Kitobni o'qish: «Пташка»

Name: Пташка
Author: Ксения Скворцова
ISBN: 9785002145300

Shrift:

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

⁂

1. Вежа

В писчей было темно и душно. Лучина почти что догорела, и пламя теперь дрожало, цепляясь за последние мгновения своей жизни. Лишь еле слышный скрежет пера да стрекотание кузнечиков под окном нарушали сонную тишину.

Гнеда вывела последнюю букву устало, но по-прежнему кропотливо, и отложила перо. Было давно за полночь. Она закрыла лицо ладонями и некоторое время сидела замерев. Затем, отведя руки от утомленных глаз, посмотрела на стол – едва ли четверть была переписана, а ведь это был ее многодневный труд.

Гнеда бережно закрыла огромную книгу с ветхими, обтрепавшимися от старости страницами и встала. Ее поступь была порывиста и нетерпелива, словно телу хотелось поскорее наверстать несколько часов неподвижности.

Девушка подошла к окну, откуда из темноты ее коснулось дуновение легкого и свежего ночного ветра. Гнеда с наслаждением втянула воздух, в котором витал чуть заметный травяной запах. Полынь? Вереск? Он вдруг поднял волну смутных видений, обрывков снов и неясных детских воспоминаний, перемешавшихся и уже не отличимых друг от друга. Внезапный поток слившихся воедино теней породил беспокойное чувство. Гнеда никак не могла ухватиться за призрачную нить, по которой можно было бы дойти до истоков возникшей тревоги.

Девушка вгляделась в ночь. Луна холодно мерцала, пятная своими отблесками холмы, а звезды рассыпались по небу, словно горошины из худого мешка. Гнеда забралась на каменный подоконник и уселась, поджав босые ноги. С Вежи¹ были видны почти все Переброды.

На востоке, у самой границы с лесом, поблескивала, неторопливо прокладывая свой путь через равнину, Листвянка, небольшая речушка. Хотя старики говорили, что там, где она спускалась с гор, река становилась опасной и злой. Стремнины, пороги и падуны² потопят любую лодку, не говоря уже о безрассудном смельчаке, случись тому сунуться в воду. Также рассказывали, что, проходя Переброды и Бор, Листвянка разливается на многие-многие сажени, да так, что другого берега не видно. Правда, мало кто бывал за Бором, а тех, кто возвращался оттуда, было еще меньше.

На берегу реки стояла старая мельница, а по левую руку от нее простирались поля, кормившие и одевавшие деревню. Зеленые волны заливных лугов разбивались о лесную глыбу.

Окно выходило на север, но Гнеда знала, что позади, на южной стороне, мирно спали теснившиеся кучками домики. Собственно, это и были Переброды, родная деревушка Гнеды. Дальше на юге, если пройти до самых окраин, можно было увидеть очертания Дудинок, похожего на Переброды небольшого селения, в котором жизнь текла так же неторопливо и размеренно. За Дудинками лежали Валки и Дубно, Завежье, Старое Село и Белогорье, и все они принадлежали Суземью, краю лесов и рек, расположившемуся на востоке Залесского княжества.

Впереди же, направляясь на север и огибая огороды и поля, вилась Дорога. Гнеда знала, что именно по ней когда-то попала сюда. Конечно, она не помнила, это Домомысл рассказывал… Домомысл! Если бы он был сейчас здесь! Если бы только он оказался рядом, не так тяжело было бы на душе и тоска, навалившаяся столь внезапно, растворилась бы в ночном воздухе от звуков его тихого, доброго голоса.

Девушка вздохнула и снова поглядела на Дорогу. Плутая по взгорьям, она исчезает за перелеском. А там, невидимая взору, протянувшись через поля, погружается в Бор. Дорога ведет к городу. А дальше… Дальше мало кто бывал, но Домомысл рассказывал…

Резкий порыв ветра растрепал волосы Гнеды, и она зябко поежилась. Пора было ложиться спать, наутро предстояло много работы. Девушка уже собиралась спуститься с подоконника, но тут ее внимание снова привлекла Дорога. Почудилось какое-то движение.

«Помстилось», – подумала Гнеда, собираясь отвернуться, но вдруг ясно увидела, как из мрака на освещенной луной прогалине между деревьями показалась тень, которая через мгновение раздвоилась и сместилась.

– Всадники, – удивленно прошептала Гнеда, прислонившись щекой к холодной стене.

Даже с большого расстояния легко было отличить селян и их ковыляющих кобылок от этих наездников, прямо державшихся в седлах на рослых и сильных конях. Неужто ратники?

Война хоть и не была для обитателей Суземья незнакомым словом, но оно порядком подзабылось – степняки редко доходили сюда, а последнюю битву между залесскими князьями помнили лишь деды. К тому же никаких тревожных слухов до Перебродов не доносилось. Да и всадников было всего двое.

Несмотря на то что странники из чужих земель не считались диковинкой, душа Гнеды сжалась дурным предчувствием. Чем дольше она смотрела на медленно приближающиеся тени, тем сильнее билось ее сердце, в которое начал заползать необъяснимый страх.

Не выдержав, девушка спрыгнула с подоконника, на ходу задула лучину и что было духу помчалась по витой лестнице. Невзирая на кромешную темень, Гнеда ни разу не споткнулась, с детства зная все закоулки Вежи как свои пять пальцев.

Бесшумно сбежав вниз, девушка выскочила на улицу. Разгоряченная бегом, она на мгновение застыла в замешательстве. Гнеда резко повернула голову в сторону Дороги и напряженно вгляделась во тьму, но все вокруг было тихо и безмятежно. Казалось, даже кузнечики уснули, убаюканные весенней ночью. Что могло таить угрозу здесь, где каждое дерево было родным и привычным?

Гнеда начала понемногу успокаиваться. Деревня мирно спала. С чего на нее вообще нашел такой страх? А всадники… Может, они просто привиделись ей в ночной мгле?

Легкие порывы теплого ветра то и дело пробегали по лицу. Девушка вспомнила, что устала и собиралась ложиться спать. Она развернулась, чтобы войти в Вежу, но едва рука коснулась железного кольца на двери, Гнеда почувствовала странное, упрямое нежелание возвращаться. Она представила свою крохотную каморку, мрак, толстые стены… Это был ее дом, но сердце отчего-то противилось ночлегу в нем. Постояв мгновение в раздумье, девушка пустилась по окольной тропинке. Миновав сонные избушки, она перешла через ручей и направилась к лугу. Пройдя по влажной траве около версты, Гнеда остановилась и оглянулась – отсюда были едва видны соломенные кровли домов, лишь Вежа возвышалась над спящей деревней, словно одинокий страж, да старая мельница угрюмо притулилась у реки.

Здесь, на краю леса, был устроен шалаш, в котором летом пастух пережидал полуденный зной. За зиму крыша полуистлела, и сквозь дыры в пожухлых листьях виднелись звезды. Гнеда накидала на пол немного свежего лапника и, поуютнее закутавшись в заношенный платок, закрыла глаза.

Она представила море – широкое, бездонное и могучее. Гнеда никогда не видела моря, но сейчас ясно слышала, как оно облизывает песок, убаюкивая сладкой колыбельной. А еще крики чаек и пенные волны. Домомысл рассказывал ей про море, про огромные корабли, вздымающиеся над белыми бурунами, про скрежет крепких снастей и про сильных людей, князей-мореходов древности…

Гнеда увидела перед собой высокого мужа, стоящего на носу величественной ладьи. Его темные волосы были чуть тронуты сединой, пришедшей раньше срока. Ветер играл смоляными прядями, окропляя их солеными брызгами. Трепетали складки длинного плаща. Лицо мужа выглядело суровым и решительным. Высокие скулы, волевой подбородок, плотно сжатые губы, нос с горбинкой и глаза – темные и большие, горящие отчаянным огнем. Глаза человека, которому нечего терять, потому что у него ничего не осталось, глаза, видевшие нечто более беспощадное, чем жестокая битва. Этот человек никогда больше в своей жизни не будет счастлив, он разучился улыбаться. Но ни единая черточка его лица, ни одна морщина, ни изгиб высоких бровей не показывали слабости или сожаления. Это был лик отважного мужа. И очи, бесстрашно смотрящие в темный бушующий простор, казались такими знакомыми и такими недостижимыми…

Гнеда подняла веки. В прорехи крыши заглядывало семизвездие Воза³, забравшееся под самую маковку огромного, безграничного неба. Девушка снова закрыла глаза, а легкий ветер донес до нее едва уловимый запах полыни.

2. Незваные гости

Когда Гнеда проснулась, звезды уже побледнели, готовясь совсем раствориться в светлеющем предрассветном небе. Не сразу поняв, где находится, девушка приподнялась на локтях и растерянно вскинула брови. Постепенно приходя в себя, она вспомнила события прошедшей ночи. Но теперь над головой слышалась веселая возня скворцов, а теплый ветер ласково пробегал по траве. Все было обыденно и привычно, и Гнеда начала сомневаться, не задремала ли она вчера за книгой, – настолько призрачными ей показались воспоминания о двух вершниках.

Девушка зевнула и сладко потянулась, окончательно стряхивая остатки давешнего страха и беспокойства. Нынче она обещалась помочь старику Гостиле на мельнице. Работа, конечно, не из легких, зато мельник тепло относился к ней, так что насчет честного вознаграждения сомневаться не приходилось. Рассиживаться было некогда, и, наспех перевязав волосы лентой и смахнув с подола прилипшие былинки, она отправилась в деревню.

Гостила был известным далеко за пределами Перебродов сказителем, знавшим уйму преданий и старин. В отличие от Домомысла он не ведал грамоты, не умел отличить одной буквы от другой, но при этом язык его был красочен и жив, а на деревенских праздниках старик собирал вокруг себя толпу. Что же до Гнеды, то ее хлебом не корми, а дай послушать небылицу о прошлых временах.

Но пока было так рано, что даже мельник еще спал, и у девушки в распоряжении оставалось некоторое время. Решив не терять его попусту, она направилась к Листвянке.

Босые ноги приятно погружались в росистый травяной ковер. Словно приветствуя Гнеду, в воздух взвился жаворонок, оглашая округу жизнеутверждающим переливом. День обещал быть одним из лучших в эту весну.

Почти весь путь до реки девушка преодолела бегом. Треволнения ночи исчезли с рассветом, и теперь Гнеда сама не понимала, как могла испугаться каких-то мороков. С легким сердцем, напоенным предвкушением хорошего и светлого, девушка слетела к воде по отлогому влажному берегу, на ходу стягивая с себя понёву⁴. Набрав побольше воздуха, она с разбега нырнула в холодную свежую воду.

Наплававшись и нанырявшись вволю, Гнеда выбралась на берег и оделась. Река придала бодрость телу и ясность уму, но при этом девушка почувствовала нестерпимый голод. Вспомнив, что дома оставалась еще половина ржаного каравая, она ускорила шаг.

Напевая себе под нос задорную песенку, подхваченную на вечерних посиделках, которую вряд ли бы одобрили благовоспитанные перебродчане, Гнеда шла по тропе, то и дело останавливаясь, чтобы сорвать очередной цветок. На голове, съехав набекрень, уже красовался венок из мать-и-мачехи и медуницы. Увлеченная своим занятием, она не заметила, как дошла. Девушка по привычке нагнулась над кадушкой с дождевой водой, чтобы напиться, как вдруг неясное чувство заставило ее замереть. Что-то было не так.

Она стояла не шевелясь. Все звуки погасли, и лишь сердце сильнее и сильнее стучало в груди. Венок соскользнул с головы, неслышно ударившись о землю.

Гнеда знала, что у дверей Вежи кто-то был.

Кожа покрылась мурашками, а ладони стали мокрыми и чужими. Вчерашний страх заполнял каждый уголок ее души. Девушка оперлась о шершавую мшистую стену, почувствовав, как подкашиваются колени и твердь уходит из-под ног. Собрав всю волю в кулак, она как можно бесшумнее приблизилась к краю и осторожно выглянула из укрытия.

Первым, что предстало ее взгляду, были два вороных коня, стоявшие без привязи. Они изредка переминались, но не издавали ни звука, спокойно ожидая своих хозяев. Слабый утренний свет поблескивал на крепких мышцах рослых животных, по сравнению с которыми деревенские кони выглядели жеребятами.

Девушка перевела взор на Вежу. Дверь была распахнута настежь, и это небрежение к чужому дому заставило похолодеть. Изнутри не доносилось ни голосов, ни шума шагов, ни иных звуков, выдававших присутствие живого, но сомнений не оставалось – в Веже находились те двое наездников.

Кровь успела прилить и отхлынуть от лица Гнеды, когда в голове пронеслась эта мысль, и она снова начала терять почву под ногами. Нужно было бежать прочь, но тело, словно налившееся свинцом, отказывалось шевелиться.

Все размышления смело, когда из Вежи, укутанные в черные длинные плащи, стремительно вышли два незнакомца, тяжело позвякивая пряжками на сапогах. Один из вершников направился к коню, но вдруг застыл и хищно, по-птичьи повернул голову в ту сторону, где затаилась девушка.

Его вид казался одновременно привлекательным и отталкивающим. Незнакомец был красив какой-то неприступной, страшной красотой. Возможно, дело было в выражении его лица – высокомерном, настороженном и жестком. Глаза, глубоко посаженные и пронзительные, обманчиво безучастно пробежались по двору. В какой-то миг Гнеде показалось, что чужак посмотрел прямо на нее, и она зажмурилась, до боли втиснувшись в стену. Но он одним рывком оседлал коня и, прямой как скала, еще раз огляделся. Второй всадник, не оборачиваясь, подошел к своему скакуну и, грубо сунув что-то в переметную сумку, не менее ловко вскочил в седло. Он бросил спутнику пару глухих слов на незнакомом языке. Первый ничего не ответил и развернул коня, но в это мгновение его жеребец задрал голову и коротко заржал.

Гнеда вздрогнула и медленно сползла еще ниже по стене в густые заросли бересклета.

Лошадь приблизилась беззвучно. Грузные копыта мягко вдавились в землю так близко, что теплый воздух из ноздрей почти касался лица Гнеды.

Всадник остановился прямо напротив ее жалкого убежища, и казалось, кусты, укрывавшие девушку, сейчас вспыхнут под его взглядом. И в миг, когда Гнеда была готова, поддавшись страху, выскочить с криком, она неожиданно ощутила новую, неизвестно откуда взявшуюся силу встретить любой исход лицом к лицу. Девушка открыла глаза, и взгляд ее уперся в то, что привлекло внимание страшного гостя. На дорожке лежал оброненный Гнедой венок. Нежные цветы все еще хранили капли луговой росы.

В то же мгновение перед глазами девушки что-то мелькнуло – конник наклонился за венком, поддев его ножнами. Поднеся цветы к лицу, он втянул носом воздух и отрывисто сказал что-то своему спутнику. Оба тотчас пришпорили коней и растворились в чаще.

Трудно сказать, сколько Гнеда еще просидела неподвижно, не в состоянии пошевелиться. Наконец она медленно поднялась, опираясь о стену и пытаясь совладать с мелкой дрожью, пробиравшей ее руки и ноги. Тяжело переступая, девушка вышла на тропинку. Нигде не было видно следов ни от тяжелых копыт, ни от громоздких сапог конников. Лишь на земле одиноко лежал растрепавшийся венок, а ветер перебирал в нем почерневшие и пожухшие, словно опаленные огнем, мертвые цветы.

3. Кузнец из Черноречья

Гнеде было страшно. Эти люди не могли прийти с добром. Она вновь вспоминала дверь, оставленную незнакомцами нараспашку, и сердце сжималось оттого, как легко и безнаказанно чужаки попрали хозяйскую честь, своевольно распоряжаясь в ее жилище. Какие еще законы им ничего не стоит преступить?

Кто они были? Что искали?

Ответов на эти и десятки других вопросов, роившихся в ее голове, не было. Гнеда знала лишь, что оставаться здесь, входить в оскверненный самозванцами дом ей претит. Нужен был совет, покровительство старшего, мудрого друга. И после смерти Домомысла лишь один человек на всем свете мог ей помочь.

Черноречье приютилось на противоположном берегу Листвянки, вниз по течению. Оно считалось отшибом деревни, до которого было версты полторы ходу. В стародавние времена здесь стоял целый поселок, но потом его обитатели ушли в Переброды. Этому переселению давалось много объяснений, по большей части загадочных. Все, что выходило за пределы родной деревни, казалось людям пугающим и опасным, и они с охотой верили в страшные россказни. А Черноречью прибавилось зловещей славы с приходом Кузнеца, что произошло еще до того, как Гнеда попала в Переброды.

В представлении жителей деревни кузнец водил дела с потусторонними силами и ведал колдовскими заклинаниями, иначе как бы ему удавалось укрощать железо и создавать сверкающие мечи и боевые топоры, наводящие ужас на селян? Конечно, кузнец мог и плуг починить, и сработать запястье⁵ для девичьего убора, но все-таки было что-то тревожное в его нечеловеческой силе и черном дыме, часто вьющемся из ремесленной. Вдобавок к прочему он бывал за Бором и принимал в своем доме странников из чужих земель.

Никто не знал, откуда Кузнец пришел в Суземье, но люди относились к нему с почтительным и опасливым благоговением. Гнеда же была одной из немногих, кто не испытывал ровным счетом никакого трепета по поводу Черноречья и его единственного обитателя. Дело было в том, что еще в детстве ей посчастливилось близко узнать этого человека, который во многом повлиял на ее дальнейшую жизнь.

…Трава хлестала по босым ногам, острые камни врезались в стопы. Девочка изо всех сил неслась по покатому холмистому лугу. Впереди уже блеснула серебристая лента реки, с другой стороны мрачными вершинами нависал Бор. Бежать больше было некуда. Она с отчаянием оглянулась – преследователи настигали ее. Стайка улюлюкающих мальчишек со смехом и дикими устрашающими воплями разделилась, чтобы взять свою жертву в кольцо. Девочка стиснула зубы и рванулась наперерез двум парням, пытавшимся обойти ее слева. В этот миг уставшая нога подвернулась, и с криком от пронзительной боли Гнеда с размаха упала в густую траву. Резко перевернувшись на спину, пытаясь подавить слезы злости и обиды, она убрала с лица разметавшиеся волосы и, как затравленный зверек, заскользила взглядом по ухмыляющимся лицам обступивших ее ребят. Столкнувшись с глазами Завида, их предводителя, она замерла.

– Ну что, подборыш? – Его губы растянула усмешка. – Попалась, а?

Парень нагнулся к ней, и девочка попыталась отстраниться, но Завид резко заломил ей руку.

– Пусти, – сквозь зубы и боль процедила она.

Слезы, перемешанные с пылью, стекали по щекам грязными разводами. Завид, все так же ухмыляясь, разжал хватку, оставив на запястье красный след. Гнеда с ненавистью посмотрела на обидчика.

– Кукушонок, а кукушонок, где твой батюшка? Хочу посвататься!

Его речь встретила дружный хохот. У девочки больше не оставалось сил отвечать на издевки, и она лишь старалась сдержать рыдания, которые уже начинали сотрясать ее изнутри.

– Где твоя матушка, сколотыш?⁶ Что-то никто не спешит тебя выручать! Даже твой старик, и тот – где он?

Лицо девочки перекосило горечью и презрением. Завид имел в виду Домомысла.

Гнеда никогда не рассказывала ему о своих стычках с мальчишками, а на вопросы о незаживающих синяках у нее каждый раз была готова новая отговорка. Что-то не давало Гнеде просить поддержки у ее дорогого Домомысла – то ли гордость, то ли боязнь огорчить старика. Во всяком случае Завид отлично пользовался положением и всегда оставался безнаказанным. Гнеде казалось, что смелость ему придавало молчаливое одобрение взрослых, которые никогда не относились к девочке с особенной теплотой и делали вид, что ничего не замечают.

– Никому не нужен нагулок! Все тебя бросили.

Завид наклонился и схватил девочку за ворот рубахи. Изношенное сукно жалобно затрещало.

– Подобру выметайся из нашей деревни! А то тумаками тропинку укажем!

Гнеда пробовала сопротивляться, но парень был старше ее на несколько лет, да и гораздо крепче. Он с силой отбросил девочку – так, что она ударилась о камень.

– У тебя ни отца, ни брата! Кто тебя защитит? – Завид разразился злым смехом. – Может, Кузнец?

Видимо, эта мысль очень понравилась мальчишкам, и они начали просто умирать со смеху. Раздались отдельные возгласы:

– Точно, может, Кузнеца покличешь?

– Поди, ты, Завидка, первый хвост подожмешь, увидав его! – дрожащими губами вымолвила Гнеда.

– Что ты сказала?

Вождь деревенских забияк очень не любил показывать страх, а она надавила на его больное место, не без основания подозревая в трусости перед Кузнецом из Черноречья.

– Знаешь что, пигалица, – лицо Завида вдруг озарилось злорадством, – отправляйся-ка ты сама к Кузнецу. Пускай он тебе и будет заступой! А если не приведешь к вечеру на это самое место, пеняй на себя! Еще пожалеешь, что на свет родилась!

– Точно, пусть приводит Кузнеца!

– Пусть приводит!

– Слыхала? – снова обратился к Гнеде главарь мальчишек. – Шутки шутками, а знай. Тебе времени – до захода солнца. Не приведешь Кузнеца, лучше в деревне не показывайся… Пошли, парни!

Ребята направились в село, а Завид, уходя, еще раз оглянулся с издевательской ухмылкой.

Никого не боялись перебродские мальчишки так, как Кузнеца. Про него ходили разные слухи – например, о том, что своим ремеслом он овладел ценой жизни собственной жены, скормив ее огню, или что он мог заговорить серп, чтобы тот нарочно порезал своего хозяина. Взрослые, конечно, посмеивались над детьми, но за спиной на всякий случай зажимали пальцы накрест – чего только не бывает на свете.

Оставшись одна, Гнеда, перестав плакать, оглянулась. Преследователи пригнали ее на самую окраину Перебродов. Отсюда было рукой подать до Черноречья, надо лишь спуститься к Листвянке и дойти до деревенского моста. На той стороне на небольшом пригорке возвышался дом Кузнеца. Его очертания были ясно видны с места, где сидела девочка, но мысль о том, чтобы пойти туда, заставляла Гнеду цепенеть. В памяти сразу всплывали многочисленные байки, связанные с чернореченским обитателем.

Она посмотрела в сторону деревни. Цену словам Завида Гнеда знала прекрасно, впрочем, как и его кулакам. Переведя взгляд на Черноречье, она вздохнула. Защиты искать действительно было не у кого, а бесконечные столкновения с Завидом должны были уже чем-то закончиться. Собравшись с духом, Гнеда решила, что гибель от руки грозного Кузнеца гораздо достойней, чем от ненавистного перебродского выскочки. С тяжелым сердцем девочка побрела к реке. Дойдя до моста, она тоскливо оглянулась. Делать было нечего – дороги назад не существовало.

Обитель Кузнеца вблизи оказалась не такой уж и страшной, да и человеческих черепов на частоколе не висело, что несколько воодушевило Гнеду. Лес почти поглощал избу, которая не походила на дома в Перебродах – она казалась просторней, а крыша была покрыта не соломой, а тесом. Опрятный дворик оказался чисто выметен, вдоль низкого забора стелились ухоженные кусты смородины и малины. Откуда-то из глубины поднималась тонкая струйка дыма, приятно пахнувшего смолой. Лишь пустая конура возле крыльца не прибавила девочке храбрости своими размерами.

На калитке висели кусок жести и деревянный молоток. Помявшись, Гнеда набралась смелости и, взяв в руку молоток, робко ударила по пластине. Раздался приглушенный короткий звук. Подождав некоторое время, девочка стукнула снова, но уже сильнее. На этот раз железо угрожающе ухнуло и задрожало. Из недр дома послышался отдаленный лай, а через несколько мгновений дверь приоткрылась, и в нее протиснулась большая собака. Гавкая, она подбежала к забору и стала подозрительно принюхиваться к Гнеде. Следом за псом на пороге появился хозяин.

Кузнец оказался рослым, широким в плечах человеком с загорелым, перепачканным в копоти и золе лицом. Он был облачен в передник из мягкой грязной кожи, полинявшие полосатые штаны и посконную⁷, промокшую от пота рубаху с закатанными до локтей рукавами. Кузнец ступал спокойно и уверенно, хотя при виде неожиданной гостьи на открытом, правильном лице чуть заметно отразилось удивление. Голову его венчала копна светлых буйных кудрей, перехваченных на лбу веревкой. Лучистые голубые глаза приветливо и с явным любопытством оглядывали Гнеду.

Человек этот был из тех, чей возраст не поддается определению. Ясным было лишь то, что он находился в расцвете жизни и был полон сил, которые, точно крепкий квас, так и переливались за пределы тесного сосуда. Гнеда вдруг поняла, что эта мощь никогда не будет направлена против нее. Страх сразу покинул девочку, зато она почему-то смутилась.

Кузнец подошел ближе, остановившись на почтительном расстоянии, и, вытирая руки о тряпку, обратился к ней, степенно поклонившись:

– Чему бедный кузнец обязан удовольствием видеть в своей хижине маленькую госпожу? – На его губах промелькнула лукавая, но безобидная улыбка. – Может, она заблудилась, собирая в лесу малину?

Глаза человека излучали доброту и участие. Гнеда, не привыкшая к подобному, смешалась еще больше.

– Я вовсе не госпожа, господин Кузнец…

Девочка потупила глаза и замолчала. Кузнец улыбнулся:

– Что ж, тогда я тоже не господин. Мое имя Катбад. А как зовут мою милую гостью?

Гнеда удивленно вскинула брови. Ей никто никогда не говорил, что она мила, и уж тем более не величал госпожой.

– Я Гнеда из Перебродов… – она снова запнулась.

– Ну что же, Гнеда из Перебродов, – сказал Кузнец, скользнув взглядом по рваному вороту рубахи и большому синяку на руке девочки, – не окажешь ли мне честь и не разделишь мой скромный обед?

