, ни влагой.

Муравьи-рабочие метались вокруг, собирая последние капли с пола, опасаясь упустить даже атом украденной сущности. Один из них, побольше, с мандибулами, отливающими синевой, подполз к Шраму и замер, оценивая: стоит ли попробовать и на нём этот ритуал.

– Он… Он же призрак, – хрипло пробормотал Шрам. –  У него нет даже плоти. Что вы могли у него взять?

Матка медленно повернула голову. Чёрная жемчужина выпала из её челюстей и покатилась по полу, оставляя за собой след липкой слизи.

– Память, – ответил за неё муравей-придворный. – Тепло. Форму. Всё, что делает призрака призраком, а не просто… Пятном на стене.

Дэн вдруг зашевелился. Муравьиная сеть разошлась. Он рухнул на пол. Бесформенный, почти прозрачный. Его контуры плыли, как дым над огнём.

Шрам рванулся вперёд, но муравьиные солдаты преградили ему путь, сцепив лапки в непроходимую стену.

– Он заплатил, – сказала матка. – Теперь мы выполним своё обещание.

Её брюшко, прежде бледное, теперь отливало перламутром. Золотые ногти медленно постукивали по трону, отсчитывая последние секунды сделки. Она пошевелила усиками, и из тени вышли два муравья-носильщика. Они тащили что-то – крошечный, блестящий предмет, похожий на осколок зеркала.

– Возьмите это. Положите под подушку той, что зовётся Леной. Остальное… Наше дело.

Шрам взял осколок. Ощутил, как он обжигает пальцы. Кусочек льда, который не тает.

– А Дэн? – спросил он, глядя на расплывшуюся фигуру друга.

Шрам видел, как один из солдат подполз к королеве и почтительно поднёс к её мандибулам что-то блестящее. Крошечную каплю, мерцающую, как роса на паутине. Душа? Память? Крыс не знал. Он знал только, что теперь это принадлежит ей.

Матка уже отворачивалась. Её интерес угас.

– Он выбрал сам. Разве не ради этого вы пришли? – донеслось до Шрама, пока трон с королевой скрывался в глубине туннеля. –  Приходите ещё. Если найдёте, что предложить.

Муравьи расступались, открывая путь назад. К лестнице, к свету. Шрам сжал в лапе осколок. Подхватил Дэна на плечо и потащил его прочь.

Тьма сомкнулась.  Как пасть.

Обернувшись увидел, что муравьи уже строили новую сеть – на этот раз вертикальную, тянущуюся к вентиляционной решётке. Готовили путь к квартире. К Лене.

Дэн очнулся уже давно. Просто не было сил открыть глаза. Простите, глаз. Мир, которого он теперь даже не видел, качался, кружил и норовил опрокинуться куда-то вместе с ним. Воздух пах ржавчиной, пылью и чем-то сладковато-приторным – возможно, это был запах его собственной распадающейся сущности. Скорее всего, рядом были и другие создания. Он слышал их шепот, еле слышные шаги, скрип и кряхтения. Иногда чьи-то лапки осторожно касались его прозрачных рук, словно проверяя, цел ли он еще.

Он мало что помнил. Имена. Они были где-то в его голове, но тоже кружились в хаотичном водовороте и не давали ухватиться за знакомые звуки. Иногда ему казалось, что он вот-вот вспомнит что-то важное – лицо женщины с добрыми глазами, смех, музыку, теплые руки – но образы тут же растворились как дым. Один голос особенно выделялся. И казался наиболее знакомым.

– Ты совсем одурел, Шрам! Как ты мог допустить такое?! – буквально визжала дама знакомым голосом. Дэн почувствовал, как по его прозрачной коже пробежала дрожь. – Да надо было вообще эту Лену к психотерапевту сводить сначала. Или это слишком просто?

– Не шуми, лепесток, он приходит в себя, – ответил Шрам. Дэн вспомнил, как Крыс нервно теребит усы. – Еще не завершена сделка. Ему придется выдержать и это.

Знакомый голос заплакал. Дэн почувствовал, как что-то маленькое и пушистое прижалось к его плечу.

– Он не справится. Совсем. Посмотри на него! Он же теперь почти такой же, как те, наверху, – всхлипывала Леди. Дэн уловил запах лаванды и чего-то еще. Вероятно, её любимые духи смешались со слезами.

– Даже сейчас он сильнее, чем кажется, – неожиданно каркнул другой голос. Дэн узнал попугая. – Он будет бороться. И возможно, даже победит.

– Кук, ты – старый дурак! Какая победа?! – Леди снова повысила голос. Дэн услышал, как что-то звякнуло – возможно, она в ярости швырнула свою туфельку. – На нем же места живого нет. Посмотри на его руки! Как в нем еще камень вины держится, я не знаю!

– Т-ш-ш-ш! Детка, не надо плакать и кричать. Это не поможет, – прошипел Шрам.

– Зато поможет кое-что другое! – протяжно мяукнул кто-то издалека. Дэн узнал. Мартын. – Чего расселись? Стелите вон тот пушистый плед. Перенесите его.

Дэна подхватило множество лап и лапочек. Он почувствовал прикосновение мягких подушечек кошачьих лап, шершавые крысиные пальцы Шрама, цепкие коготки Кука. Его перенесли и опустили на мягкую поверхность. Плед пах кошачьей мятой и домашним пирогом.

Он ощущал, как вокруг него образовалось теплое пушистое кольцо из маленьких и больших тушек. Все они пыхтели, кряхтели, икали и даже подпукивали. Но это не мешало им обнимать все привиденческое тело Дэна, согревая его. И… вдруг Дэн почувствовал, что они давали ему что-то. Что-то вместе с теплом переходило к нему от этих созданий, по капле. Воспоминания? Силу? Жизнь? Ему становилось лучше.

Он даже смог открыть глаз. Буквально уткнувшись носом в его нос, раздувшись и распушившись, как рыжий коврик, на него смотрел Мартын. Глаза кота были полны решимости. Откуда-то из горла Мартына доносился мощный рык мурчания – такой громкий, что Дэн чувствовал вибрацию в своих прозрачных костях.

Котик еще теснее прижался к Дэну, и мальчик стал проваливаться в сон. Последнее, что он заметил, – это превратившегося в меховой шар Бякина, забившегося ему под подбородок. Вытянутые потрепанные серые лапы старой Мурки. Их тепло проникало в него, как солнечный свет сквозь грязное окно. Дэн заснул.

Когда он вновь открыл глаза, была глубокая ночь. Оказывается, его опять перенесли на диван. Он смог сесть. Силы ненадолго оставили его, но это уже было совсем другое дело. В голове прояснилось. Имена его знакомых питомцев всплывали в памяти, и он уже узнавал их. Немного.

Мурка и Мартын не отходили от него. Мурка, старая боевая кошка, сидела в позе буддийского монаха, её лапы сложены на коленях. Мартын лежал рядом, его пузо подрагивало во сне. Бякин, превратившийся в пушистый комок, сопел у него под боком. Шрам с Леди сидели на подлокотнике дивана.  Леди всё ещё всхлипывала, а Шрам гладил её по спинке.

Спартик, виляющий своим хвостиком-колечком, принес в зубах мокрую тряпочку и аккуратно положил рядом с Дэном. На спинке стула, нахохлившись, сидел Кук. Его перья были взъерошены, а глаза блестели в темноте, как два уголька.

– Никогда больше, – тихо прошептал Шрам, и Дэн впервые увидел, как дрожат усы у боевого крыса. – Ни за какие сокровища мира! Я не вернусь туда. Ни за что. И тебя, Дэн, не пущу.

Кук каркнул что-то неразборчивое, упреждающее. Шрам продолжал, точно не слыша его:

– Всего этого мне уже не забыть. Куда там зомби-апокалипсису? Это прямо детские игрушки! – Он схватился за голову. – Страшно-то как! Мне, крысу, прошедшему огонь, воду и медные трубы…

Леди положила лапку ему на плечо, Шрам замолчал. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только мерным похрапыванием Мартына. Дэн медленно поднял руку – она всё ещё была слабой и прозрачной, но теперь казалась более… Осязаемой. Как будто друзья не просто согрели его, а буквально собрали заново. По кусочкам. По воспоминанию. По крупице тепла. Может, даже отдали ему частичку своей души.

Кук распахнул свои огромные крылья цвета лаванды с кончиками перьев окрашенными алым.

– Нам пора. Что будем делать с Дэном? Он должен там быть.

– Мы понесем его, – хором ответили все.

 Подхватили подтаявшего призрака и таки доставили его к Лениной квартире номер пятнадцать. Кук и Спартик остались за дверью, крысы и Бякин протащили Дэна внутрь. В комнату Лены. Благородные кролики-воители склонились перед Дэном в уважительном поклоне и отступили, давая дорогу.

Дэн огляделся. Ее комната выглядела настоящим красным-панда-раем. Плюшевые красные панды всех размеров и мастей сидели на полках, висели на стенах, лежали на кровати. Крошечные пандочки в фартуках, гигантские с глупыми улыбками, красные панды-подушки с вышитыми ресничками. Лена обожала красных панд и собирала их с самого детства, когда первый плюшевый зверек спас ее от ночных кошмаров. А сейчас она спала, свернувшись калачиком в кигуруми Красной панды – костюме, так похожем на вторую кожу, с аккуратными рыжими ушками и пушистым хвостом. Во сне она хмурилась, металась по постели, на щеке остался след от одинокой слезинки, высохшей дорожкой.

Дэн увидел и еще кое-что. Из вентиляционного отверстия под потолком тянулась стройная темная дорожка – живой пульсирующий ручеек из хитиновых спинок. И он не ошибся. Это шли муравьи, настоящая процессия, выстроенная в идеальном порядке. Они двигались беззвучно, лишь изредка их лапки поскрипывали по обоям.

Шрам, трясущимися лапками, передал Дэну осколок ледяного зеркала. Тот был холодным, как вечная мерзлота и обжигал пальцы. Дэн, стиснув зубы, бережно положил его под подушку Лены. Туда, где хранились самые сокровенные детские секреты – фантики от любимых конфет, билетик из кино и засушенный цветок. И тут же отступил, вытесненный сплоченными рядами муравьев.

Насекомые, не обращая внимания на окружающих, начали выстраивать вертикальную башню из своих тел. Живую пирамиду, где каждый знал свое место. Рабочие сцеплялись лапками, образуя прочное основание. Солдаты с блестящими мандибулами занимали позиции по периметру. Когда хитиновая башня достигла нужной высоты, несколько проворных разведчиков протащили на самый верх темный сверток, завернутый во что-то похожее на лепестки лотоса. Установили его на вершине и замерли в ожидании.

Туда же поднялся известный Шраму и Дэну вельможа – тот самый муравей-придворный с мандибулами, отполированными до зеркального блеска. Он встал рядом со свертком, поправил воображаемый камзол и провел лапками по усам.

– Ждем! – скомандовал он голосом, напоминающим шуршание старых газет. – Скоро придет время открытия таинства сна.

Его фасеточные глаза остановились на Дэне.

– Готов ли ты, призрак, принять на себя то, что у людей называют «черным взглядом»? Бременем или Проклятьем? Если нет – таинство не будет проведено.

– Нет! – шепотом крикнула Леди и рванулась к Дэну. Шрам с мучительной гримасой на морде удержал ее, обхватив лапками. Его хвост нервно подергивался, выдавая внутреннюю борьбу.

– Да, готов, – прошелестел Дэн. Он еще раз огляделся, впитывая детали: трещину на потолке в форме дракона, потертость на любимой красной панде-подушке, крошечную родинку на щеке Лены. Как жаль, что ничего уже не будет. Никогда.

В этот момент одинокий луч луны, подчиняясь невидимому режиссеру, проник в комнату через щель между штор. Он упал точно на муравьиную башню. Насекомые мгновенно встали наизготовку. Вельможа сдернул покрывало с предмета на вершине – там оказалось зеркало. Не простое, а старинное, в драгоценной серебряной оправе, с причудливыми горгульями по краям и виноградными листьями, выгравированными с ювелирной точностью.

В тот самый миг, когда лунный луч коснулся зеркальной поверхности, засветился и ледяной осколок под подушкой девочки. Между двумя зеркалами, направленными друг на друга, протянулась огненная полоса. Она шипела, пахла серой и жжеными волосами. Воздух вокруг задрожал, и вдруг прямо в центре этого коридора начал образовываться клубок – он накручивал на себя нити тьмы, становясь все плотнее и зловещее.

Вельможа прицелился и ловким движением поймал черный клубок на острую пику, вырвав его из огненной полосы.

«Скорее», – скомандовал он, и Дэн заметил, как у муравья дрожат усики. – «Времени нет. Подойди. Готов?»

Дэн кивнул. Отточенным движением вельможа резко погрузил пику с клубком прямо ему в привиденческую грудь. Раздался хлопок – будто открыли банку газировки, которую долго трясли. Дэн качнулся, но устоял. В глазах потемнело. Он почувствовал, как что-то чужое – тяжелое, липкое и бесконечно одинокое – поселилось внутри него.

Лунный луч скрылся за тучей. Все кончилось так же внезапно, как началось. Муравьи мгновенно перестроились в безупречные колонны, не забыв прихватить и зеркало, и осколок с собой. Вельможа церемонно поклонился Дэну:

– Сделка завершена, – произнес он с официальной интонацией. – Вы выполнили свои обязательства, мы так же исполнили обещанное. Стороны удовлетворены.

Он сделал паузу, затем добавил уже менее формально:

– Императрица приказала мне уведомить вас… Она готова к дальнейшим договорным отношениям. Если у вас будет, что предложить.

И муравьиное войско исчезло так же беззвучно, как появилось. Лишь несколько пылинок, поднятых их лапками, медленно кружились в воздухе.

Кролики-воители в глубоком поклоне приблизились к Дэну, их длинные уши почти касались пола.

«Мы твои верные слуги, господин, до последней капли крови», – прошептала Сафа. В ее голосе впервые звучало нечто похожее на человеческое сочувствие.

Дэн стоял, покачиваясь, плохо понимая, где он и что происходит. В голове гудело, а в груди ныло. Наверно, там застрял осколок разбитой звезды.

«Умоляю, унесем его отсюда!» – простонала Леди, заламывая лапки. И они его понесли – Шрам подхватил под одно плечо, Мартын – под другое, Кук летел впереди, разгоняя невидимые препятствия.

Последний раз Дэн приподнял голову и увидел, что спящая девочка улыбается во сне, обняв свою панду-подушку. Он подумал, что ему. И тоже улыбнулся, ощущая себя счастливым. Первый раз за долгое время.

ГЛАВА 11. ВОЗВРАЩЕНИЕ ТЕМНОГО.

 Шрам стоял на подоконнике, погруженный в размышления. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь мерным сопением Мартына, и едва слышным поскрипыванием старого дерева спинки стула под лапами Кука. Дэн почти растворился в углу дивана. Его полупрозрачная фигура казалась легкой дымкой в свете уличного фонаря.

Бякин, маленький хомяк, где-то бродил по темным коридорам. То и дело доносился грохот опрокинутых предметов и его недовольное пыхтение. У кошки Муськи сегодня болели лапы, поэтому она осталась дома с хозяйкой, Анной Петровной. Старушка сидела в своём кресле. Её глаза были устремлены в окно, за которым падал снег. Город готовился встречать Новый год.

Дэн видел обеих, Анну Петровну и Муську. Чувство щемящей тоски наполняло его некрепкое привиденческое сердце. В одиночестве Анны Петровны было что-то безысходное, точно она тоже была призраком этого мира. Только живым. Он хотел подойти к ней, обнять, сказать что-нибудь утешительное, но вместо этого лишь парил. Бесплотный и немощный.

За окном продолжал идти снег, мягко оседая на деревьях. Бальтазар, был занят на корпоративах. А Спартик теперь валялся на диване, после того как случайно проглотил резиновый мячик во время тренировки. Его хозяева внимательно следили за ним, опасаясь осложнений.

Казалось, все складывалось мирно и благостно. Но внезапно Шрам отдернул занавеску и произнес странным глухим голосом:

– Темный вернулся.

Эти слова мгновенно нарушили покой сонного царства. Дэн замер, потом отвернулся к стене.

«Ну и что? Что это меняет?» – подумал он. Но оказалось, что меняет многое.

Шрам сморщил нос и крикнул:

– Бякин! А ну-ка сюда, любезный друг!

Хомяк прискакал, недовольно шмыгая носиком. Его маленькие глазки сверкнули, когда он взобрался на стол.

– И что тебе нужно? – спросил он, явно недовольный вызовом.

– А скажи мне, о, великий знаток всех спортивных игр мира, легальных и нелегальных, не будет ли чего-то интересного завтра происходить?

Бякин сосредоточенно прищурился, даже приставил палец ко лбу, будто проводил сложные вычисления.

– Да, будет, – наконец сказал он. – Чемпионат по футболу: Боливия против Испании.

Шрам довольно потер лапки.

– Отлично. Значит, Кассандра будет работать во всю. Предсказывать победу победителям.

Кук встрепенулся, его яркие перья переливались.

– О, великолепно! Новый повод для ставок и интриг! – Попугай возбужденно захлопал крыльями. – Хотя, конечно, испанцы явные фавориты…

Мартын недовольно заворочался.

– Опять эти ваши азартные игры, – пробурчал он, потягиваясь. – Сплошные проблемы.

Дэн молча наблюдал за этой сценой, чувствуя, как холодок пробегает по несуществующей спине. Появление Темного никогда не сулило ничего хорошего. Особенно сейчас, когда силы покинули призрака после последней встречи с муравьиной Императрицей. Да и комок странных темных ниток, что теперь хранился в его груди рядом с камнем вины, оптимизма и сил не прибавлял.

– Мы должны быть осторожны, – прошептал Шрам, его усики тревожно подрагивали. – Он что-то замышляет. Я это чую.

Бякин важно кивнул.

– Да-да! Странное что-то творится в подвалах. Я сегодня видел… – он внезапно замолчал, прислушиваясь. – Тихо! Кто-то идет!

Все замерли. По коридору раздавались шаги – медленные, размеренные. Затем скрипнула дверь соседней квартиры. Вздох облегчения пронесся по комнате.

– Это всего лишь Агафья Петровна, – сказал Дэн, но его голос звучал неуверенно.

Шрам спрыгнул с подоконника и подошел к нему.

– Послушай, парень. Ты должен восстановить силы. Без тебя мы как без рук в этой истории.

Дэн горько усмехнулся.

– Какие уж там силы?.. После того, что забрала Великая Всесущая…

– Но ты же справился с темными видениями Лены! – воскликнул Кук. – Это дорогого стоит!

– Чисто случайно, – буркнул Дэн. – И цена была слишком высока.

Мартын поднялся и подошел к окну.

– Снег валит все сильнее. Новый год на носу. Люди готовятся к праздникам, а мы тут… – он тяжело вздохнул. – Может, стоит просто отсидеться?

– Отсидеться? – Шрам возмущенно фыркнул. – Когда Темный затевает очередную интригу? Нет уж!

Бякин задумчиво теребил свои усики.

– Знаете, что странно? Кассандра в последнее время стала какой-то… Нервной. Даже отказывается от любимых мясных коктейлей.

– А ты бы не нервничал, если бы твой хозяин возился с такими типами? – буркнул Шрам.

Дэн почувствовал, как камень вины в его груди стал тяжелее. Он вспомнил тот день на крыше, разговор с незнакомцем, падение… И Темный, который теперь снова здесь.

– Нам нужен план, – сказал он тихо. – Если мы хотим остановить его.

Шрам кивнул.

– Верно. Но сначала тебе нужно восстановиться. Пойдем, я знаю одно место…

Он подмигнул остальным и жестом позвал Дэна следовать за собой. За окном продолжал падать снег, закручиваясь в причудливые узоры под порывами ветра. Новый год обещал быть непростым.

Дэн последовал за Шрамом, чувствуя, как каждое движение отнимает силы. Но он знал – отдыхать нельзя. Не сейчас, когда Темный снова в игре.

«Придется собрать всю команду», – думал он, стараясь не отстать. – «Все наши маленькие странности могут стать нашим главным оружием.»

И хотя за окном продолжал идти снег, а холод проникал даже в сердца самых смелых, в комнате стало теплее. Все почувствовали, что они не одни. Они – команда. И вместе готовы были встретить любой вызов.

Шрам привел Дэна в квартиру номер двадцать три. Там проживала Агафья Петровна. С тарантулом. Внуки отдали и уехали в экспедицию. Старушка привыкла всегда ухаживать за кем-нибудь и считала несправедливым, что с Пушистиком никто из соседей не хотел общаться.

– В общем так! – Шрам резко остановился и стукнул ребром волосатой ладони о пол. Звук отозвался эхом в пустом коридоре. – Я не слепой. Вижу, что ты совсем плох. Скоро растворишься, если ничего не предпримешь.

Дэн сжался. Слово «растворишься» прозвучало как приговор. Он и так чувствовал, что его сущность медленно распадается. Как песок, утекающий сквозь пальцы.

– И что мне делать? – прошептал он.

Шрам оскалил желтые зубы в ухмылке.

– Знаю одну бабку. Она… Необычная. У нее есть кое-кто, кто может тебе помочь.  Лекарь Айболит. Он тут один такой. Пушистик. Славное имечко. У них есть правила:

– Не спрашивать имени гостя. Те, кто приходит за помощью, редко его помнит.

– Не мешать Пушистику. Если он отворачивается – значит, душа «не готова».

– Не брать плату. Разве можно брать награду за то, что и так должно быть?

Дэн не знал, стоит ли доверять Крысу, который сегодня был похож на бандита, а не на выживальщика, но выбора у него не было. Он готов на все, лишь бы не исчезнуть.

Так они и отправились на шестой этаж. Шрам, крыс с грубой шерстью, добрым сердцем и пронзительным взглядом, вел Дэна сквозь лабиринт старых стен и коридоров. Его цепкие лапы уверенно ступали по трещинам в штукатурке, а длинный хвост, покрытый шрамами, извивался за ним, словно живой проводник. Дэн, бледный призрак с размытыми контурами, едва поспевал за ним. Прозрачные руки колыхались, а силуэт мерцал, как пламя на ветру.

Их путь лежал через заброшенные лестницы, сквозь стены, которые для них не были преградой, через запертые двери, в щели которых Шрам пролез с ловкостью тени. Он знал этот дом лучше, чем свои лапы. Наконец они оказались перед дверью квартиры. Шрам постучал – три коротких резких удара. Дверь открылась, и на пороге появилась Агафья Петровна – старушка-одуванчик с добрым морщинистым лицом. Она была маленькой, но в осанке чувствовалась невероятная твердость. На голове – шерстяной платок, завязанный узлом под подбородком. Лицо, изрезанное морщинами, светилось добротой, но в глазах стояла «непоколебимая мудрость тех, кто видел слишком много».

– А, Шрам, это ты. Что привело тебя ко мне на этот раз? – спросила она, глядя на Шрама с легкой укоризной. Шрам упер лапы в бока, выкатил грудь колесом.

– Будем общаться, – твердо сказал Крыс. – Моему другу нужна помощь. Ба, тут дело серьезное. Надо парню помочь, – буркнул Шрам, указывая на Дэна.

Агафья Петровна была так стара, что уже очень давно ничему не удивлялась и не задавала лишних вопросов. Ей исполнилось девяносто восемь лет. Все в этой жизни было для нее знакомо. И даже речь домашних животных уже не была для нее секретом. А уж про призраков она могла рассказать множество занимательных историй. Агафья Петровна перевела взгляд на Дэна. На ее лице отразилось удивление.

– Я его не вижу. А это кто? – спросила она.

– Это… Призрак, – ответил Шрам. – Он славно бился со множеством вражьих сил. Теперь он слабеет. Надо что-то делать.

Агафья Петровна молча кивнула и пропустила их в квартиру.

В квартире номер двадцать три пахло сушёными травами и старыми книгами. На кухонном столе лежала потрёпанная энциклопедия о пауках с закладками на нужных страницах. Рядом – лупа с треснувшим стеклом.

В углу стоял террариум, в котором неспешно передвигался по песку огромный тарантул, покрытый густыми темными волосками. Его множественные глаза блестели, как крошечные бусины, а мохнатые лапы перебирали субстрат с грацией хищника, знающего свою силу.

Дэн вздрогнул.

– Не бойся, милый, – сказала Агафья Петровна, которая каким-то образом заметила его страх. – Пушистик не обидит. Он поможет тебе.

Шрам хмыкнул.

– Еще бы! Он тут единственный доктор по призракам.

Агафья Петровна предложила Шраму и Дэну кресло и подошла к террариуму.

– Пушистик, миленький, у нас гость. Ему нужна твоя помощь, – прошептала она, обращаясь к тарантулу. Пушистик, казалось, понял ее слова. Он поднялся на задние лапки и посмотрел на Дэна своими множественными блестящими глазками.

Агафья Петровна взяла старую кисточку и аккуратно смела пыль с террариума. Не потому, что там была грязь и мешала – просто так было правильно.

 Пушистик замер, потом начинал выводить символы. Сначала появлялась первая линия – тонкая, дрожащая. Потом вторая, третья… Знаки складывались в узоры, которые Агафья Петровна не понимала, но чувствовала. Это был язык, забытый людьми, но знакомый тем, кто живёт между мирами. Они не повторялись. Иногда это были спирали, иногда – переплетённые линии, похожие на руны.

Когда знаки были готовы, Агафья Петровна открывала крышку. Пушистик медленно поднялся по её руке и сел на плечо.

– Теперь главное – не дергаться, – предупредил Шрам. – Иначе тебе будет больно.

Агафья Петровна посадила Пушистика  прямо над головой Дэна.

Паук перебирал лапками в воздухе, плетя невидимую сеть. Потом приступил к лечению.

       Сначала – легкое касание лапок. Потом – тепло, разливающееся по всему телу, как жидкий свет. Дэн почувствовал, его сущность перестает рассыпаться, пустоту внутри заполняет что-то живительное. Пушистик вытягивал из него боль. Не только физическую слабость, но и тоску, одиночество, страх исчезновения.

Шрам наблюдал прищурившись. Он видел, как контуры Дэна становятся четче, как призрачное свечение усиливается.

Агафья Петровна сидела рядом и тихо напевала – старую колыбельную, которую, наверное, пела еще своим детям.  Ее голос звучал мягко и умиротворяюще. Соседи часто говорили о ней, что старушка задержалась – не ушла туда, куда уходят все, потому что еще не все сделала.

Прошло несколько часов. Агафья Петровна убрала Пушистика в террариум.

– Ну, как ты себя чувствуешь? – спросила она. В пустоту. Дэн глубоко вздохнул. Он чувствовал себя намного лучше. Он был полон сил и энергии. Его больше не терзала тоска и одиночество.

– Спасибо вам, – сказал он искренне. – Вы спасли меня.

Дэн не был уверен, что она слышит его. Но она слышала. Агафья Петровна улыбнулась.

– Каждый достоин помощи, – пропела она, поправляя платок. – Всем нужна любовь. Особенно тем, кто потерялся в холодной ночи.

Дэн понял, почему старушка лечит призраков. Она чувствовала их боль, как свою. Потому что она и сама была почти призраком.

– Не благодари, – сказала она. – Пушистик всегда рад помочь тем, кто нуждается в исцелении. Он умеет лечить не только тела, но и души.

Шрам хмыкнул.

– Да уж, этот паук – настоящий доктор Айболит.

Дэн посмотрел на Шрама с благодарностью. Он понял, что Крыс, несмотря на свой дерзкий вид, опять оказался настоящим другом.

– Спасибо тебе, Шрам, – сказал он. – Ты мне очень помог. Шрам пожал плечами.

– Да ладно, нечего благодарить. Просто увидел, что ты совсем плох. Решил помочь.

– Послушай, мальчик! – обратилась к нему старушка, когда друзья уже собрались уходить. – Я чувствую, ты скоро окажешься там, – она указала на потолок. – Напомни, пожалуйста, обо мне. Скажи, что дела я уже завершила. Вот только пристрою Пушистика в добрые руки, и можно ко мне приходить. Или… Пусть дадут знак, что я еще должна сделать.

Дэн смотрел на это лицо, как будто сделанное из тонкого пергамента, чувство доброты и печали наполнило его сердце. Ни камень вины, ни черный клубок судеб, не могли этому помешать.

– Хорошо, –   прошептал он. – Если только я попаду туда. Ну или куда-нибудь еще.

Старушка его услышала.

– И еще, – неохотно добавила она, немного нервно оглядываясь. – Я знаю Пушистика уже давно. В его рисунках заметно приближение чего-то большого и страшного. Берегись, мальчик. Есть раны, которые и Пушистику придутся не под силу. Храни себя.

 Дэн и Шрам покинули квартиру номер двадцать три. Дэн скользил, чувствуя себя совершенно другим. Призрак больше не был слаб и одинок. Он полон сил и надежды. Шрам шел рядом, покуривая самокрутку. Не говорил ни слова, но в его крысиных глазах читалось удовлетворение. Знал, что сделал доброе дело. Странная квартира, окутанная тайной и шепотом, осталась позади.

Дэн думал, что Агафья Петровна и Пушистик продолжают жить в своем загадочном мире. Помогая тем, кто нуждался в их помощи. Все имеют право на прощение, на тепло и прекращение боли. На любовь. И даже в самых темных и заброшенных уголках города можно найти свет и надежду. Нужно только знать, где искать. И иногда для этого нужно всего лишь довериться крысу-выживальщику и тарантулу-целителю. Пушистику. Просто сделать над собой усилие и поверить. Выжить.

В квартире номер двадцать царила особая атмосфера – та самая, что бывает только в местах, где пересекаются миры: наш и потусторонний. Вечер выдался особенным. Стены, украшенные затейливыми символами и амулетами, создавали атмосферу таинственности. В углу мерцала старинная лампа с красным абажуром, отбрасывая причудливые тени на потолок.

 Главным действующим лицом был террариум с Кассандрой – желтым удавом длиной почти два метра. Ее чешуйки блестели, словно покрытые лаком. Кассандра, свернулась кольцами в своём террариуме, наблюдала за происходящим с лёгкой иронией.

Дэн проник через стену первым. Его призрачная фигура едва заметно светилась в полумраке комнаты. За ним последовали питомцы: Бякин протиснулся между ногами Геннадия, который нес своего крыса Шрама. Леди гордо прошествовала мимо хозяев-пьяниц Виктора и Светланы, которые шатались после очередной бутылки портвейна. Артем, студент-заочник, крепко держал клетку с хомяком, как он думал, периодически поправляя очки на переносице.

Сеня чувствовал себя явно не в своей тарелке. Он то и дело поправлял галстук (который надел специально для такого случая) и переминался с ноги на ногу.

«Мужики, я ж просто познакомиться», – оправдывался он перед каждым, кто интересовался его присутствием. Но никто особенно не возражал – все были слишком заняты предстоящим ритуалом.

Кук остался на лестничной площадке, возмущенно каркая и требуя регулярных докладов.

«Мон шер! Вы обязаны информировать меня!» – доносилось из-за двери.

Хозяева экстрасенсы переглянулись и поставили рядом с террариумом старое радио, чтобы транслировать происходящее попугаю. Каждый имел право на участие в процедуре установления чемпионства. Они не могли допустить, чтобы хоть кто-нибудь упустил возможность сделать ставку на предстоящий матч Боливия – Испания.