Он вопросительно посмотрел на Гнеду. При его словах глаза девочки загорелись, она вспомнила, что почти ничего не ела со вчерашнего дня. Заметив это, а также ее колебание, Катбад отворил перед гостьей калитку, приглашая пройти в дом. Большая собака приветливо завиляла хвостом и лизнула руку Гнеды. Кузнец провел гостью на задний дворик, где помог умыться. Когда девочка привела себя в порядок и вошла в дом, на столе ее уже ждал обед: в горшке дымилась каша, рядом в крынке стояло свежее молоко, тут же лежали щедрые ломти сыра и хлеба. От такого обилия яств у Гнеды закружилась голова, и она жадно накинулась на еду. Катбад же почти не притронулся к пище, с любопытством глядя на голодную девочку. Дождавшись, когда она наестся, Кузнец наконец промолвил:

– Что же, думаю, на сытый желудок беседовать легче. Что-то подсказывает мне, что Гнеда забрела в Черноречье не совсем случайно. Я прав?

Девочка с беспокойством вспомнила о том, зачем пришла. Ее цель казалась теперь нелепой, но Катбад внимательно смотрел на нее.

– Вижу, у тебя неприятности?

– Да, господин… то есть… Да, Катбад, ты прав.

Сбивчиво и торопливо Гнеда рассказала о своей вражде с перебродскими задирами.

– Так ты и есть приемная девочка Домомысла, – словно про себя произнес Кузнец, когда она закончила свой незамысловатый рассказ.

– Подкидыш, – поправила Гнеда, нахмурившись. Так ее называли в деревне. – Меня подбросили на порог Вежи.

– Странный выбор, – снова подумал вслух Катбад. – Из всей деревни остановиться на отшельнике-книжнике, который едва ли знал, что с тобой делать. Удивительно, как старец не передал тебя в одну из деревенских семей.

Тут Кузнец очнулся от своих мыслей и посмотрел на девочку, запоздало испугавшись, что его прямодушные размышления могли обидеть ее.

– Твердята, моя кормилица, хотела забрать меня к себе, но кому нужен лишний рот у печи, – не по возрасту рассудительно сказала Гнеда, – и потом, Домомысл не желал отдавать меня. Он говорит, что просто так ничего не бывает, значит, ему свыше суждено вырастить меня. Я и сама бы не рассталась с ним ни за что на свете. Лучше Домомысла никого нет.

Девочка замолчала и опустила голову, по-стариковски сложив худенькие ручки на коленях. Катбад улыбнулся и погладил ее по голове.

– Значит, ты совсем ничего не знаешь о своих родителях?

– Домомысл говорил, – начала Гнеда, и ее голос зазвучал напевно и отдаленно, и стало понятно, что она не раз заставляла своего опекуна повторять этот рассказ, затвердив его наизусть, – что это произошло в самую темную и холодную из осенних ночей. Бушевала гроза, лил дождь, ветер гнул деревья, и никто в деревне не отваживался высунуться за порог. Домомысл развешивал заготовленные травы и не сразу понял, что звук снизу – стук в дверь. Он сразу почувствовал волнение, ведь в столь поздний час и непогоду едва ли стоит ждать обычных гостей.

Отсутствующий взгляд Гнеды устремился вперед, словно она пыталась увидеть сквозь года события той судьбоносной для нее ночи.

– Когда он второпях спустился по лестнице, стучать уже перестали. Открыв дверь, Домомысл заметил на пороге сверток. Огляделся по сторонам, но не смог никого увидеть. Так он нашел меня… Наутро Домомысл обежал всю деревню в поисках помощи и моих возможных родителей, но ни у кого не пропадали младенцы. Меня принес в Переброды кто-то чужой, пришедший к нам по Дороге…

Девочка вздохнула, а уголки ее рта печально опустились.

– Твой рассказ и вправду грустный, – посочувствовал Катбад, положил свою большую ладонь ей на плечо и легонько сжал его, ободряюще улыбнувшись. – Не кручинься о том, что мелят глупые мальчишки. Возможно, когда-нибудь ты найдешь своих родителей или узнаешь, кем они были и что их заставило так поступить.

Гнеда вскинула на него глаза, в которых сверкнула надежда.

– У меня есть кое-что, что поможет мне разыскать их, – тихо произнесла она и, засунув руку за пазуху, бережно вынула небольшой предмет, висящий на веревочке у нее на шее. – Это все, что было при мне, когда Домомысл нашел меня.

Взору Кузнеца предстал крошечный серебристый желудь с золоченой шапочкой. Украшение было сработано так тонко и искусно, что Катбад невольно ахнул.

– Домомысл сказал, чтобы я никому не показывала его, – прошептала Гнеда.

– Тогда тебе стоит послушаться своего воспитателя, – строго ответил Катбад, с трудом отводя взор от подвески. – Мне известно немного умельцев, способных изготовить такую вещицу. Уж поверь, я знаю, о чем говорю.

Девочка торопливо спрятала украшение и виновато посмотрела на Кузнеца.

– Ты хороший. Ты не обидишь меня, – еле слышно проговорила она.

Катбад смягчился, но ответил без тени улыбки:

– Не все обиды бывают намеренными. Твой опекун считает, что эту вещь следует укрывать от чужих глаз, пусть так оно и будет. Кстати, об обидах. Не пора ли нам выступать? Негоже заставлять себя ждать.

Кузнец лукаво улыбнулся и встал, протягивая Гнеде руку. Вздохнув, она вложила свою ладошку в его мягкую теплую ладонь. Вместе они не спеша вышли из дома и отправились к реке. Еще не дойдя до моста, Гнеда увидела на противоположном берегу ораву деревенских мальчишек, которые уже поджидали ее, вольготно рассевшись на траве. Сердце девочки ушло в пятки, и она с тревогой посмотрела снизу вверх на своего спутника.

– Ничего не бойся, – улыбнулся Катбад и сильнее сжал ее руку, – они тебя больше пальцем не тронут, обещаю.

Заприметив девочку и Кузнеца, который рядом с маленькой Гнедой казался еще выше и страшнее, мальчишки повскакивали с мест и начали беспокойно переглядываться. Их взоры метались по Гнеде и Кузнецу и возвращались к Завиду, храбрость которого заметно пошатнулась. Было похоже, что лишь остатки гордости удерживали его от позорного бегства.

Тем временем девочка и Кузнец неторопливо перешли мост. Мальчишки сгрудились за своим предводителем, готовые в любой миг припустить прочь.

– Так говоришь, эти обалдуи тебя хаяли? – спросил Катбад и обвел ватагу прищуренным глазом. – Ну, кто тут самый лихой? – обратился он к оробевшим ребятам.

Среди них раздались несмелые бормотания:

– Да мы ничего…

– Мы ее не трогали, господин Кузнец…

– Вот что! – громко прикрикнул Катбад. – Если еще раз обидите Гнеду, если хоть одну слезинку она прольет из-за вас, пеняйте на себя. Одно ее слово, и я буду здесь. Найду вас хоть из-под земли, и тогда пощады не ждите!

Голос Кузнеца был таким строгим и страшным, что Гнеда невольно сжалась. Пожалуй, никто бы не захотел навлечь на себя гнев этого человека.

– Уразумели? – гаркнул он на них.

– Уразумели, господин Кузнец! – дружно ответили мальчишки.

– Так и зарубите себе на носу! А сейчас чтобы духу вашего здесь не было!

Казалось, только этого и ждали перебродские драчуны. Они мгновенно развернулись и что было мочи помчались в деревню.

С тех пор Гнеду перестали обижать, и даже взрослые жители Перебродов посматривали на девочку по-другому. Все-таки иметь в друзьях Кузнеца чего-то да стоит. И теперь, когда Гнеда боялась так, как никогда прежде, она со всех ног летела по знакомой тропинке в сторону Черноречья.

4. Побег

Не удосуживаясь дойти до калитки, девушка перемахнула через низкий забор, оставив Грома, огромного пса Катбада, в полном недоумении. Сломя голову она пронеслась прямо на задний двор, где и нашла Кузнеца перебирающим сданную в починку деревенскую утварь.

– Катбад! – закричала Гнеда, кидаясь ошарашенному Кузнецу на шею, так что он едва успел отбросить косу, которую держал в руке.

– Ты что, шальная! – с неодобрительным удивлением воскликнул он.

– Там, в Веже… – задохнулась Гнеда.

– Да что стряслось? – сердито спросил Катбад, отстраняя от себя девушку и заглядывая ей в глаза. – Обидел тебя кто?

Гнеда нетерпеливо вывернулась из рук Кузнеца, сжимающих ее плечи.

– Два всадника на огромных лошадях! Я только что видела их! В Веже!

– Всадники? – Он нахмурился. – Успокойся и расскажи все по порядку, – велел Катбад и силой усадил девушку на скамейку. – С самого начала.

Гнеда глубоко вздохнула и принялась пересказывать события прошлой ночи. Катбад молча слушал девушку, прищурив голубые глаза. Когда она дошла до того, как отправилась ночевать в поле, Кузнец лишь хмыкнул.

– Они видели тебя? – отрывисто спросил Катбад, стоило Гнеде окончить свою путаную и суетливую речь.

Девушка помотала головой.

Кузнец нахмурился и встал. Пройдя несколько шагов в задумчивости, он посмотрел на Гнеду, приложив руку ко рту, словно борясь с желанием сказать что-то. Какое-то время он стоял так. Наконец его взгляд прояснился.

– Нам нужно увести тебя отсюда.

Гнеда оторопело смотрела на него, ожидая объяснений.

– Ступай в дом, собери еду в дорогу.

На ходу стягивая с себя передник, Катбад снял со стены потертый заплечный мешок и начал быстро кидать туда разный скарб.

– Живее! – прикрикнул он на все еще стоявшую на пороге девушку.

Гнеда послушно принялась выполнять приказание, время от времени с тревогой поглядывая на Кузнеца. Но Катбад был так строг и сосредоточен, что не замечал ее, а задавать вопросы Гнеда не отважилась. Она никогда прежде не видела друга таким.

Вскоре перед ними лежали две плотно набитые сумки. Катбад накинул сверху поддевку и туго перетянулся поясом.

– Куда мы идем? – спросила девушка, когда Кузнец наконец остановился и посмотрел на нее.

– В Завежье, к Твердяте.

Твердята была кормилицей Гнеды. Рано овдовев, она вернулась в родную деревню, где у нее появилась новая семья.

– Мне нужно в Вежу, взять свои…

– Мы не можем возвращаться, это опасно.

– Но…

– Не хватайся за вещи. Были бы руки, наживешь еще. Идем.

С этими словами Кузнец водрузил одну из сумок Гнеде на плечи и подтолкнул к двери. Они вышли через задний двор, сразу за которым начинался лес.

Гнеда обернулась. Отсюда еще была видна Вежа, растерянно озиравшаяся вокруг пустыми глазницами своих окон.

Катбад коротко присвистнул, и через мгновение Гром уже яростно бил пушистым хвостом, путаясь у них под ногами. Кузнец шел уверенно и быстро. Гнеде приходилось почти бежать, чтобы не отставать от него. Время от времени Катбад оглядывался и только прибавлял шагу. Постепенно они оказались на едва заметной тропе, то и дело терявшейся в молодой траве. Пес убежал вперед, радуясь непредвиденному путешествию, и с восторгом принялся ловить крапивниц и рыжегрудых малиновок, испуганно вспархивающих из-под его огромных лап. Недавно распустившиеся листья были не больше прясленя⁸ и не давали защиты от весеннего солнца, потихоньку карабкавшегося все выше на небосклон. Гнеде стало жарко, и она с удовольствием думала о роднике, который должен был встретиться на их пути. Если бы не суровое молчание Кузнеца, можно было бы вообразить, что они отправились рубить шалаш на тетеревином току или собирать живицу⁹ этим погожим утром.

Когда путники добрались до ключа, Катбад разрешил передышку.

– Стереги! – приказал он собаке, и Гром послушно засеменил назад по тропе.

Кузнец проворно свернул из бересты два маленьких чужлика¹⁰, и Гнеда с наслаждением напилась и обтерла пот с горячего лица. Она наконец поймала взгляд Кузнеца, но тот сразу опустил глаза и провел рукой по мокрым курчавым волосам. И когда только в его соломенно-русых прядях появилась седина?

– Твой старик всегда боялся, что они придут. Словно ждал этого, – глядя мимо девушки, промолвил Катбад после недолгого молчания. Он зачерпнул воды и не спеша выпил. – Домомысл говорил всем, что нашел дитя на пороге, так ведь это неправда. Тебя из рук в руки передал ему человек. Незнакомец. Всадник в хорошем плаще и с добрым клинком на поясе. Платок, в который ты была завернута, не зазорно было надеть боярыне, так говаривал твой старик.

– Что? – вскрикнула девушка, вскакивая с земли. – И ты таил это от меня?

– Домомысл так решил, – развел руками Катбад. – Он не желал, чтобы в деревне заподозрили, что ты из богатой семьи. И тебе это знать было незачем. Первое время старик надеялся, что всадник вернется, но годы шли, а никто не приходил. В те времена в княжестве была смута, все встало с ног на голову, многие роды попали в опалу. Кто знает, какое несчастье забросило тебя в наши края. Была ли ты нежеланной дочерью, от которой стремились избавиться, или же любимым дитя, спасаемым от грозы, нависшей над домом, мы не знаем. Домомысл верил во второе и считал, что никто из твоих родичей не уцелел, коли они не разыскали своего младенца. С тех пор он лишь боялся, что появятся те, по чьей воле ты оказалась разлучена с родителями.

– Он никогда не говорил мне этого… Как он мог? А что, если, – глаза Гнеды страстно загорелись, – если это был мой отец?! Как Домомысл мог не рассказать мне хотя бы перед смертью! Ведь он видел его, говорил с ним! – Девушка опустилась на траву и сжала руками виски. Вдруг новая мысль посетила ее. – Но эти люди, ты думаешь, они…

– Никто не вторгается на рассвете в чужой дом с добром, – нахмурившись, покачал головой Катбад. – Уж не ведаю, по твою ли душу они пожаловали, а только не нравится мне это. – Кузнец поднялся и свистнул собаку. – Идем, путь неблизкий.

Гнеда послушно встала, и они снова двинулись вперед. В другое время девушка непременно бы любовалась нежной, с молочным отливом зеленью берез. Нарвала бы пролески и сон-травы и украсила бы свои волосы барвинком, так шедшим к ее темным прядям. Она бы полной грудью вдыхала смешанный запах нагретой земли и прелых листьев, через которые уже проклюнулись настырные кулачки папоротника. Радовалась бы перекличке дятлов и журчанию песни коноплянки. Но теперь Гнеда могла думать лишь о том, что сказал ей Катбад. Сколько раз бессонными ночами размышляла она, гадала о том, кем были ее родители, почему мать оторвала ее от груди и подкинула ученому старцу. Сколько раз заставляла Домомысла повторять ей рассказ о событиях той ночи! Что еще мог утаить опекун? Что мог знать о ее судьбе?

За этими размышлениями Гнеда почти не замечала, как проходил день. Кузнец стремился уйти как можно дальше от Перебродов и продолжал путь даже в жаркие полуденные часы. Девушка была хорошим ходоком, но и она утомилась от зноя и скорого шага своего спутника. Катбад позволил сделать еще несколько коротких привалов, прежде чем с приходом сумерек окончательно остановился на ночлег. Кажется, Кузнец был доволен: погони за ними не последовало. Тем не менее путешественники не стали разжигать костер и, наскоро поужинав, улеглись спать.

Несмотря на тревоги дня, Гнеда мгновенно погрузилась в крепкий здоровый сон. Она проснулась оттого, что Катбад немилосердно расталкивал ее.

– Что-то стряслось? – испугалась девушка, вскакивая с хвойной подстилки.

– Вот-вот рассветет, пора.

И они двинулись дальше. Теперь Катбад шел без вчерашней спешки. Безмятежно проведенная ночь немного умерила его волнение, но он не переставал поглядывать по сторонам зоркими глазами охотника. К счастью, опасения Кузнеца оказались напрасными, и к вечеру второго дня окольными стежками путники добрались до деревни.

Лесная тропа кончалась у реки, откуда к жилью вел неглубокий каменистый брод. Как же сладостно было окунуться уставшими ногами в студеную воду после целого дня ходьбы! Гнеда и Катбад весело переглянулись: кажется, их путешествие заканчивалось благополучно. Гром почувствовал их настроение и весело поскакал вперед по мокрым валунам.

Перейдя на правый берег, они поднялись вверх по крутому холму. На деревню уже спускались сумерки. Скотина была загнана, над домами ровными столбиками курился дым. Приятно пахло речной сыростью, остывающим после жаркого дня песком и свежим хлебом. Эти запахи напомнили Гнеде Переброды, и она почувствовала тоску по дому. Кто знает, суждено ли ей вернуться?

Под деловитый лай собак спутники дошли до места. Дом Твердяты стоял на высоком берегу. Внизу уютно журчала Листвянка. Из-за плетня доносилось нежное благоухание первоцветов. Двор потихоньку погружался в полутьму, люди и звери готовились к вечерней трапезе и сну. Лишь собака, почуяв чужаков, принялась разрываться злым осипшим лаем.

Не успел Кузнец остановиться у ворот, как из избы выпорхнула тень.

– Батюшки, Катбад, ты ли это? – всплеснула руками маленькая женщина, появившаяся перед ними. Гнеда сразу узнала голос своей кормилицы, который совсем не изменился со временем. – А я слышу, Раскат заливается, думаю, кто же это пожаловал!

Твердята разглядывала гостей, беспокойно заправляя выбившуюся прядь под повойник¹¹. Ее тело оставалось по-девичьи хрупким, на загорелом, уже тронутом первыми морщинами лице проступали обветренные скулы, ясные голубые глаза озабоченно перебегали с Кузнеца на девушку.

– Батюшки, Гнеда, деточка! – Твердята скорее догадалась, чем узнала свою молочную дочь.

– Твердята! – Девушка не смогла сдержать радости и заключила женщину в объятия. – Вспомнила меня?

– Да как забыть, доченька! Какая же ты большая выросла, – воскликнула Твердята, вскинув руки и отстраняя от себя девушку, чтобы разглядеть ее. – Заневестилась уж поди! В понёву впрыгнула…¹² – Твердята сложила руки на груди, подперев одной из них подбородок, и мелко закачала головой. – Как же скорехонько время бежит, батюшки мои. Уж даве-то тебя на руках нянчила!

Гнеда счастливо засмеялась, и Твердята залюбовалась ею. Девушка уже перешла грань детства, ее тело начало приобретать мягкость, но глаза оставались ребяческими. Вороная коса доходила до пояса, вокруг которого действительно была обернута красно-зеленая понёва.

– Да что ж мы тут стоим! – всплеснула вдруг руками женщина. – Идем в избу!

– Погоди, – понизив голос, остановил ее Кузнец. – Мы не просто в гости пришли. Сможешь ты приютить девку на время?

– Отчего ж не приютить, – удивленно ответила Твердята. – Мы ведь как раз зимусь¹³ старшую выдали в Дубно, пашня да сев на носу, там и страда, лишняя пара рук как раз ко двору!

– Ну вот и славно, – удовлетворенно кивнул Катбад.

Когда Твердята ввела в сруб гостей, все домочадцы сидели за столом. Женщина торопливо что-то прошептала мужу, который лишь молча кивнул и встал, здороваясь с вошедшими.

– Мир твоему дому, Вячко! – поклонился Кузнец, не впервые бывавший в этой семье. – Хлеб да соль!

Пока мужчины обменивались словами приветствия, Гнеда переглядывалась с детворой, разрывавшейся между любопытством к вновь прибывшим и досадой от задерживаемого ужина. Гнеда в свою очередь низко поклонилась хозяину дома и старичку – видимо, отцу Вячко, – и Твердята поспешила усадить ее на лавку.

– Пчелка, а ну пододвинься. Небось и не помните друг дружку, а ведь от одной груди кормились, – засмеялась Твердята и потрепала по головам Гнеду и ее соседку. – Вот, дочка моя, тебе молочная сестрица.

Пчелка приветливо улыбнулась и подала гостье ложку.

Гнеда была так полна впечатлений от переживаний и дороги, что остаток вечера, проведенный в доме кормилицы, вспоминался потом словно в тумане. После ужина детей отпустили спать, взрослые же остались за беседой. Уходя, Гнеда кинула прощальный взгляд на Кузнеца, но тот с сосредоточенным видом обсуждал что-то с Вячко.

Твердята отправила девушек ночевать в сенник. Перед тем как улечься, Пчелка вдруг спохватилась, что не показала своей новоявленной сестре недавно родившегося теленка. И еще долго перед сном они гладили нежную бархатистую шерстку пахнущего молоком и сеном малыша под неодобрительным взором рогатой мамаши.

Пчелка никак не могла наговориться – все братья и сестры были гораздо младше, и теперь у нее вдруг появилась сестра и подруга одновременно. Но Гнеда, свернувшаяся калачиком в постеленном на сено овчинном кожухе, уже не разбирала слов. Речь Пчелки постепенно сливалась с переливом реки внизу. Шумные вздохи коровы, печальный скрип коростеля на лугу, непривычная сытость и запах чего-то родного, давно забытого и вновь обретенного, заставили ее уснуть самым сладким за долгое время сном.

5. Семья

На другой день Гнеда не сразу поняла, где находится. Сквозь дрему она услышала звуки льющейся воды и тихий женский голос. Девушка пошевелилась, и щеку укололо сеном. Из хлева доносилась утренняя возня, поквокивали куры, тихонько стукало ведро о корыто, и хлюпала пойлом корова. Твердята что-то ласково говорила ей, а может быть, теленку. Чуть в отдалении скрипнули ворота и фыркнула лошадь, прошуршали колеса телеги.

Гнеда с усилием стряхнула с себя сонную негу и приподнялась на локтях. Рядом посапывала Пчелка, утренний свет мягко очертил ее умиротворенное лицо, вишневые губы и светлые ресницы. Девушка потеребила подругу за плечо.

– Ты чего? – спросонья удивилась Пчелка.

– Мать уже скотине корм задает, а мы все дрыхнем.

– А-а-а, – вяло пробормотала девушка и, махнув рукой, перевернулась на другой бок. – Она меня бережет. Говорит, в молодухах еще наработаюсь.

Последние слова Пчелка уже мямлила сквозь сон.

Гнеда вздохнула и принялась спускаться. Тихо, чтобы не разбудить спящих по-летнему в клети детей, она прошла в избу. Дрова в растопленной печи уже догорали, и устье зевнуло на девушку жаром, когда она наклонилась к стоящей рядом бочке напиться.

– Батюшки, ни свет ни заря. Ступай досыпать, дочка! – удивленно засмеялась вошедшая Твердята.

Она была в чистой рубахе, опрятно закатанные рукава обнажали тонкие загорелые руки. На шее краснела рябиновая низка.

Гнеда улыбнулась в ответ:

– Пойду воды натаскаю. – Она взялась за дверь, но тут вспомнила: – А где Катбад?

– Да они втроем чуть свет орать¹⁴ вышли. Жаворонок да жаба уж давно песни поют, выгоняют в поле¹⁵.

Подхватив коромысло, девушка направилась вниз к реке. Она миновала амбар, прошла огород, который, как и поле, ждал со дня на день принять в себя семена будущего урожая. Поленница на краю подворья была по-хозяйски полна дровами на любой случай: и жаркие березовые, и еловые, смолистые и трескучие, и ольховые, которые в мыльне любую хворь выгонят из тела. А вот и сама баня, почти у самой воды.

Дойдя до реки, Гнеда первым делом умылась и причесалась. Она переплела косу и перехватила волосы очельем¹⁶. Набрав полные ведра, девушка склонилась над одним из них.

Из дрожащего зеркала на нее глядели насмешливые карие глаза. Гнеда не любила своего отражения. Ее лицо было слишком угловатым, глаза – недостаточно большими и слегка раскосыми, нос, напротив, казался чересчур велик, а уж темные волосы и брови напоминали ей и всем окружающим, что она чужачка. Но в это утро девушка на удивление нравилась себе. Да и румянец на щеках проступал даже через закопченную злым весенним солнцем кожу. Улыбнувшись смуглянке в ведре, Гнеда легонько шлепнула по воде ладонью, и ее образ разошелся колеблющимися кругами.

Вернувшись в дом, Гнеда как следует вымела печь и помогла Твердяте скинуть на под пять пухлых хлебов, которые хозяйка успела сотворить из кислого ноздреватого теста. Потом в четыре руки убрали избу, вычистили дресвой¹⁷ полы и хорошенько выскребли стол ножами. Перетряхнули постели и завели квашню на вечерние пироги. До завтрака они успели еще расстелить на росной траве холсты, а когда проснулись малыши, их уже ждали на столе вчерашние щи с ржаным караваем. Пчелка удивленно приподняла бровь, увидев свою новую сестру, распоряжающуюся по дому, словно это она, Пчелка, была у нее в гостях.

Дети, и так почти не дичившиеся незнакомки, вскоре совсем освоились с ней, и не успела Гнеда оглянуться, как одни уже сидели у нее на коленях, а другие прыгали около, принося на похвальбу кто игрушку, кто глиняную свистульку. Старшему мальчику минуло десять, и он уже смотрел маленьким мужичком. Мать поручила ему важное дело – отнести пахарям горячее в поле, и он с многозначительным видом ждал, пока она приноравливала ему на плечо жердь с привязанными с обеих сторон горшочками.

День утекал как сквозь пальцы в заботах, которые Гнеда со странной радостью разделяла с Твердятой. Словно старалась наверстать все то, чего была лишена в сиротстве. В Перебродах девушка то и дело подвязывалась на разные дворы – где посидеть с малыми ребятами, где напрясть пряжи, где помочь с обмолотом, где прополоть, и уж обязательно проводила все лето на сенокосе и жатве. Но все это было приработком, службой для чужих людей, теперь же Гнеда впервые чувствовала себя дома, в семье.

Вернувшиеся с поля мужчины, уставшие и докрасна зацелованные жарким солнцем березозола¹⁸, кажется, даже не заметили, что вчерашняя гостья ловко снует по дому, собирая на стол. Никто не удивился, когда, успев помочь Твердяте вымыть посуду, Гнеда принялась перед сном отмывать малышам пяточки в большом ушате. Пчелка же, глядя на подругу, решила не отставать и на следующее утро, к удивлению матери, тоже поднялась с третьими петухами.