Дэн остановился в углу, стараясь не привлекать внимания питомцев. А соседи его и так не видели. Питомцы же, напротив, вели себя шумно: Мартын громко мяукнул, запрыгивая на подоконник. Хомяк Бякин принялся нервно крутиться на месте, пытаясь найти идеальную позицию для наблюдения. Разумеется, он уже давно сбежал из клетки. Леди важно прошествовала к креслу, её изящные лапки почти не издавали звука, но все чувствовали её присутствие. Шрам, как всегда, предпочёл остаться в тени, лишь изредка высовывая нос, чтобы оценить обстановку.

Царила атмосфера странного ожидания – смесь напряженного предвкушения и легкой паранойи. Хозяева-экстрасенсы, одетые в длинные, до пят, хламиды цвета морской волны, зажгли множество свечей, отчего тени на стенах плясали свой причудливый танец.

– Господа, – торжественно произнес один из экстрасенсов, высокий худощавый мужчина с окладистой бородой, украшенной бусинками, – мы собрались здесь сегодня не просто так. Сегодня великая Кассандра поможет нам определить исход самого важного матча сезона – Боливия против Испании.

Хозяева начали обряд. Они медленно двигались вокруг террариума, бросая в жаровню какие-то травы и бормоча заклинания на непонятном языке. Дым, клубясь, заполнял комнату. Дэн почувствовал, как воздух становится гуще, наэлектризованнее. Кассандра приподняла голову, и в этот момент дверь соседней комнаты со скрипом открылась.

На пороге появился Темный – высокий худой юноша с длинными черными волосами и множеством амулетов на шее. Его появление вызвало легкую панику среди присутствующих. Виктор едва не опрокинул стул, на котором сидел. Сеня побледнел так, что стал почти прозрачным. Как Дэн. И только Геннадий даже бровью не повел.

«Продолжайте, – пророкотал Темный глубоким голосом, подходя ближе к террариуму. – Не обращайте на меня внимания.»

Но все прекрасно понимали, что это лишь дань вежливости – внимание всех присутствующих было приковано именно к нему.

Кассандра вдруг начала медленно раскачиваться, ее желтое тело переливалось в свете свечей.

«Она видит, – прошептал один из хозяев. – Она уже знает результат».

Удавиха действительно вела себя необычно – она то поднимала голову, словно прислушиваясь к чему-то, то опускала ее, касаясь носом своего хвоста.

«Испания… – протянул второй хозяин, следя за движениями змеи. – Нет… Боливия…»

Все затаили дыхание.

«Победа… – продолжал хозяин, – …будет за…»

Кассандра внезапно замерла, затем резко подняла голову и уставилась прямо на Темного. В комнате повисла напряженная тишина.

«Что-то не так, – прошептал Артем, лихорадочно записывая в блокнот. – Или это что, часть ритуала?»

Темный усмехнулся, и от этого звука по спине Дэна пробежал холодок. Хозяева переглянулись, явно обеспокоенные поведением своей питомицы.

«Похоже, у нас есть фактор, который мы не учли, – произнес один из них, нервно поправляя бусины в своей бороде. – Кассандра чувствует что-то… Необычное.»

Все взгляды снова обратились на Темного, который невозмутимо стоял у террариума, сложив руки на груди.

«Продолжайте, – повторил он, но в его голосе теперь слышалась усмешка. – Я просто наблюдаю.»

Однако его присутствие явно влияло на процесс – Кассандра начала беспокойно извиваться, и хозяева были вынуждены временно прекратить сеанс.

«Может быть, стоит перенести на другое время?» – предложил Геннадий, но Виктор и Светлана решительно покачали головами.

«Нет уж, мы хотим знать сейчас!» – заявила Светлана, и Виктор поддержал ее, подняв очередной стакан.

«Попробуем еще раз», – решили хозяева, и процесс возобновился. На этот раз Кассандра действовала более уверенно – она четко показала свой выбор. Тогда хозяева торжественно объявили: «Боливия одержит победу!»

Раздались вздохи облегчения и радостные возгласы. Разгорались споры – каждый хотел получить предсказание первым. Виктор и Светлана настаивали на том, чтобы узнать исход скачек, Артем интересовался результатами международного турнира по киберспорту, а Сеня никак не мог решиться задать свой главный вопрос.

Только Темный остался стоять неподвижно, его глаза сузились, когда он смотрел на удава.

«Интересно» – произнес он, прежде чем бесшумно раствориться в тенях коридора.

Кук, все еще возмущавшийся за дверью, наконец замолчал, услышав результат.

«Фу! Какая банальность!» – донеслось с лестничной площадки, и все невольно улыбнулись.

– Кто первый? – спросил старший экстрасенс, поправляя цветастую бандану на голове. Первым вызвался Геннадий, судорожно сглотнув.

– Хочу узнать результат матча Реал Мадрид – Барселона! – выпалил он, бросая быстрый взгляд на террариум.

Дэн парил в углу комнаты, наблюдая за происходящим. Он видел, как напряглись все присутствующие, даже обычно невозмутимые хозяева квартиры. За дверью послышались шаги – это Темный неторопливо прохаживался по соседней комнате, стук его тяжелых ботинок глухо отдавался в тишине.

Кассандра медленно приподняла голову, её раздвоенный язык несколько раз мелькнул в воздухе. Затем она начала извиваться, образуя странные фигуры. Экстрасенсы внимательно наблюдали за движениями удава, что-то записывая в потрепанный блокнот.

– Реал выиграет со счетом 3:1, – торжественно объявила хозяйка-экстрасенс после нескольких минут напряженного молчания. Геннадий радостно потер руки, а Виктор со Светланой недовольно переглянулись – они поставили на Барселону.

Следующим подошел Артем, держа на руках клетку без хомяка.

– А можно узнать про финал чемпионата мира по хоккею? – робко спросил он. Кассандра снова пришла в движение, теперь её извивы стали более хаотичными. Внезапно хомяк Бякин выскочил из засады и стремглав бросился к клетке, пища от возбуждения.

– Финляндия победит Канаду в овертайме, – перевела движения удава хозяйка-экстрасенс, поправляя массивные очки. Сеня, до этого момента молчавший, внезапно покраснел и пробормотал:

– А можно узнать… Эээ… Про женскую сборную по волейболу?

Кассандра замерла на мгновение, затем продолжила свои загадочные движения. «Россия выиграет серебро», – объявили экстрасенсы после долгого молчания.

На лестничной площадке продолжал скандалить Кук, требуя подробностей. Его яркие перья торчали во все стороны от возмущения, а голос становился все громче и пронзительнее. Хозяева Леди периодически выходили и шикали на него, но это только раззадоривало попугая Жако еще больше.

«Ну что ж, господа, – хозяева потушили последние свечи, – желаем удачи в ваших ставках!»

Питомцы начали расходиться, а люди остались обсуждать детали предстоящего матча. В воздухе витало чувство общности и легкого безумия от только что пережитого ритуала.

Когда все разошлись, Дэн заметил, как хозяева обменялись многозначительными взглядами.

«Сегодняшний сеанс был… Особенным», – произнесла хозяйка.

«Да, – согласился второй. – Кажется, наши способности начинают выходить на новый уровень.»

Они посмотрели вслед ушедшему Темному и перекрестились, хотя и пытались сделать это незаметно.

Пока Дэн размышлял, последние гости покинули квартиру, и хозяева начали убирать следы проведенного ритуала. Свечи были аккуратно собраны, жаровня убрана, а Кассандра, казалось, уже мирно дремала в своем террариуме, словно ничего необычного и не произошло. Хотя Дэн был уверен, что эта ночь останется в памяти всех участников надолго.

За окном светало. Город постепенно просыпался, готовясь к новому дню. А в подъезде еще долго будут обсуждать удивительный футбольный прогноз и загадочное поведение Кассандры в присутствии Темного.

Дэн не смог остановиться. Он скользнул в комнату сына экстрасенсов.

Тьма там была густой, почти осязаемой. Темный сидел на полу, скрестив ноги. Перед ним стояла урна – простая металлическая коробка с завинчивающейся крышкой. В углу мерцала одинокая черная свеча, отбрасывая странные тени на стены, увешанные плакатами с изображениями мрачных символов и демонических существ. На столе рядом лежали старые книги в кожаных переплетах, исписанные пожелтевшие рулоны свитков и несколько артефактов: кристалл с трещиной, ржавый кинжал и высохшая лягушка.

Темный нервно теребил цепочку на шее, его пальцы то и дело касались маленького серебряного черепа. Он глубоко вздохнул, словно собираясь с духом, и заговорил, не отрывая взгляда от урны:

– Ну что, придурок… Ты там? Я знаю, что это звучит глупо. Ты ведь всегда был умнее меня. Даже когда мы спорили, ты находил такие аргументы, что я просто закипал. Помнишь наш последний разговор на крыше? Да, тот самый. Я тогда сказал тебе: «Прыгнешь – не прыгнешь». Это было так глупо, так… По-детски. А ты ответил, что я всего лишь пытаюсь доказать свою крутизну, но внутри – просто трус. И знаешь, что? Ты был прав.

Он замолчал, будто ждал ответа, но тишина в комнате становилась все плотнее. Только где-то за окном завывал ветер, царапая ветками деревьев о стекло. Темный поднял глаза к потолку, его лицо исказилось гримасой боли.

– Я думал, что если сделаю этот ритуал, то смогу поговорить с тобой. Попросить прощения. Хотя какого черта… Я даже не уверен, слышишь ли ты меня сейчас. Может, ты вообще не здесь. Может, эта урна – полный бред. Но я должен был попробовать. Потому что каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу, как ты падаешь…

Голос Темного дрогнул. Он сжал кулаки, пытаясь сдержать эмоции, но они прорывались наружу.

– Все думают, что ты сам выбросился. Что это была твоя идея. Но я-то знаю правду. Это из-за меня. Из-за моих слов. Из-за этого дурацкого спора. Я никогда не хотел, чтобы ты прыгал. Просто хотел показаться крутым и храбрым. А теперь ты мертв, а я живу с этим грузом каждый день. Каждый чертов день! Если бы ты знал, какую вину и боль я чувствую каждый час, каждую минуту.

Дэн стоял в углу комнаты, прозрачный и едва различимый в темноте. Его силуэт мерцал, как отражение в воде.

«О, – думал он. – Если бы ты знал сколько сейчас я знаю о боли, которую нельзя ни прекратить, ни остановить. Только перетерпеть.»

Дэн наблюдал за Темным, чувствуя странную смесь жалости и злости. С того момента, как он оказался здесь, между мирами, он часто думал о том, как встретиться с ним. Теперь же, услышав эти слова, он растерялся. Это не был тот Темный, которого он знал при жизни – наглый, самоуверенный парень, готовый бросить вызов. Всему и всем. Перед ним сидел несчастный сломленный человек, полный вины и раскаяния.

Темный продолжал говорить, обращаясь к урне, будто она могла ответить:

– Я не знаю, что делать. Твоя мама… Она каждый день приходит ко мне. Говорит, что хочет понять, почему ты это сделал. Почему ты выбрал этот путь. Нас видели вместе, перед этим… Прыжком. А я просто стою там, как идиот, и не могу сказать ей правду. Не могу сказать, что это моя вина. Что я убил тебя своими словами. Она смотрит на меня такими глазами… Будто она тоже умерла. Вместе с тобой.

Он опустил голову, голос стал тише. Превратился в шепот:

– Иногда я думаю. Может, мне тоже стоит прыгнуть? Чтобы быть с тобой. Чтобы все исправить. Но потом понимаю, что это еще большая глупость. Ты бы наверняка снова обозвал меня трусом. И был бы прав.

В комнате повисла тяжелая тишина. Дэн медленно приблизился к Темному, хотя тот по-прежнему не замечал его. Призрак протянул руку, но она прошла сквозь воздух, ничего не коснувшись. Он хотел заговорить, но понял, что его голос растворяется в пустоте. Наблюдая за Темным, он впервые осознал, насколько сильно тот страдает. Знал об этом. Камень вины и здесь жег его грудь.

Темный снова поднял взгляд на урну, его глаза блестели от слез.

– Знаешь, я думал, что если стану таким… Мрачным, загадочным, то люди будут меня бояться. Будут уважать. А на самом деле я просто боюсь. Боюсь сам себя. Боюсь того, кто я есть на самом деле. Особенно теперь. И уже поздно что-то менять. Ты ушел, и я остался один. Один со всем этим дерьмом.

Он замолчал, опустив голову на руки. Свечка догорела, оставив лишь тонкую струйку дыма. Которая медленно растворялась в воздухе. Дэн стоял рядом, чувствуя, как его собственная боль смешивается с болью Темного. Он больше не злился. Только печаль оставалась – глубокая бездонная печаль. И острый болезненный камень вины.

Наконец, Темный поднялся с пола, взял урну и бережно поставил ее на стол. Его движения были медленными, осторожными, словно он боялся разбудить кого-то.

– Прощай, – прошептал он. – Я не знаю, поможет ли этот ритуал. Но если ты слышишь меня… Прости. Прости за все.

Дэн смотрел, как Темный покидает комнату, оставляя его одного в темноте. Он хотел кричать, звать его, объяснить, что все не так, как кажется. Но слова застревали в горле, а его прозрачная фигура становилась все более размытой. Комната погрузилась в непонятную темноту. Только урна на столе продолжала стоять. Немой свидетель их последней встречи.

ГЛАВА 12. ВСЁ СРАЗУ.

За окном воздух поблескивал мельчайшими льдинками.

«Скоро все закончится, – думал Дэн. Он краем глаза выглядывал из-за шторы, наблюдая за унылой картиной в штабе. – Я больше так не могу. Устал.»

Шрам, неизменный атрибут этой безумной жизни, валялся на полу, как побитая собака, грыз зубочистку, уставившись в потолок. Леди опять пропала. Эти внезапные исчезновения стали пугающей закономерностью. Бальтазар, одержимый райдером даже в самые безнадежные моменты, носился по квартире точно заведенный. Бормотал о каких-то выдуманных параметрах влажности воздуха. Спартик, вечно страдающий от всего на свете, постанывал во сне. Ему снились кошмары о надвигающейся катастрофе. Кук сидел, нахохлившись в углу, печально рассматривая свои пальцы на ногах. Вздыхал так громко, точно у него самого вот-вот разорвется сердце. Бякин, обычно неугомонный, совсем без энтузиазма грыз стену, издавал при этом жалобные стоны. Атмосфера в штабе была пропитана меланхолией.

Внезапно, кто-то начал неистово биться в стекло. Сорока Медея. Шрам, тихо матерясь, с трудом поднялся с пола и, кряхтя, взобрался на подоконник. Открыть раму. Медея, промокшая до нитки, ввалилась в штаб. Принесла с собой запах холода и свежесть ветра.

– Там на крыше – просто беда! И что вы тут, обалдели, что ли? – прокричала она, разбрызгивая капли с мокрых перьев в разные стороны. – Бегом!! Суетитесь!!

Дэн, очнувшись от оцепенения, вместе со Шрамом во главе дежурной команды рванул на крышу. Ледяной ветер хлестал им навстречу, а под лапами покрытие стало скользкой коркой льда.

Дэн огляделся и содрогнулся. Все вокруг представляло собой хаотичное нагромождение мусора, затянутого ледяной коркой. Мерзкие остатки пиршества и ссор ворон. За ним, тяжело дыша, тащились Кук, еле волочивший свои мелкие лапки Бякин и Спартик, пыхтевший, как старый паровоз. Шрам скакал молча.

Но как только вся честная компания выползла на обозримую территорию, раздался глухой утробный рык, заставивший их замереть. Медея заметалась, разбрасывая перья, словно пытаясь защитить своих подопечных. Но не смогла и буквально свалилась с крыши.