Катбад пробыл в Завежье еще несколько дней, помогая пахать землю. Твердята никак не могла нарадоваться такому счастливому стечению обстоятельств и все приговаривала, что Небеса послали им Гнеду в добрый час. Но все же пришла пора Кузнецу возвращаться восвояси. Рано утром в назначенный срок он выдвинулся в путь, и девушка вышла проводить его до леса.

Нежданно-негаданно к ней опять вернулись былые страхи. За старым другом она чувствовала себя как за высоким тыном, но кто теперь сможет защитить ее, если потребуется?

– Не уходи, миленький! – Гнеда прижалась к широкой груди Катбада, когда они остановились у брода. Дальше Кузнец ее не пустил.

– Ну что ты, касаточка моя. – Он погладил девушку по волосам. – Не одну ж оставляю. Пора мне, чай, загостился.

– Боязно…

– Бояться волков – быть без грибов. – Он отстранил ее от себя и улыбнулся. – Да и сходить надобно, разведать. Помнишь ты наш уговор? Как кукушка закует, так и жди меня на побывку.

Гнеда вздохнула и опустила взор.

– Добро? – Кузнец поднял ее подбородок и заглянул в глаза.

– Добро, – еле слышно проговорила девушка.

– Не вешай носа, будь умницей, помогай Твердяте да меня поджидай, приду с гостинцем.

Он притянул к себе Гнеду, крепко и коротко обняв, отпустил ее и шагнул к броду. Гром прыгнул на девушку и, упершись передними лапами в грудь, дотянулся до лица влажным шершавым языком. Против воли Гнеда засмеялась и махнула обернувшемуся Кузнецу. Гром уже метнулся к хозяину серой молнией и скакал возле него, обдавая холодными брызгами. Какое-то время до девушки еще доносились строгий голос друга и притворно-жалобное поскуливание пса, но шум воды и туман, поднимавшийся от реки, вскоре поглотили эти звуки. Дождавшись, когда Катбад скроется в лесу, Гнеда снова вздохнула и отправилась в деревню.

Но горечь расставания недолго лежала на ее сердце. Ставшие привычными хлопоты не дали времени для тяжелых дум. Наступала пора боронить и сеять, налаживать огород. В полную силу начала доиться корова, да и остальная живность требовала ухода. Малыши нынче отказывались засыпать, не выслушав наперед басню, до которых Гнеда оказалась искусницей не меньшей, чем охотницей.

С Пчелкой Гнеда стала не разлей вода. Девушки все делали дружно и споро, а вечерами так же вместе ходили на гулянья. Гнеда сама себе удивлялась, откуда только брались силы. Иной раз после ужина хотелось лишь зарыться в сено да заснуть до утра, но неутомимая Пчелка хватала названую сестру под руку и заставляла идти, заманивая предстоящими игрищами и хороводом. Не скупясь, делилась всем, что имела: и подружками, и лентами.

Но в один из вечеров никакие посулы не смогли убедить Гнеду идти, да и Пчелка, по правде сказать, сама притомилась. Твердята задумала устроить бучение¹⁹, и целый день молочные сестры орудовали ухватом, тягая с печи тяжелые корчаги с бельем, замоченным с золой, а после стирали на реке, валяя и колотя пральниками²⁰ холстины и порты всей семьи. Намаявшись за день, подруги едва нашли силы забраться в сенник. Но, как иной раз бывает, с сильного устатку сон, вопреки ожиданиям, не шел, и Пчелка завела свой излюбленный разговор.

– Неужто не осталось у тебя дружка милого в Перебродах? Вот не поверю!

Гнеда закатила глаза и перевернулась на спину. Ну вот, сызнова начинается. Пчелка пытала подругу едва ли не каждый день. Какие там дружки? Гнеда мысленно усмехнулась. Парни, гонявшие ее девчонкой за околицу, выросли и иной раз и впрямь взглядывали так, что делалось неловко. Но ни с одним Гнеда не гуляла теплыми летними ночами у реки, не задерживалась за столбушкой²¹ на зимних посиделках. Ни с кем не сблизилась. Наверное, в душе никогда не заживала старая обида. Не могла простить им своего страха и унижения. Да и потом, Гнеда никогда не обманывалась на свой счет.

Кто позарится на подкидыша, у которого ни семьи, ни дома? Вежа, где они с Домомыслом жили, принадлежала общине. Она стояла в Перебродах с незапамятных времен, и строителей ее не помнили и деды. Говаривали, что возведена Вежа была во времена Первых Князей, чтобы в ней могли укрываться жители при набегах свирепых воинов с севера. И лестница умышленно закручена посолонь²², чтобы вражеским ратникам было не с руки биться мечом.

Со смертью опекуна, бывшего хранителем Вежи, положение Гнеды стало совсем зыбким. Она жила теперь там лишь по милости деревни, а иные уже подавали голоса о том, что девчонке пора выметаться.

Благодаря воспитанию Домомысла Гнеда не взращивала напрасных чаяний. Такая, как она, становится первой добычей обидчиков, а обидеть девушку нетрудно, особенно когда у нее нет ни отца, ни брата-заступника. Гнеда сызмальства знала, что должна строго блюсти себя и не давать и малого повода для пересудов. Напраслина что уголь, не обожжет, да замарает. Потому девушка и не шла жить к Кузнецу, который звал ее не единожды. Он был ей другом, почти отцом, но что бы начали молоть о них перебродские языки, догадаться было не сложно.

А самое главное, сердце девушки не лежало ни к кому. Не знала она такого молодца, с которым бы пожелала ходить об руку. Не снились ей по ночам еще ничьи очи, не было такого имени, которое бы Гнеда с трепетом шептала украдкой, примериваясь. Ей были непонятны и смешны томные вздохи, с которыми Пчелка рассказывала о своем «жадобушке». Но разве все это объяснишь упрямой подруге?

– Не осталось, – без надежды на спасение от дальнейшего разговора ответила она. – Лупили меня почем зря, пока в рубашонке бегала. Вот тебе и все дружки, – нахмурилась Гнеда. Даже настроение портилось от таких бесед.

– Ну так мы тебе тут найдем друга сердечного! – обрадовалась Пчелка.

– Да уж, хороша невеста. Ни кола ни двора.

Гнеда отвернулась, давая понять, что разговор окончен. Ее молочная сестра обиженно засопела носом, но вскоре стало слышно лишь размеренное дыхание. Сморило.

Гнеду взяла досада – разбередила сердце и заснула!

Хоть Гнеда еще не знала любви, но разве и ей не хотелось когда-нибудь встретить такого, который взял бы ее за себя, несмотря ни на что? И вспоминалось, как Домомысл гладил ее по голове после новой обиды и приговаривал, что однажды сыщется добрый молодец, который полюбит так сильно, что не будет корить, спрашивая, кто ее отец, а попросит стать матерью своим детям.

6. За ягодами

Катбад пришел, как и обещал. Закуковала кукушка. Женщины уже засадили репища и огороды, а мужчины высеяли лен. В коричневую блестящую гущину семян Твердята зарыла несколько каленых яиц, и в поле сеятели улыбались, найдя в лукошке подношение. Прежде чем съесть, они подбрасывали яйца вверх, заговаривая лен вырасти повыше.

Гнеда ахнула, увидев, как Кузнец достает из котомки знакомцев – ее небогатое приданое, хранившееся в закутке в Веже. Несколько холстин, осиленных с помощью добрых людей на супрядках²³, ручники, пояски, ленты, очелья с усерязями²⁴, обручье и подвеска-птичка – подарки Катбада – и, конечно, маленькая прялка. Ее сработал еще Домомысл, сам же и разукрасил резцом навершие и донце. Сразу тепло стало на душе, как только рука легла на вытертую временем кленовую гладь.

Правду молвить, не сильно была нагнетена коробья Гнеды. Немного же она нажила, раз все вместилось за плечи Катбада…

От друга девушка узнала, что в Перебродах спокойно, никто не видел злополучных всадников, и селяне оказались порядком удивлены внезапным исчезновением Гнеды. В Веже все выглядело нетронутым, будто и не побывали в ней незваные гости.

– Поживи у Твердяты с Вячко до осени, а там поглядим. Они тебе рады. Нахваливали в два голоса, да и дед не жаловался. И то верно, от труда ты никогда не бегала, и нрав у тебя уживчивый.

Они сидели на склоне у реки под раскидистой рябиной, усеянной пушистыми соцветиями и охмеляющей тонким благоуханием. Стоял хороший теплый вечер. Гнеду, умаявшуюся на прополке, клонило в сон, но желание побыть еще рядом с Катбадом пересиливало усталость.

– Думаешь, они не вернутся? – осторожно спросила девушка.

Кузнец неопределенно повел плечами. Теперь, по прошествии времени, даже ему стало иногда казаться, что им все лишь примерещилось.

– Я чувствую, что-то сдвинулось. В твоей жизни началась новая череда. – Он немного помолчал. – Вот, держи. – Катбад пошарил за пазухой и положил Гнеде на ладонь крохотное, но увесистое витое кольцо. Две толстые жилки переплетались с тонкой косичкой. – Носи на долгую память, – грустно улыбнулся Кузнец.

– Какая красота! – Девушка примерила колечко и отвела руку полюбоваться. – Спасибо! – Она сжала запястье Катбада.

– И еще я принес… – Кузнец покопался в складках своей одежды и выудил полотняный мешочек. Гнеда вопросительно посмотрела на друга и заглянула внутрь.

– Откуда? – изумилась она. Внутри тускло поблескивали монеты. Их было больше, чем она когда-либо видела в своей жизни.

– Всадник.

Глаза Гнеды расширились, и она спросила быстрым шепотом:

– В хорошем плаще и с добрым клинком?

– Он самый. Клянусь, это последнее, – добавил он в ответ на ее невысказанное возмущение. – Больше я ничего от тебя не утаиваю. Домомысл велел отдать, когда придет время.

Его губы сложились в неловкую улыбку, а в глазах снова засквозила тоска.

– Придет время?

– Я не думаю, что ты вернешься в Переброды. Тебе некуда возвращаться. – Он замолчал и, сощурив глаза, посмотрел на реку. Его пальцы рассеянно вертели сорванную травинку. – Обживешься тут, а потом уведет тебя со двора Вячко какой-нибудь славный паренек.

– Я здесь чужая, – прошептала Гнеда.

– А там? – так же тихо спросил ее друг.

– Я не хочу с тобой расставаться. – Она робко подняла на него взгляд.

– Мой дом – твой дом. Я всегда буду ждать тебя, моя касаточка. Но чтобы обрести новое, нужно оттолкнуться от старого.

– Это рубашка хороша новая, – возразила Гнеда, теребя завязки на мешочке, – а друг лучше старый.

– И это верно, – рассмеялся Катбад. Он обнял девушку, и горько-сладкое послевкусие их разговора преследовало Гнеду еще несколько дней.

Вот и во второй раз проводила Гнеда Кузнеца. И вновь в будничном водовороте закружило так, что все меньше времени оставалось оглядеться и задуматься. Ей даже стало недоставать одиночества, поэтому девушка обрадовалась возможности отправиться в лес, когда пошла первая земляника. Гнеде захотелось побаловать ребят. И дело, и все же отдых.

Не зря накануне тенетники²⁵ налаживали свои сети, утро и впрямь выдалось ясным и ласковым. Девушка неторопливо бродила по заранее примеченным полянкам и опушкам, где под сенью трилистника наливались сладкие ягоды. То слабо слышались, то вовсе пропадали журчащий перезвон коровьих колокольчиков и звук пастушеского рога с дальнего конца осеки²⁶. Гнеда вполголоса пела, и на душе было светло и спокойно. Набредя на заросшее лесное озеро, она искупалась в воде, густой и черной, как деготь.

Но вот уже не осталось места в берестовом лукошке, где высился красно-белый рассыпчатый холмик. Гнеда сама не заметила, как забрела слишком далеко. Солнце стояло уже высоко, пора было поспешать домой. Она даже слегка заплутала, прежде чем до нее наконец донесся шум реки. Еще немного, и вот ноги сами вынесли девушку на знакомую опушку у брода.

Гнеда остановилась так, словно едва не наступила на гадюку. В голове быстро промелькнула мысль, что все это уже было с ней. Погожее утро, еще не просохшая после купания одежда, обманчивое спокойствие на душе и две вороные лошади, выросшие неожиданно и грозно на ее пути. В глазах потемнело, пальцы сжались добела на берестяных боках лукна. Девушка начала медленно пятиться, но тело с трудом слушалось ее. И вдруг совсем рядом раздался голос:

– Здравствуй, милая, не из этой ли деревни будешь?

Она резко повернулась, так что верхушка ягодной горки посыпалась вниз. В двух шагах стоял русоволосый юноша на голову выше Гнеды. Он довольно беззастенчиво, но добродушно разглядывал девушку. Уголки его тонких губ только начинали ползти вверх, а глаза уже вовсю улыбались. Очевидное дружелюбие незнакомца столь разнилось с ее чувствами в этот миг, что Гнеда поспешила отвести взор, чтобы не показать ему своего страха. Но тот успел заметить:

– Испугал я тебя чем?

Юноша проворно нагнулся и подобрал упавшую землянику. Улыбаясь с уверенностью человека, привыкшего нравиться и сознававшего собственную привлекательность, он водрузил ягоды на место, и Гнеда заметила, что кончики его пальцев окрасились алым соком.

Конечно, это не были всадники из Вежи. И нынче она видела, что лошади были гнедыми. Оправившись от замешательства, девушка ответила:

– Обозналась я.

Теперь, сумев справиться с собой, она могла рассмотреть его. Чужак был одет по-дорожному и, судя по запыленной одежде, растрепанным волосам, обветренной и потемневшей коже, давно находился в пути. Он был статным, но не сильно широким в плечах. Заостренный подбородок, нос с небольшой горбинкой и живые глаза придавали юноше сходство с веселым хищным зверьком.

– Бьярки, где ты там? – раздался сердитый мужской голос, и из-за деревьев вышел его обладатель.

Вот кого Гнеда могла бы, пожалуй, издалека принять за давешнего страшного всадника. Высокий, с бледной кожей и густыми темными волосами, юноша выглядел уставшим и, похоже, совсем не разделял жизнерадостности своего спутника. Заметив девушку, он на мгновение изменился в лице, но тут же снова нахмурился и сделал небрежное движение головой, которое можно было принять за кивок.

– Что это за место? – неприветливо спросил он у Гнеды, указав на другой берег реки.

– Завежье, – коротко отозвалась Гнеда и поджала губы. Она перехватила ягоды в другую руку и сделала несколько шагов вперед, намереваясь продолжить путь, как вдруг темноволосый преградил ей дорогу.

Девушка похолодела.

– Нам нужно попасть в Белый лог, далеко это? – Его голос звучал раздраженно.

Гнеда уже открыла рот, чтобы ответить ему что-нибудь дерзкое, как вдруг Бьярки встал между ними:

– Да что ты на нее волком рычишь, и без того напугали девчонку. – Он повернулся к Гнеде. – Мы отстали от своих людей несколько дней назад, порядком поблуждали по буеракам. Да и ночка нынче выдалась не самая сладкая, – добавил он с усмешкой.

– Белый лог далече. Не зная здешних мест, тяжело будет сыскать.

– А в деревне не найдется проводника?

– Отчего же не найтись. Спросите старосту, его двор третий будет, если от брода подниматься. Только завтра вам не уйти. Не знаю того, кто хотел бы провести ночь Солнцеворота в дороге.

– Спасибо, славница! И мы бы на гуляньях ваших повеселились. Будешь со мной через костер прыгать?

Бьярки улыбался, и Гнеда не могла понять, дразнит он ее или говорит взаправду. Юноша вышел из тени на солнце, и в глазах его заскакали мелкие озорные искры, а разворошенные ветром пряди тронуло золотом. Его спутник, сощурившись от яркого света, казался подле него еще бледнее и мрачнее.

Гнеда была рада, что неловкий разговор окончен. Нелюбезность одного и чрезмерная веселость другого вызывали смутную досаду. Она пошла своей дорогой и уже собиралась подобрать понёву, чтобы переходить реку, когда до нее донесся крик:

– Погоди!

Гнеда обернулась и удивленно взметнула брови – к ней спешил Бьярки. Слегка сбившимся от бега голосом он выдохнул, обнажив в улыбке ровные зубы:

– Подол замочишь.

В тот же миг его лицо оказалось так близко, что она смогла разглядеть бледные веснушки на желтоватой коже и синие крапинки, разбегавшиеся от зениц. Глаза Бьярки были ясно-голубые, как небо в первый осенний день.

Одним уверенным движением он подхватил ее на руки, под коленки, как ребенка, и понес через брод. Гнеда успела лишь сделать глубокий сдавленный вдох. Она была слишком ошеломлена, чтобы сопротивляться. Дабы удержать равновесие, девушке пришлось опереться о плечо Бьярки, на что тот довольно улыбнулся.

Даже через суровое шерстяное сукно рубашки Гнеда чувствовала тепло, исходившее от его тела. Выбившаяся из косы прядь коснулась лица юноши, но он словно не заметил этого.

Вода размеренно журчала под ногами, пока он спокойно и неторопливо преодолевал сопротивление волны. На середине потока Бьярки оступился, и, пока юноша крепче перехватывал ее, Гнеда на короткое мгновение ощутила на своей шее его дыхание. Он пах чем-то сладковатым. Травой, ночью, проведенной в лесу, здоровым мужским потом, лошадью и костром. И еще чем-то знакомым и в то же время неуловимым.

Когда он осторожно поставил девушку на ноги на берегу, она чуть пошатнулась, опьяненная и смущенная его близостью. Бьярки угадал это. Он мягко засмеялся и негромко спросил:

– Отблагодаришь?

Гнеда непонимающе вскинула на него глаза.

– Угостишь ягодкой? – Он задержался взглядом на ее губах, потом его взор скользнул к лукошку, которое Гнеда прижимала к животу, а в уголках смеющихся глаз пролегли мелкие морщинки.

Она вспыхнула и, развернувшись, быстро зашагала по тропинке.

– Ну, хоть поцелуй тогда! Смотри, должна будешь! – крикнул он ей вслед и беззлобно рассмеялся уже во весь голос.

Гнеда обернулась. Бьярки шел обратно к другу, а тот стоял возле самой воды, сложив руки на груди, и неотрывно смотрел на девушку из-под нахмуренных бровей.

7. Солнцеворот

– Ивар, полегче! До смерти меня решил засечь? – изнеможенно хохотал, лежа на скамье, Бьярки. – На венике листьев не осталось, одни розги!

Оба были красные и потные. Они уже давно сидели в бане и никак не могли напариться вдоволь. В очередной раз бросившись с разбегу в студеную реку, нагие и обессиленные, они выбрались на берег и рухнули прямо на траву.

– Хорошо-то как, – сказал Ивар, глядя в голубое небо, забеленное легкой дымкой.

Закатное солнце понемногу проваливалось в розовую громаду облаков на западе.

– Идем, спина стынет. – Бьярки вскочил и рывком поднял друга за руку.

Они остановились у старосты, который оказался более чем гостеприимным. Он, в отличие от Гнеды, сразу смекнул, сколько могли стоить пояса, оружие и кони путешественников. Без лишних расспросов староста приказал своему сыну проводить молодых господ куда они пожелают, а сам любезно предложил им перевести дух с дороги в собственном доме.

Переодетых в чистое, освеженных и разомлевших после бани и сытного кушанья гостей хозяйка свела спать на сеновал над конюшней. Но им хотелось продлить вечер, полный простых удовольствий, особенно ярких после лишений предыдущих дней.

Друзья развели костер на откосе у реки. Ивар сидел скрестив ноги и отстраненно смотрел на огонь. Мягкий шелковистый песок приятно холодил босые ступни. Ночь стояла безветренная и тихая, запахи дыма, воды и хлева успокаивали, напоминая, что они наконец были по эту сторону леса, среди людей и под кровом.

– Если твой отец узнает, убьет меня, – весело сказал Бьярки. Он лежал на спине, закинув руки за голову, и рассеянно перекусывал былинку. – Мы с тобой вдвоем, отрезанные от наших, в заброшенном хуторе.

– Ты не виноват, – негромко отозвался его друг, чуть качнув головой. По черным прядям скользнул отблеск костра. – Нагоним остальных, увидишь, все обойдется.

– Я не должен был этого допустить. Хотя я даже рад, что мы заблудились. – На губах Бьярки заиграла улыбка, от которой сердце любой девушки бы вмиг захолонуло. – Хозяйская дочь хороша, а? Прямо медовый пряник. – Глаза юноши заблестели. – А впрочем, даже чересчур приторно. Мне отчего-то с самого утра хочется полуницы²⁷. – Губы Бьярки расплылись в ухмылке, и он мечтательно уставился на звезды. – Что ж, за ягодами она уже ходила, завтра покажу ей, где цветет папоротник. – Он усмехнулся и потянулся всем телом, словно лесной кот.

– Оставь ее мне, – сказал Ивар.

Он смотрел на друга через костер, и пляшущие язычки пламени, отражаясь в каре-зеленых глазах, казались болотными всполохами.

– С чего бы это? – не переставая улыбаться, удивился Бьярки, привстав на локте. – Девчонка как девчонка. И взглянуть особо не на что.

– Когда ты поднял ту девчонку на руки, мне захотелось отнять ее у тебя, – прямодушно ответил Ивар.

Бьярки коротко рассмеялся, скрывая замешательство:

– Если она тебе так глянулась, мог бы быть с нею поучтивей.

– Тебе-то не все равно, она или хозяйская дочь?

– Ну, этой-то теперь лишь подмигни, за мной на край света побежит, а хозяйскую дочь еще умаслить надо, – ухмыльнулся Бьярки.

Ивар без улыбки продолжал смотреть на друга.

– А ты отбей, – с вызовом предложил Бьярки. Усмешка задерживалась на его губах, но постепенно стала покидать глаза.

– Она так пришлась тебе по сердцу?

Бьярки огрызнулся:

– Говорю же, там и глядеть не на что. Тебя-то она чем привабила?²⁸

Ивар промолчал.

– Ладно, наплевать. Подолов на свете полно, а брат у меня один. Пусть твоя будет красна ягода.

– Не пожалеешь?

– Ты меня знаешь, найду об кого погреться. Это всего лишь девчонка. – Он зевнул и подошел к Ивару, обняв его. – Идем, а то меня прямо на земле сморит.

Гнеда сама не поняла, как сумела уснуть в эту ночь. Стоило смежить глаза, и перед ней будто живые вставали Бьярки, насмешливый и лучистый, и его спутник, нелюдимый и враждебный.

Девушка ничего не рассказала подруге о своей утренней встрече, но вскоре и без того вся деревня знала о чужаках. Пчелка не могла говорить ни о чем ином, описывая Гнеде каждую подробность внешности и облачения незнакомцев, которые ей удалось рассмотреть через щель в заборе или узнать со слов дочери старосты. Вот уж кому повезло так повезло. А Гнеду брала оторопь оттого, что ей вновь хотелось услышать волнующий дурман, исходивший от Бьярки, почувствовать прикосновение теплых рук и брызг воды на коже.

Чего-чего, а воды на следующий день хватило. Еще на восходе солнца даже самые ленивые селянки вышли черпать росу, которая, по поверьям, в это утро обладала чудодейственной силой даровать красоту и продлевать молодость.

С самого утра парни подлавливали девушек, норовя окатить их ледяной колодезной водой, да и те в долгу не оставались. Под всеобщий хохот самых ражих обидчиков сообща ловили и сбрасывали в реку.

По всей деревне стоял смолистый запах дыма, всюду топили бани для стариков и больных и тех, кто не отважится сегодня окунуться в реку.

Твердята запретила девушкам даже думать о работе и сама отправилась в уединенное место мыть по древнему обычаю хлебную дежу²⁹, не выносившуюся из избы с прошлого Солнцеворота.

Гнеда с Пчелкой и ее подругами выбрали для купания окуневый омут, прогревавшийся даже в прохладное лето. По пути они едва отбились от ватаги юношей, подстерегавших их с ушатами мутной илистой жижи.

Наплескавшись вдоволь в бурой искристой воде, девушки ушли в лес завивать венки. С песнями они понемногу разбредались в разные стороны, у каждой на уме были свои мысли и чаяния, у каждой – свои заветные травы и приметы.

Гнеда, повинившись перед березой, сорвала несколько молодых ветвей в основание венка. Затем отправилась на гряду недалеко от берега. Там она принялась выискивать пурпурные цветки чабреца, запах которого будет еще долго оставаться в волосах. Девушка добавила к своему сбору розоватые капельки медвежьего ушка, окруженные перьями кожистых листьев. На опушке она обнаружила поляну, целиком заросшую аметистово-желтыми цветками брата-с-сестрой, без которых не обойдется убранство ни одной девушки в нынешнюю ночь.

Оставался последний цветок. Гнеда еще с вечера загадала, что вплетет в венок горечавку, но теперь никак не могла ее найти. Девушка уже почти отчаялась, когда вдруг среди камней увидела то, что искала, – нежно-лазоревые цветы с темно-синими крапинками в сердцевине.

Наконец венки были увиты, а приготовления к гуляниям завершены. Все от мала до велика собрались на пригорке у реки к общей трапезе. В деревню пожаловали гости из соседних сел, и народу набралось так много, что Гнеда в сутолоке едва не потеряла Пчелку. Но молодым было не до яств. Девушки завели хоровод, юноши заиграли на струнах и жалейках, раздались песни.

Гнеда шла на косогор с замирающим сердцем. Она боялась признаться самой себе в том, что ждала и страшилась увидеть Бьярки. Когда он успел тронуть душу настолько, что теперь ноги подгибались об одной мысли о том, как она встретит его взор, как вздрогнет, если он снова коснется ее? Чувствовала ли Гнеда это взаправду, или виной всему был морок, который навел на нее дух волшебства и вседозволенности, витавший в деревне в тот вечер? Гнеда никогда не бывала пьяна, но, должно быть, именно так ощущал себя человек во хмелю. Все кружится перед глазами, хочется бежать и петь, и сердце бешено стучит, готовое разорваться от необъемного счастья.

Но Бьярки не было ни за кушаньем, ни в кругу пляшущих. Гнеда так надеялась увидеть юношу, что он стал мерещиться ей среди местных парней, но все попытки разыскать его в толпе оказались тщетными. Гнеда даже решилась спросить Пчелку о чужаках.

– Где же твои красавцы хваленые? – как можно более равнодушно и насмешливо спросила она названую сестру, стараясь заглушить дрожь в голосе.

– Как в воду канули, – разочарованно пожала плечами та. Пчелкин Горазд был здесь, поэтому пришлые молодцы перестали волновать ее. – Смотри, костры разжигают! – крикнула Пчелка, указывая на взгорье.

Медное блюдо солнца медленно закатывалось за небосклон, утопая в потемневших купах дальнего леса. Наступала самая короткая ночь года.

Первые пары стали собираться, чтобы начать излюбленную забаву Солнцеворота, и Гнеду захлестнуло разочарованием и горечью. Чего она ждала? Что помстилось ей в мимолетной встрече? Откуда взялась уверенность, что этот день принесет счастье и повернет ее судьбу? И в этот миг Гнеда наконец увидела его.

Бьярки шел стороной, ведя за руку девушку в нарядном венке из ромашек и макового цвета. Ее пушистые волосы рассыпались по плечам, она смеялась, и Гнеда невольно залюбовалась ямочками на по-детски округлых щеках. В золотистых сумерках белая, перехваченная поясом рубаха почти светилась, подчеркивая ладность и гибкость стана юноши. Закудрявившиеся от недавнего купания пряди небрежно украшала ромашка из венка его избранницы.

Гнеда замерла, прижавшись спиной к дереву. Хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы он не заметил ее, жалкую и одинокую, но в то же время девушка не могла отвести от Бьярки глаз.

Он словно почувствовал ее взор. Лучистые очи, осыпавшие ее теплыми искрами в утро накануне, вдруг показались двумя льдинками, блеснувшими с необъяснимой неприязнью. Взгляд юноши был настолько недружелюбным, что Гнеда, не выдержав, опустила ресницы. Внутри нее что-то оборвалось.

Когда Гнеда подняла голову, Бьярки и его подруги уже не было. Парни возводили огонь, языки которого поднимались выше и выше, и девушки, только что набравшиеся смелости для прыжка, в страхе прятались на груди своих любушек.

Гнеда опустилась на траву, и перед ее невидящим взором в вихре танцев и смеха завертелись тени. Мимо проносились волны девичьих волос, мелькали подолы рубах, сплетенные руки и цветы. Тут и там вдоль реки загорались новые костры. Вдалеке у отмели слышались голоса мальчишек, ведших лошадей на ночное купание.

Гнеда сидела в стороне, чувствуя себя чужой и лишней.

Резкое и неожиданное прикосновение вывело ее из оцепенения. На доли мгновенья девушку озарила радость надежды, которая тут же уступила место разочарованию. Перед ней стояла Пчелка.

– Гнедушка, вот ты где! Ты что, не рада меня видеть? Идем играть!

И она кинулась в водоворот праздника, словно в черное обманчивое лесное озеро. Девушка запретила себе думать о голубоглазом чужаке. Гнеда заставила себя смеяться, бегать, играть и петь вместе с остальными, влилась в общий поток легкости и веселья, в котором не должно быть места унынию и печали.

Бьярки скрылся, и Гнеда убеждала себя, что рада этому. Правильнее всего было забыть юношу вместе с небрежно подаренной им несбыточной надеждой. Но во время горелок, когда настал черед бежать двойке Гнеды, девушка, цепенея, узнала в ведущем Бьярки. Следуя обычаю, он стоял спиной к играющим и под всеобщий смех старался подсмотреть, кого ему предстоит догонять, пока остальные шутливо угрожали ему.

До слуха Гнеды как из-за стены стал доноситься хор дружных голосов:

Гори, гори ясно,
Чтобы не погасло,
Глянь на небо –
Птички летят,
Колокольчики звенят,
Раз, два, не воронь,
Беги, как огонь!

И когда последняя присказка сбилась в общий веселый выкрик, подруга бросила ее руку и кинулась вперед. Побежала и Гнеда. Сравнявшись с юношей, она краем глаза увидела (или ей только почудилось?), что он слегка растерялся, отступив на полшага, прежде чем сорваться с места…

У него было не больше мгновения, чтобы выбрать, кого из двоих догонять. Узнал ли он ее?

Гнеда неслась изо всех сил, но Бьярки мчался не за ней. Задыхаясь, она остановилась возле меты, после которой горельщик не имел права преследовать их дальше. Но у ее товарки не было ни малейшей надежды добраться туда. Сколько ей удалось пробежать, прежде чем сильные руки обвились вокруг пояса железным кольцом? Юноша торжествующе смеялся, обнимая беглянку со спины и касаясь щекой ее волос. Он посмотрел на Гнеду поверх головы своей хохочущей, лишь для виду вырывающейся добычи, крепко прижимая ее к себе. В глазах цвета горечавки была насмешка.

Постепенно игры стали сходить на нет, охотников прыгать через огонь более не находилось, и матери потихоньку несли к кострам сорочки, снятые с хворых детей.

Мужчины подожгли обвязанное берестой старое колесо от телеги и дружно спустили его с пригорка. Под одобрительные возгласы оно плюхнулось в реку и, потухнув, отправилось вниз по течению.

Гнеда сидела вместе с девушками и парнями, которые, отдыхая от игр, напевали тягучие, задумчивые песни. На душе было тоскливо. Хотелось отыскать Бьярки. Найти, налететь и ударить по щекам, стереть улыбку со смеющихся губ. Гнеда вздрогнула. Все это было похоже на наваждение. Разве он обещался ей? Разве обманул или обидел?

– Я пойду, – шепнула она Пчелке и, не дожидаясь ответа, поднялась с земли.

Людей на взлобке оставалось все меньше. Некоторые шли к воде ворожить, иные, как и Гнеда, отправлялись в лес. Девушка постаралась отойти подальше от остальных. Последнее, чего ей хотелось, – это натолкнуться на схоронившихся от чужих очей влюбленных, поэтому она свернула с тропы и двинулась по перелеску вдоль высокого каменистого берега.

– Негоже девице одной ходить в такую ночь, – раздалось прямо за ее спиной, и Гнеда едва не подскочила от испуга.

Темноволосый друг Бьярки смотрел на нее, изо всех сил стараясь не улыбнуться. Гнеда ни разу за вечер не видела юношу, успев позабыть о самом его существовании.

– Что тебя так потешает? – гневно спросила она, заметив его плохо скрываемое веселье.

– Сердитая ты тоже красивая, – сказал он.

Гнеда вспыхнула. Она знала, что не была красивой.

– Не злись, ты… – парень замешкался, подбирая слова, – ты глянулась мне.

– И когда только успела? – нахмурилась Гнеда и нырнула под распущенные косы березы.

Юноша последовал за ней.

– Я смотрел на тебя весь вечер.

– И решил подойти, только когда я осталась совсем одна? Для чего же?

Гнеда ускорила шаг, но друг Бьярки не отставал.

– Ты боишься? Я не трону тебя, клянусь! Только если сама не захочешь, – вкрадчиво добавил он.

Гнеда остановилась в изумлении от его дерзости. Она хотела было разозлиться, но юноша обезоруживающе приподнял свои соболиные брови, и девушка увидела, что глаза его были темно-зеленые у краешка и ореховые у самой зеницы.

– Побудь со мной немного, – тихо попросил он. – А потом я отведу тебя к матери.

Его пальцы незаметно нашли руку девушки, но Гнеда отдернула ее.

– У меня нет матери.

– Тогда к отцу.

– У меня нет отца.

– Думаешь, я обижу сироту?

Они молча шли вдоль берега. Внизу тускло мерцали переливы реки. Казалось, лес, камни, деревья – все было живым в эту ночь. Шорохи, приглушенный смех, обрывки песен и печальных криков неясыти, шуршание воды по камням, фырканье пьющих лошадей сливались воедино.

Гнеда улыбнулась, увидев, что нечаянно пришла к памятной рябине. Она опустилась на землю и прислонилась спиной к гладкому серому стволу. Только теперь девушка почувствовала, насколько устала за этот бесконечный день. Она припала щекой к шершавой прохладной коре и закрыла глаза. Когда она вновь открыла их, напротив горел небольшой костер. Бусое³⁰ небо нависало над задремавшим туманным лесом, где-то вдалеке занималась заря. Звезды дотлевали вместе с последними огнями Солнцеворота.

– Прости, я потревожил тебя, – негромко сказал юноша неожиданно близко. Он осторожно высвободил плечо, на которое во сне уронила голову Гнеда, и привстал подбросить дров. – Я боялся, что ты замерзнешь, от реки тянет холодом.

– Я заснула? – Девушка тщетно пыталась привести в порядок разбегающиеся спросонья мысли.

Он с усмешкой кивнул, снова подсаживаясь к ней.

– Да уж, показала, насколько я тебе полюбился.

– Нельзя сегодня спать, зачем ты не разбудил меня? – недовольно сказала Гнеда, вдруг осознавая всю свою уязвимость. Она провела непослушной рукой по занемевшей щеке, словно пытаясь стереть с нее вмятинки от его рубахи.

– Боишься, что замуж не выйдешь? – улыбнулся друг Бьярки одними губами.

Девушка нахмурилась и отстранилась от парня. В его очах вдруг стала происходить какая-то пугающая перемена. Они залоснились нехорошим, болезненным блеском, зеницы стали такими большими, что глаза казались почти черными.

– Знаешь, твои волосы точь-в-точь как мои. Когда они переплетаются вместе, их не отличить. Мы с тобой как лошади одной масти.

Он словно между делом провел тыльной стороной ладони по ее прядям. Гнеда затаила дыхание, настороженно ожидая, что будет дальше.

– Ты правда очень красивая, – понижая голос, сказал юноша, продолжая перебирать ее волосы.

Девушка смотрела на него не отрываясь. Все его черты, казавшиеся столь жесткими при первой встрече, смягчились, стали почти нежными. Возможно, сумрак угасающей ночи был тому причиной. Сейчас твердая грань подбородка делала его не надменным, а мужественным.

– Мне пора возвращаться, – заставила себя вымолвить Гнеда.

Она приподнялась, но парень не дал ей встать, удержав за руку.

– Не уходи! Я ждал, пока ты проснешься, – прошептал он. – Разве случайно ты осталась наедине со мной? Как доверчиво уснула, оставшись в моей власти… Ты и представить не можешь, как тяжко было терпеть тебя рядом, спящую, теплую, прильнувшую ко мне, – еле слышно выдохнул он осипшим голосом и придвинулся к ее лицу.

Сердце Гнеды забилось так громко, что его, должно быть, слышал и юноша. Его ресницы, длинные и черные, дрогнули, уста оказались вровень с ее губами. Широкая грудь вздымалась сильно и часто. Запах его кожи, пряный, медовый, древесно-смолистый, ворвался в ноздри. Девушка почувствовала, как твердь уходит из-под ног, а голова закружилась, словно она летела вниз на качелях. Обжигающе горячая рука легла на ее колено, и ткань рубашки медленно поползла вверх вслед за трепещущими пальцами.

Собрав всю волю, которая в ней оставалась, Гнеда с неожиданной силой оттолкнула юношу от себя. Здесь, под этой рябиной, она сидела с Катбадом и очень хорошо знала, что бы сделал ее друг с этим наглецом, если бы увидел его сейчас. Он бы свернул кулаком точеную скулу.

Не предполагая отпора, друг Бьярки едва не упал. Он стоял напротив нее на коленях и отрывисто дышал. В блестящих глазах на долю мгновения возникло смятение, но оно тут же сменилось гневом. Гнеда со страхом узнала этот властный, раздраженный неповиновением взор. Куда подевался ласковый парень, позволивший ей мирно уснуть на его плече? Был ли он?

– Я не сулила тебе ничего, – не своим голосом выговорила Гнеда.

– Я так не мил тебе? – сквозь зубы прошипел юноша, и она знала, что внутри него идет борьба.

– Ты обещал, что не тронешь меня.

Его ярость была почти ощутима. Гнеда замерла, боясь сделать неверное движение, словно он был не человеком, а диким зверем. Юноша все еще сидел перед девушкой со сжатыми добела кулаками и неотрывно смотрел в ее глаза. Вдруг он резко поднялся и, выругавшись, ринулся вниз к реке. Не сняв рубахи, с разбегу нырнул в воду, а Гнеда вскочила и что было духу побежала в деревню.

Он шел, слегка пошатываясь, словно после хмельного пира. Тело было разбитым и усталым, и хотелось лишь броситься на постель, утонуть в волчьем мехе и забыться долгим беспробудным сном. Но со злой досадой Бьярки вспоминал, что его ждут лишь холодный сеновал и вонючая овчина.

Все пошло не так. И верно – когда они выезжали со двора, из-под левой руки взграял ворон. Как глупо они отбились от остальных, и по чьей вине! Почему Ивару всегда надо делать по-своему, даже вопреки рассудку? И теперь отчего гуляние не в радость?

Весь день нутро Бьярки грыз какой-то маленький червячок. Ивар снова прогнул его под свою волю. Почему он захотел именно эту девчонку? Потому же, почему ему непременно нравилась та лошадь, которую выбирал Бьярки.

Проклятье!

За Ивара он был готов отдать жизнь, но Ивар же душил его. Почему Бьярки не сопротивлялся? Почему не мог отказать ни в чем, не мог перечить? Боялся? Разве Бьярки боялся кого-то? Разве не он выходил один на один с копьем на вепря? Разве не он первым встречал мечом раскосых сарынов? Разве прятался за чужими спинами в драке?

Бьярки со всей силы дернул попавшуюся под руку ветку и, разломив пополам, с ожесточением зашвырнул в сторону. Вдруг он остановился как вкопанный.

Что это, насмешка судьбы? Прямо ему навстречу плелась злосчастная девчонка. Одна. Босая и простоволосая.

Она тоже увидела юношу и замедлила шаг. Бьярки мрачно усмехнулся и продолжил идти. Она ведь была совсем еще подлетком. Тонкая, ни кровинки в лице. Смоляные волосы, брови, вычерченные углем, и глаза, блестящие и черные, как вороника, странно и зловеще выделялись в белом тумане, окутывавшем хутор. Может, она ведьма? Но он не боялся и ведьм.

Девчонка совсем замерла, не отрывая от юноши испуганного взгляда. Бьярки остановился в нескольких шагах и грубо, с презрением разглядывал ее.

Где же ты потеряла венок? Пустила по реке, гадая на суженого, или оставила под кустом, где миловалась с Иваром? То-то вся рубашка в траве.

Злые, ядовитые мысли застилали разум юноши. Он смотрел на ее губы и шею, жадно ища следы поцелуев. Наверное, она была еще теплая после объятий Ивара. Бьярки вспомнил вес тела девушки в своих руках, и по спине пробежал холодок. Ворот ее сорочки слегка отогнулся с одной стороны, и Бьярки хорошо видел маленькую ямку над ключицей. Она была совсем белая, непозволительно белая по соседству с загорелым лицом. Разглядел ли Ивар этот кусочек или обошел его стороной, когда ласкал ее? А может, желание захлестнуло его сильной и непреодолимой волной, не оставив времени на то, чтобы гладить ее, целовать покрывшуюся мурашками кожу…

В горле у Бьярки пересохло.

Девушка поежилась, словно могла прочесть его думы. Ее взгляд был такой кроткий, что ему захотелось дать ей пощечину. В этот миг он ненавидел девчонку всем сердцем.

Бьярки сглотнул.

– А, это ты, – его голос помимо воли прозвучал хрипло. – Угостила ягодкой моего брата?

Девушка еще больше побледнела, если только это было возможно. Ее брови беззащитно взлетели, и она быстро моргнула несколько раз. Юноше почудилось, что она покачнулась, словно он действительно ударил ее. В лице девушки произошла такая разительная перемена, что к кадыку Бьярки поднялся ком, мешавший сделать вдох.

Она неловко тронулась с места и торопливо, не глядя на него, прошла мимо нетвердыми шагами.

Бьярки растерянно стоял посреди спящей деревни и отчего-то чувствовал себя законченным мерзавцем.

8. Всадник в хорошем плаще

Что-то разбудило Гнеду. Был ли это чужой запах, или она ощутила на себе пристальный взгляд аксамитовых³¹ очей? Или присутствие постороннего, напряженное и бдительное, вторглось в ее сон?

Наступила пора сенокоса, и Гнеда спала крепко и глубоко, не помня себя от усталости. Нынче они с Пчелкой были дома первый раз за две седмицы, что провели в поле, и улеглись вопреки обыкновению поздно. Но нечто заставило девушку открыть глаза.

Сначала все вокруг показалось обычным. Из спящего хлева слышались тихие шорохи, у самого уха пищал докучливый комар, рядом тихо посапывала названая сестра, а с лугов доносилось мерное стрекотание козодоя. Гнеда уже начала было поворачиваться на другой бок, собираясь снова уснуть, когда вдруг заметила его. Человек, облаченный во все темное, сперва показавшийся лишь тенью, неподвижно стоял совсем близко. Настолько, что смог быстро протянуть руку в кожаной перчатке, накрыть ладонью рот девушки и подавить зарождавшийся крик. Хватка была сильной, почти болезненной. От резкого запаха мездры³² подступила дурнота.

Незнакомец склонился над ее лицом и приставил указательный палец к губам.

– Тише, – коротко приказал он. – Я не причиню тебе вреда.

Гнеда тяжело дышала, пытаясь справиться с ужасом и дрожью. Руки вцепились в солому, по спине проскользила струйка холодного пота. Глаза девушки уперлись в рукоять меча, выглядывающую из-под полы его плаща.

– Я пришел с добром, – спокойным и отчетливым шепотом произнес человек. – Если бы хотел убить тебя, мы бы уже не разговаривали. Ты мне веришь?

Гнеда дернула головой, пытаясь кивнуть. Он говорил свободно и без ошибок, но вместе с тем в его речи сквозило нечто неуловимое, выдававшее иноземца.

– Я уберу руку, а ты выслушаешь меня и не станешь никого будить, – то ли как приказ, то ли как заклинание вымолвил незнакомец.

Девушка сглотнула и моргнула в знак согласия. Чужак медленно разжал пальцы, но Гнеда чувствовала его напряжение, понимая, что он готов в любой миг снова заставить ее онеметь.

– Те люди, они снова напали на твой след. Ты больше не можешь здесь оставаться. Я пришел, чтобы забрать тебя.

Девушка приросла к месту, не в силах свести с незнакомца испуганных глаз. Этот человек встречал осень своей жизни. Убранные назад золотистые волосы были кое-где тронуты сединой, но даже тень наброшенного на голову куколя³³ не могла скрыть утонченное, правильное лицо. Он относился к какой-то редкой, не принадлежащей миру Гнеды породе.

– Ты предлагаешь мне помощь или пленяешь меня? – еле выговорила она.

– Я не пленяю тебя. – Его бровь едва заметно приподнялась, словно чужака позабавило ее предположение.

– И я могу отказаться?

– Можешь, – мрачно усмехнулся незнакомец. – Но тогда придут они. И скоро.

– Зачем?

– Не думаю, что ты хочешь услышать мой ответ. Ты уже видела их однажды. Что говорит твое чутье?

Гнеда почувствовала, как едва успокоившиеся было руки снова начали мелко трястись.

– Лошади у реки. Нужно отправляться немедленно. – Он с неожиданной легкостью сбежал по лестнице и направился к выходу. – Собери только необходимое. И не совершай безрассудств, – добавил незнакомец, словно прочитав мысли Гнеды. – Если тебе дорога эта семья, то уйти как можно скорее – лучшее, что ты можешь для них сделать.

Девушка бросила отчаянный взгляд на Пчелку, но та безмятежно спала. Медленно, словно в полусне, Гнеда спустилась с сенника, стараясь не шуметь. Проходя мимо избы, замешкалась, раздумывая, не разбудить ли Вячко. Но что он, простой хлебопашец, мог противопоставить этому человеку или тем всадникам, сильным и оружным? Да и разве был выбор у Гнеды? Кто знает, что сделает незнакомец, если она откажется идти с ним? Даже если он враг, заманивающий в западню, одна мысль о том, что он причинит зло семье Твердяты, вызывала у Гнеды ужас.

Девушка минула сонный двор и нашла пришельца у реки. Он снимал с привязи коней.

– Эти люди приходили за мной?

– Если ты сомневаешься, почему бежала сюда? – спросил незнакомец, не отрываясь от своего занятия.

Откуда он столько знал о ней?

– Кто они? Что им надо?

– Долгий разговор. После.

– Что, если ты один из них?

Человек коротко глянул на Гнеду и усмехнулся.

– Если бы я был одним из них, поутру тебя бы нашли задушенной на сеновале.

Гнеда похолодела и напряженно всмотрелась в него. Высокий открытый лоб, прямой выдающийся нос, жесткая, готовая искривиться в насмешке, черта губ. Янтарные глаза, светящиеся умом и властностью. Чистая кожа, тронутая сетью мелких морщин, особенно у рта и надломленных бровей.

Вдруг девушку осенила догадка, заставившая ее пошатнуться. В глазах потемнело, и она дрожащим от волнения голосом спросила:

– Господин, ты мой отец?

Чужак замер и изменился в лице. Он оставил не до конца отвязанный повод и внимательно посмотрел на девушку. Молчание казалось Гнеде вечностью, а он все взирал на нее, словно не решаясь ответить. Наконец незнакомец сглотнул, будто что-то мешало ему говорить, и произнес смягчившимся голосом:

– Нет. Я не твой отец. Но я знал его. Это я привез тебя Домомыслу.

– Ты? – воскликнула Гнеда.

– Я Фиргалл из народа сидов. Мой отец – князь Ангус, властелин Дрогеды. Я последний, кто видел твоего отца живым, и я поклялся спасти тебя. А теперь явился, чтобы сдержать свое слово. Пора отправляться. Обещаю, я все расскажу тебе. Но нам нужно добраться до безопасного места, здесь более нельзя задерживаться.

Гнеда вернулась во двор на негнущихся ногах. Тихо, чтобы не разбудить спящих, вошла в дом и осторожно открыла большой ларь, куда Твердята положила на сохранение скромные пожитки своей молочной дочери. Непослушными руками девушка отделила несколько рушников, мешочек с монетами и своими небогатыми украшениями, рубаху и завернула их в холстину. Бесшумно прикрыв крышку, Гнеда окинула прощальным взглядом избу. Сердце стиснуло скорбью. Она только успела привязаться к семье Твердяты, только отведала на вкус настоящей, путной жизни.

Подавив тягостный вздох, девушка вдруг, повинуясь внезапному порыву, легко вскочила на лавку и схватилась рукой за матицу³⁴. Она еще увидит их, обязательно увидит. А пока пусть дорога ее будет прямой и удачной, куда бы ни вела.

Вернувшись к ожидавшему ее Фиргаллу, Гнеда отдала ему сверток.

– Я не попрощалась с ними, ничего не сказала Пчелке. Что подумает Кузнец? Да он с ума сойдет, когда узнает, что я просто бесследно пропала! – спохватилась она.

– Так даже лучше, – бросил ее спутник, быстро запрятывая вещи в переметную суму. – С того, кто ничего не знает, и спроса нет. Верхом ездить умеешь?

Девушка нахмурилась. Он нисколько не сочувствовал ей, и эта черствость покоробила Гнеду. Она с тоской посмотрела на сенник, в котором спала ничего не подозревающая подруга.

– Да слышишь ли ты меня? – раздраженно переспросил Фиргалл. Он подошел к девушке и в упор посмотрел на нее из-под сведенных бровей. – Мои люди видели их в трех поприщах³⁵ отсюда. Если ты считаешь, что это детские забавы, то зря. Тебя хотят убить. – Сид отчеканивал слова бесстрастно, и от этого Гнеде стало еще страшнее. – Они не остановятся ни перед чем. Что, если в одну прекрасную ночь дом твоей кормилицы сгорит вместе со всеми домочадцами просто потому, что они имели глупость пустить тебя под свой кров? Или у Кузнеца под пытками станут выведывать, куда ты исчезла?

Гнеда сглотнула.

– Верхом… Да у нас с Домомыслом и козы-то не было, не то что лошади, – пробормотала она.

Фиргалл кивнул, словно не ожидал ничего иного, и молча подставил ей скрещенные руки, помогая взобраться в седло. Гнеда боязливо ухватилась за луку. Вороной конь скосил на нее блестящий глаз, и девушке почудилась в его взгляде совсем человеческая усмешка.

Не произнося ни слова, Фиргалл тем временем точными, отмеренными движениями подогнал стремена и вставил в них ступни девушки. Гнеда с облегчением увидела, что желваки на его скулах постепенно расслабились. Он сунул ей в руки повод и, властно взяв коня за морду, что-то быстро сказал ему на незнакомом девушке языке.

– Его зовут Пламень, – обратился он к Гнеде. – Он молод и иногда под стать своему имени бывает горячим, но это очень смышленый конь. Будь с ним смелее.

С этими словами Фиргалл оседлал своего серого жеребца и двинулся в путь. Пламень послушно устремился за собратом. Гнеда растерянно смотрела на проплывающие мимо домики, утопающие в синих складках холмов. Звезды поблескивали, равнодушно провожая всадников холодными немигающими очами.

Какое-то время спутники ехали по большой дороге, но затем свернули на извилистую лесную тропу. Поначалу Гнеда была взбудоражена произошедшими событиями, страхом, словами чужака, запахами и звуками ночного леса. Она никак не могла поверить, что совсем скоро откроет тайну своего рождения. Этот человек утверждал, что знал ее отца!

Но вслед за возбуждением понемногу приходило утомление путешествием и нескончаемыми мыслями и догадками. Кроме того, ездить верхом Гнеда почти не умела, и с непривычки каждый камень на дороге отдавался болью в ногах и спине. Благо Пламень покорно бежал вслед за вожаком, не доставляя девушке хлопот.

Фиргалл вел себя отчужденно, не пытаясь заговорить со своей подопечной или как-то приободрить ее, всецело сосредоточившись на дороге, но возле него Гнеда чувствовала себя спокойно.

Трудно сказать, сколько прошло времени. Мерная тряска убаюкивала, притупляя чувства, и, должно быть, Гнеда задремала. Она пришла в себя оттого, что Фиргалл, свесившись со своего седла, легонько потряхивал ее за плечи.