Непрощающей даже не надо было демонстрировать свое могущество. Эта древняя воительница, источающая силу и опасность, просто вышла на середину импровизированной сцены и зевнула. Продемонстрировав свои длинные острые клыки. Линии белых старых шрамов тянулись по ее гладкой, лоснящейся спине, рассказывая о бесчисленных битвах и победах.

Непрощающая уставилась на Дэна своими бездонными зелеными глазами.

– На крышах говорят, мой дорогой Друг, – прорычала она, – что ты вмешиваешься не в свои дела. Принял на себя чужое Бремя. Разве тебе оно было предназначено?

Она точным резким движением подточила когти о железную крышу, вызывая искры и скрежет, заставляющий сводить зубы. От страха.

– Связался со Срединной Империей, даже беседовал с Императрицей Закрытого города. А кто тебе это разрешил?

Непрощающая вытянула лапу, вновь выпустила сияющие когти, любуясь ими. Шевелила усами и подергивала носом, оценивала реакцию Дэна.

Друзья-питомцы, сбившись в тесную кучку, напряженно слушали этот странный разговор, понимая, что над ними нависла серьезная угроза. Мартын попытался что-то сказать, но был остановлен предостерегающим движением длинного гибкого хвоста Непрощающей.

Крыс Шрам выступил вперед, делая жест, будто закатывал рукава, готовясь к драке. Вид у него был решительным и даже немного безумным.

– Верхние и так уделяют тебе, – тянула гласные Непрощающая, – слишком много внимания. Ты здесь недавно, а уже набрал себе сторонников и противников. Поровну. Но ты стал слишком много себе позволять. А зря.

Непрощающая перевела взгляд на столпившихся питомцев.

– А вы? Что я вижу? Вместо того чтобы останавливать его и направлять, занимаетесь провокацией. Что ж. Вот и вам задание. Приведите крышу в приемлемый вид. Вчера вороны так спорили, что разнесли все вокруг на всех крышах. А ты, Дэн, идем со мной.

Голос Непрощающей не терпел возражений. Дэну не осталось ничего другого, как подчиниться.

Непрощающая подвела его к слуховому окну, ведущему на чердак. Дэн там никогда не был. По ровному гудению определялось, что это технический этаж. Непрощающая скользнула в приоткрытую щель, и Дэн последовал за ней. Он не знал, чего ожидать. То, что он увидел, превзошло все самые мрачные фантазии.

Внутри чердак был огромным, но казался тесным из-за клубящейся полутьмы. Она обволакивала всё вокруг, как живое существо. Воздух здесь был пропитанным чем-то древним и затхлым, отчего каждый вдох вызывал лёгкую тошноту. Гул, который Дэн услышал ещё снаружи, исходил от каких-то механизмов, установленных вдоль стен. Они были покрыты пылью и паутиной, но продолжали работать, издавая низкий, почти неслышимый звук. Но от него начинали вибрировать внутренности.

А потом он их увидел.

В глубине помещения, среди теней и пыльных лучей света, пробивающихся через оконце, двигались силуэты. Это были… Призраки. Но такие, каких Дэн даже представить себе не мог. Их привиденческая сущность была настолько измождённой, что они едва различались в воздухе, будто дым, готовый раствориться в пустоте. У некоторых не хватало конечностей: одни стояли без рук, другие – без ног. Головы многих были искажены или вовсе отсутствовали, а вместо них зияли размытые пятна серого цвета. Те немногие, кто сохранил целостность своих очертаний, выглядели так, будто их тела медленно распадались прямо на глазах.

Они издавали звуки – жуткие неземные звуки. Были ли это стоны или плач, или просто эхо их мучений, которое бесконечно повторялось в этом забытом всеми месте? Звуки переплетались между собой, создавая хаотичную мелодию боли и отчаяния. Каждый звук был пропитан страданием. Дэну казалось, что эти стоны проникают не только в уши, но и в саму душу, царапая её изнутри.

Призраки начали замечать появление Дэна и Непрощающей. Их движения стали более хаотичными, паническими. Толпа призраков, стала медленно отступать к дальней стене. Они точно боялись даже приблизиться к Непрощающей. Стоны усилились, превратившись в настоящий хор страданий. Теперь уже не только Дэн, но и сама Непрощающая нервничала, чувствуя, как напряжение в воздухе становится почти осязаемым.

Стены вокруг были усеяны чем-то странным. При ближнем рассмотрении Дэн понял, что это ржавые ножи-перья стража. Они торчали из стен во всех направлениях, словно шипы на стеблях колючего растения. Некоторые из них были пустыми, другие же служили своего рода «держателями» для самых несчастных призраков. Эти жалкие существа были буквально пришпилены к стенам, как бабочки в коллекции. Их разорванные силуэты трепетали, пытаясь освободиться, но бесполезно. Каждое движение лишь увеличивало их страдания, усиливая стоны до предела.

Дэн сделал шаг вперёд, и один из призраков, находившийся ближе других, вздрогнул так сильно, что его полупрозрачное тело на мгновение стало ещё более размытым. Дэн попытался заглянуть в его лицо, но вместо него увидел лишь чёрную дыру, из которой сочился холодный туман. Существо издало протяжный звук, похожий на скрип ржавых ворот, отползло дальше, к своим собратьям.

Непрощающая стояла рядом. Ее фигура была единственным ярким пятном в этом кошмаре. Она не двигалась, лишь наблюдала за происходящим, знала каждую деталь этого места. Дэн почувствовал, как его колени подкашиваются. Он хотел спросить, что это за место, но слова застряли в горле. Ему казалось, что если он произнесёт хоть одно слово, то станет частью этого мира, растворится в нём, как те несчастные призраки, которые теряли свою сущность прямо на глазах.

Призраки продолжали отступать, пока не столпились у дальней стены. Их тела начали сливаться друг с другом, образуя единое мутное облако. Дэн почувствовал, как его сердце сжимается от жалости и страха одновременно. Он понимал, что эти существа не могут уйти. Они были заперты здесь, возможно, навечно. Их мучения не имели конца.

– Кто они? – прошептал Дэн, поворачиваясь к Непрощающей. Его голос был тихим, точно он боялся разбудить что-то ещё более ужасное.

Непрощающая ответила не сразу. Она сделала шаг вперёд, и призраки снова задрожали, её присутствие страшило их. Потом она произнесла всего одно слово:

– Предатели. Те, кто не справился. Ни с чем.

Это слово повисло в воздухе как приговор. Дэн почувствовал, как холод пробирается под кожу. Проникая глубже, чем он мог себе представить. Он не знал, кого именно предали эти несчастные души, но понимал, что их наказание было слишком жестоким для любого проступка.

Внезапно один из призраков отделился от группы. Его силуэт был настолько разрушен, что казалось, что его тело состоит из множества кусков, соединённых невидимыми нитями. Он пополз к Дэну, издавая звуки, похожие на хриплый шёпот. Дэн инстинктивно отступил, но призрак продолжал приближаться. Когда он оказался достаточно близко, Дэн увидел, что в его глазах застыла не просто боль, а настоящая пустота.

– Помоги… – прошептал призрак, его голос был едва слышен, будто доносился издалека.

Дэн замер. Он не знал, что делать. Как помочь тому, кто уже давно потерял себя? Он посмотрел на Непрощающую, надеясь найти ответ, но её взгляд был холодным и непроницаемым.

– Никто не может им помочь, – сказала она, прочитав его мысли. – Они принадлежат этому месту. Теперь. Навсегда.

Призрак издал последний стон и рассыпался в пыль. Которую унес сквозняк.

Тогда Дэн понял, что чердак – не просто технический этаж. Это маленький частный ад для тех, кто нарушил правила, которые нарушать нельзя.

Непрощающая вновь перевела взгляд своих глаз на Дэна. Её зелёные пронзительные, словно светящиеся изнутри, очи остановились на нём, и от этого взгляда пробежал холодок по спине. Она смотрела не просто на него – она видела его насквозь. Читала каждую мысль, переживание, тень сомнения, что скрывалась в глубине его души.

– Вот, Дэн, – произнесла она тихо. Её голос, мягкий и вкрадчивый, эхом разнёсся по пространству чердака, будто здесь не было стен, а только бесконечная пустота. – Ты существенно отличался от других. Сразу, как попал сюда. Возможно… – она замолчала, подбирая слова, и на мгновение в её глазах мелькнуло что-то человечное: тень сожаления или даже сомнения. Но это длилось лишь мгновение. – Наверху говорили, что неверно была оценена твоя привиденческая сторона. Именно поэтому тебе была предоставлена возможность к частичной реабилитации. По делам твоим, разумеется. И что же? Да, у тебя есть сторонники. Твои поступки – смелы. Ты – добр. И щедр. Говорили даже, что ты не виноват в своей гибели. И возможно, страдаешь напрасно.

Она снова сделала паузу. В ее молчании Дэн услышал что-то большее, чем просто слова. Скрытый смысл, который Непрощающая не хотела произносить вслух. Это был намёк на то, что он мог всё исправить. Мог выбраться отсюда. Если бы захотел. Если бы согласился на их условия.

– Но… – продолжила она, и её голос стал жёстче, холоднее. Лёд сковал каждое слово. – Я знаю, как здесь всё устроено. Разбираться будут ещё очень, очень долго. А находиться тебе – здесь. И только ты должен решить, как ты хочешь провести вечность. Как они… – Её хвост, до этого расслабленный и плавно покачивающийся, резко метнулся в сторону, указывая на призраков забившихся в угол. Те шарахнулись ещё дальше, её взгляд и жест обжигали их. – Или нет. Ты должен думать, прежде чем сделать что-то, что может тебе навредить.

Дэн кивнул. Он понимал, что она права. Понимал, что её слова не просто предупреждение, а предостережение. Но внутри него всё бунтовало. Он не мог принять то, что предлагали. Не мог смириться с ролью жертвы, заточённой в этом мрачном месте, где даже воздух казался пропитанным болью и отчаянием. Его кидало в дрожь от окружающего мрака, от этих ржавых ножей-перьев, торчащих из стен, от стонов призраков, которые теперь звучали тише, но всё равно проникали в самое сердце. Однако в то же время он знал, что не хочет быть таким, как они. Сломленным. Раздавленным. Исчезающим.

– Знаешь, – честно сказал Дэн, глядя прямо в её глаза, хотя инстинкт кричал ему отвести взгляд, – а я не раскаиваюсь. Если ещё нужно будет для близкого мне человека опуститься в Закрытый город или взять на себя чужую боль или страх, я это сделаю. И буду делать всегда.

Его слова повисли в воздухе, как вызов судьбе. Даже призраки, те самые, что секунду назад издавали свои жуткие звуки, замолчали. Казалось, само пространство вокруг них замерло, ожидая реакции Непрощающей. И она не заставила себя ждать.

Сначала её тело начало меняться медленно, почти незаметно. Зелёный блеск глаз угас, вместо него появились два огненных шара, пылающих яростью и силой. Её спина выгнулась, позвоночник захрустел, перестраиваясь, и кожа, прежде мягкая и шелковистая, стала покрываться трещинами, как старый фарфор. Из пасти, которая удлинилась и превратилась в настоящую хищную челюсть, показались огромные клыки, белые и острые. Хвост, прежде гибкий и изящный, трансформировался в длинную, опасно изогнутую пику. Которая хлестала из стороны в сторону, готовая пронзить всё, что окажется на её пути.

Перед Дэном теперь стояла не кошка. Перед ним извивался самый настоящий бес. Демон. Огненный, жуткий, древний. Его тело было покрыто странной потрескавшейся кожей, которая светилась изнутри красным светом. А движения стали резкими, почти механическими, точно он больше не был живым существом, а превратился в воплощение самой тьмы.

Голос Непрощающей теперь больше напоминал рычание, низкое и угрожающее. Воздух вокруг неё нагревался. Дэн знал, что сделал что-то неправильное. Что его слова задели её за живое. Но он не мог отступить. Не мог сказать, что передумал. Потому что это была правда. Его правда.

– Так значит, ты выбираешь свой путь, – прошипела она. – Очень хорошо, Дэн. Очень хорошо. Тогда знай: этот выбор будет стоить тебе дороже, чем ты можешь себе представить. Здесь нет места героям. Здесь нет места тем, кто пытается играть по своим правилам. Ты заплатишь за каждый шаг, решение, слово, которое ты произнесёшь. И когда придет время, ты пожалеешь. Но будет уже слишком поздно. Ш-ш-ш! Слышишь?

Странный металлический звук. Как будто кто-то приставил острый нож к стене и теперь выскребал глубокую длинную полосу. Сыпался песок из-под лезвия. Слышалось лязганье ржавого металла. Стук железных перьев. Скрежет заточенных когтей. Страшная тень закрыла свет в окне.

Мир погрузился во тьму. И в этой тьме Дэн почувствовал, как холодные безжалостные когти начинают втягивать его вглубь этого места, где нет ни надежды, ни прощения. Только вечность.

ГЛАВА 13.  НЕЧТО О НОВОМ.

– Мать моя актриса!! – услышал Дэн. И не было ничего на свете лучше этого голоса. – Ничего себе, как мамочку Мартыновскую растаращило-то!

Все движения теперь давались Дэну с невероятным трудом, словно он попал в замедленную съемку старого немого фильма. Из своего странного подвешенного положения он видел, как вся команда питомцев собралась внизу. Они стояли, разинув рты, и смотрели на него с выражением ужаса на мордахах.

– Эй, – прохрипел Шрам, делая осторожный шаг вперед. – Малыш. Не дергайся. Ты пришпилен, как тот мотылек в коллекции энтомолога. Это очень плохая штука. Надо точно знать, что с ней делать.

Дэн почувствовал холодное прикосновение металла к своей привиденческой сущности. Он действительно был буквально приколот к стене чердака ржавым пером Стража. Самого Железного Ворона уже не было видно, но его зловещее присутствие ощущалось во всем пространстве. Непрощающая все еще находилась здесь, медленно возвращая себе прежний облик. Лишь один глаз еще горел огненным шаром, постепенно тускнея.

Наконец, она окончательно стала прежней ловкой кошкой, покрытой белыми шрамами – следами многочисленных битв и столкновений с различными силами ночного города.

На Мартына было страшно смотреть. Котик тер заплаканные глазки и всхлипывал, не в силах справиться с эмоциями. Бякин стоял по стойке «смирно», его обычно добродушные глаза сейчас пылали холодной решимостью и отражали саму смерть. Кук прижал к себе Бальтазара и Спартика, прикрывая их своими лавандовыми крыльями с кроваво-красной оторочкой, пытаясь защитить от надвигающейся опасности.

– Мадам! – совершенно не по Уставу, грозно обратился Шрам к Непрощающей. Его голос гремел под сводами чердака. – Вам не кажется, что все немного погорячились? Я что-то не припомню, чтобы перспективного призрака вот так взяли и сразу пустили на гербарий?! Тогда уж пусть все будет по правилам! Я, как присутствующий в этом подъезде достаточно давно, требую – пусть будет Совет проводников. Пусть они решат, что доложить туда, Наверх. А то у нас призраков не хватит, если их бесконечно кромсать и прикалывать холодным оружием к стене.

– Ты – просто крыса, – холодно заметила Непрощающая, ее хвост нервно подергивался. – Чтобы справиться с тобой, мне даже Стража вызывать не надо. Я тебя сожру, без перевоплощений. И все.

– Мама! – кошачий вопль Мартына заставил вздрогнуть всех присутствующих призраков на чердаке. Котик бросился к Непрощающей, но она отшатнулась от него, точно от прокаженного. – Надо помочь Дэну. Он, может быть, и совсем ни при чем…

– У него нет шансов, – нехотя ответила Непрощающая. Голос был полон холодной уверенности. – На нем чужая ноша. Проклятье, если угодно. У него нет глаза, значит он разрушается. У него практически нет ресурса. Что там вы все вместе с Пушистиком навосстанавливали, это так… Крохи. И он заявил во всеуслышание, что готов повторить все свои подвиги множественное количество раз. И не раскаивается. Ему конец.

– Хорошо! – зашелестело откуда-то снизу. Желтое длинное тело питона скрутилось в странной фигуре, напоминающей древний символ. – А я? Я имею вес в этом Совете? Я – не крыса. Я – Кассандра.

Непрощающая недовольно повела усами. Ее глаза сверкнули недобрым огнем.

– Ты же никогда не вмешиваешься! Зачем тебе еще и это?

– Мой глупый молодой хозяин каким-то образом вляпался во всю эту историю. И чтобы ему не пополнить компанию эфирных созданий раньше времени, считаю нужным вмешаться.

– Я тоже заявляю – быть Совету! – Из темного угла мелкими шажками семенил маленький белый кролик, Сафа. Оберегаемая Вафой, принимая позы с безупречной грацией, точно исполняя древний ритуал, Сафа выступила вперед. Её белоснежная шерсть переливалась в полумраке, как шелк кимоно. Передние лапы сложились в формальном жесте, когда Вафа занял боевую стойку за её спиной, готовясь отразить любую угрозу.

– Моё место в Совете, – произнесла Сафа, и каждый слог звучал как удар меча о ножны, – есть дзё-но сэй (естественный порядок вещей). Её голос, тихий, но пронзительный, вибрировал в воздухе, подобно тетиве натянутого лука. – Как клинок должен находиться в руках воина, так и я должна занимать положенное мне место.

Она сделала паузу, совершив точный поклон под углом ровно пятнадцать градусов – не больше, не меньше. Вафа в ответ синхронно склонил голову, сохраняя бдительность в каждом мускуле.

– Если кто-либо, – продолжила Сафа, и её уши дрогнули, как самурайские знамёна перед битвой, – осмелится оспорить моё право, пусть вспомнит: даже самая острая катана не сравнится с терпением того, кто познал истинный путь бусидо.

Её слова повисли в воздухе, обретая вес неоспоримой истины. Вафа лишь прижал уши, демонстрируя готовность к бою, но в его глазах читалось безоговорочное согласие с каждой произнесённой госпожой буквой.

– Мое место в Совете – бесспорно!

Непрощающая вскочила, шерсть на ее спине встала дыбом, образуя устрашающий гребень.

– Сафа!! А ты куда! Все же бренно! А это даже не человек, это призрак!! Стоит ли жертвовать своим ресурсом для собрания Совета, который вы проиграете?! Это всего лишь ничтожный мальчишка, прыгун!

– Все мы когда-то были ничтожными! – твердо объявила Леди, внезапно появляясь на подоконнике. Ее силуэт четко вырисовывался на фоне серого неба. – Но это не значит, что все мы бесполезны. Одно место в Совете – мое! И я заявляю – Совету быть.

– И я! – Мартын уже не плакал. Он твердо стоял на своих лапах с самым решительным выражением на мордочке. – Совету – быть.

– Ну да, – усмехнулась Непрощающая, ее губы растянулись в презрительной усмешке. – Вот теперь вы победите! Иди, рыбки поешь.

– Я член Совета много лет. И принимаю самостоятельные решения! – неожиданно огрызнулся Мартын, его толстенькое тельце напряглось. – Если станет нужно, могу взять на себя чужое Бремя.

– Ты не сможешь, – отмахнулась Непрощающая, словно отгоняя назойливую муху. – Не твой уровень. Не совершишь перенос.

– Зато мой.

Голос прозвучал как скрип древних ворот, от которого у всех присутствующих по спине пробежали невидимые мурашки. Питомцы расступились с почтительностью придворных перед процессией. Муравьи, искусные мастера церемоний, выстроили из своих тел живую колонну, увенчанную роскошным паланкином. На золочёных носилках, украшенных самоцветами и тончайшей резьбой, восседала Она – Императрица Срединного мира Закрытого Города.

Даже Непрощающая, всегда державшаяся с холодным достоинством, отступила в тень и склонила голову в глубоком поклоне. Её обычно бесстрастное лицо отражало смесь почтения и трепета.

– Смотрю, за столько лет здесь ничего не изменилось! – разнёсся по чердаку её голос, многоголосым эхом отражаясь от балок. – Вы стали точь-в-точь как люди. Неосторожными, позволяете себе чувства и совсем не думаете о последствиях. Прискорбно.

Её многочисленные глаза, сверкающие как отполированные камни, медленно обводили собравшихся, пока не остановились на Дэне, всё ещё пригвождённом к стене. Взгляд Императрицы был подобен взвешиванию чаш весов – холодный, расчётливый, беспристрастный.

– Я возьму себе чужое бремя. – Её слова падали, как монеты на весы судьбы. – И верну Дэну часть ресурса. Настоящего, как полагается.

Лёгкое движение лапки – и муравьи зашевелились, готовые исполнить волю.

– Ну, а глаз… Что такое потеря глаза при его потерях? Пустота.

Тишина стала ещё глубже, когда Императрица сделала паузу, давая своим словам осесть в сознании присутствующих.

– И ещё…

Её голос приобрёл новые металлические нотки.

– Я лично распоряжусь, чтобы было проведено подробнейшее расследование моим нижним народом всех обстоятельств его гибели. Закрытый город временно заинтересуется людскими делами.

Её усмешка обнажила ряд идеальных, смертоносных челюстей – совершенное оружие, отточенное веками абсолютной власти.

– Пока верхние делят между собой свет.

Члены Совета поспешно заняли свои места у подножия муравьиной колонны, выстроившись в строгой иерархии. Их мордочки отражали сложную гамму эмоций – от благоговения до неподдельного страха. Даже самые гордые и независимые из них теперь походили на придворных, ожидающих решения монарха.

Императрица позволила напряжённой тишине повиснуть ещё несколько мгновений, наслаждаясь произведённым эффектом. Затем она продолжила, и каждое её слово было подобно печати на императорском указе:

– Этот случай является показательным примером того, как наши древние законы начинают трещать по швам под напором новых обстоятельств.

Её антенны дрогнули, улавливая малейшие вибрации в воздухе.

– Мы не можем больше позволить себе роскошь бездействия. Особенно когда речь идёт о таких… Особенных случаях, как этот юный призрак.

Её слова, тяжёлые и значимые, повисли в воздухе, заставляя каждого присутствующего задуматься о своём месте в этом меняющемся мире. Даже Непрощающая, обычно столь уверенная в своей правоте, казалась смущённой таким поворотом событий.

– Но прежде всего, – Императрица подняла лапку, и все взгляды устремились к ней, – мы должны решить судьбу этого юного призрака. – Её глаза сверкнули. – И я предлагаю начать с освобождения его от этой… Неприглядной конструкции.

Она указала на ржавое перо Стража, всё ещё пронзающее Дэна.

ГЛАВА 14. СОВЕТ.

Первой поднялась Сафа – белоснежный гермелин с глазами цвета весеннего неба. Она сидела в идеальной сэйдза-позе: передние лапы лежали на коленях, спина прямая как меч. Уши подняты в ритуальном внимании.

– Господин Дэн доказал свою преданность дзё-но-маэ (перед собранием). Он отдал часть себя, чтобы спасти того, кого почти не знал. Разве это не гири? Не долг чести?

Её речь была размеренной, как шаги в храме, каждое слово – удар тайко в ритуальном танце. Даже дыхание подчинялось ритму:

– В моём додзё учили: катану не достают без причины. Чай не пьют второпях. А долг не возвращают кровью – только честью. Господин Дэн поступил как буси. Теперь он просит не благодарности, а лишь сэйшин – понимания духа его поступка.

В углу Крыс фыркнул, но Сафа лишь чуть наклонила голову, демонстрируя дзансин – состояние полной боевой готовности даже в покое.

Мартын, бюрократ в кошачьей шкуре, сидел, поджав лапки и вывалив животик, как чиновник эпохи Мэйдзи, монотонно бубнил:

– Пункт седьмой: субъект Д. проявил беспрецедентную альтруистическую активность, что подтверждается свидетельскими показаниями…

Его рыжий хвост нервно подергивался. Котик широким жестом развернул свиток прямо перед Стражем, пытаясь доказать свою правоту:

– Где здесь протокол?! Где пункт регламента?! Я требую официального опровержения!

А потом взорвалась Леди. Крыс выскочил из своего угла и настороженно следил, чтобы никто не причинил ей вреда.

Гладкая шерсть Леди встала дыбом. Розовые пальцы сжались в кулачки:

– Он спас ребенка! А вы тут с вашими ритуалами обсуждаете, имел ли он право?!

Она встала на задние лапы – и вдруг стало ясно: это не крыса. Слишком человеческий взгляд. Слишком осознанная ярость.

– Меня выбросили как бракованный препарат. Но нашлись те, кто подобрал меня. Спасли. Поделились последним. И я не буду молчать, когда вижу такую подлость!

Ее хвост дергался, как оголенный провод. Впервые за весь Совет Великая Всесущая слегка пошевелила антеннами.

Леди сделала шаг вперед.

– Я не прошу. Я требую!

Она достала из-за спины крошечный флакон с надписью "Обр. 12-К".

В помещении запахло грозой.

Леди стояла, гордо выпрямив спинку. Ее голубые человеческие глаза сверкали, как драгоценные камни. Лапка, занесенная над головой, крепко сжимала ампулу. И именно к ней потянулся тогда Страж. Это не было движение тела. Это сама тьма разверзлась – бесконечные слои скрежещущих теней, острых как бритвы, заполнили всё пространство вокруг маленькой белой крыски. Они вибрировали, звенели, как тысячи дротиков, брошенных в стену. Шрам кинулся вперед, но Непрощающая щелчком хвоста отбросила его к стене.

– Дитя! – рокотало даже само здание, сотрясаясь до фундамента. – Ты лишь ошибка природы! Думаешь, что судьба забыла о тебе?

Страшное крыло со свистом тысячи кинжалов устремилось навстречу маленькой белой фигурке. Дэн закрыл глаза. Но нож не рассек Леди. Острие просто ткнулось в ее лоб. Капелька крови скользнула вниз. Но крыска не отступила. Она сжала кулаки и подалась вперед. Не упуская взгляда Cтража.

– А вот и нет. Никому еще не удавалось самому решить, какого удела он достоин. И ты не будешь первой.

И тогда заговорила Великая Всесущая.

Её голос был похож на шорох миллионов муравьиных лапок, бегущих по бетону:

– Довольно.

Лезвие дрогнуло.

– Мы не решаем. Мы лишь… Наблюдаем. И сопровождаем, когда это необходимо.

Страж медленно отступил. Тьма сжалась, убирая когти.

А Леди… Леди улыбнулась. Капелька крови стекла по её мордочке.

Тишина повисла тяжёлым пологом, нарушаемая лишь шелестом муравьиных лапок. Все члены Совета, кроме неподвижной Императрицы, застыли с разинутыми ртами, наблюдая за этой белоснежной валькирией с окровавленным лбом. Шрам прихромал, припадая на три лапы, его глаза сверлили Непрощающую страшным взглядом, полным немой угрозы.

Металлический скрежет разорвал воздух – Страж, громыхая ржавыми перьями, выступил в центр. Его крылья, похожие на гильотины, оставляли на полу царапины, как нож по стеклу.

– Сегодня некоторые здесь забыли, зачем был создан Совет проводников. Значит, пришло время напомнить об этом. Великая Всесущая щедро предложила вернуть часть настоящего ресурса и принять на себя ответственность за чужое бремя. Я доложу Наверх, о том, что нерешенное дело Дэна смущает многих. Будут приняты меры. На сегодня все уже закончено. Почти.

Перья Стража дёрнулись, и Дэн внезапно сорвался с железного крюка, полетев вниз. Одно из стальных опахал метнулось вслед – два призрачных пальца отлетели в сторону, растворившись в воздухе раньше, чем коснулись пола. Дэн уже не чувствовал боли, лишь лёгкое недоумение, точно забыл что-то важное.

К нему потянулись ровные шеренги муравьёв – каждый нёс в жвалах каплю мерцающей субстанции, похожей на жидкий лунный свет. Первые рабочие деловито взобрались на призрачную грудь, их лапки ощупывали невидимые нити. Одно резкое движение – и из грудной клетки выдернулась чёрная, словно пропитанная дёгтем, нить. Муравьи выстроились в идеальную цепь, передавая её друг другу, разматывая клубок чужого бремени. С каждым витком Дэн чувствовал, как что-то тяжёлое отрывается от души, оставляя вместо себя крошечные капли того самого лунного вещества – холодного и животворящего одновременно.

Питомцы сбились в тесный круг вокруг. Шрам, забыв обо всем, прижимал Леди к своей потрёпанной шкуре, и она на удивление не сопротивлялась, позволив крови с собственного лба окрасить его грязноватую шерсть. Мартын, раздув щёки до шарообразного состояния, мурлыкал что-то насчёт «пункта 12.7 о реституции духовных активов». Сафа с Вафой замерли в синхронных поклонах – их шкурки отражали мерцание муравьиных нош, создавая причудливую игру света. Кассандра, свернувшаяся в идеальное кольцо, лишь щурила жёлтые глаза, следя, чтобы никто не нарушил церемонию.

Воздух наполнился тихим жужжанием – это муравьи затягивали свою монотонную рабочую песню. Нить уже тянулась через весь зал, уходя куда-то в щель под плинтусом, унося с собой груз непрожитых жизней, невыплаканных слёз, невысказанных «прости». А Дэн… Дэн впервые за долгое время почувствовал, как внутри загорается крошечная искра – не надежды, нет, но хотя бы облегчения. Оказывается, даже чужое бремя здорово может испортить жизнь. Призракам. И не только.

Трон с Императрицей плавно приблизился к Дэну, плывя по невидимым волнам. Её улыбка растянулась, обнажая ряды идеально отточенных челюстей – это зрелище заставляло кровь стыть в жилах. Казалось, сама тьма обрела форму и теперь смотрела прямо в душу, шевеля хитиновыми пластинами вместо губ.

– Дэ-э-эн, – протянула она, растягивая его имя, как конфету. Голос её звучал, будто сотни крыльев трутся друг о друга в темноте, – ты должен быть благодарен своему… Дружку. Шраму.

Она сделала паузу, наслаждаясь впечатлением от своих слов.

– Он ворвался ко мне, будто тайфун, разметал пол-империи, затоптал десяток моих верных подданных… Но убедил, что мое присутствие – вопрос жизни и смерти. Ха!

Императрица склонилась вперед, её фасеточные глаза отражали Дэна в десятках искажённых вариантов.

– Но это не значит, что за ним не будет объявлена охота… Шучу, шучу!

Она откинулась назад, издавая звук, похожий на скрип старых жерновов.

– Было… Забавно. Императрица удовлетворена.

Дэн с трудом приподнялся на локте. Его голос дрожал, но не от страха – от изнеможения.

– Зачем вам… Чужое бремя?

– О-о-о, милый мой! – Её восторг был пугающе искренним. – В коллекции сокровищ яды занимают почётное место! А тут такое… Изысканное проклятие!

Она сделала игривый жест лапками, будто показывая размер.

– Упругое, молодое, перспективное! Да ещё и принятое другим – бескорыстно! – её голос внезапно стал острым как бритва. – Без плотских намерений? Без намерений же, Дэн?

Он лишь закивал, чувствуя, как холодный пот стекает по спине – странное ощущение для призрака.

– Вот видишь!

 Императрица снова стала игривой.

– Да ещё и хранилось оно рядом с камнем вины, согревалось в лучах дружбы и… любви, – последнее слово она произнесла с лёгким отвращением, будто пробуя на вкус незнакомый фрукт. – Теперь оно бесценно!

Её лапка неожиданно дотронулась до его отсутствующих пальцев.