– Не спи, мы почти на месте. – Его голос звучал мягче, чем прежде, а глаза смотрели уже не так сурово. Быстрым движением он скинул с плеч свой плащ и обернул его вокруг Гнеды. – Замерзнешь.

Девушка огляделась. Тропа сузилась, будто уклоняясь от нежеланных объятий деревьев, жадно протягивавших к ней со всех сторон свои ветви. Рассветало, и ненастное утро кутало деревья сизым покровом тумана. Гнеде и вправду стало зябко, начинало моросить.

Вдруг Фиргалл резко осадил лошадь. Впереди среди чащи замаячила смутная тень, послышался глухой топот копыт. Сон сразу слетел с Гнеды, когда она увидела, как ее спутник схватился за ножны, но через мгновение напряженные плечи сида опустились, и он повернулся к девушке:

– Свои!

К ним подъехал всадник. Это был нестарый человек с озабоченным лицом. Он поклонился Фиргаллу, обнажив не по возрасту седую голову, и начал что-то торопливо говорить ему вполголоса. Гнеда хмуро разглядывала его потрепанное кожаное налучье³⁶, привешенное у левого бока.

– Все обошлось, мы прибыли, видишь? – словно утешая его, сказал Фиргалл. – Разведай, нет ли за нами следа.

Человек покорно кивнул и тронул коня. Проезжая мимо девушки, он быстро посмотрел ей в глаза, но тут же поспешно отвел взгляд.

Они отправились дальше и вскоре выехали к избушке, затерянной среди мрачного ельника. Не успели спутники остановиться, как к ним выбежал крепкий высокий юноша.

– Господин! Хвала Небесам! – воскликнул он, беря коня Фиргалла под уздцы. – Мы уже отчая…

– Будет, будет, Хотьша, – оборвал его тот. – Помоги лучше нашей гостье.

Хотьша расторопно привязал повод к тыну и метнулся к Гнеде, чтобы снять ее с седла. Девушка почувствовала небывалое облегчение, наконец оказавшись на земле. Человек Фиргалла показал ей, где можно умыться и оправиться с дороги, а сам занялся лошадьми. Освежившись и согнав остатки дремоты, Гнеда нашла своего спутника в доме, где для них уже был собран завтрак.

– Ешь, – отрывисто велел он.

– Где мы? – спросила девушка, опускаясь на лавку и не думая притрагиваться к пище.

– Мой дозор. Тут сидят верные люди. Собирают вести, выполняют поручения. Здесь мы можем передохнуть и поговорить.

– Господин, ты расскажешь мне?.. – Глаза Гнеды лихорадочно блеснули.

Фиргалл кивнул. Он глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и начал.

9. Родители

– Это нелегкий для меня разговор. Но что ж, ты долго этого ждала. Пятнадцать лет назад я постучал в двери Вежи, хранителем которой был Домомысл, ставший твоим опекуном. К той поре твоих родителей уже не было в живых. Пятнадцать лет назад в этих землях случилось то, что люди Залесья назвали замятней. И твой род оказался в самой ее середине.

Знаешь ли ты о том, как Войгнев, нынешний князь, сделался правителем вашей земли? Он убил своего побратима, князя Яромира, и замучил в заточении его жену, прекрасную Этайн, не добившись ее любви. Так их единственное дитя осталось круглой сиротой. Войгнев осиротил тебя, Гнеда. Ты – дочь Яромира и Этайн, последняя из рода Бориветричей.

Фиргалл молча смотрел на окаменевшую девушку, давая ей время осознать услышанное.

Несколько мгновений Гнеда не могла не только вымолвить ни слова, но и дышать, и лишь когда перед очами полетели белесые искры, девушка, опомнившись, сделала несколько лихорадочных вдохов, так что на глазах выступили слезы. Сид продолжал бесстрастно взирать на нее, сложив на груди руки.

– Как я оказалась у тебя, господин? Кто ты? – тихо спросила Гнеда, когда почувствовала, что снова может говорить.

– Не зови меня господином. Мы с тобой оба княжьи отпрыски. Ровня.

Фиргалл отвел от нее помрачневшие глаза.

– Я любил твою мать, – наконец промолвил он. – Этайн, как и я, принадлежала к племени сидов. Я веду род из северной ветви, Этайн происходила из южной. В знак дружбы между нашими домами мой отец, князь Дрогеды, отдал меня на воспитание в Ардглас, столицу южных земель, ко двору князя Аэда, отца Этайн. Аэд любил меня как собственного сына и всегда прочил в супруги Этайн, но судьба распорядилась иначе. Злой рок занес ладью Северянина в наши моря, и он, будущий князь Залесья, увез в свою страну сердце твоей матери. Спустя несколько месяцев Яромир прислал посольство со сватами, и вскоре Ингвар и Этайн стали мужем и женой, а затем князем и княгиней.

– Ингвар?

– В роду твоего отца было принято давать два имени, одно – залесское, другое – свеннское, употреблявшееся в домашнем кругу. Так потомки Бориветра отдавали дань своей северной родине. Я расскажу тебе в свое время о твоих предках.

Гнеда быстро кивнула, и Фиргалл продолжил:

– Когда Этайн отвергла меня, я стал ей братом. Она поверяла меня в свои дела, и наша дружба не прекращалась и на расстоянии. – Сид задумался, прищурившись. Его пальцы мягко постукивали по грязной, давно не скобленной столешнице. – Бывают на свете такие ранимые, теплолюбивые цветы, которые нельзя по чьей-то прихоти грубо вырвать и пересадить в другую землю – холодную и каменистую. Они не приживутся. Замерзнут в первый же утренник. Их побьет градом или сломает злым ветром. Так вышло и с твоей матерью. Этайн была слишком прекрасна для сурового северного края. Слишком добра. Слишком бесхитростна. Все это погубило ее.

Когда Яромир вернулся в Стародуб с молодой женой, многие были сражены ее красотой, умом и ласковым обхождением. Но сильнее других – Войгнев. Ближник твоего отца. Побратим. Предводитель княжеской дружины.

Войгнев воспылал к княгине преступной страстью. Она настолько помрачила его разум, что он сам возжелал сделаться правителем всего Залесья и супругом Этайн, хотя у него уже была достойная жена, родившая ему первенца.

Долго вынашивал Войгнев в черном сердце предательское намерение, и наконец стечение обстоятельств помогло ему. Князь отправлялся в Степь, и Войгнев под благовидным предлогом остался в стольном городе. Яромир завещал побратиму заботиться об Этайн и своей дочери Яронеге, не прожившей еще своей первой зимы, о двух сокровищах, без которых не мыслил жизни. Князь не догадывался, что собственной рукой рушит свое счастье.

В отсутствие Яромира Войгнев сумел незаметно захватить власть, поставить всюду своих наместников, заполонить своими людьми княжеский двор. Он стал ходить за Этайн по пятам, пытаясь уговорить ее предать мужа. Слишком поздно поняла княгиня коварные замыслы негодяя, слишком чиста и невинна, слишком благородна она была. Войгнев отрезал ее от всех близких людей, не допуская верных слуг. Этайн день ото дня теряла силы, она плакала по своей дочери и супругу, по своему народу и отцу, по своей земле, по всему, что больше так и не увидела. Она зачахла, словно нежный росток, лишенный солнца и дождя. Войгнев погубил свою любовь, и ему осталось лишь рыдать над бездыханным телом. Этайн умерла от тоски, так и не дождавшись мужа.

До князя все же дошли слухи о том, что творится в его дворе, и он со всей возможной и невозможной скоростью поспешил домой. Увы, было слишком поздно. Яромир нашел лишь могилу, уже заросшую молодой травой.

Велик был гнев и безгранично горе князя. Но из-за спешки он вернулся в Стародуб лишь с малой дружиной. Слишком скудны были его силы, и он не мог противостоять захватчику. Войгнев очерствел, свою скорбь он утопил в жажде власти и только одного желал теперь: уничтожить род Яромира, вырвать с корнем все воспоминания о нем и самому править его землями.

Жгуча была ненависть между ним и князем. Оба винили друг друга в гибели Этайн.

Все происходило слишком быстро в этой череде несчастий, и я не успел предотвратить беду. Когда мы с братьями Этайн прибыли в Стародуб, все самое худшее уже случилось. Я нашел твоего отца в собственной опочивальне, истекающим кровью. Перед смертью он успел сказать, что его ранил Войгнев. Умирающий князь попросил меня лишь об одном. Защитить свою дочь, которую укрывали верные слуги.

Гнеда сидела, уставив невидящий взгляд перед собой.

– Мое настоящее имя, – осипшим голосом вымолвила она и остановилась, словно собираясь с силами, чтобы произнести его вслух, – Яронега?

Фиргалл улыбнулся одним уголком рта и кивнул.

– Ты не любил моего отца? – тихо спросила она.

– Не любил? – Губы сида сомкнулись в жесткую черту. – Твой отец был храбрым и отважным воином. Не самым лучшим правителем. Плохим супругом. Но его любили люди. Ты очень похожа на него. – Он пристально посмотрел на Гнеду. – И гораздо меньше на мать, – добавил сид вполголоса, отведя взор от девушки. – Мне не за что любить его. Он забрал у меня женщину, составлявшую весь смысл моей жизни, и не сберег ее.

Голос Фиргалла стал тихим, и в глубине янтарных глаз Гнеда увидела отсвет такой черной ненависти, что невольно съежилась.

– Что случилось после того, как отец… князь… когда его не стало?

– Яромир умер на моих руках, но я не успел погрести его тело, как подобало упокоить князя. В ближних чертогах уже слышались топот ног и бряцание оружия. Войгнев дал приказ разыскать единственную оставшуюся в живых из рода его врага. Мне не оставалось ничего иного, как спрятать младенца за пазуху и выбираться с княжеского двора.

Я был готов к подобному исходу, поэтому мой конь и горстка преданных людей ждали неподалеку. Чудом я ушел от преследователей, чудом сумел увернуться от мечей, обрушившихся на меня со всех сторон. Провидение вело меня и защищало тебя. Прорвавшись через стражей у ворот, я вскочил в седло. Знал, что за мной немедля снарядят погоню, и замучил коня до полусмерти. Мои враги шли по следу, а силы были на исходе. Я боялся погубить тебя, ведь ты была совсем крошкой и нуждалась в питании и сне. Но в твоей груди бьется сердце князей, и оно помогло выдержать скачку. До владений сидов было слишком далеко, и ни одна лошадь не домчала бы нас туда. Я добрался до Суземья и решился на единственно возможное: мне было известно, что в одной из деревушек, в старой Веже, оставшейся там еще от крепости Первых Князей, живет достойный человек по имени Домомысл. Слава врачевателя и ученого мужа шла впереди него, достигнув и меня, и, хотя я никогда прежде не встречался с ним, мысль о том, что я могу поручить ему твою жизнь, родилась мгновенно. Так ты и оказалась в глуши, вдали от вотчины, и воспитывалась как подкидыш.

Я не мог твердо знать, что враги не найдут тебя, но и вернуться за тобой не посмел – так я еще вернее мог погубить тебя. Мне оставалось лишь ждать и внимательно, но тайно наблюдать за тем, как ты растешь. И я понял, что не ошибся в выборе. Домомысл чувствовал, что ты не простое дитя, и старался вложить в тебя как можно больше. Ты ведь и сама ощущала свою особость, не так ли? Но если раньше это угнетало тебя, отдаляя от людей, то теперь все изменилось. Я беру тебя под свою опеку.

– Значит, всадники, что ищут меня, – люди Войгнева? – вымолвила Гнеда.

– Нет. – Фиргалл сцепил обе руки в кулак перед собой. – Войгнев искал тебя первое время, но после до него стали доходить слухи о гибели младенца. Кроме того, рассудив, он справедливо посчитал, что ты не представляешь для него опасности. Даже если дочь Яромира вырастет, она будет всего лишь женщиной, не имеющей прав на престол, не умеющей сражаться и не отваживающейся мстить. Нет, Гнеда, тебя ищут другие люди. Родичи твоей матери. Твой двоюродный брат Финтан.

– Финтан, – повторила Гнеда, запоминая имя своего врага. – Но почему? Чем я ему помешала?

– Боюсь, одним своим существованием, – мрачно усмехнулся Фиргалл. – У Аэда не осталось прямых наследников, Этайн и оба его сына умерли, поэтому престол должен перейти к кому-то из внуков. По старшинству ты стоишь перед Финтаном.

– Но разве женщина может наследовать?

– Нет, но только если она не замужем. Самому жениться на тебе Финтану не позволяет близкое родство, а дожидаться, пока это сделает другой охотник за наследством деда, он не станет.

– Другой охотник?

– У Аэда было три брата, и младший из них сделался княжичем-изгоем, лишенным надежды на престол Ардгласа. Ему досталась Корнамона, надел на окраине княжества, пустынный клочок земли во мху, болотах и камнях. Он был горько обижен судьбой и воспитывал своих детей в упрямой вере в необходимость восстановить, как ему казалось, попранную справедливость. И кажется, такая возможность, наконец, представилась. Детей у Аэда не осталось, зато у изгоя вырос внук по имени Бран, имеющий надежду на заветный стол двоюродного деда. Так между Финтаном и Браном началась незримая война. И они вспомнили о тебе.

– Бран, – прошептала Гнеда, запоминая еще одно имя из своего рода.

– Ворон, если переводить на ваш язык. Пока еще вороненок. Он получит законное право на престол, лишь женившись на тебе. Вы – троюродные брат и сестра, и между вами, по обычаям сидов, возможен союз. Став мужем старшей внучки, Бран займет положение старшего внука, а значит, оставит Финтана ни с чем.

– Но зачем убивать меня? Я не собираюсь становиться ничьей женой, я просто скажу им, что отказываюсь и не буду никому мешать… – Девушка запнулась, прерванная неожиданным смехом своего собеседника.

– Твое простодушие могло бы сойти за добродетель, но теперь оно будет стоить тебе жизни. Неужели ты полагаешь, что кто-то станет спрашивать твоего согласия? Речь идет о власти, о богатстве, о старых обидах. Для обоих братьев ты не ценнее рабыни. Ты – вещь, которую один старается заполучить, а второй – уничтожить.

– Но ведь ты сказал, что мой дед жив? Почему он не забрал меня?

Сид отвел взгляд и мрачно усмехнулся.

– Твой дед… Что ж, верно. Стоило ему лишь пошевелить пальцем, как его внучка оказалась бы под княжеским покровительством, на которое бы никто не смел посягнуть. Но вместо этого она должна была расти вдали от родичей, у чужого человека, без надежды вернуть свои истинные имя и место. – Уста сида сжались, а глаза злобно заблестели из-под прищуренных век. – Сильнее меня Этайн мог любить только ее отец. Когда он узнал, что его единственной дочери не стало, с ним произошло потрясение. Это не выразить словами. Мир перестал для него существовать. Была одна лишь боль. Тупая, наполняющая сердце до самых краев боль. – Гнеда нахмурилась, неловко сознавая, что слышит случайную исповедь. – Но даже боль не может быть бесконечной. На смену ей пришел гнев. Ожесточение. Жажда мести. Главным виновником случившегося для него стал Ингвар, увезший Этайн, а затем оставивший на погибель с этим псом. – Верхняя губа сида дернулась. – Но Ингвар уже понес свою кару. – Его глаза мстительно сверкнули. – Когда я прибыл ко двору Аэда с вестью о том, что его внучка жива, он не захотел меня слушать. Для него девочка была не внучкой, не дочерью Этайн, нет. Она была «отродьем Северянина».

– Это несправедливо! – не удержалась Гнеда. – Ведь во мне течет и его кровь. Так не бывает!

– Ты так полагаешь? – холодно усмехнулся Фиргалл. – Поверь, бывает гораздо, гораздо хуже. Твой дед, по крайней мере, не снарядил на тебя охоту. Не пригрел, чтобы потом отшвырнуть, расплатиться тобой в удобный миг, как живым товаром, в своей игре. – На его лице промелькнула смесь горечи и презрения. – Он просто оставил тебя в покое, стерев из памяти. Но не из рода. Такое даже князю неподвластно. И ты должна вернуться. Занять свое место. Этого бы хотела Этайн.

Гнеда смотрела прямо перед собой, потрясенная услышанным. Всю жизнь она страдала от того, что была безродным подкидышем, кукушонком. И вот у нее вдруг появились родичи. Презиравшие ее и желавшие ей смерти.

– А у моего отца?

Сид помотал головой.

– Не осталось никого.

– Что же мне делать?

– Самой распорядиться своей жизнью. Не дать себя в обиду. Доказать своему деду, что ты не только дочь его врага, но и наполовину сид. Стать той, кем ты являешься.

– Кем я являюсь? – прошептала Гнеда, подняв затуманенный слезами взор на Фиргалла.

– Ты – наследница двух славных родов. В тебе течет кровь двух великих народов. Все дороги открыты перед тобой, и я здесь, под твоей рукой, чтобы вывести тебя на любую из них. Но для начала мы должны укрыться в безопасном месте. Люди Финтана рядом. Нам нужно добраться до моей вотчины. Там он не посмеет напасть.

10. Встречи приятные и не очень

Они выдвинулись в дорогу с закатом. Накануне Фиргалл велел Гнеде отдохнуть, но днем спать было непривычно, да и сон совсем не шел после утреннего рассказа сида. И лишь к вечеру, уставшая и измученная своими мыслями, девушка задремала, свернувшись на жесткой скамье.

Когда Гнеда очнулась от мягкого, но требовательного прикосновения, она нашла на своих плечах знакомый темно-зеленый плащ.

– Пора, – негромко сказал Фиргалл и протянул ей сверток. – Переоденься.

Девушка почти не удивилась, обнаружив, что сид приказал ей облачиться в мужскую одежду. Пожалуй, ехать верхом в ней было куда удобней, а еще такой наряд хоть ненадолго, но запутает тех, кто идет по ее следу.

Когда Гнеда появилась перед Фиргаллом в новой личине, он еле уловимо побледнел, а в глазах промелькнуло странное чувство. Неприязнь? Страх?

Девушка растерянно коснулась шапки, под которую спрятала косу.

– Что-то не так? – робко спросила она.

– Ты очень похожа на отца, – лишь тихо вымолвил сид.

Гнеда хотела вернуть ему плащ, но Фиргалл задержал ее протянутую руку.

– Оставь себе.

Ехали молча. Впереди седой, которого спутники словно в насмешку называли Воронцом. В середине – сид и Гнеда. Позади – Хотьша.

Они сторонились больших дорог, выбирая торные тропы. Днем, подыскивая укромные места, останавливались на отдых и сон, с закатом солнца продолжали путь. В ясную погоду небо раскидывало над ними аксамитовый шатер, в котором тихонько позвякивали хрустальные звезды, а ветер ворошил по обочинам серебро полыни. Месяц ветшал, и синие тени стелились вдоль тропы, кутая вершников непроглядной мглой. Иногда низкая пелена облаков опускалась им на плечи, и с недалекого болота приносило волглый тепловатый воздух и тревожащий крик полуночницы-выпи, похожий на свист ветра в пустом кувшине.

В ненастные ночи Гнеде удавалось задремать под полами теплого плаща. Моросило, и запах намокшей шерсти, сплетшийся с остававшимся на ней запахом Фиргалла – непривычным, но уже не чужим, – создавал странное ощущение уюта.

Гнеда с трудом засыпала днем и искренне завидовала своим спутникам, которые, оставив дозорного, тут же, на голой земле, погружались в крепкий сон.

Но чем дольше они ехали, тем безрадостней становилось на душе. Сид остерег Гнеду, что его люди не знают и не должны узнать о ней сверх того, что по какой-то причине Фиргалл взял ее под свою защиту. Они почти не оставались наедине, и это лишило девушку возможности продолжить начатый разговор и задать вопросы, которых день ото дня только прибавлялось.

Более того, Гнеде казалось, что ее стараются не замечать. Воронец и Хотьша избегали смотреть ей в глаза. Они были почтительны и вежливы, но держались на расстоянии. Несколько раз девушка ловила на себе искоса брошенный взор юноши, словно он пытался понять, что ценного могло быть в этой невзрачной недолетке³⁷ для его господина. Но после двух перехваченных Гнедой взглядов Хотьша и вовсе перестал обращать на нее внимание. Это наводило думы о том, что ее просто терпят, – все, начиная от сида, вынужденного повиноваться данному когда-то слову, до Пламеня, который совершенно не слушался ее, меж тем охотно подчиняясь остальным.

Когда путешественники наконец выехали к горам, отделявшим Залесье от земли сидов, шла третья седмица дороги. Во всяком случае, так рассудила Гнеда, в голове которой к этому времени уже начали путаться дни и ночи. Луна давно поблекла, но Фиргалл никак не отдавал приказа к остановке. Лес редел, и спутники неторопливо проезжали по молодой дубраве, за которой виднелись очертания каменных отрогов. Сквозь причудливое кружево листвы тут и там прорезались первые лучи восхода, сухой терпкий воздух бодрил после утомительного ночного перехода.

За все время, проведенное в пути, они не встретили ни единой помехи. Не было ни намека на преследование, и Гнеда совсем перестала бояться, чувствуя себя среди троих мужчин в полной безопасности. Тем удивительнее для нее была постоянная и мнящаяся чрезмерной бдительность сида. Его взор беспрестанно двигался, ощупывая каждый куст, каждый валун, повсюду выискивая притаившуюся угрозу. Присутствие Фиргалла было неощутимым, тем не менее девушка всегда находила его на расстоянии вытянутой руки. И теперь, проезжая по тенистой опушке и щурясь от солнечных проблесков, она с нетерпением думала о привале, то и дело выжидающе поглядывая на сида.

Внезапно прямо перед ними точно из-под земли выпорхнула птица. На несколько мгновений она зависла в воздухе, растопорщив лезвия перьев и яростно махая крыльями, а затем сердито уселась на ветку над тропой, словно преграждая ее собой, и разразилась громким злобным треском. Это была крупная сойка. Ее рыжеватый хохолок воинственно распушился, подбитые бирюзой крылья взъерошились.

Все четверо замерли, растерявшись от непредвиденного нападения. В голове Гнеды промелькнула мысль о том, что, должно быть, они потревожили гнездо с выводком, иначе зачем обычно таящейся от людей птице так откровенно обнаруживать себя…

– Назад! – вдруг услышала девушка приглушенный окрик, успев удивиться, как незнакомо прозвучал голос сида.

В то же мгновение совсем рядом раздался тугой свист, но Гнеда уже летела вниз, повинуясь грубому удару Фиргалла, сбившему ее с лошади.

– Воронец, лучник! – раздалось откуда-то сверху.

Девушка упала ничком и теперь испуганно приподнималась на руках, опоминаясь от обиды и боли. Оглянувшись, она увидела, что спутники взяли ее в полукружье. Всмотревшись, Гнеда похолодела и подобралась. На них наступало трое всадников.

Поблизости снова прошипело, и девушка в ужасе распростерлась по земле. Гулкий толчок раздался совсем рядом, и, покосившись, Гнеда увидела, что в локте от ее лица из травы выросла стрела. Она мелко дрожала, вызывающе потрясая орлиным оперением.

Со стороны ее защитников послышались крики и лязганье оружия. Фиргалл оставался в седле, тогда как Хотьша сшибся с противником, и оба оказались внизу.

Не зная, как поступить, Гнеда начала озираться, и в это самое время сверху послышались шуршание листвы и треск веток. Девушка даже не успела поднять головы, когда прямо напротив из ниоткуда, словно свалившись с небес, возник человек. Его лицо было вымазано сажей и грязью, из волос торчали листья и птичьи перья, но самыми дикими казались глаза, светло-серые, схваченные черным кольцом по краю. Это были глаза волка на лице человека.

– Фиргалл! – не помня себя от ужаса, закричала Гнеда.

– Не бойся! Это мой сын, – отозвался сид, хотя девушка могла поклясться, что он даже не обернулся в их сторону.

Гнеда перевела ошеломленный взгляд обратно на незнакомца. Тот расплылся в совсем не подходящей событиям улыбке и, схватив ее за руку, без труда поставил на ноги, одновременно задвигая себе за спину. Заслоняясь небольшим щитом, он, приседая, попятился, подталкивая к тому же девушку. Гнеда, тут же вцепившаяся в юношу мертвой хваткой, с готовностью повиновалась. Едва они сравнялись со старым дубом, сын Фиргалла молниеносно сгреб девушку в охапку и затолкнул ее за дерево. Гнеда с удивлением поняла, что очутилась в дупле – небольшом, но достаточно просторном, чтобы, сжавшись в комок, уместиться в нем.

– Сиди в печке, пирожок, – прошептал юноша, – вот тебе заслонка.

Он сунул в ее руки свой щит и, снова улыбнувшись, беззвучно исчез. Гнеде оставалось только сделать, что было велено, и, едва живая от страха, она затаилась, судорожно сжимая деревянную ручку.

Дупло оказалось сухим. Дубовые листья похрустывали под ногами, крепко пахло старыми желудями. Гнеда старалась прислушиваться, но в ушах гремели лишь собственное сбитое дыхание и бешеный стук сердца. Усилием воли она заставила себя немного успокоиться, а затем приникла к стволу.

Звуки извне доносились внутрь дерева гулко и искаженно. И все же Гнеда различала грохот ударов, топот, отдаленные выкрики. В какое-то мгновение она отчетливо услышала яростный крик сойки, совсем как тот, за миг до нападения.

Шум драки то приближался, то снова удалялся. Сколько так продолжалось, Гнеда не ведала, но вдруг ей почудилось, что раздался стук множества копыт, сначала рядом, а потом все дальше и дальше, пока совсем не стих. Девушка насторожилась. Не слухом, а каким-то звериным чутьем она ощутила приближение человека. Гнеда съежилась, но тут же волна облегчения накрыла ее вместе с переливами звонкого, радостного голоса:

– Вылезай, пирожок, не то подгоришь!

Девушка выпорхнула из убежища, едва не сбив с ног своего освободителя.

– Будет, будет. Все позади, – тихо проговорил он, прижав к себе дрожащую Гнеду.

Юноша бережно вывел ее из укрытия. Всхлипывая и размазывая по лицу слезы, девушка со страхом огляделась. Мужчины приводили себя и лошадей в порядок. Хотьша вел из дубовой рощи испугавшегося и ускакавшего прочь Пламеня. Воронец перетягивал рану на руке. Фиргалл твердой поступью приблизился к ним и крепко взял Гнеду за плечи, внимательно заглядывая ей в лицо.