– Не жалей их. Наказание должно быть… Вкусным. Неотвратимым. – В её глазах вспыхнул хищный блеск. – В моей Империи нарушителей стирают в порошок. Буквально. Разрывают на атомы. Без этих ваших… Советов, Стражей.

Она презрительно фыркнула.

– Детские игры.

Сделав нетерпеливый жест, Императрица вдруг стала серьёзной.

– И, Дэн… – её голос понизился до опасного шёпота. – Леди теперь должна быть осторожна. Будить Судьбу не смею даже я.

Трон начал медленно отдаляться.

– Думаю, это наша последняя… Личная встреча. – Каждое слово падало, как камень в воду. – Больше некому будет тебя защитить. Если… что.

Её фигура начала растворяться в тени, но последние слова прозвучали ясно.

– Прощай, юный призрак. Спасибо тебе. Ты… Развлек меня. Напомнил молодость. Позволил взглянуть на эту жалкую современность.

Последнее, что увидел Дэн – её улыбку, растягивающуюся неестественно широко.

– А теперь… Мы все должны занять свои места. Как говорит твой… Самурай Сафа. И она права. Прощай.

Трон исчез, оставив после себя лишь лёгкий запах старой пыли и тления – аромат времени, которое не щадит даже богов.

ГЛАВА 15. БЯКИН.

Дэн, Мартын и Шрам сидели на крыше и смотрели во двор. Трое на краю мира, если считать миром этот подъезд. Уже давно Дэн не чувствовал себя так спокойно и хорошо. Даже камень вины не мог ему испортить сегодняшнее настроение. Казалось, что он даже чувствовал внутреннее тепло, хотя на улице было по-прежнему морозно. Всё вокруг – от хрупкого морозного воздуха до странного запаха горящих фейерверков где-то вдалеке – намекало на приближение Нового года.

Шрам чесал своё разорванное ухо, Мартын хмурился.

– Слушай, – начал Шрам, не очень уверенно. – А как так получилось, что у такого милого котейки такие… Мм… Сложные родственники?

– Вот вообще ничего удивительного! – проворчал Мартын. – Родственники как родственники. Она ещё какое-то время верила, что из меня выйдет толк. Таскала везде за собой. Надо сказать, не самые были приятные моменты в моей жизни. Понасмотрелся я с ними всякого. Иногда даже противного. Потом сдалась. Принесла и оставила у Ольгиной двери. Был десятый день после Сигизмунда. Ольга взяла на денёк. Покормить. Ну и вот. Кормит.

Мартын раздулся пушистым шаром. Шрам вздохнул.

– Ладно. Хватит нам тут сидеть. Пошли в тепло. Эй, а это ещё чего?

Внизу, рядом со входом в подъезд, стояли двое. Темный и Женька. Неслышно было даже четвероногим, о чём они разговаривали. Но ничего хорошего от этой встречи ожидать не приходилось. Дэн занервничал.

В подъезде было тепло и пыльно. Дэн видел, как Женька зашла в квартиру. Ничего не происходило. Пока. На подоконнике, помахивая точёными ножками, сидела Леди. Красная точка с её лба никуда не делась, что придавало ей несколько индийский колорит. Только танцев «Ача-ача» не хватало. Мрачный Бякин бегал по полу тут же. То ли искал потерянные зёрна, то ли прятал. Пока не спросишь, не поймёшь.

Близились новогодние праздники. В подъезде пахло мандаринами, ёлкой и будущим весельем. По крайней мере, из двух квартир раздавалась музыка. Из квартиры Сени – современный рок, а звуки фортепиано – из квартиры Ольги Васильевны. Лены не было давно, вместе с её красными пандами. Видимо, уехала в юношеский зимний лагерь. Катается там на коньках и горках, танцует на Камп-пати. Наверное, завела себе новых друзей. Или друга.

А вот тут уже Дэн завздыхал ничуть не меньше, чем Мартын на крыше.

– Да прекратите все вздыхать и плакать! – рассердилась Леди и даже ножкой возмущённо дрыгнула! – Что за траур! Мы, так-то практически победили. Неожиданно, конечно. И слегка неправдоподобно, но всё равно – мы победили. И Дэн с нами, почти прежний!

– Да, лепесток! – кинулся к ней Шрам. – И ты была, как всегда, великолепна!

– Конечно, – снисходительно хихикнула Леди. – Как всегда и во всём. Дорогой.

«Ого, – подумал Дэн с некоторой даже обидой, – а ведь у них новая стадия отношений, без взаимной неприязни и грызни… Что за странное время наступило?! Что-то будет дальше».

Но Леди уже не собиралась останавливаться на словах. Её глаза блеснули – не то от эйфории, не то от лёгкого безумия.

– Я сегодня на высоте! – объявила она, встав на задние лапы и выпрямившись во весь свой скромный рост. – Готова на всё! Хотите, покажу паркур?!

– Паркур? – переспросил Шрам. – Ты же крыса, а не акробат!

– Это не преграда для истинной леди! – возразила она. – Я училась у лучшего!

– У меня?! – опешил Шрам.

– Именно. Ты учил меня прыгать, карабкаться, поворачиваться. И сейчас я покажу всё, чему научилась.

– Леди, подожди… – начал он, но было поздно.

Она прыгнула на стену, оттолкнулась задними лапами, сделала короткий бег по вертикали, пружинисто перевернулась в воздухе и приземлилась на перила. Стоит. Гордая. Улыбающаяся.

– Это была разминка! – крикнула она. – Сейчас будет настоящее!

– Леди, стой! – закричал Шрам. – Ты не готова!

– Я готова!

Следующий прыжок был выше, рискованнее. Она добежала до стены, оттолкнулась, сделала полупереворот и… Замяла движение. Замяла плохо.

Шрам попытался остановить её, но было поздно. Удар. Скользнула лапа. Тело замерло в воздухе на долю секунды, будто время решило сделать паузу перед ударом. Потеряла контроль. Ударилась о перила. Попыталась ухватиться. Лапа соскользнула. И тогда она полетела. Вниз. Прямо в темноту между пролётами.

– А-а-а! – кричала Леди, падая с высоты.

– Леди!!!

Оба бросились к ней. Шрам с лестницы, Бякин – прямо с подоконника. Оба хотели спасти её. Оба не успели.

Бякин сделал единственное, что смог. Бросился вслед за ней. Вниз. В зазор между этажами.

Леди ударилась о край площадки, перевернулась несколько раз и замерла. Бякин приземлился на миг позже.

– Леди! Бякин! – звал Дэн, кидаясь вниз.

Мартын и Шрам неслись следом.

Они добежали до первого этажа. Воздух казался плотным как вода. Сердце колотилось в груди Дэна, пыталось вырваться наружу. Он не думал о том, что может увидеть. Он просто бежал.

Леди лежала на боку, одна лапка вывернута под странным углом. Глаза большие и испуганные. Дышала часто, неровно. Рядом, чуть в стороне, лежал Бякин. Неподвижный. Молчаливый. В крапинку. Как пестрое ухо долматина. Его пушистый живот больше не вздымался. Лапки по-прежнему были согнуты, будто он ещё надеялся встать.

Дэн первым подбежал к ним. Опустился на колени, трясущимися руками призрака коснулся хомяка. Шрам упал рядом, схватил Леди за лапку, не говоря ни слова. Только трясущееся тело выдавало его страх.

Мартын подошёл к Бякину. Потрогал его голову, потом шею. Замер.

– …он не дышит, – сказал он тихо.

Тишина повисла в подъезде. Только где-то далеко играла музыка.

Дэн сжал кулаки.

– Это не может быть правдой. Он просто потерял сознание. Он проснётся. Должен проснуться.

Мартын молчал.

Леди, держась за Шрама, прошептала:

– Он хотел меня спасти… Как герой…

Шрам кивнул, не в силах говорить. Только крепче прижимал её к себе. Боялся, что снова исчезнет.

– Он им был. Героем, – прохрипел он.

Леди закрыла глаза, слеза скатилась по белому меху.

– Это всё из-за меня… – прошептала она. – Это я затеяла паркур. Я не послушала Шрама. Я не была готова.

– Ты была смелой, – сказал крыс. – Глупой. Безрассудной. Но смелой.

Леди закрыла глаза. Из них выкатились две крупные слёзы.

– Это был мой первый самостоятельный прыжок. И его последнее спасение. Я больше никогда не буду прыгать. А он не придёт домой. Уже.

– Видишь ли, – горько усмехнулся Шрам, – герои не всегда возвращаются домой. Так уж заведено.

Тишина снова опустилась на них. В подъезде стало холоднее. Ветер свистел в щелях, тоже скорбел. За окном начинало темнеть. Где-то далеко, над городом, вспыхнули первые праздничные огни. Где-то в другой части города Лена, возможно, каталась на коньках, танцевала под электронную музыку и смеялась с новыми друзьями. А здесь – на лестничной клетке, среди пыли, эха и странных запахов – происходило нечто большее, чем просто вечеринка. Здесь, на полу лестничной клетки, лежал маленький друг. Ушедший слишком рано. Даже для хомяка.

– Надо идти, – глухо сказал Мартын. – Леди нужна помощь.

Шрам подхватил крыску, как пушинку. Никому не позволил ему помочь. Даже Дэну.

Они медленно пошли к выходу, оставляя Бякина одного во тьме лестничного пролёта.

Дэн знал теперь, что здесь случилось. Происходила жизнь. Настоящая. Честная. Без прикрас.

ГЛАВА 16. ПОЧТОВЫЙ ЯЩИК.

В Штабе повисла тяжёлая густая тишина. Дэн, Шрам и Спартик сидели у окна, надеясь, что в любой момент откроется дверь, или кто-то появится на улице – Леди, Бякин – кто угодно… Но улица оставалась пустой, лишь ветер шевелил мусор, да изредка проходили соседи, старательно отводя взгляд. Песик Спартик прижимался к стеклу своим тёмным носом, оставляя пятнышки на запотевшем стекле, точно пытаясь таким образом протолкнуться сквозь него. Шрам сидел рядом, не двигаясь. Маленькие лапки сложены, глаза устремлены вдаль. Он больше не говорил о Леди. Ни слова. Только иногда, когда думал, что его никто не слышит, он шептал что-то почти неслышно.

Мартын, обычно самый шумный и проворный, теперь был неузнаваем. Он тихо свернулся клубочком на диване, кутался в потрёпанное одеяло и не поднимал головы. Время от времени всхлипывал, и тогда Спартик тихонько лизал его в ухо, пытаясь утешить. Всем было плохо. Все чувствовали себя разбитыми, опустошёнными. Их мир рушился. И всё началось с того злополучного дня…

Леди не удалось помочь домашними средствами. Утром она ещё пыталась держаться. Старалась веселиться, быть игривой, даже шутила со Светланой, а к вечеру уже не могла встать на задние лапы. Она жалобно пищала, её белый бочок вздрагивал от боли. Хозяева пытались помочь ей своими силами: травяные отвары, грелки, домашнее лекарство. Но ничего не помогло. Тогда они отвезли крысу в клинику. Ветеринары приняли её, сказали, что понаблюдают ночь. Возможно, анализы что-то покажут. Но утром Леди не вернули. Сначала объяснили, что ей требуется дополнительное лечение. Затем – что поступило распоряжение извне. А потом выяснилось, что у Леди есть официальный владелец. Почтовый ящик №790456909.

Это звучит как приговор. Никто из них раньше не слышал ничего подобного. Виктор и Светлана мечутся между кабинетами, требуют объяснений, угрожают, плачут. Но ответ один: «Животное передано по инструкции законному владельцу». Что это значит? Кому нужна белая крыса со сломанной лапкой и мелкими травмами? Где этот почтовый ящик? Куда забрали Леди?

Соседи начали сторониться. Особенно Геннадий. Он всегда был странным, немного пугающим, но теперь стал другим. Смотрит исподлобья, быстро уходит, если кто-то заговаривает. Но Мартын видит, как однажды ночью Геннадий выходит из подъезда и оглядывается, прежде чем скрыться во мраке улицы. Кассандра, удав с холодными глазами, говорит: «Он знает. И боится».

А Бякин исчезает. Просто исчезает. Как будто его и не было. Никто не находит ни тела, ни следов – ни капли крови, ни клочка меха. Только отметины когтей на стене и глубокие царапины на деревянной решётке. Вороны? Может быть. Вокруг дома стали чаще кружить чёрные силуэты. Крылатые наблюдатели.

Дэн не может смириться. Он каждый день просыпается с мыслью, что всё это – кошмар, который скоро закончится. Он ждёт, что услышит голос Леди, её смех. Увидит, как Шрам снова начинает за ней ухлёстывать. Как Бякин скачет по коридорам, смеясь и рассказывая очередную историю. Но день сменяет день, реальность не меняется. Становится только тяжелее.

Шрам теперь часто глядит в окно. Не говорит ничего. Только смотрит. Иногда кажется, что он ждёт чего-то. Или кого-то. Призрачное сердце Дэна разрывается от этого взгляда. Он хочет обнять друга. Сказать, что всё будет хорошо. Но слова застревают где-то внутри. Он сам не верит в них.

Мартын, чтобы хоть как-то сохранить надежду, тайно бегает к Кассандре. Та, свернувшись в кольца, слушает его просьбы и, не открывая глаз, отвечает. Про Леди она говорит:

«Она в безопасности. Возможно, в большей чем когда бы то ни было».

Это должно успокоить, но только усиливает тревогу. Что значит «в большей»? Что с ней сделали? Почему забрали?

Про Бякина Кассандра долго молчит. Мартын просит, уговаривает, плачет. Наконец она поднимает голову, смотрит коту прямо в глаза и медленно произносит:

– Он теперь вечен, как египетские пирамиды. Больше не вернётся. Но и не исчезнет.

Никто не понимает этих слов. Но после них Мартын перестаёт к ней ходить.

Тем временем Виктор и Светлана начинают получать странные письма. Без обратного адреса. Бумага плотная, официальная. В одном из них написано:

«Образец передан. Дальнейшие действия запрещены». Подпись заверена печатью. Никаких имён. Только номер: №790456909. Почтовый ящик.

Геннадий узнаёт номер. Он бледнеет. Потом закрывает дверь перед самым носом у Светланы. После этого он вообще перестаёт выходить из дома.

Ясно одно: за всем этим – что-то гораздо более серьёзное, чем ветеринарная клиника. Военные? Эксперименты? Научная организация? Или что-то ещё, о чём даже не догадываются?

Бякин исчезает. Леди уходит в неизвестность. Шрам замыкается в себе. Мартын теряет голос. Спартик молча наблюдает. Дэн чувствует, как его призрачное существование становится всё более невыносимым.

И в этом мире, где каждый день – словно серое полотно без света, остаётся только одно: надежда. Тихая, почти невидимая, но живая. Как огонёк вдали. Они ждут. Перемен. Правды. Конца этой странной истории.

А потом к подъезду подъезжает затонированный наглухо чёрный микроавтобус. Машина двигается бесшумно, почти призрачно. Дверцы разъезжаются в стороны с тихим гулом. Из автобуса выходят люди в тёмном специальном обмундировании. Лица скрыты масками. Они занимают позиции по обе стороны входа в подъезд, действуя по заранее заданному алгоритму.

Медленно спускается Леди. Она в форменной одежде – строгая, аккуратная, совсем не та весёлая белая крыса, которая раньше каталась в коробке по полу и смеялась вместе со всеми. На правой лапке – фиксирующая повязка. Ещё не снята до конца. Или уже не нужна.

Она поднимает голову. Смотрит в окно Штаба. Прямо на них. На Дэна. На Шрама. На тех, кто всё это время ждал. Верил. Надеялся.

Питомцы толпой бросаются вниз по лестнице. Страх, радость, боль, надежда – всё смешивается в этот момент. Впереди бежит Шрам. За ним – Мартын, Спартик, остальные. Дэн летит последним. Его призрачное сердце колотится. Но внутри него – странное беспокойство. Не радость. Не страх. Что-то третье. То, чего он не может понять.

Шрам выскакивает первым. Глаза горят. Он раскидывает лапы, собирается обнять Леди, прижать к себе. Вернуть всё, что было утеряно. Но в шаге от неё внезапно замирает. Как будто ударился о невидимую стену. Не понимает, почему остановился. Просто не может сделать следующий шаг.

Леди грустно улыбается уголками губ. На лице – мелкие морщинки, которых раньше не было. Они появляются тогда, когда кто-то переживает слишком много и долго. Усталость. Боль. Понимание.

Она не делает ни шагу навстречу. Ни одного движения. Только смотрит. Неподвижно. На Шрама.

Питомцы замерзают позади. Затаив дыхание. Ожидая. Все зависли.

– Привет, – говорит Леди.

– Привет, – очень тихо отвечает Шрам. Он забыл опустить лапы. Так и стоит, вытянув их вперёд. Как ребёнок, который протягивает подарок, но боится, что оттолкнут.

Он не выдерживает, делает полшага в её сторону. И в этот момент бойцы в специальном обмундировании щёлкают оружием. Просто предупреждают. Громко и чётко.

– Не надо, – просит Леди. – Трогать нельзя. Совсем.

– Не буду, – соглашается Шрам. Он опускает лапы, прячет их за спину. Показывает, что не будет. Вот, видите. – А смотреть, смотреть на тебя можно? Видишь, я же не трогаю. Можно?

Леди запрокидывает голову. Острый подбородок дрожит. Она знает, что смотреть можно. Но не всегда это помогает. Смотреть – это не значит быть рядом.

– Можно. Только недолго. Я уезжаю. Совсем.

Голос у неё жесткий. Но в нём слышны трещинки. Как в старом стекле. Или в сердце, которое пытается не разбиться.

Она выпрямляется. Сводит брови. Устремляет взгляд, как умеет только она. Прямо в глаза Шраму. И они смотрят друг на друга. Минуту. Может, две. Или вечность. В этом – всё. Слова, которые они не успели сказать. Обещания, которые остались невыполненными. Мечты, которые теперь не сбудутся.

– Прости меня, – просит Леди.

– Хорошо, – вторит ей Шрам. – И ты меня. Прости.

– Жаль, что всё так вышло.

– Жаль, – эхом отзывается он.

– Всё. Не могу больше, – решительно мотает упрямой головой Леди. – Вспоминай иногда.

– Нет, – шелестит Шрам. – Не буду.

– Ладно. – Встряхнула головой Леди, резко крутанулась на пятках, вскакивает в микроавтобус. Не оглядывается. Ни разу. Дверцы захлопываются. Чёрный автомобиль трогается с места. Уезжает.

Шрам остаётся стоять. Спрятав лапы за спину. Опустив голову. Стоит долго. Потом вдруг резко разворачивается и бежит. Не в дом. Куда-то прочь. От всех. От неё. Исчезает из вида.

Дэн потрясённо смотрит вслед уехавшей машине. Его сердце, хотя оно и призрачное, болит. Больше, чем когда-либо. Он хочет закричать. Остановить. Спросить. Но не может. Как будто Леди умерла, но не ушла. Её забрали, но она сама так решила. Над домом кружат темные птицы. Одна из них садится на карниз. Смотрит в окно. На то, что осталось от Штаба.

ГЛАВА 17. МЕДЕЯ.

– Быстрей, давай! – орала Медея и норовила цепануть Дэна своим отполированным крылом.

Дэн несся за сорокой без остановки с первого этажа. Что ей от призрака понадобилось – загадка. Шрама не было уже несколько дней. Штаб простаивал. А Дэну и самому не очень хотелось общаться. Все питомцы сидели по домам и куксились. О Бякине не было никаких вестей.

Медея налетела на Дэна ни с того, ни с сего. Он одиноко зависал в Штабе. Сеня уехал на пару дней в Питер. А оставаться один на один с Женькой Дэн просто трусил. Почему-то ему казалось, что, когда он рядом, ей хуже. Одна она уже как-то справлялась. Или начала учиться справляться.

Они, призрак и сорока, прямой наводкой теперь неслись на технический этаж. Видимо, в гости к призракам.

У тех и среди белого дня все было как обычно. Стоны, ржавые ножи в стенах, пыль и морок. Ничего нового.

Размахивая своими черно-белыми крыльями, разгоняя прочь несчастных созданий, Медея пробиралась в самый дальний темный угол. Где когда-то во время суда скрывался в тени Страж. Сорока врезалась в гору картонных коробок и вмиг расшвыряла их, явив взору Дэна такое, от чего призрак совершенно по-детски открыл рот и готов был плюхнуться на пол. Чего не ожидал, того не ожидал.

– Ну? – спросила Медея, тяжело дыша. – Ну?! – повторила она, чуть задохнувшись от волнения. – Ты видишь?

Дэн стоял, как громом поражённый.

– Это… – прошептал он. – Это…

– Да, – коротко ответила Медея. Её голос, обычно острый и резкий, звучал сейчас мягко. Почти торжественно. – Это то, что он заслужил.

– Прости нас, Бякин, – прошептал Дэн. – Мы не знали. Не понимали. Не смогли тебя уберечь.

Дэн закрыл глаза. Он чувствовал, как в этот момент все, кто был связан с Бякиным, хотя бы на миг, вспомнили его. Мартын, Спартик, Шрам, Женька, Сеня, даже Геннадий – каждый из них, возможно, в эту секунду почувствовал что-то странное. Тепло. Тревогу. Воспоминание.

На высоком техническом одноногом пульте, который ещё недавно служил лишь опорой для проводов и сломанного дисплея, возвышалась величественная инсталляция, сотканная из всего, что блестело, звенело и переливалось. Не просто композиция – это погребальное сооружение, достойное фараона. И над всем этим возвышалась пирамида из старых батареек, компьютерных плат, кусочков меди и кристаллов, образующих нечто вроде солнечного луча, направленного вверх, к вечности.

Это была гробница фараона Тутанхамона, созданная сорочьими лапами.

Но вместо фараона внутри лежал Бякин.

На спине, точно в центре внутреннего помещения инсталляции, словно истинный правитель, унесённый в мир мёртвых. Его глаза были закрыты, усы застыли. Лапки сложены на груди, голова чуть запрокинута. Облачён в крошечный плащ из фольги, сшитый из нескольких кусков и аккуратно подогнанный под тело. На груди диск, покрытый странными символами, выцарапанными острым клювом. Возможно, это текст на забытом языке. Или просто набор случайных знаков. Но они смотрелись как заклинание, способное удерживать душу в этом мире.

Дэн не мог отвести взгляд. Его сердце, хотя оно и не билось, сжалось. Так сильно, что боль охватила всё призрачное тело. Он понял: Медея совершила ритуал. Она погребла Бякина, как никто бы не смог. Без лишних слов и помпы. Просто собрала весь свет и положила к ногам друга.

Медея, сидя на краю, смотрела на него. Глаза, обычно такие дурные, теперь казались мягкими. Усталыми. Скорбными.

– Я знала, – проскрипела она. – Что если кто-то и должен увидеть, то ты. Он же тоже был призраком. Почти как ты. Только в теле живого. Временно.

Гробница. Как святилище фараона Тутанхамона, но не повторяя его в точности. Это было нечто большее. Своё. Созданное лапами или крыльями сумасшедшей сороки, собравшей весь блеск, какой только можно найти в этом мире. Акт любви, воплощённый в металле и стекле. Ответ на вопрос: что остаётся после того, как тебя больше нет?

Над техническим этажом, сквозь щели в потолке, просачивался тусклый дневной свет. Он касался гробницы, заставлял её светиться. Так Бякин улыбался оттуда, из вечности. Наверное, говорил: «Спасибо».

Инсталляция выложена из всех мыслимых и немыслимых блестящих предметов. Здесь были настоящие драгоценности: золотые серьги, обручальные кольца, броши с камнями, которые, возможно, действительно были бриллиантами. Но рядом лежали и самые обычные вещи: колпачки от шариковых ручек, обломки CD-дисков, стеклянные осколки, пуговицы, зажигалки, куски зеркал, фольга от конфет, кусочки алюминия и даже пластиковые украшения из детских наборов.

Всё это было собрано с поразительной точностью. Каждый элемент лежал на своём месте, подчиняясь невидимому плану. Формы напоминали древние символы, иероглифы, сакральные узоры. Иногда казалось, что ты видишь лицо, иногда – глаз, иногда – знак, который нельзя прочесть, но можно почувствовать. Кожей.

В этот момент гробница вспыхнула.

Не буквально. Вдруг засветились все поверхности, отражения, блестки. Словно душа Бякина, если у него была душа, услышала слова благодарности. А может, просто свет ударил в нужный угол.

Дэн сделал шаг вперёд. Затем ещё один. Он не осознавал, как ноги вообще двигаются. Его призрачное сердце, если оно у него было, замерло. Он чувствовал, как воздух вокруг стал холодным. Точно сама Смерть стояла рядом. Не враждебная. Не злая. Просто – здесь. Рядом. Смотрит. Ждёт.

– Что ты наделала… – прошелестел он, почти беззвучно.

Медея, сидя на краю конструкции, гордо выпятила грудь. Её глаза блестели так же, как всё вокруг.

– Это не я, – легко отмахнулась сорока. – Это всё он.

– Он мертв, – сказал Дэн. – Мертв, Медея. Ты не можешь его вернуть.

Сорока махнула крылом, рассыпая искры над серыми плитами.

– И не пытаюсь. Я делаю так, чтобы его не забыли. Посмотри на него. Это уже не просто хомяк. Он часть чего-то большего. Часть вечности. Тело его будет забыто. Возможно, развеется. Может быть, его уже нет в этом мире. Но эта гробница… Алтарь… Воспоминания, запечатлённые в блестках и стекле… Они останутся. Будут напоминать. Жить.

– Зачем ты позвала меня? – спросил Дэн.

– Чтобы и ты… Помнил.

Призрак закрыл глаза. И попытался вспомнить голос Бякина. Его смех. Истории. Безумную уверенность в том, что всё будет хорошо. Что мир – игра, и в ней можно выиграть.

Дэн впервые почувствовал, как в прозрачной груди становится тепло. Не от радости. От осознания, что, даже в этом мире, где всех разлучают, кого-то теряют, кто-то пропадает бесследно, есть те, кто не даёт памяти исчезнуть.

И теперь этот памятник будет жить. Даже если Штаб закроется. А они все разбегутся. Даже если Леди больше никогда не вернётся.

Он не знал, прав ли был Бякин. Но знал другое – друг никогда не исчезнет. Не до конца. Не совсем. Потому что его построили в золоте. Выложили в стекле. Зашифровали в блеске. И каждый, кто придёт сюда, увидит, услышит, почувствует.

Бякин стал вечным. Как пирамиды. Звёзды. Память. Жизнь или Смерть.

ГЛАВА 18. ТРАНСФОРМАЦИЯ.

Женька сидела за обеденным столом, как заворожённая, не отрывая глаз от металлической коробки с завинчивающейся крышкой – урны, что принес сын экстрасенсов. Дэн сидел напротив, тихо ругая Темного на чём свет стоит. Когда тот успел подсунуть эту дрянь его матери? Как вообще такое возможно?

Женька буквально гипнотизировала урну. Она грызла ногти, вскакивала, бегала вокруг стола, снова возвращалась.

«Не надо, мам! – молил её Дэн. – Мы не знаем, что там. Чем он расплатился за эту гадость. И что будет, если она начнет действовать.»

Но Женька не слушала.

– Хрень какая-то! – раздражённо пробормотала она. – Не может же этого быть? Врёт он всё. Совсем свихнулся среди своих черепов и черных свечей. Какое ещё воскрешение?! Что за дикие фантазии!

Но мысль уже засела глубоко, как заноза. Так глубоко, что Женька не могла оторваться от этой дурацкой коробки. Она вскочила, отшвырнула стул, прошлась к окну, вернулась, схватила коробку, тряхнула, прислушалась. Потом взяла её, подошла к шкафу, открыла ящик и швырнула внутрь. Глухой лязг эхом отдался в комнате.

Затем Женька заметалась по комнате, будто пытаясь вытрясти из себя наваждение. Взяла коврик для йоги, расстелила его, собрала волосы в хвост и начала подготовку к занятию, как обычно: дыхание, поза, концентрация. Но через минуту вновь вскочила, подбежала к шкафу, пнула дверцу, вырвала ящик, вывалила содержимое на пол. Схватила урну, помчалась обратно к столу, с силой поставила её по центру. Столовым ножом, полотенцем и даже зубами сорвала крышку. Села напротив. Уставилась на горловину. Не мигая. Не дыша.

Ничего не происходило. Никакого эффекта. Ни единой реакции. Только холодный металл и пустота внутри.

– Вот я дура! Господи, да за что мне всё это?! – Женька затопала ногами в ярости, а потом внезапно рассмеялась. Облегчённо выдохнула, подошла к зеркалу, поправила растрёпанные волосы, ещё раз выдохнула.

– Идиотка. Вцепилась в полусумасшедшего пацана. Столько лет – ни ума, ни памяти. Хоть бы Арсений скорее приехал. С ним спокойнее. Разумнее, точнее.

Совершенно успокоенная, она опустилась на коврик для йоги и принялась за упражнения. Замерла в одной из поз, сосредоточенно дышала, как учили, старательно расслабляясь. Мир казался снова нормальным.

Дэн не отводил взгляда от открытой урны. Сначала действительно ничего не происходило. Но затем, внезапно, над широким горлом началось движение воздуха. Как над костром. Лёгкая рябь, мерцающая, почти невидимая. А потом поднялось белое, тонкое пламя. Точно свеча, но… Живая. Огонь рос вверх, затем стал расширяться, превращаясь в странные щупальца-лепестки-ленточки, которые потянулись к нему.

«Мам! – закричал призрак, отстраняясь от этих нитей, что теперь со всех сторон пытались обвить его. – Осторожно! Это опасно!»

Он посмотрел на Женьку. Та сидела в застывшей позе, глаза остекленели, лицо неподвижно. Её будто парализовало.

«Женька!» – Дэн по-настоящему испугался. Он метнулся в сторону, уворачиваясь от этих белесых лент, что продолжали выползать из урны, но не решался оставить мать одну.

«Мартын!» – крикнул он, потому что больше звать было некого. По комнате уже метались десятки белесых полос, заполняя пространство. Дэн крутился, стараясь отбивать их и одновременно защитить Женьку.

Котик не подвёл. Как пыльный, взъерошенный комок, он вывалился из вентиляционного окна, выпустив когти и вздыбив шерсть. Прижался к Дэну, шипя:

– Что здесь происходит?!

– Темный удружил. Притащил матери какую-то дрянь. И вот…

Белесая полоса едва не достала Дэна.

Он отшатнулся, но слишком поздно – лента коснулась его руки. Холодное прикосновение, будто мокрый ледяной шарф обвился вокруг запястья и сжался. От боли у Дэна перехватило дыхание. Он вскрикнул:

– Ай!

Звук был странным, неприятным – как будто лопнувший воздушный шарик, только глубже, тягучее. Тонкая почти невидимая нить вспорола кожу на тыльной стороне ладони, оставив маленькую, аккуратную дырочку, сквозь которую просачивалось что-то светящееся. Лунарные капельки ресурса, подаренные муравьями, начинали исчезать.

– Нет! – прохрипел он, тряся рукой, пытаясь вытрясти эту гадость. Но ничего не помогло. Капля за каплей, словно песок через пальцы, сила уходила из него. И не просто уходила – её высасывали.