– Испугалась? – Его всегда безупречно причесанные волосы были всклокочены, лицо покрыто испариной, ворот рубахи порван. – Мы отогнали их. Нужно добраться до перевала, там начинаются земли моего отца, они не посмеют сунуться дальше. Идем!

Сид слегка подтолкнул девушку к Хотьше, державшему наготове подрагивающего Пламеня. Гнеда растерянно обернулась на того, кого Фиргалл назвал своим сыном и коего теперь не замечал. Юноша покорно стоял, пока остальные рассаживались по седлам. Девушка нахмурилась и взглянула на Воронца и Хотьшу, но те вели себя так, словно происходящее было в порядке вещей.

Фиргалл уже подошел к своему коню, когда его тихим голосом окликнул сын. Сид вдруг резко повернулся к нему и неожиданно принялся яростно кричать.

Гнеда ни слова не разумела в наречии сидов, но не требовалось быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что, ничуть не смущаясь посторонних, Фиргалл изливал на своего отпрыска потоки брани. Тот же лишь безропотно молчал, опустив взгляд под отцовской грозой.

Гнеда готова была провалиться сквозь землю, лишь бы не оставаться свидетельницей этой расправы. Она догадывалась, что, если бы не внезапное появление юноши, их встреча со «злыми сидами», как девушка назвала про себя людей Финтана, могла окончиться совсем иначе. Сын Фиргалла выглядел после столкновения не лучше остальных – порванная одежда, царапины, запекшаяся кровь. Вкупе с диким видом и измазанным сажей лицом это делало его похожим на мрачного бродягу, а никак не на наследника именитого рода. Но чем он сумел так прогневать отца? Неужели недостаточно доблестно сражался? В это невозможно было поверить.

Наконец Фиргалл немного смягчился и промолвил несколько слов уже спокойнее, тыча рукой в грудь сына. Тот изменился в лице и, нахмурившись, прижал ладонь к сердцу, нащупывая что-то у себя за пазухой. Злость сида, видимо, исчерпала себя, и Фиргалл повернулся к девушке.

– Гнеда, это мой сын Айфэ. Может статься, что нынче своей глупейшей выходкой он спас тебе, да и всем нам жизнь. Позволь ему вести Пламеня под уздцы. До перевала рукой подать.

Девушка настороженно перевела взгляд на Айфэ, и тут же на душе у нее стало легче. Юноша улыбался так открыто и светло, словно не на него только что обрушились речи разъяренного отца. Не дожидаясь ответа, Фиргалл взобрался в седло, и остальные молча тронулись за ним.

11. За перевалом

Гнеда была рада тому, что ей не нужно самой править конем. Пламень был еще напуган, но, казалось, одно присутствие молодого сида действовало на животное исцеляюще. Юноша легонько поглаживал лошадь по морде, ласково нашептывая неразборчивые слова. Время от времени Айфэ оборачивался на девушку, и от его доброй улыбки Гнеде тоже становилось спокойней.

Перелесок кончился, и перед путниками во всей красе и величии выросла каменная гряда. Гнеда сразу разглядела седловину перевала меж двумя раскрошенными, словно гнилые зубы, вершинами, за которым начинались вожделенные земли сидов.

Наверх вела набитая тропа. Гнеда, прежде не покидавшая пределов родного края, за последнее время увидела больше, чем за всю свою короткую жизнь. Но ничто не могло сравниться с горами. От мощи и величия, от неподвластной людскому воображению древности захватывало дух. Даже небо здесь было особенным – пронзительно-голубым, зимним, тонким.

Горная цепь тянулась, куда только хватало взора, неприступной стеной преграждая путь во владения князя Ангуса. На скалистых верхушках белели снежные шапки, и лишь одинокий беркут парил в небесах черным рушником.

Смятенная суровой красотой, Гнеда забыла о недавнем нападении, чего нельзя было сказать о ее спутниках. Фиргалл ехал со всей возможной скоростью, а Хотьша, замыкавший вереницу всадников, не переставая озирался.

На подступах к перевалу тропа сменилась беспорядочным нагромождением огромных глыб, и всем четверым пришлось спешиться. Айфэ ступал, не глядя под ноги, не заботясь, круча ли под его стопами или гладь, ухитряясь двигаться столь же быстро и легко, как и по ровной земле. Для всех же прочих этот путь стал настоящим испытанием. Мужчины кое-как справлялись, хотя до ловкости Айфэ им было далеко, но Гнеда, измученная событиями минувших суток, еле двигалась от усталости. Она то и дело оступалась, царапала руки и поскальзывалась. Там, где остальные перепрыгивали с камня на камень, ей приходилось ползти на четвереньках, и лишь безграничное терпение Айфэ и его постоянная готовность помочь придавали девушке сил продолжать переход.

На самом перевале их встретили снег и пронизывающий ветер. Спуск оказался даже тяжелее подъема. Лошади упрямились, и людям пришлось приложить немало усилий, чтобы заставить их тронуться с места. Только когда шаткие валуны вновь сменились травой и устойчивой почвой, Гнеда вздохнула с облегчением. Повеселели и остальные, ведь они наконец пересекли заветную черту и теперь чувствовали себя в безопасности.

Продвинувшись еще немного, спутники остановились в небольшой лощине, защищенной с одной стороны большими скалистыми отломками, с другой – порослью причудливо изогнутых сосен. Неподалеку журчал ручей.

Айфэ помог Гнеде спуститься с коня и, плотно укутав плащом, устроил ее в укромной расселине, а сам присоединился к остальным в обустройстве становища. Хотьша и Воронец расседлывали и поили лошадей, Фиргалл разводил огонь.

Солнце быстро исчезло за горами, и, хотя нагретые за день камни еще источали тепло, Гнеда никак не могла согреться. Озноб мешал уснуть, поэтому, когда рядом появился Айфэ с чашкой чего-то горячего в руках, девушка испытала прилив благодарности. С улыбкой протянув ей питье, юноша присел рядом. Он успел умыться, и теперь, когда с лица сида исчезли грязные потеки, Гнеда удивилась опаловой белизне его кожи. Светло-русые волосы были убраны назад, обнажая уши, где поблескивали колечки серег. В прядях по-прежнему оставались перья и листья, делая его похожим на одного из лесных духов, о которых любил рассказывать Гостила.

– Спасибо! – с трудом разомкнув слипшиеся губы, промолвила Гнеда и сделала глоток. По телу разнеслось блаженное пряное тепло. – Спасибо за все.

– Отдыхай. – Забота странно шла его волчьим глазам. Без воинственного раскраса Айфэ выглядел совсем не страшно. – Слишком много свалилось на тебя сегодня.

Они оба засмеялись, вспомнив появление юноши в лесу несколькими часами ранее. Холод начал отступать, и Гнеда не ведала, было ли причиной тому подогретое вино или улыбка Айфэ.

На разлапистую сосновую ветку рядом с ними шумно опустилась птица.

– Смотри, та самая сойка! – встрепенулась девушка. – Что за странное существо, она преследует нас!

Айфэ тихонько рассмеялся.

– Это Крикун. – Он повернулся и свистнул по-птичьи.

Сойка переступила с лапки на лапку, скосила на юного сида блестящую бусину глаза и коротко проверещала в ответ что-то похожее на презрительное фырканье.

– Он не очень-то жалует людей, сердится, что я не один, – улыбнулся Айфэ, снова глядя на свою собеседницу. Перья в его волосах шевельнулись, и девушка заметила среди них одно с бирюзовым отливом.

– Так это твоя птица?

– Нет, Крикун сам по себе. Но мы с ним друзья. Когда-то давно я помог ему. Вылечил перебитое крыло. Так мы познакомились. Он очень независимый, иногда долго пропадает где-то по лишь ему известным делам, но всегда возвращается обратно.

– Разве возможно приручить птицу? – удивилась девушка.

– Говорят, сиды обладают даром находить общий язык со всеми живыми тварями. Не знаю, правда ли это, но я действительно люблю птиц и зверей, а они, кажется, отвечают мне взаимностью.

– Скажи, почему Фиргалл так рассердился на тебя? – тихо спросила Гнеда и сама стала не рада своему любопытству. Она боялась спугнуть доверие, начавшее зарождаться между ними.

Юноша опустил глаза.

– Я нарушил его волю, не оставшись дома. Но я не мог повиноваться, зная, какой опасности он подвергает себя. Быть может, его вспышка покоробила тебя, но поверь, в нем говорила лишь тревога обо мне.

– Вы с отцом совсем не похожи, – заметила девушка.

Айфэ пристально посмотрел на Гнеду.

– Я не кровный сын Фиргаллу. Мы в дальнем родстве. Моя мать умерла в родах, отец не возвратился из похода. Я жил сиротой, в холоде и грязи, у чужих людей. Фиргалл разыскал и усыновил меня. Он… Ты и представить не можешь, насколько велико его сердце. Отец может иногда казаться суровым, даже жестоким, но на самом деле он добр, благороден и справедлив. Я рад, что теперь ты под его крылом. Он вернет тебя в лоно семьи.

– Нет, моя семья… – замешкалась Гнеда, глядя на него исподлобья и не находя нужных слов.

– Да, да, я знаю, – поспешно заверил сид и сжал ее запястье.

Рука Айфэ оказалась обветренной и жесткой, но очень горячей. Непрошеное воспоминание о Бьярки заставило на миг замереть все внутри, но тут же схлынуло. Девушка не ощутила неловкости. Прикосновение Айфэ вызвало лишь чувство признательности.

– У твоего деда помутнен рассудок. Стоит ему только увидеть тебя, как он осознает, что все эти годы лишал себя счастья быть рядом со своей внучкой. Ты его плоть и кровь. Наваждение пройдет, и все встанет на свои места. – Он забрал у Гнеды опустевший сосуд. – А теперь спи. Все тревоги остались за перевалом. Завтра мы будем дома.

Было странно и непривычно вновь просыпаться по утрам. Они жили в Кранн Улл, имении Фиргалла, уже пять дней, но чувство невозможности происходящего не покидало Гнеду.

Кранн Улл означало «яблоня» – и, действительно, главную часть усадьбы занимал прекрасный яблоневый сад, усыпанный душистыми розово-желтыми плодами.

Огромный дом, окруженный горами и озерами, двор со множеством служб, снующая тут и там челядь, роскошь и богатство убранства стали для девушки настоящим потрясением. Гнеда никак не могла привыкнуть к тому, что жила в отдельной горнице, уставленной сундуками с таинственным содержимым, к которым она боялась даже прикоснуться, спала на неприлично просторном ложе, устланном меховым одеялом, и любовалась на припорошенные снегом вершины прямо из своего окна. Пожалуй, лишь прялка, стоявшая на лавке, была единственным привычным девушке предметом, поэтому она обрадовалась ей как родной.

Видимо, чтобы окончательно смутить Гнеду, Фиргалл заявил, что отныне у нее будет собственная прислужница, и представил Финд, хрупкую девушку с прозрачной кожей и голубыми глазами. Казалось, сида забавляли растерянность и робость его подопечной. Между делом Фиргалл заметил, что чернавка не знает ни слова залесского языка, посему Гнеде предстояло волей-неволей постигать наречие сидов.

Хотьша и Воронец уехали незаметно, и Гнеда была раздосадована тем, что не смогла попрощаться с ними. Несмотря на отчужденность своих бывших спутников, девушка успела привязаться к обоим и знала, что во многом обязана им жизнью.

К счастью, Айфэ оставался в вотчине отца и с готовностью помогал Гнеде осваиваться в новом для нее мире. Он увлеченно принялся обучать девушку речи своего народа, познакомил ее с домашней чадью³⁸, провел во все закоулки двора и ближайших окрестностей.

Гнеда почти не видела Фиргалла после приезда, и, когда сид наконец потребовал ее к себе, девушка разволновалась. Фиргалл принял ее в светлой повалуше³⁹. Сидя в высоком кресле, он молча указал Гнеде раскрытой ладонью на скамью, застеленную узорчатым покрывалом.

– Ты успела обжиться?

После улыбчивого и приветливого Айфэ трудно было вновь смотреть в бесстрастные глаза его отца.

– Да, благодарю тебя.

Девушка едва удержалась, чтобы не добавить «господин». Фиргалл выглядел столь величественно, что она ощущала себя жалкой просительницей в княжеских палатах. Неприметный дорожный наряд остался в прошлом, и нынче сид был облачен в черный шелк и сверкающее шитье. Схваченные сзади волосы безупречными волнами спускались на плечи. Серебряные наручи⁴⁰ и перстни подчеркивали холеность рук. Вернувшийся к своему привычному облику Фиргалл показался девушке еще более чужим, чем строго и без излишеств одетый незнакомец, месяц назад вторгшийся в ее жизнь.

– Пришла пора поговорить. У тебя было время. Обдумала ли ты свое будущее?

Гнеда несколько раз моргнула, сбитая с толку его напором. Конечно, она не могла не размышлять о своей судьбе, но едва ли ожидала, что сид станет учинять ей допрос. Опустив глаза и прокручивая подарок Катбада на пальце, девушка, кашлянув, ответила:

– Ты сказал, что все дороги открыты мне, но… Мой отец мертв, и у него не осталось родичей. Мой дед жив, но не желает знать меня. Двоюродный брат хочет сжить меня со свету. Что ж, я не понимаю, какие дороги ты имел в виду. Мне некуда идти, и остается только спрятаться.

По лицу Фиргалла проскользнула презрительная усмешка.

– Тебя насильно лишили родителей, крова, собственного имени, а ты желаешь трусливо отсидеться? Ты хоть понимаешь, что можешь стать княгиней Ардгласа?

– Я не думала об этом, – прошептала Гнеда, не поднимая глаз от собственных коленей. Ей недоставало украс родной понёвы. В новой одежде, надетой по приказу сида, девушка чувствовала себя самозванкой.

– Так подумай! – раздраженно бросил Фиргалл.

– Но ведь для этого, – тихо начала девушка, нерешительно обращая глаза на собеседника, – я должна выйти замуж.

– Пустяки, – отмахнулся сид. – Найти удобного мужа не такая уж и задача. Гораздо более легкая, чем завоевать расположение Аэда.

Щеки Гнеды залило горячей волной.

– А что, если я не желаю его завоевывать? Он отказался от меня, я не была ему нужна все эти годы. Зачем ему я сейчас? Зачем мне он?

Фиргалл слегка подался вперед и пристально посмотрел на Гнеду. Его губы сомкнулись в жесткую черту, очи сузились. Девушке стало неуютно под этим взором, и она опять принялась теребить кольцо, но сид выдохнул и откинулся на резную спинку. Когда Гнеда осмелилась вновь поднять глаза, на челе Фиргалла не было ни следа гнева.

– Я неправ. Нельзя требовать от тебя невозможного. Ты всего лишь сирота, выросшая в затерянной на краю света деревеньке. Испуганная девочка, желающая, чтобы все было как раньше, без страшных всадников и неприветливых незнакомцев. Все эти люди, князья и княгини, о которых я толкую, для тебя только бесплотные имена.

Гнеда приподняла брови. Наконец-то сид говорил что-то дельное.

– Нельзя в одночасье стать княжной Яронегой, если до этого всю жизнь была Гнедой из Перебродов.

Сид улыбнулся, и это вмиг преобразило его наружность. Такой Фиргалл – сильный, но великодушный – вполне мог быть родным отцом Айфэ. Его медовые глаза светились, располагая к себе и пробуждая желание понравиться. Гнеда почувствовала то же, что в тот краткий миг ночью у реки, когда на одно шальное мгновение приняла его за своего отца. Сердце защемило одновременно болезненно и сладко. Фиргалл не ее отец, но кто знает, может быть, он сможет заменить его? Если только она сумеет заслужить его любовь…

– Что же, – ворвался в мысли девушки звук его голоса, и Гнеда сморгнула пелену, начинавшую застилать глаза, – попробуем зайти с другого конца. Я намереваюсь вступить в переговоры с Аэдом, и кто знает, сколько это может занять времени. Времени, которое нельзя терять. Я буду давать тебе уроки. Научу языку своего народа и другим умениям, которые могут тебе пригодиться. Расскажу о твоих предках.

– Расскажи мне об отце.

Слова вылетели прежде, чем Гнеда успела задуматься, и изменившееся лицо собеседника подтвердило, что она совершила ошибку. Как если бы резким выдохом задула лучину, и на смену свету пришла зябкая темнота.

– Забавно, – еле слышно пробормотал сид, и в этом отстраненном и высокомерном муже не осталось более ничего от только что дружелюбного Фиргалла. – Тем лучше. – Он вышел из мимолетного оцепенения и продолжил ровным бесцветным голосом: – Что ты желаешь знать?

– Кем он был? – несмело спросила Гнеда.

Сид скрестил на груди руки.

– Ингвар происходил с Севера. Когда-то давным-давно твой далекий пращур и тезка твоего отца по прозвищу Бориветер, носивший маленького сокола-пустельгу на стяге, женился на залесской княжне. – Фиргалл позволил себе усмехнуться. – Влазень, кажется, так это называется у вас. Он пришел в дом тестя, обделенного сыновьями, чтобы в свое время стать следующим князем. И вскоре стал, приведя со своей родины дружину и приближенных. Среди них был и Гуннар, предок Войгнева, пресекшего род Бориветра.

Многие невзлюбили свеннов, как сами называли себя северяне. Им пришлось пройти через многое, чтобы утвердиться на престоле, но не зря этот народ выживает там, где не растет ничего, кроме мха и кривых берез. Они вплелись в Залесье, узами крови накрепко связали себя с его сильнейшими семьями, скрылись за личинами залесских имен и пустили корни. Но потомки свеннов никогда не забывали, откуда они родом. Говорят, каждый северянин рождается с кусочком льда в душе. Иногда его даже можно увидеть – в холодных голубых глазах. Но чаще, – сид вдруг перешел на шепот, – они скрывают его в самом сердце.

– Пожалуйста, – Гнеда осознавала, что преступает запретную черту, что Фиргалл, наверное, возненавидит ее, но какая-то непреодолимая сила толкала девушку попросить, – расскажи, как они встретились, – Гнеда сглотнула. – Отец и мать.

Ее тихий голос звучал пугающе громко в гулкой тишине.

Янтарные глаза сида вспыхнули и тут же погасли. Он медленно кивнул и начал свой рассказ.

12. Сокол и горлица

В чертоге было полно народу. Под потолок поднимался смрад дымящих светочей и жировиков. Шум одновременного говора множества людей, перестук соударяющихся чаш и громкий хмельной смех наполняли гридницу⁴¹ таким гулом, словно застолье проходило в пчелином улье.

Бескрайний стол загромождали необъятных размеров блюда с разоренными, точно города после набега сарынов, кушаньями. Тут и там виднелись кровавые пятна пролитого вина, в которые бобровыми рукавами влипали полупьяные вельможи. Праздничная трапеза постепенно переходила в ту беспорядочную попойку, что составляла неизбежное завершение всякого пира.

Повсюду мелькали излюбленные знатью алый аксамит и меха, тускло и порочно светилось золото, свисавшее толстыми змеями с могучих шей. Здесь собрались самые удачливые люди княжества, предводители дружин, выходцы из знатнейших семей, вятшие⁴² мужи.

Музыка звучала громко и весело. Скоморохи пыжились, вовсю задувая в рожки и надрывая струны, ломаясь, выгибая податливые восковые тела. Слуги бегали без устали, оседая под тяжестью огромных братин и жбанов.

Каждый гость мог найти занятие по вкусу: кто-то плясал, завертевшись в вихре многослойных одежд, другие предавались чревоугодию, не забывая восхвалять щедрость князя, иные проводили время в беседах или за игрой.

Девушка улыбнулась, издалека заметив утомленное лицо отца. Он сидел на возвышении, утопая в пышном, подбитом соболем пурпурном корзно⁴³. Руки, отягченные грузом обручьев и перстней, устало покоились на подлокотниках кресла, изредка поднимаясь, чтобы пройтись по пушистым кольцам бороды или принять кубок у стоящего за плечом стольника. Завидев ее, как всегда окруженную служанками, князь оживился.

– Этайн, дитя мое!

Все притихли, обратив любопытные взоры на прекрасную княжну, небывалой красотой известную далеко за пределами земли сидов. Она удалялась в свои покои, чтобы передохнуть, и ныне снова предстала перед гостями. Длинные золотистые пряди, убранные жемчужным очельем, ниспадали на покатые плечи, переливчатые складки богатого наряда, которые она придерживала тонкими, унизанными кольцами пальцами, неясно обозначали очертания ног. От вечерних холодов девушку спасала накидка, отороченная пушниной.

Взоры собравшихся летели в нее, словно стрелы, но Этайн не замечала их, спокойно проходя через палату в наступившей тишине, нарушаемой лишь звуком ее легких шагов и шелестом расшитого сверкающими каменьями подола.

– Батюшка, – негромко произнесла она, почтительно поклонившись.

Аэд поднялся на ноги и, не скрывая радости при виде дочери, порывистым движением протянул ей руку, возводя на кресло рядом со своим. Усевшись, девушка направила сияющий взор на собравшихся, и все они, осененные этим взглядом, убеждались, что княжна по праву называется прекраснейшей из детей сидов.

Теперь, когда его звезда вновь воссияла на престоле, князь поспешил дать знак продолжать веселье. Внимание придворных начало потихоньку покидать их, и Аэд скосил на дочь смеющиеся глаза.

– Удалось ли застолье? – В голосе правителя слышалось лукавство.

Этайн с мягкой улыбкой полуобернулась, так, чтобы ее лицо оставалось видным подданным. Девушка взмахнула ресницами, стараясь спрятать нечаянный взгляд в глубь хоромины, туда, где сидели заморские гости. Но очи оказались скорее мысли, и от них не ускользнуло, что она и сейчас, как с самого начала пира, находилась под пристальным, немигающим взором, от которого кровь шумела в висках. Нет, Этайн было не привыкать к восхищенным взглядам, но теперь… Эти глаза заставляли сердце биться по-другому, скачками.

– Застолье удалось на славу.

Голос княжны, нежный и ласковый, как у горлицы, казался смущенным. Безотчетно стараясь найти поддержку, Этайн бросила быстрый, уверенный в том, что он получит, взгляд в правый угол стола. Разумеется, там ее ждал, преданный и готовый в любое мгновение прийти на помощь, ответный взор медовых очей. Она едва заметно улыбнулась только ему и снова посмотрела на отца:

– Наши гости, кажется, тоже довольны.

– Гости-то? – усмехнулся князь. Девушка заметила, как глазные яблоки ее отца неспешно повернулись за стенкой желтоватых век. – Что ж, пора бы их уважить.

Он встал, взяв руку дочери в свою, и степенно направился к самой почетной части стола, за которой сидели представители достойнейших родов княжества и дорогой гость – молодой княжич Ингвар, будущий правитель Залесья, со своей дружиной. Все поднялись, покорно дожидаясь, пока Аэд займет свое место.

Чем ближе Этайн оказывалась к пирующим, тем горячее становился воздух вокруг нее. О! Разве видел он хоть раз в своей жизни подобную этой девушке? Ингвар ясно различал мелкое похрустывание парчовых складок, и его странно волновала мысль, что ткань обволакивала ее теплую, молочную кожу, такую же, что белела в крохотном вырезе горловины. Глухие покровы наряда сжимали сердце, которому не хватало места, и бисерные нити мерно поблескивали на вздымающейся груди.

Несколько пушистых прядей осеняли золотом виски. Тонкие розовые губы немного приоткрылись, словно Этайн стало трудно дышать. К бескровным щекам медленно приливал румянец – а может, лишь отсвет пламени, отраженный в неизменном багряном аксамите, изменил их цвет. Лучики длинных, незагибающихся ресниц колыхнулись, и вдруг ее взор, прямой и нетаящийся, ударил со всего размаха, так, что он покачнулся, словно получил тычок копьем в грудь. Таким голубым могло быть только небо в горах! И вот мимолетный взгляд уже ускользнул от его очей, и ее усаживают за стол. До юноши донесся тонкий, почти неуловимый запах ландыша.

Музыка снова ревела, гости налегали на угощения, гуляние продолжалось. Но звуки всеобщего веселья долетали до нее словно через невидимую завесу. Все, что занимало разум, – темные, бездонные глаза под собольими бровями. Хотелось повернуть голову и, не заботясь о том, что подумают другие, смотреть на него, только на него.

– Тебе нехорошо? – глухо раздалось откуда-то сверху.

Этайн медленно повернула голову к говорившему. Фиргалл взирал на нее как-то странно, чуждо. В его очах сквозили тревога, раздражение и испуг. Она молчала, продолжая смотреть ему в лицо. Девушке хотелось ответить, прервать нарастающее между ними напряжение, но язык не слушался.

Не глядя, молодой человек движением руки остановил проходящего мимо слугу.

– Вина княжне.

Его голос был сухим и резким, совсем не похожим на обычный. Фиргалл терпеливо дождался, пока виночерпий наполнил кубок, и передал его Этайн. Он внимательно, словно в первый раз, разглядывал девушку, сидевшую рядом.

Они знали друг друга с самого детства, не так, как это обычно заведено в княжеских семьях – поклоны, воспитание на разных половинах и редкие неловкие встречи. Нет, они росли бок о бок, были поверенными в делах друг друга и проводили почти все время вместе.

Между их отцами давно было решено, что в свое время дети составят новую чету, соединив два славнейших рода. Никому и в голову не приходило поставить эту непреложную истину под сомнение. Но Фиргалл чувствовал, что Этайн всегда находилась в стороне. Ее словно не касалось, что судьба их уже решена и она наперед выдана замуж. Княжна никогда не говорила об этом, не выказывала ни радости, ни сожаления. Она будто бы и не ведала ничего, безмятежно живя своей жизнью. И Фиргалла пугало это спокойствие, эта ее тихая уверенность в чем-то своем, тайном. В его душе росло и крепло с каждым днем предчувствие страшного. Этайн, трепетная горлица, поет только на воле. Даже если она станет его супругой, придет миг – и она улетит, вырвется из рук. В глубине души он всегда знал, что Этайн никогда не будет принадлежать ему.