Мартын метнулся к нему, шипя и размахивая лапами. Белесые щупальца уже полностью окружили стол, выползали из урны. Как живые корни, пробивающиеся наружу. Они стелились по полу, поднимались в воздух. Дергались, как змеи, готовые к броску.

Женька всё так же сидела, как истукан. Глаза остекленели, лицо стало маской. Неестественно спокойная, она будто провалилась в другое измерение. Время для неё остановилось. А вокруг бушевала потусторонняя сила, жаждущая жизни. Поглощения.

И вдруг одна из лент схватила Дэна. Сразу несколько нитей обвились вокруг ног, затягивая, сдавливая. Он попытался вырваться, но это было бесполезно – ленты были плотными, как канаты, но одновременно эластичными, как резина.

– Мартын! – закричал он, видя, как вторая лента направляется к Женьке. – Спасай маму!

Кот завопил и бросился в гущу лент, размахивая лапами, как настоящий уличный боец. Он бил их, рвал, царапал, но они множились. Каждый раз, когда одна рвалась, на её месте появлялись две новые. Дэн почувствовал, как его отпустили, но лишь на миг, и снова начали тянуть вверх, к урне.

Он ударил пятками по полу, но нога соскользнула – пол стал скользким от какой-то странной слизи, сочащейся из самого источника. Это было похоже на то, как если бы сама реальность начала распадаться.

– Нет! – прокричал он, хватаясь за край стола. Пальцы скользнули. Его тело начало медленно, но неумолимо втягиваться в урну.

«Я ухожу, – подумал он. – Не в смерть. Не в забвение. Просто… Ухожу. Куда-то глубоко, где нет выхода. Оттуда не выбраться.»

Но мысль о матери ударила больнее любой ленты. Она была беззащитной. Ослеплённой. Заблокированной. Если он сейчас исчезнет, её схватят. И никто не спасёт её. Никто, кроме Мартына.

– Мартын! – закричал он, видя, как кот с трудом поднимается после очередного удара. Шерсть на его спине дымилась. Он катался по полу, сбивая пламя, но уже слабо. – Спасай Женьку!

– Что?! – прошипел Мартын, оглядываясь, глаза горели яростью и страхом.

– Спасай её! Я… Не могу… – голос Дэна срывался. Каждое слово давалось с огромным усилием. Его тело медленно, но неумолимо втягивалось в урну. Он чувствовал, как сознание теряет связь с реальностью. Как будто кто-то выкручивает его, как старую лампочку.

Его пальцы цеплялись за край урны, но и они скользили. Кожа пузырилась, как от ожога. Ему было страшно. Но ещё страшнее было представить, что Женька останется одна. Под контролем этой твари. Или хуже – будет потеряна навсегда.

– Мартын… – простонал он, чувствуя, как силы покидают его. – Обещай… Обещай мне…

Кот услышал. Он оскалился, бросился к Женьке, вцепился в ее рукав и потащил к выходу. Она была тяжёлой, как мешок песка, но кот не сдавался. Он тащил её, не обращая внимания на огонь, который уже начал распространяться по комнате. Урна, как источник, становилась всё активнее.

Позади, в квартире, огонь пожирал обои, дерево, воздух. Температура росла. Стекло в окне треснуло. Всё внутри дрожало. Конец.

Дэн успел увидеть, как в стрессе Мартын начал меняться. Его шерсть вспыхнула, но не горела – она преобразилась. Он перевоплощался. Перед глазами встала картина: Непрощающая, его мать, огненный демон. Теперь Мартын был таким же. Огненные лапы, горящие глаза, мощное тело, покрытое пламенем.

Мартын видел, что Дэн уже почти полностью находился внутри урны. Без колебаний он бросился обратно в квартиру, прямо в огонь. Он не думал о себе. Не было времени.

Ударом громадной лапы сбил урну со стола. Та упала, но не закрылась. Мартын вцепился в Дэна и вырвал его из ловушки. Призрачное тело друга было изорвано в клочья. Беспомощное. Рассыпающееся. Мартын рычал, сжимая зубы, ощущая, как огонь начинает пожирать его собственную плоть.

Шрам появился внезапно. Вбежал в квартиру, весь в засохшей чужой крови, будто только что вернулся с битвы, о которой никто не знал. Его взгляд метнулся по комнате: Мартын, окутанный пламенем, Женька, лежащая без сознания, израненный Дэн и сама урна. Живая. Зовущая. Шрам не стал спрашивать. Не стал колебаться.

Он набросился на урну. Не говоря ни слова, схватил крышку. Горячую, как адское пламя, пульсирующую. Но он не дрогнул. Пальцы сжались с такой силой, что кожа треснула. Он захлопнул её.

Щелкнул невидимый выключатель. И всё закончилось.

Пламя в комнате угасло, будто кто-то выключил его. Воздух перестал дрожать. Ленты, только что ползущие по полу, исчезли. Урна замолчала. Как будто она никогда и не просыпалась.

Дэн потерял сознание. Но перед тем, как провалиться во тьму, он увидел, как Женька открыла глаза. Потом тихо застонала. Жива. Дэн улыбнулся. Ускользая подумал:

«Умираю… Опять… Мам».

ГЛАВА 19. ПУТЬ АНГЕЛА.

Дэн стоит на краю крыши. Ветер играет его волосами – настоящими, живыми, а не тем призрачным подобием, к которому он привык. Мальчик сжимает кулаки, чувствуя под пальцами тепло собственной кожи. Не может поверить, что снова здесь. На этом проклятом месте, где всё началось. А потом увидел Его. На ржавом парапете, свесив ноги в пустоту, сидит светлый незнакомец. Он огромен – в полтора раза выше Дэна. С плечами, которые могут бы снести любой дверной косяк одним неосторожным движением. Длинные белые волосы, почти прозрачные, струятся по спине. Оставаясь неподвижными на ветру. Лицо… Лицо одновременно чужое и до боли знакомое. Кто-то взял черты всех людей, которых Дэн когда-либо любил, и смешал их в идеальных пропорциях.

– Привет! – улыбнулся незнакомец. Его голос звучит как музыка. Точно кто-то водит смычком по виолончели. Где-то очень далеко. – Ну и как ты? Доволен?

Дэн не отвечает. Он просто смотрит. Ощущая, как что-то тёплое и тяжёлое сокращается у него в груди. Сердце? Да, сердце – оно бьется, наполняя тело кровью, теплом, жизнью. Незнакомец медленно поднялся. Его одежды – не одежды вовсе, а что-то вроде света, обёрнутого вокруг тела, – струились по бетону, но пыль не прилипала к ним. Он сделал шаг вперёд, и Дэн почувствовал, как воздух вокруг наполнился запахом… Книг. Старых книг, летних дождей и чего-то ещё, что он не мог вспомнить. Холодные, но нежные пальцы касаются его подбородка. Ангел.

– Ты знаешь, – прошелестел незнакомец. Его слова падают в тишину, как лепестки в пруд. – тебя действительно осудили несправедливо. Навеки.

Он улыбнулся. В этом было нечто бесконечно грустное.

– Пришло время исправить и это.

– Почему? Кто в этом виноват?! – воскликнул Дэн.

И ангел ответил ему:

– Я. Это мой участок. Я подал информацию. Неверно.

Дэн вдруг осознал – он видит. По-настоящему. Не сквозь туман призрачного зрения, а двумя глазами – влажными, живыми. Он поднял руки перед собой – десять пальцев, все на месте. С грязью под ногтями, заусенцами и тонкими шрамами на костяшках. И тогда он заметил. На левой руке незнакомца не хватало двух пальцев.

И у него тоже?! Опять?!

– Разве на этом ничего не закончится?! – крикнул Дэн. Собственный голос, грубый и срывающийся, испугал его.

Ангел – потому что это точно был ангел, даже если он не выглядел, как на картинке из книжки – покачал головой. Его глаза потемнели, стали глубже. Дэн увидел в них что-то далекое и пугающее.

– Нет. – Он сделал шаг вперёд. – Ничто никогда не заканчивается.

Ещё шаг.

– Предела не существует.

Рука ангела коснулась его груди. Что-то внутри разорвалось. Не болью, нет. Ощущением, что его вырвали из самого себя. Как страницу из книги, которую уже никто не будет читать. Он задохнулся, схватился за запястье незнакомца, но пальцы прошли сквозь плоть, как дым. На ладонь Дэна выпала твердая косточка от сливы. Темно-бордовая, острая с двух сторон.

– Камень вины. Он тебе больше не нужен.

Камень вины щелкнул и разлетелся на множество темных осколков.

Рука ангела коснулась его лба. В этот миг всё вокруг взорвалось ослепительным светом – не белым, нет. Всеми цветами разом, точно кто-то раздавил радугу прямо у него перед глазами. Он закричал, но звука не услышал. Его голос исчез, как и всё остальное. Запах книг, шуршание ветра, даже тепло собственной кожи. Тело стало невесомым, рассыпалось на части, каждая из которых полетела в свою сторону. В разные времена, в разные жизни. Небо над головой перевёрнуто – звёзды стекаются в странные узоры, повторяющие очертания городов, которых Дэн никогда не видел. Воздух стал плотным, почти осязаемым. Казалось, он живёт своей собственной жизнью, шепча слова на языках, который Дэн не знал. Но понимал. Инстинктивно.

Дэн падал. Или летел? Уже не было понимания верха и низа. Только бездна, которая тянула его внутрь себя. Как старый кошмар, который он забыл. Но который всегда ждал где-то за углом.

– Куда?! – хотел крикнуть Дэн, но мысль сорвалась с языка комом тумана.

Ангел плыл рядом, или это был уже не он? Лицо менялось – то становилось знакомым, то превращалось в чужое, то вовсе исчезало. Оставляя лишь смутный след, как рисунок, стёртый дождём.

– Всё начинается заново, – прошелестел голос, или просто эхо воспоминаний. – Ты же знаешь, смерть – это всего лишь дверь. А за ней… Другой дом.

Дэн чувствовал, как что-то обвивает его суставы – не руки, не верёвки, а время. Оно цеплялось за него, не хотело отпускать. Он видел вспышки – лица, которых давно не было. Смех, слёзы, слова, которые когда-то ранили. Он видел себя маленьким. Сидящим под кроватью, зажмурившимся так сильно, что казалось – исчезнет все вокруг. Видел себя, стоящим на этом самом краю, сжимающим перила, готовым шагнуть. Он видел себя мёртвым – бледным, холодным, с закрытыми глазами. С сердцем, которое больше не билось.

Но не теперь.  Сейчас оно билось.

Сердце колотилось где-то глубоко внутри груди. Каждый удар отзывался болью, но этой боли он ждал всю жизнь. Это была боль живого.

– Зачем? – сумел выдавить он, когда снова обрёл голос. – Зачем ты вернул меня?

Ангел замер, зависнув в воздухе. Если это вообще был воздух. Лицо потемнело, точно ночь медленно наползала на него изнутри.

– Потому что ты ещё не закончил.

– Но я хочу закончить!

– Хочешь – значит, должен продолжить.

– Я не герой! – закричал Дэн. Его голос, грубый и человеческий, разорвал тишину. – Не хочу быть героем! Я просто хочу… Хочу покоя!

Ангел опустился ниже, почти к самому лицу. Глаза бездонные. В них ни жалости, ни гнева. Только вечность.

– Покой – это иллюзия. Как смерть. И любовь.

Он протянул руку. Дэн увидел, что два пальца действительно отсутствуют – аккуратно срезаны, без крови и ран. Просто пробел там, где должны быть части целого.

– Я тоже потерял, – сказал ангел. – Но потеря – это начало чего-то большего.

Дэн не ответил. Он смотрел, как мир вокруг начинает складываться заново – кирпич за кирпичом, секунда за секундой. Он снова стоял на краю. На том самом месте. Небо такое же серое, ветер – резкий. Только теперь он чувствует.

– Что со мной будет? – шепчет мальчик.

– Ты снова начнёшь. Снова ошибёшься. Потеряешь. Найдёшь.

Ангел улыбнулся. В этот момент он казался Дэну самым одиноким существом во всей вселенной.

– Такова цена. Жизни и смерти. Предела не существует.

Дэн огляделся вокруг. Крыша как крыша. Двор как двор. Подъезд. Козырек над входом. Из подъезда грузчики таскают вещи. Кто-то переезжает.

– Почему для меня все изменилось?

– А ты не прыгал с крыши. Оказывается. Несчастный случай. Муравьи выяснили – не качественный строительный материал. Частичное обрушение. Минимальное, никто и не заметил, но тебе хватило. Но если бы не лез на самый край крыши, ничего бы не случилось. Беспечность не подсудна. В этом случае. И ты был достаточно наказан.

Вышел Сеня. Вывел за ручку, как маленькую, Женьку.

– Я могу ей теперь показаться? Один раз? – просил Дэн, умоляюще глядя на незнакомца.

– Да, – ответил тот. – Только тогда она не уедет. И уже никогда не отойдет от окна. Будет тебя ждать. Всю свою вечность.

Дэн горько сглотнул. Сеня и Женька стояли и смотрели, как грузчики складывают вещи в большую машину.

– Они будут вместе?

– Не знаю, – ответил ангел. – Может быть – да, может быть – нет. Не моя компетенция.

Мимо Дэна, не замечая его, прошлепала сладкая парочка, Мартын и Шрам.

– Они теперь не видят меня?

– Нет. У них будут другие призраки и другие Советы.

– Леди счастлива?

– Возможно, – уклончиво ответил ангел и улыбнулся. – Как знать.

– Шрам сможет все это пережить?

– Конечно. Он же выживальщик. Будет ждать своего зомби-апокалипсиса. Надеяться на чудо.

– А разве Мартын не ушел с Непрощающей?

– Отказался. А трансформация сути дела не меняет. Сказал, здесь у него есть все, что нужно для счастья. И Ольга. Тоже друг.

– Что будет с Темным?

Ангел помолчал. Потом нехотя проговорил:

– Каждый несет ответственность за свои поступки. Не хочешь заняться твоими делами? Закончились вопросы? Нам нужно набраться сил и идти. Ты готов?

Дэн вздохнул.

– Да.

– Отлично! – кивнул ангел. – Прикрой глаза, дыши ровно. Ни о чем не думай. Когда придет время, ты почувствуешь. Начинай.

Сам он тоже прикрыл глаза или сделал вид. И замер. Дэн поступил так же.

Кто-то дергал его за штанину. Дэн приоткрыл один глаз. Внизу, прижавшись к бетону сидел странный котик. Дэн где-то его уже видел. Черная спинка, белый воротничок. Очень строгая морда.

– Эй, мальчик!

– Дэн, не отвлекайся! – шикнул ангел.

Котик еще больше прижался к ноге Дэна.

– Мы тут посоветовались. Нас здесь много, тех кто ушел на радугу от своих хозяев и оставил некоторые проблемы незавершенными. А ты так здорово можешь решать сложные вопросы! В общем, ты там устраивайся. А мы к тебе станем обращаться. Уж если ты среди живых питомцев был как рыба в воде, то нам, тем кто на радуге, и вовсе для тебя не будет проблемой оказать посильную помощь. Жди.

И котик скользнул в тень трубы. Обернулся.

– Если что, я – Сигизмунд.

Дэн хлопнул себя по лбу. Ну точно! Сигизмунд! Портрет над фортепиано в квартире Мартына.

– Ты опять теряешь время! – укоризненно посмотрел ангел на Дэна.

– Все-все! – Дэн встал. Опустил руки. Закрыл глаза. Перестал думать.

Возможно, если поверишь, мир начнет формироваться вновь.

Дэн и с закрытыми глазами видел перед собой дорогу, сотканную из множества солнечных лучей. Он был уверен, что там, с другой стороны пути его кто-то ждет. Очень близкий.

Потому что все хорошие истории заканчиваются возвращением домой.

И эта – не стала исключением.