И ныне, глядя на любимую и холодея, Фиргалл с трудом подавлял приливавший гнев. Гибкая, тонкая, светлая, пахнущая цветами и ветром, благородная и смелая, теплая и трепещущая, с волосами цвета налитой пшеницы, сливочной кожей и бирюзовыми глазами, но чужая, такая непреодолимо чужая! Ему хотелось схватить ее в охапку и убежать, унести, спрятать от всех. Почему она так хороша сегодня? Отчего столько блеска во взоре, зачем так красиво убраны ее пряди, откуда эта мягкость в движениях?

Вскочить, оставить окаянную гридню, скакать куда глаза глядят, прочь от нее, ото всех!

Но что это? Юноша поднял тяжелую голову. Рядом стояла нетронутая чаша. Место Этайн пустовало. Метнув по сторонам ошалевший взгляд, Фиргалл замер. Она сидела в стороне, с незнакомой улыбкой, спокойная и прекрасная, и протягивала свою маленькую руку человеку, с того самого мига ставшему его вечным врагом, – Ингвару, сыну князя Ингви. Проклятому Северянину.

Еще мгновение, и со всех сторон грянула оглушительно громкая, невыносимая музыка. Началась пляска, и что-то навсегда оборвалось в нем.

День выдался отменный. Солнце весело играло на поверхности пруда, бегая взапуски с юркими блестящими стрекозами. Почему-то все дурное вечно случается в чудесные дни, Фиргалл давно заметил это. Он медленно шел, заложив руки за спину. Назойливые лучи плясали по серебряной вышивке на свите, слегка раздражая. Впрочем, ему было все равно. Он считал про себя успевшие распуститься кувшинки. Их крупные приоткрывшиеся чашечки слепили своей белизной. Одолень-трава, из которой шептухи варили приворотное зелье для нежеланных жен, настолько жалких в своем отчаянии, что они соглашались даже на такую уродливую, оскопленную любовь.

– Фиргалл! – громко раздалось сбоку. Молодой человек вспомнил, что не один. – Ты слишком хорошо знаешь ее…

– Господин, – усталым голосом начал он, – если ты заботишься о моих чувствах, то прошу, не утруждай себя. Я последний, с кем надобно считаться.

Аэд остановился и внимательно посмотрел на юношу.

– Я всегда видел тебя ее мужем. Для меня ты родной сын, и тебе это известно. Но, боюсь, и Этайн ты стал братом. Много это или мало, судить тебе. – Князь развернулся к пруду и вздохнул. – Она хочет его. – Аэд нахмурился и приложил сжатый кулак ко рту.

Фиргалл вымученно улыбнулся. Он давно знал, как это будет. Надеялся, что обойдется, но, если быть честным с собой, знал наверняка.

– Ты сомневаешься в нем, мой господин? – почти лениво спросил он.

– Он не сид.

– Он – избранник Этайн. Ровня ей, хорошей крови, наследник княжеского…

– Знаешь, – резко перебил Аэд, крутанувшись на пятках. Глаза его блестели. – Я никак не найду согласия в своем сердце. Да, Северянин достойный и завидный жених, – Фиргалл незаметно усмехнулся, – пусть так. Но что-то в душе настраивает меня против него. С тех пор как умерла мать Этайн, моя девочка – все, чем я живу. Отдать ее ему – это… Это…

– Не отдать ее – значит, видеть, как она зачахнет. Господин, тебе ведомо, что так оно и будет, – мягко вставил молодой человек.

Князь сузил на него глаза. Выдержав так некоторое время, он схватил юношу за плечи.

– Фиргалл, сын мой!

Прижав его к своей груди на мгновенье, Аэд выпустил юношу из объятий и, развернувшись, стремительно зашагал прочь. Фиргалл молча смотрел вслед несостоявшемуся тестю, а в глазах рябило от белых, словно покойницкий саван, цветков.

Она никогда еще не была так красива, как в тот день, когда ладья пришла за ней, чтобы навсегда увезти в треклятую землю. Чем этот чужак заслужил подобное счастье? Что в нем было такого, чем не обладал Фиргалл?

Когда она в последний раз подала ему руку и заглянула в лицо своими колдовскими лазоревыми глазами, сердце почти остановилось внутри сдавленной груди. Эта извиняющаяся невинная мягкость, легкость, с которой она, обдав сводящим с ума запахом летнего луга, покинула его… О! Хотелось грызть стены, рвать на куски все, что его окружало.

Фиргалл вспомнил случайную встречу с Северянином накануне их отъезда. Сон не шел к нему, и сид выскользнул наружу из темных, смыкающихся над головой стен. Щербатое колесо луны висело совсем низко, время от времени скрываясь за клочьями туч. Пахло грозой.

Все было решено. После прощания с Этайн Фиргалл отправлялся домой, а оттуда – куда глаза глядят. Благо мир велик. Он найдет если не счастье, то забвение.

Внезапно юноша почувствовал чье-то незримое присутствие. Быстро повернувшись, он почти столкнулся с Ингваром, бледным и растрепанным. Несколько мгновений они смотрели друг на друга в упор, и Фиргалл удивился своему спокойствию, хладнокровно отмечая, что жених Этайн нетвердо стоит на ногах, словно пьяный.

Сид усмехнулся, не разжимая губ. Лицо залесского княжича чуть-чуть расслабилось.

– Я не хотел бы видеть врага в тебе. – Ненавистные уста смешно коверкали родной язык сида, и ухмылка Фиргалла стала шире. – Я знаю, это невозможно, но чувствую, сложись все иначе, друга надежнее и благороднее мне было бы не найти.

Сид вдруг понял, что Северянин и правда был охмелен, но совсем не вином, и откуда-то из-под ребер начала подниматься волна удушающей ярости, захлестывая сердце и разнося по всему телу мерзкую, неостановимую дрожь.

– Оставь пустое сотрясание воздуха. – Фиргалл молил, чтобы голос не предал его. – Береги ее.

Сид развернулся, чтобы уйти, как вдруг на плече раскаленным железом застыла ладонь Ингвара.

– Постой!

Фиргаллу никогда не забыть того взгляда. Блестящие, черные, что не различить зрачка, очи вцепились в него. Правая рука зависла напротив. Большая, сильная.

Сид медленно перевел взор с протянутой длани на лицо юноши. Как легко пожать эту руку, дотронуться до чужого, окаянного человека, что украл его радость! Что обнимет его Этайн, проведет по шелковым волосам, что один во всем свете познает нежность ее кожи…

Внезапная боль пронзила виски. В тот же миг горячие пальцы сомкнулись вокруг его холодной ладони. Где-то высоко над головой раздался первый громовой раскат, а порыв ветра швырнул в лицо Фиргаллу запах дождя.

13. Друзья

– У тебя получается все лучше и лучше! – одобрил Айфэ, и Гнеда спрятала польщенную улыбку.

Она и сама видела, что Пламень потихоньку начал подчиняться, а ее уверенность в собственных силах и приязнь к строптивому, но такому красивому и изящному животному изо дня в день становились все сильнее.

– Но до тебя мне все равно далеко, – не удержалась от досадливого замечания девушка.

Айфэ, обходившийся без уздечки и правивший своим Снехте лишь с помощью веревки, свободно накинутой на шею мерину, усмехнулся:

– Я был посажен на коня в три года. Напрашиваешься на похвалу?

Гнеда засмеялась и зарылась рукой в гриву Пламеня.

– С таким именем тебе на роду написано находить общий язык с лошадьми. – Он вдруг осекся и осторожно посмотрел на девушку. Гнеда не встретила его взгляд, продолжая ворошить черную холку.

– Странно. Через столько лет узнать свое настоящее имя, – наконец промолвила она.

– Это неплохо – иметь несколько имен. Хочешь, я буду звать тебя Яронегой?

– Нет! – испуганно выпалила девушка.

– Как скажешь, – улыбнулся Айфэ и незаметным прикосновением подстегнул Снехте ускорить шаг.

– Вы словно читаете мысли друг друга, – восхищенно проговорила Гнеда, догоняя молодого сида.

– Доверие. Он полагается на меня, знает, что я его не обижу, что со мной он под защитой. Снехте позволяет мне касаться его там, где не позволил бы никому другому, он узнает мой запах задолго до того, как я подойду к конюшне, он помнит мою походку и слышит мой голос за многие сажени. Полная, безграничная близость. – Айфэ пробежал пальцами по серебристой шерсти. – Я знаю каждый рубец на его коже, каждую выемку на копыте. Мы с ним прошли через огонь и воду, чтобы заслужить доверие друг друга. Это упорный труд, но наша дружба стоит каждого затраченного мгновения.

– Тебе повезло с таким покладистым конем, – сказала Гнеда, но Айфэ ответил ей звонким смехом:

– Ты, должно быть, шутишь! В первый месяц нашего знакомства я ходил с ног до головы в синяках. Более норовистое животное сложно представить.

Девушка прикусила язык, и до усадьбы молодые люди ехали в тишине. По рукам и ногам разливалась приятная усталость, перемешанная с негой от ощущения натруженного тела.

Остатки утреннего тумана белесыми обрывками путались под копытами, от овина тянуло сладковатым дымом. Хлеб выращивали на полях внизу, но на обмолот его привозили наверх, и теперь до них доносилось мерное постукивание цепов из гумна, и этот звук заставил сердце Гнеды сжаться. Впервые ей не довелось своими руками ощутить богатство собранного урожая, почувствовать тяжесть сжатых колосьев в намозоленных серпом и окропленных едким зеленым соком ладонях. Не довелось обонять того особенного запаха выдернутых льняных корней и глубокого, свежего и одновременно прелого духа развороченной земли.

Осень в горах наступила внезапно, и Гнеда удивленно любовалась на пожелтевшие в одну ночь листья берез и ясеней. Подсвеченные пронзительной синевой небес, они казались особенно нарядными.

Едва спутники показались в воротах, к ним подскочил стремянной, помогая Гнеде спешиться. Айфэ легко спрыгнул с серого мерина и, ухватив его за недоуздок, повел в конюшню. Вверив свою лошадь слуге, юноша присоединился к Гнеде, которая уже расседлывала Пламеня.

– Когда ты идешь к отцу? – спросил он, принимая у нее сбрую.

– Нынче не будет урока, – отозвалась она из денника. Выбрав в яслях пучок свежей, мягкой соломы, Гнеда принялась бережно вытирать потные бока коня.

– Бьюсь об заклад, ты ничуть не расстроена, – улыбнулся юноша.

– Видел бы ты, какой отрывок из книги он велел прочитать, – со вздохом протянула Гнеда, и Айфэ рассмеялся уже в полную силу. – Впрочем, иногда бывает очень любопытно. Похоже на старины Гостилы, только Фиргалл говорит, это происходило взаправду. А вот когда начинается про войны, становится скучно. И страшно. Взять хоть былые обычаи сидов, – Гнеда поморщилась, и ее передернуло, – отрубать головы врагов и украшать ими коней!

– Они верили, что так сила поверженного противника переходит к ним, – пожал плечами Айфэ.

– Самые порядочные люди вечно оказываются отравлены или зарезаны в своей постели, – мрачно продолжала девушка, придирчиво ища на Пламене остатки пота, – несчастные наследники истреблены просто потому, что их угораздило не вовремя родиться, а женщины – те и вовсе лишь орудия в играх мужей, которые можно продавать, словно овец на торгу.

– Такова жизнь, и не только в княжеских семьях. Разве ты не знала? Все стремятся к власти. – Айфэ больше не улыбался.

Гнеда отбросила солому и выпрямилась.

– И ты тоже?

Юноша задумчиво посмотрел на нее.

– Нет. Я хочу быть свободным. – Он подал Гнеде скребницу и прислонился к стене, наблюдая за действиями девушки.

– Ты и так свободен, – удивленно возразила Гнеда, проходясь по шелковистой шерсти.

– Именно. Власть обращает в рабов всех, и правителей тоже. И потом, – он скрестил руки на груди и слегка тряхнул головой, – я приемный сын. Отец стоит далеко в очереди на престол. Даже если бы я и хотел, прийти к власти было бы нелегко. Но я не хочу. И никому не посоветую такой участи. Чему еще учит тебя отец? – Айфэ явно был не по душе ход беседы, и он решил изменить его.

– Он показывает мне чертежи, объясняет, как их читать. Рассказывает о землях, морях и народах. А еще Фиргалл начал знакомить меня с северным наречием, и иной раз кажется, что моя голова не выдержит и треснет, как перегретый горшок.

Юноша хохотнул и помог Гнеде накинуть на Пламеня попону.

– Отец намедни спрашивал мой детский деревянный меч, – как бы невзначай обронил Айфэ, когда они закрыли задвижку денника и вышли из конюшни. Гнеда вспыхнула и покосилась на юношу.

– Он, видно, решил меня замучить. Сказал, что я должна уметь оборонять себя. Небеса, я никогда не чувствовала себя более никчемной! Фиргалл велел мне нападать на него, хоть раз коснуться… Где там! Сбил меня с ног еще на подлете. – Девушка поджала губы, с видимой неохотой вспоминая учение. – Согнал с меня семь потов, и все без толку. Да и разве девичье это дело? Айфэ, может, хоть ты ему втолкуешь? Проку от меня в маханье мечом никакого, скорей себе вред причиню.

Гнеда с надеждой посмотрела на своего собеседника, но тот приподнял брови.

– По правде говоря, это я подсказал отцу эту мысль.

– Ты? – Она смотрела на него как на предателя.

– Мы с отцом не всегда будем рядом. Нас могут ранить или убить. Предосторожность разумна.

– Я боюсь даже думать о подобном, – содрогнулась Гнеда.

– Тем более. Ты должна знать, что делать, если страх сбудется. Приготовить себя к любому исходу. – Айфэ опустил глаза. – Рано или поздно мне придется уехать. Я должен буду вернуться домой.

– А я? Что станет со мной?

Юноша сделал нетерпеливое движение руками.

– Ты говоришь, словно это не тебе решать.

– Но Фиргалл…

– Фиргалл лишь собирает тебя в путь. Дорогу ты вольна выбрать сама. Иначе какой в этом всем смысл?

Девушка нахмурилась, но тут сид тронул ее за руку.

– Пойдем, я хочу показать тебе кое-что.

Она послушно последовала за Айфэ вглубь двора. Они прошли довольно далеко, оставив позади конюшню, хлев, поварню и амбары. В эту часть усадьбы Гнеда обычно не заходила. Юноша остановился возле риги⁴⁴ и тихонько отворил дверь, пропуская девушку вперед.

После яркого дневного света темнота казалась непроглядной, но вскоре глаза привыкли к полумраку, и Гнеда смогла различить, что внутри просторно. Вкусно и чисто пахло свежим сеном, устилавшим пол, вдоль стен в несколько ярусов тянулись палки вроде куриных насестов. Посередине стояло сухое сучковатое дерево, на одной из толстых веток которого, к удивлению девушки, неподвижно сидела большая птица. Ее голова была скрыта кожаным клобучком⁴⁵.

Айфэ приблизился к ней неслышным шагом и бережно провел тыльной стороной ладони по перьям на груди. Как ни странно, птица не вздрогнула и не отстранилась. Напротив, она издала короткий резкий крик и спрыгнула сиду на руку. Юноша улыбнулся и ловко снял шапочку с ее головы.

– Это ястреб? – изумленно прошептала девушка, рассматривая острый крючковатый клюв и сильные желтоватые лапы с длинными загнутыми когтями.

– Ястреба от сокола отличить не можешь, – засмеялся Айфэ, мотая головой, словно невежество Гнеды было безнадежным. – Взгляни на его глаза. Они такие же черные, как у тебя.

– Я никогда не видела соколов близко, – смутилась Гнеда, продолжая с любопытством разглядывать птицу. – У нас с Домомыслом в Веже жили ласточки. Прямо под окнами. Ты его тоже приручил, как Крикуна?

– Отец любит тешиться соколиной охотой. Дома у него целый двор с ловчими птицами, а здесь только Гобахан. Я добыл его в горах и выносил для отца. Посмотри, какой красавец! – Сид вытянул руку, и, удерживая равновесие, сокол распустил мощные крылья. – Почти перемытился⁴⁶, полюбуйся на его новый наряд!

Девушка взирала на птицу с опасливым восхищением, удивляясь тому, как запросто с ней обходится Айфэ. Темные глаза хищника недоверчиво поблескивали в сумраке, белоснежная грудь слегка подрагивала. Чувствовалось, что птице не по нраву присутствие Гнеды, но на руке юноши она вела себя спокойно.

– Почему ты хотел показать мне его?

Айфэ почти нехотя отвлекся от пернатого питомца.

– Сокол – покровитель твоего рода. – Глаза юноши, в которых рядом с хищной птицей становилось еще меньше от человека, сделались сланцево-серыми. – Твой предок, Ингвар Бориветер, прозывался в его честь. В ваших краях бориветра именуют пустельгой. Маленький, но отважный соколок. Защищая своих птенцов, он не боится противостоять даже орлу. Тебе следует подружиться с этими птицами. – Айфэ заклобучил Гобахана и вернул его на присаду. – Если хочешь, я научу тебя обращаться с ним.

У Гнеды остались смешанные чувства от знакомства с соколом. Она опасалась его очевидного нерасположения и острого клюва, но слова молодого сида тронули какую-то струну в ее сердце. Девушка удивилась самой себе, когда спустя несколько дней она в самом деле попросила Айфэ еще раз навестить Гобахана. Для юноши это не стало неожиданностью, и он с обычной готовностью и воодушевлением принялся вводить ее в эту часть своего мира.

Гнеда не скрывала страха, когда Айфэ, надев на ее руку слишком большую кожаную перчатку, в первый раз осторожно пересадил туда птицу. Во рту пересохло от волнения, стоило живым, холодно-недоброжелательным глазам очутиться совсем рядом с ее лицом. Сокол был гораздо легче, чем можно было предположить с виду, крепкая же хватка его емей⁴⁷ – сильной, и Гнеда изумилась тому, что Айфэ иногда пренебрегал ношением защиты. Когда же девушка осмелилась прикоснуться к оперению, вопреки ожиданиям, оно оказалось нежным и теплым.

Гнеда обеспокоенно спросила, не угрожает ли Гобахан Крикуну, но юноша успокоил ее, уверив, что сойка каким-то образом узнает о близости хищника и затаивается, пока сокол на свободе.

Айфэ показал ей оснастку для охоты и шаг за шагом начал приучать к обхождению с птицей. Его спокойная уверенность помогла девушке постепенно преодолеть робость, и прогулки с Гобаханом вошли в их ежедневную привычку. Фиргалл, казалось, не особенно одобрял это, однако несколько раз брал Гнеду с собой в отъезжее поле, где она с замиранием сердца наблюдала за головокружительными ставками сокола, который сокрушительным трезубцем падал с высоты на вспугнутых чирков.

Айфэ был верен себе и здесь. Он никогда не привязывал сокола к себе должиком⁴⁸, и девушке оставалось лишь поражаться тому, что птица не отлетала, послушно возвращаясь на его руку по первому зову и позволяя вновь и вновь заточать себя в старой риге. На изумление подруги юноша лишь беспечно пожал плечами, блеснув волчьими глазами.

– Вольному воля, Гнеда.

14. Урок

Утро казалось вознаграждением за вчерашнее ненастье. Ночью землю стянуло легким, только пробующим силу первым морозом, и копыта лошадей с хрустом раздавливали ледяные паутинки лужиц. Ленивое осеннее солнце заспанно поднималось над лесом и, словно извиняясь, баловало озябшую кожу ускользающим теплом.

Гнеда нежилась в скупых лучах, блаженно жмурясь и временами погружаясь в зыбкую дрему. Фиргалл нынче заставил подняться особенно рано, но она больше не жалела о прерванном сне. Осень перевалила за середину, и каждый ведренный⁴⁹ день был на счету.

Сид был подобран и молчалив, и девушка позволила разуму беспрепятственно бродить между явью и видением.

Холодная хвойная капля скатилась прямо за шиворот, и Гнеда вздрогнула, поспешив поплотнее укутаться в плащ. Пальцы наткнулись на чуждый предмет в волосах, и она с улыбкой вспомнила, что это перо Гобахана, которым ее убрал Айфэ.

Он, в отличие от отца, не носил изысканных дорогих нарядов, всегда одеваясь просто и неброско, словно так, чтобы в любой миг стать неприметным среди деревьев или камней, но при этом не чурался украшений. Впрочем, даже они сильно разнились с теми, что надевал Фиргалл. Вместо золота и серебра Айфэ вплетал в волосы бусины и перья, его запястье обхватывало плетеное кожаное обручье. На шее юноши виднелась низка из мелких раковин-ужовок, а под ней – тонкая веревка, на которую Гнеда уже давно обратила внимание.

Вчера, когда юноша поднимал с земли белоснежное, в серых разводах перо для Гнеды, она наконец увидела, что ее друг носит за пазухой. Это была круглая бусина яркой бирюзы, выскользнувшая из-за ворота рубашки, пока Айфэ наклонялся. Быстрым и, как показалось девушке, благоговейным движением юный сид вернул ее на место и, улыбнувшись, продел перо под очелье Гнеде. Та нерешительно ощупала его, слегка нахмурившись.

– Красиво, – заверил Айфэ, но голос прозвучал отстраненно, словно его мысли были уже совсем не здесь.

– Эта подвеска у тебя на груди, – не сдержалась девушка, – она дорога тебе?

Сид быстро посмотрел на Гнеду, что-то взвешивая в уме.

– Да, очень. Это подарок моей невесты.

– Невесты! – ахнула девушка, испытывая одновременно радостное удивление и разочарование от того, что за все это время юноша не обмолвился ни словом о столь важном обстоятельстве. – У тебя есть невеста!

Скулы Айфэ слегка побагровели.

– И ты молчал!

– Это не то, о чем станешь кричать направо и налево, – пожал он плечами.

Они вышли из риги, надежно затворив дверь на засов, и неспешно двинулись к озеру, лежавшему неподалеку от усадьбы.

– Она осталась там, дома? – не унималась Гнеда.

Юноша кивнул.

– Наверное, она красавица и из знатного рода? – Девушке было совестно, но она никак не могла усмирить разгоравшееся любопытство.

– Нет, – возразил Айфэ, чуть нахмурившись. – То есть она очень красива, – признал сид, и его взор, не направленный более на собеседницу, затуманился. – Ее глаза голубее этого камня, что она дала мне в память о себе, – теплая улыбка, предназначенная незримой возлюбленной, тронула его губы, – словно я могу позабыть! Нет, она не принадлежит знатному роду. Эмер – дочь мельника.

Брови Гнеды подпрыгнули вверх. За недолгое знакомство с Фиргаллом она уяснила про него несколько вещей, и одной из них было то, что он никак не мог бы допустить, чтобы тестем его сына стал мельник. Сид неизменно твердил, насколько важны чистая кровь и благородное племя. Порой девушке казалось, что Фиргалл просто помешан на хитросплетении княжеских родов, так хорошо он знал каждого представителя той или иной семьи едва ли не до седьмого колена, с таким трепетом и почтением говорил об этом.

Гнеда замечала, что, хотя Фиргалл был исключительно вежлив со своей челядью, он никогда не относился к ним как к равным. В его обращении с простолюдинами сквозили снисходительность и превосходство, поэтому девушка была сбита с толку откровением Айфэ.

– И отец одобрил ваш союз? – осторожно спросила она.

Сид, уловив в лице Гнеды недоверие и, кажется, прочитав ее думы, с облегчением рассмеялся.

– Ты полагаешь, что он посчитает такое родство ниже собственного достоинства?

Это в целом отражало измышления девушки, но она боялась обидеть друга.

– О, я ведь говорил тебе, внешнее впечатление столь обманчиво! Ты даже не представляешь, насколько широка и благородна его душа. Отец может казаться со стороны гордым, даже надменным, но для того, кому посчастливилось узнать его близко, открываются иные качества.

Когда он впервые привез меня в свою вотчину, я был совсем мальчишкой. Изголодавшимся, диким, запуганным. Я сторонился людей. Фиргалл еще оставался для меня чужаком, я был поглощен лишь собственным горем. Но отец стал брать меня в соседнюю деревню. Она принадлежала ему, и Фиргалл покровительствовал тамошним жителям. Как-то незаметно я подружился с местными ребятишками, но особенно близко – с маленькой Эмер. Она оживила меня своей добротой и искренностью, заставила забыть невзгоды.

Мы выросли рядом. Отец, видя мою привязанность, всячески опекал девочку. Когда настало время обучать меня грамоте, он взял и ее в ученицы. Когда я заявил, что не сяду больше в седло, Фиргалл подарил ей лошадь, чтобы мы могли вместе ездить верхом. Его щедрость, понимание и чуткость беспредельны.

Отец раньше меня заметил, что мое отношение к Эмер перестало быть лишь дружеским, и первый указал мне на это. Объяснил, как уязвима она, простая девушка, перед таким, как я. Отец дал мне возможность решить самому. Он сказал, что примет любой мой выбор, только бы я был счастлив. Зная мою свободолюбивую природу, Фиргалл понял, что неволить меня – значит убивать, и моя благодарность ему безмерна. – Видя растерянность на лице Гнеды, Айфэ с улыбкой потрепал ее по плечу. – Душа Фиргалла подобна зарытому в землю кладу. С виду – голая неприступная земля, но стоит копнуть, как за камнями и песком отыщутся самоцветы и золото. И когда кажется, что все уже извлечено на поверхность, он найдет, чем еще удивить тебя.

– Как я завидую тебе, – тихо проговорила девушка, когда они остановились у кромки воды.

Слабые волны играючи подкидывали к ногам белую пену и перышки пожелтевших листьев ракиты. Осознание того, что Айфэ поведал то самое заветное чувство, что еще не тронуло душу Гнеды, заставило ее остро ощутить свое одиночество. Гнеде вспомнилась Пчелка, вздыхавшая по своему ладушке, а следом неожиданно – собственный стыд и горячее дыхание на коже, блеск вороных волос рядом с ее лицом. И тут же – осуждающий жар ледяных глаз. В животе на мгновение закрутился тугой узел, будто перед прыжком в холодную реку с обрыва.

– Не кручинься, ходит где-то под этим небом и твой суженый. Не зря говорят: невеста родится, жених на конь садится, – приободрил Гнеду Айфэ.

– Обещай, что позовешь на свадьбу! – шутливо пихнула его в бок девушка, отгоняя печальные думы.

– А ты – что заместо брата тебя выдавать стану.

– Идет! – засмеялась Гнеда, уворачиваясь от руки, норовящей схватить ее за щеку. С Айфэ было так легко…

– Никак спишь? – раздался рядом насмешливый голос Фиргалла, и девушка очнулась от своих мыслей. – Это все твои сумасбродные затеи, – проворчал сид.

Накануне Гнеда, узнав от Финд, что дворовые девушки собрались трепать лен, с трудом уговорила своего наставника разрешить ей присоединиться к ним. Гнеде даже не пришлось выслушивать укоры о неподобающем для княжны занятии – презрительный взгляд Фиргалла был достаточно красноречив. Но ей настолько был необходим кусочек прежней жизни, что сид уступил, и девушка обрадовалась, когда, выйдя из трепальни, не попалась ему на глаза, с головы до пят серая от облетевшей кострики⁵⁰, осипшая, наглотавшаяся льняной пыли, падающая с ног от усталости, но полная новыми песнями и девичьим смехом.

И все же ласковый день смягчил даже не склонного к снисходительности Фиргалла. Гнеде досталось куда меньше обычного, когда они остановились для ученья. Дольше всего сид мучил ее обхождением с ножом, раз за разом заставляя метать его в засохшее дерево. Во время отдыха он не преминул спросить с нее заданный урок, и девушка послушно пересказала отрывок из летописи Дрогеды, прочитанный накануне, речь в котором зашла о северянах.

– Твой отец принадлежал к древнему свеннскому роду, но, как ты знаешь, твои предки не одни пришли в Залесье. Были еще две могущественных семьи, тесно связанные с Бориветричами.

– Семья Войгнева? – мрачно спросила Гнеда.

Фиргалл кивнул.

– Его пращур Гуннар Мореход пришел вместе с Ингваром. Их было три друга – Гуннар, Ингвар и Бьерн.

– Бьерн? – наморщила лоб девушка, словно припоминая что-то.

– Да, медведь по-вашему. Их потомки обосновались в Залесье, и ныне, как ты знаешь, Яромир мертв, а Войгнев сидит на престоле. Потомок Бьерна же, Судимир, стоит во главе одной из самых влиятельных семей Стародуба.

– Он тоже дружил с моим отцом?

Сид удивленно приподнял брови.

– Ты говорил, Войгнев считался побратимом отца. Должно быть, они были близкими друзьями. До поры, конечно, – хмуро добавила она. – А что этот Судимир?

– Я знаю лишь, что после смерти Яромира Судимир стал кормиличем⁵¹ новоиспеченного княжича Стойгнева. Но я не встречал его, – пренебрежительно повел плечом Фиргалл. – Чтобы сохранить высокое положение и при старом, и при новом князе, надо уметь договариваться. И угождать. Находиться меж двух огней не всякий способен. Раз уж мы заговорили о свеннах, – продолжил он уже другим голосом, – давай-ка вспомним слова северного наречия.

Гнеда застонала, а ее наставник едва подавил улыбку. Он то полностью переходил на язык сидов, то начинал изъясняться на свеннском, и Гнеда, страдая от таких скачков, волей-неволей пыталась понять его и с величайшим трудом выражать свои соображения в ответ.

После передышки они, вопреки ожиданиям девушки, не повернули обратно, а, напротив, углубились в лес. Фиргалл заявил, что урок не закончился, и Гнеда, привыкшая к своевольности наставника, лишь безропотно повиновалась, позволяя Пламеню следовать за Ска, конем сида.

Ранние сумерки напомнили о скоротечности осеннего дня, но долго двигаться в темноте им не пришлось. Первые звезды едва успели показаться на загустевшем синевой небе, как спутники выехали к открытому озеру, окаймленному с противоположной стороны горами. Тут Фиргалл объявил ночевку, и порядком уставшая Гнеда с радостью приступила к обустройству стана.

Расседлав и накрыв лошадей, они оставили их пастись стреноженными, развели костер и поужинали заботливо увязанными им в дорогу руками Финд пастушьим пирогом, орехами и яблоками. Почувствовав себя после этого пиршества и приготовленного сидом травяного настоя на вершине блаженства, девушка с наслаждением растянулась возле огня.

Фиргалл обосновался со знанием дела, с подветренной от костра стороны, соорудив себе удобную лежанку из седла, своего необъятного дорожного плаща и веток хвои. Закончив с трапезой, он достал несколько берестяных листов и принялся делать какие-то заметки, поглядывая на небо.

– Зверолов⁵² вышел, значит, осень повернула на зиму, – задумчиво произнес Фиргалл, отложив свое занятие.

Гнеда подняла начавшие было слипаться глаза и попыталась проследить взор наставника, но лишь нахмурилась, не понимая, что он имеет в виду. Стожары⁵³ жемчужной россыпью поблескивали в самой вышине, рукоятка Кичиги⁵⁴ слабо мерцала в синем мареве.

– Мы называем его Бодах, Старик, но я привык думать о нем как об Охотнике, подражая древним ученым мужам. Посмотри, – Фиргалл показал пальцем, увлекаясь, – он преклонил колено и воздел лук. У правой его ноги всегда следует верный Пес. Но пока еще его не видно, он выбежит из-за небосклона зимой, когда Зверолов заберется выше.

– Кажется, я поняла, – оживилась Гнеда, садясь и внимательно всматриваясь в звездные узоры.

– Приглядись, вон там небо словно подернуто туманом⁵⁵. Сиды именуют это место Були, летнее пастбище. По преданию, нерадивая доярка пролила там молоко. – В его словах смешались насмешка и нежность. – А выше Бодах пасет своих коров. Семь звезд, которые видят все народы и каждый величает по-своему⁵⁶. Мы зовем их Треадин, маленькое стадо.

Некоторое время они безмолвно смотрели вверх.

– Домомысл показывал мне звезды, – отстраненно промолвила Гнеда, подтягивая колени к подбородку. Ее взгляд скользнул по маслянистой глади водоема. Темнота стерла границу между небом и озером, и у девушки промелькнула мысль, что, войдя нынче в воду, окунешься прямо в звезды. – Он говорил, если добраться до края света, к Ясеню Мира, по нему можно вскарабкаться на небеса.

Повисла оглушительная тишина, словно Гнеда произнесла нечто святотатственное, а Фиргалл давал ей возможность забрать свои слова назад. Но этого не произошло, и сид медленно перевел на воспитанницу укоряющий, почти оскорбленный взор.

– Края света нет, Гнеда, – голос Фиргалла прозвучал твердо и холодно. – Земля кругла, как горошина⁵⁷.

Девушка недоверчиво приподняла голову со сложенных на коленях рук, чтобы получше разглядеть собеседника.

– Это давно известно, – его брови надменно изогнулись. Даже в походе, в своем дорожном облачении Фиргалл умудрялся выглядеть безупречно. Кажется, к его одежде не приставало ни былинки, а кожа никогда не пачкалась, словно не он незадолго до этого пробирался через кусты и разводил костер. – Я считал Домомысла книжным человеком. Впрочем, он не был путешественником, – добавил сид снисходительно, слегка дернув плечом, – быть может, в этом причина его неосведомленности.

– Но, – Гнеда даже захлебнулась от удивления, – коли так, как же люди не сваливаются?!

Фиргалл хмыкнул и небрежно одернул рукав, убирая невидимую пылинку.

– Земля обладает силой, которая удерживает их. Вероятно, той же, что заставляет солнце, луну и звезды ходить вокруг нее. Неужели ты никогда не задумывалась, почему наше светило всегда встает на востоке и садится на западе? – Он нетерпеливо взмахнул рукой, досадуя на девушку за несметливость. – Не догадывалась, что оно описывает круг около земли, заставляя день и ночь сменять друг друга? О, не смотри на меня так! – засмеялся сид, наконец заметив изумленные глаза своей подопечной. – Пожалуй, отложим сей урок до более подходящих времен. А теперь засыпай. Завтра нас ждет трудный день. И укройся получше, – он снова поднял свои порыжевшие от близости костра глаза к небу, – утром будет дождь.

Фиргалл оказался прав. Бусенец⁵⁸ зарядил еще с ночи, и, проснувшись, Гнеда с трудом заставила себя вылезти из-под отяжелевшего плаща.

Небо нависало сплошной грязно-серой тучей, а озеро мрачно вторило ему, потеряв вчерашнее очарование. Девушке вдруг страшно захотелось домой, под сень успевших стать родными стен Кранн Улл. Она отчетливо представила себе запах яблок, овсяных блинов и растапливаемой бани, и от предвкушения свело пальцы ног.

Гнеда поднялась, озираясь в поисках своего спутника. Ее взгляд упал на Пламеня, озябшего и понуро прядущего ушами. Ска, привязанного накануне рядом с ним, видно не было.

Девушка огляделась. Куда исчезли сид и его вещи? Даже трава не выглядела примятой на месте его вчерашней постели. Единственным, что напоминало о присутствии Фиргалла, были остатки потухшего костра. Гнеда зачерпнула горсть золы – та была едва теплой.

Рассеянно отряхнув руки, девушка поежилась, кутаясь в волглую одежду. Куда мог подеваться Фиргалл? Он ничего не упомянул про отлучку. Впрочем, сид никогда не распространялся о своих намерениях, и Гнеда давно приняла это как данность. Но уехать не сказав ни слова? Вероятно, Фиргалл отправился по какой-то надобности и скоро вернется. Нужно только подождать.

Девушка содрогнулась. Видимо, за то время, что костер не горел, она успела как следует замерзнуть, и теперь тело непроизвольно сжималось в мелких судорогах. Необходимо успокоиться, согреться и дождаться наставника.

Гнеда глубоко вздохнула и направилась к кострищу, намереваясь развести огонь и подогреть воду, но, сделав пару шагов, осознала, что кресало всегда хранилось у сида. Как и припасы. Они лежали в его седельной сумке, которая исчезла вместе с хозяином. А ведь Фиргалл мог оставить хотя бы кусок пирога, чтобы девушка подкрепила силы в ожидании.

Это было так не похоже на его обычную, пусть снисходительную, но заботу.

– Фиргалл! – крикнула Гнеда, приставив ладонь ко рту.

Туман проглотил ее голос, и она крикнула громче. Из кустов орешника вылетела стайка зябликов, и снова наступила тишина, которая начинала казаться зловещей.

С возрастающим беспокойством девушка решила осмотреть, что осталось в ее распоряжении. Сид не предупреждал, что они отбывают на целый день, тем более на ночь, поэтому Гнеда уезжала из усадьбы налегке. Все припасы Фиргалл погрузил на Ска, и при девушке были лишь ее собственные вещи.

Гнеда слегка подрагивающими руками принялась проверять содержимое сумки, привязанной к поясу. Игла, писало, ложка… Она рассерженно бросила бесполезные предметы обратно и заставила себя перевести дух. У нее был нож. Теплый, хоть и насквозь сырой плащ. Сулея, в которую можно набрать воды из озера. В конце концов, Пламень был с ней, и она в любой миг могла оседлать его и вернуться домой.

Могла ли?

Девушка сглотнула. Она поняла, что не помнит дороги. Какое-то время они двигались знакомыми тропами, а потом Гнеда перестала узнавать места. Они заехали дальше, чем когда-либо, но девушке даже не приходило в голову запоминать путь, ведь с ней был Фиргалл. Она не спросила, куда они едут, насколько, зачем. Надменность и холодность сида давно отбили у Гнеды охоту к лишним разговорам. Девушка привыкла безропотно следовать за ним и подчиняться. И теперь он просто исчез, бросив ее тут совсем одну.

Нет, сид не мог так поступить. Конечно, нет.

Гнеда собрала вещи и, скрываясь от дождя, подошла к Пламеню, стоявшему под раскидистым, уже наполовину раздетым осенью дубом. Девушка устроилась на золотистом ворохе отсыревших листьев и обняла колени, стараясь сохранить как можно больше тепла. Пламень тоскливо переступил с ноги на ногу. Вчера он ел привезенный из имения овес, а редкая трава вокруг дерева была жесткая и невкусная, и конь явно тяготился происходящим. Гнеда закрыла глаза, чтобы не смотреть на него. Фиргалл скоро вернется, и они отправятся обратно.

Дождь усилился, капли тихонько постукивали по листьям. Гнеда вздрогнула от ощущения падения и быстро заморгала, приходя в себя. Каким-то образом она задремала, но не понимала, сколько прошло времени. Серая мгла по-прежнему висела над озером. Влаги в воздухе стало слишком много, чтобы спрятаться от нее под деревом. Пальцы не гнулись от холода, ноги затекли.

Опираясь о ствол, Гнеда поднялась. Единственным способом согреться было движение. Она должна была найти дорогу в усадьбу.

Гнеда сжала кулаки и подобралась. Она слишком давно не оставалась одна. Слишком привыкла полагаться на Фиргалла, Айфэ, Финд. Происходящее отрезвляло. Девушка знала, что сид не вернется. Что он исчез намеренно.

Было ли это предательством? Он защищал ее от врагов. Айфэ, пусть и помимо воли отца, подвергал себя опасности из-за Гнеды. Фиргалл кормил ее, одевал, учил. Если бы сид желал девушке зла, едва ли бы он стал столько возиться с ней.

– Пламень, мы едем домой! – с решительной яростью сказала Гнеда и принялась седлать коня.

Гнеда хорошо помнила, по какой тропинке они прибыли к озеру, и поначалу ехать было довольно просто. Но когда начались развилки, выбрать правильное направление становилось все труднее. У девушки теплилась надежда на то, что Пламень сам найдет нужный путь, следуя своему более тонкому, чем у человека, чутью, но вскоре стало ясно, что это напрасные чаяния. Конь шел неохотно, останавливаясь и тревожась, и Гнеде приходилось понукать его.

Иногда тропа глохла и обрывалась, и они были вынуждены возвращаться к предыдущему перекрестку. Гнеда совершенно не узнавала местность. Чем дальше они продвигались, тем гуще и непроходимее становились заросли вокруг. Ветки хлестали по лицу и замерзшим рукам, цеплялись за одежду и сбрую. На девушке не осталось ни одной сухой нитки.

Сонный, полуголый лес мрачно и отстраненно наблюдал за одинокой всадницей, скитающейся по одичалым тропам.

Гнев и раздражение, охватившие Гнеду вначале, постепенно сменились усталостью. С каждым новым тупиком у нее оставалось все меньше сил, холод пробирал до костей, тело становилось непослушным и ленивым, и Гнеде приходилось заставлять себя править лошадью. Несколько раз они пересекали кабаньи тропы, и Пламень дрожал и беспокойно фыркал, учуяв звериный запах.

Солнце не показывалось, но в какое-то мгновение Гнеда поняла, что ощутимо стемнело. Короткий осенний день двигался к закату, а сырости в воздухе прибавилось.

Девушка насторожилась. Вяло плетущийся Пламень остановился окончательно. Все старания сдвинуть его с места не возымели никакого действия. Конь лишь жалобно поджал уши и попытался попятиться.

– Ну же! – раздраженно прикрикнула Гнеда. – Чего испугался? – Девушка склонилась и легонько похлопала животное по шее. – Вперед, давай же! – приказала она, понукая лошадь. Гнеда больше не собиралась разворачиваться.

Пламень поддался, но его шаги стали еще более неуверенными и медленными.

Гнеда вглядывалась вниз, стараясь разобрать дорогу в неумолимо сгущавшихся сумерках. Чавкающий звук снизу зародил в душе девушки нехорошее предчувствие. Она едва успела подумать о том, что дела принимают скверный оборот, как Пламень снова резко остановился и заржал так, что кровь похолодела в жилах. Гнеда быстро выпростала ноги из стремян и спрыгнула, чтобы проверить копыто коня, но, приземлившись, увязла по щиколотку в чем-то липком и отвратительном. Пламень всхрапывал, поочередно вытаскивая копыта из вонючей жижи, глядя на девушку полными ужаса глазами. Они забрели в болото.

Гнеда с трудом сглотнула ком в пересохшем горле и принялась тянуть повод в попытке развернуть лошадь, но обнаружила, что ее собственные ноги на глазах утягивает в трясину. Пробуя вырваться, она ослабила хватку, и в этот самый миг Пламеню удалось освободиться. Он отпрянул в сторону, и девушка, не удержавшись, повалилась в зловонное месиво.

Кровь бешено стучала в висках. Гнеда пыталась встать, но вместо этого лишь беспомощно переминалась на карачках, пытаясь отплеваться от грязи. Шапка слетела с головы, и коса упала прямо в склизкую кашу под руками.

Лихорадочно стараясь выкарабкаться из трясины, которая с пугающей мощью затягивала ее в себя, Гнеда лишь сильнее погружалась в топь. Она дышала так, словно бежала без остановки от Вежи до Черноречья, как когда-то в детстве. Катбад! Девушка была готова закричать, но вместо этого только всхлипнула. Неужели никто не придет? Никто не вытащит ее отсюда?

– Пламень! – Голос хрипел и дрожал. Ноги завязли в топи выше колена, и она почти не могла шевелить ими. – Сюда! – Гнеда несколько раз призывно щелкнула непослушным языком, но Пламень недоверчиво смотрел на нее, не подходя. – Ко мне! – со злостью и отчаянием воскликнула девушка, и, наконец, поведя ушами, лошадь смиренно наклонила голову и осторожными шажками приблизилась к хозяйке. – Вот так, молодец!

Дождавшись, пока конь подойдет на достаточное расстояние, Гнеда выгадала мгновенье и бросилась, схватившись за болтающийся повод. Пальцы, вымазанные смердящей жижей, соскользнули с кожаного ремешка, и она снова упала лицом в дрягву. Поднимаясь на трясущихся руках, девушка сделала новую попытку, чувствуя, что встать в очередной раз просто не сможет, и, хвала Небесам, крепко ухватилась за повод, безвольно повиснув на несчастном животном.

– Подай, вот так. – На зубах мерзко хрустнул песок, горло саднило, и звук вышел сдавленным, но Пламень повиновался. – Вперед! – выкрикнула Гнеда, не узнавая собственного голоса. Рывок, несколько осторожных шагов коня, и тело девушки оказалось на твердой почве. Сапоги остались в трясине, и она почти не чувствовала своих ступней.

Некоторое время Гнеда лежала ничком, не веря до конца в то, что смогла выбраться из ловушки. Кожу щипало и жгло. Тошнило от привкуса болотной воды во рту и гнилостного запаха, впитавшегося в одежду. Она обессиленно разжала скрюченные пальцы и перевернулась на спину. Мокрая коса легла поперек шеи, как удавка, но у девушки не было сил спихнуть ее. Тело сотрясали приступы мелкой дрожи.

Она выбралась. Она была жива.

Пролежав неподвижно какое-то время, Гнеда поняла, что засыпает. Нет! От такого сна могло не наступить пробуждения. Она замерзнет. На них нападут звери. Нужно было отправляться, но воли на это почти не осталось.

Еле передвигая окоченевшими конечностями, Гнеда поднялась на четвереньки. Девушка почувствовала боль и, нахмурившись, заметила на ладони кровь. Прямо перед глазами висели едва различимые в темноте ягоды, и Гнеда протянула к ним трясущуюся руку. Прохладная, сочная, горьковато-сладкая куманика была самым вкусным, что она ела в своей жизни. Девушка жадно срывала ягоды, слизывая с пальцев смешанный с кровью сок.

Насытившись, Гнеда вытерла рукавом рот и, держась за Пламеня, встала на ноги. Сделав несколько дрожащих шагов, она обхватила руками шею коня и поцеловала его в морду. Шатаясь, девушка кое-как взобралась в седло и тронулась в противоположную болоту сторону, ничуть не заботясь, куда едет.

Окончательно стемнело. Дождь перестал, стало заметно холоднее, беззвездное небо глухим покровом легло на угрюмый лес. Гнеде стоило невероятных усилий не вывалиться из седла. Она полудремала, прижимаясь к шее Пламеня, чтобы хоть немного согреться. Вокруг слышались шорохи и тревожные попискивания, ночные создания вылезали на охоту. Несколько раз прямо над ними прошуршал крыльями пугач⁵⁹. В зарослях тут и там мерещились чьи-то глаза. Девушка поежилась от мысли о том, что более легкой добычи для хищников, чем они, и представить нельзя.

Но утомление брало верх даже над страхом, поэтому через какое-то время Гнеда осознала, что не чувствует ничего, кроме тупого равнодушия. Пламень брел, уныло свесив голову, и девушка знала, что надолго его не хватит. Фиргалл ни во что не ставил ее страдания, но неужели ему было не жалко коня? Кажется, шутка сида заходила слишком далеко.

Гнеда не знала, сколько они провели в пути. Чувство времени совершенно покинуло ее. Звезд, которые могли бы подсказать приближение рассвета, не было видно, и ей казалось, что эта ночь никогда не кончится. Что-то в груди сжалось, когда девушка вспомнила предыдущий вечер. Их разговор за костром, необычное дружелюбие Фиргалла, его заботу. После всего урок, который он решил ей преподать, казался еще более жестоким.

Неожиданно Пламень встал как вкопанный. Девушка сонно приподнялась и всмотрелась. Впереди что-то двигалось. Ей привиделось мерцание, и сердце похолодело. Что это? Голодные глаза волчьей стаи? Блуждающие огоньки? Но страх, всколыхнувшийся в душе Гнеды на мгновение, снова сменился безразличием. Они не могли бы убежать при всем желании. Два обессиленных существа, оставленные на расправу чужой воле.

Гнеда не отрывала взгляда от мелькающего света, чувствуя, как остатки самообладания покидают ее с каждым выдохом. Сейчас Пламень просто ляжет, и она не сможет сдвинуть его с места. Но, к удивлению девушки, конь навострил уши и всхрапнул. Не от испуга, а так, как делал, когда приветствовал ее в конюшне.

Белый светлячок приближался, подрагивая между ветками, и, прищурившись, Гнеда поняла, что это был огонь. Облегчение прокатилось волной по всему телу, принося призрак тепла.

Ее искали.

Ее нашли.

1.Вежа – здесь: башня, дозорная вышка.

2.Падун – водопад.

3.Воз – одно из славянских названий созвездия Большая Медведица.

4.Понёва – традиционная женская одежда у славян, род запашной юбки, обычно состоящей из трех полотнищ.

5.Запястье – браслет.

6.Сколотыш – внебрачный ребенок.

7.Посконный – сшитый из поскони, конопляного волокна.

8.Пряслень – грузик для утяжеления веретена и закрепления на нем пряжи.

9.Живица – смесь смолистых веществ, выделяющихся из стволов хвойных деревьев в местах повреждений, надрезов; упрощенно – смола.

10.Чужлик – сосуд из бересты, сделанный на скорую руку, использовавшийся для питья, сбора ягод и т. д.

11.Повойник – головной убор замужних женщин у славян.

12.Выпрыгнуть в понёву – обряд, обозначавший у славян вхождение девочки в пору девичества.

13.Зимусь – прошлой зимой.

14.Орать – то же, что пахать.

15.Жаворонок да жаба уж давно песни поют – одна из примет, по которой выгадывали сроки пашни.

16.Очелье – налобная повязка.

17.Дресва – мелкий щебень, крупный песок.

18.Березозол – одно из славянских названий апреля.

19.Бучение – вываривание в щелочном растворе, стирка с использованием бука, золы.

20.Пральник – деревянный валек для стирки белья; отсюда произошло слово «прачка».

21.Столбушка – игра, затевавшаяся на беседах.

22.Посолонь – по ходу солнца; здесь: по часовой стрелке.

23.Супрядки – совместное прядение, вид помочей.

24.Усерязи – височные кольца; серьги.

25.Тенетник – паук.

26.Осека – обнесенное изгородью место для пастбища в лесу.

27.Полуница – то же, что земляника.

28.Привабливать – приманивать, подзывать вабилом, о хищной птице; здесь – привлекать.

29.Дежа – деревянная емкость для замеса теста, хлеба.

30.Бусый – темно-серый, пепельный.

31.Аксамит – бархат, дорогая шелковая ткань.

32.Мездра – внутренняя сторона кожи или шкуры, изнанка выделанной кожи.

33.Куколь – капюшон.

34.Матица – основная балка, поддерживающая потолок в избе. Матица у славян несла культовую, сакральную роль, разделяя внутреннее пространство избы в физическом и духовном смыслах. Обозначала условную границу, за которую посторонним вход был запрещен. С матицей был связан ряд поверий и примет.

35.Поприще – старорусская путевая мера для измерения больших расстояний; здесь: расстояние в один день пути.

36.Налучье – чехол для лука.

37.Недолетка, недолеток – подросток.

38.Чадь – домочадцы.

39.Повалуша – горница, неотапливаемая спальня, холодная кладовая; помещение для пиров и приема гостей.

40.Наручи, наручень, наручье – браслет.

41.Гридница, гридня – большое помещение в княжеских хоромах, где собирались дружинники князя, гридни, устраивались пиры и торжества.

42.Вятший – знатный, родовитый.

43.Корзно – плащ, который носили знатные люди, князья.

44.Рига – хозяйственная постройка с печью для сушки и обмолота зерновых.

45.Клобучок – колпачок, надеваемый на голову ловчим птицам.

46.Перемытиться – о ловчих птицах, перелинять; мыть – линька.

47.Емь – лапа хищной птицы.

48.Должик – часть амуниции для охоты с ловчими птицами, ремешок, крепящийся к опутенкам, при помощи которого птица пристегивается к перчатке.

49.Ведренный – ясный, солнечный, сухой (о погоде).

50.Кострика – одревесневшие части стеблей, получаемые при мятье и трепании льна.

51.Кормилич – воспитатель, опекун княжеских детей, лицо, заменяющее знатному мальчику отца.

52.Зверолов – созвездие Ориона.

53.Стожары – одно из названий созвездия Плеяд у славян.

54.Кичига – одно из названий Пояса Ориона у славян. Изначально кичига – орудие в крестьянском быту, молотило для зерновых.

55.Речь идет о Туманности Ориона.

56.Речь идет о созвездии Плеяд.

57.Фиргалл придерживается взглядов на астрономию, созвучных Клавдию Птолемею, отраженных в классическом труде «Альмагест», в частности шаровидности земли и геоцентричности Вселенной.

58.Бусенец – мелкий моросящий дождь.

59.Пугач – филин.

Bepul matn qismi tugad.