Kitobni o'qish: «Чуж чуженин»

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Скворцова К., 2025

© Оформление. ООО «МИФ», 2025

* * *

В жизни из двух дорог чаще та верная, что выбрать тяжелее. Пусть сердце поможет не ошибиться!

«Чердак с историями + МИФ»

Серия-коллаборация «Чердак с историями + МИФ» объединяет молодежные истории зарубежных и русскоязычных авторов. Их герои ищут свое место в мире, влюбляются, делают трудный выбор и проходят через испытания, после которых уже не остаются прежними.

Серию помогает создавать книжный скаут Алина, основательница и автор сообщества «Чердак с историями». Алина пишет: «Я стараюсь отбирать книги, в которых автору удается погрузить читателя в историю, в которых есть идеальный баланс между живыми героями, проработанным миром и смыслами».

Больше информации о канале «Чердак с историями» по QR-коду!

Нелюбый

Пролог

 
Ты, родимый батюшка,
Не ходи к дубову столу,
Не примай золотой чары,
Ты не пей зелена вина,
Не пропей меня, молоду,
Мою русую косоньку,
Мою девью-то красоту
На чужу дальню сторону
Ко чужому чуженину!¹
 

1. Колыбельная

Песня была медленной и тихой. Тягучий мрак наползал со всех сторон, поглощая и сгорбленную тень клюющей носом няньки, и саму Мстишу, и стены горницы, ставшие враз незнакомыми и чужими, и только зыбкий огонек лучины упрямо горел, словно путеводная звезда в черноте степной ночи. Упавший нагар рассерженно зашипел в ушате под светцом, и девушка вздрогнула и принялась яростно потирать глаза. Еще немного, и она, чего доброго, и вправду провалится в сон.

 
Не скребутся паучки —
Все по норкам спать легли.
Не летают гули —
Все давно уснули.
Только серенький волчок
Ходит ночью у ворот,
Хочет Мстишеньку забрать,
Мы не будем отдавать.
 

Стояна замолчала и рассеянно поправила сбившийся платок. Пошамкав губами и привычным движением огладив плечи княжны, она, подперев костлявой рукой дряблую щеку, подобрала нить колыбельной:

 
Под горой под седой
Волк ночует молодой.
А мы волка-то убьем,
Мстише шубоньку сошьем.
Из остаточков
Сошьем шапочку.
Из обрезочков —
Да нарукавнички.
Будет Мстиша ходить,
Будет шубку носить,
Головою качать,
Жениха привечать.
 

Девушка замерла под теплым одеялом. Если бы ей нынче кровь из носу не нужно было поскорее усыпить няньку, она бы ей закатила! И поет-то словно маленькой, и будто нарочно заладила, старая, про волков да женихов!

Мстиша сжала зубы, с трудом подавляя приступ гнева. Обычно она не заботилась о том, чтобы обуздывать свои чувства, поэтому молча сдержать негодование стоило ей усилий. От нетерпения у Мстиславы чесались руки. Сновид уже наверняка ждал, а нянька все никак не желала угомоняться. Мстиша могла приказать ей замолчать, но тогда старуха обидится и полночи будет ворочаться, поэтому она сомкнула губы под натянутым до самого носа мехом и усердно притворялась спящей.

– Мстишенька? – шепотом позвала Стояна, чуть наклоняясь к притихшей воспитаннице. – Почиваешь, дитятко? – проворковала она и осторожно провела рукой по русым волосам княжны.

От теплой заскорузлой ладони пахло уютом и детством, и Мстиша ощутила укол непрошеного, неудобного чувства.

– Охохонюшки, – еле слышно прокряхтела старуха и тяжело вздохнула.

Кажется, прошла целая вечность, пока няня, шаркая и потирая поясницу, добралась до постели и улеглась, не переставая горестно бормотать что-то себе под нос. И лишь когда вздохи окончательно стихли, сменившись размеренным присвистом, Мстислава облегченно скинула начавшее душить одеяло и бесшумно соскользнула на пол. Лучина к этому времени уже перегорела, но глаза девушки привыкли к темноте. Она шикнула, и из черноты к ней метнулась Векша, давно державшая наготове одежду. Проворно облачив хозяйку в мрачные, неприглядные верхницу и убрус, в которых та побрезговала бы показаться при свете дня, чернавка проводила ее до двери.

Отослав служанку сторожить в ложнице, Мстислава пошла дальше одна. Ей было не впервой пробираться к заднему выходу через людскую половину, но нынче она не могла унять тревоги. В каждом углу ей мерещились желтые злые огоньки хищных глаз, в тоскливом гудении ветра, гуляющего по печной трубе, – волчий вой. Должно быть, нянька нагнала на нее страху своими глупыми песнями. Княжна поежилась и заставила себя подумать о Сновиде. Сердце тут же застучало сильнее, и уже не от испуга. Она принялась безжалостно щипать себя за щеки, не подозревая, что от переживаний и скорого шага и без того разрумянилась.

Благополучно миновав все закоулки, Мстиша вышла в ночной двор, прокралась через конюшню, юркнула в узкий лаз между амбаром и скотником и выпорхнула в старый яблоневый сад. Легкие кожаные черевики отсырели от росы и предательски поскрипывали в мокрой траве. Юноша, беспокойно ходивший взад-вперед под сенью скрюченных черных ветвей, резко остановился и напряженно вгляделся в ночь.

– Ладушка мой, – не сдержала Мстислава одновременно радостного и жалобного стона, бросаясь в распахнутые объятия.

Молодой боярин был с головы до пят укутан в длинный серый плащ, и слабый свет ветхого месяца выхватывал из мрака лишь его бледное лицо. Сновид облегченно выдохнул и крепко прижал девушку к себе. Некоторое время они стояли молча, словно подпитываясь друг от друга теплом и надеждой. Наконец Сновид осторожно отодвинул от себя Мстиславу и вопрошающе заглянул ей в глаза.

Она ждала и страшилась этого мига.

Светлые, цвета небеленого льна пряди кое-где выбивались из-под глубокого куколя. Широкие и вразлад с волосами темные брови тревожно изогнулись. Мстиша невольно залюбовалась.

– Ну? – не выдержал Сновид. – Поговорила?

Она опустила очи и с досадой закусила губу. Ей не хотелось даже вспоминать беседу с отцом, не то что пересказывать ее.

– Поговорила, – понуро ответила она, понимая, что не отвертеться.

– Что ж батюшка? – теряя терпение, спросил юноша.

Мстислава чуть отступила, выскальзывая из рук Сновида, и ответила, не поднимая взора:

– Сказал, что не о том радею. Что не помню своего долга ни перед родом, ни перед княжеством, раз о таком смею просить.

Сновид стиснул зубы.

– Значит, Предславе позволил по сердцу замуж идти, а тебя долгом корит, – рассерженной скороговоркой выплюнул он.

– Так то когда было, – резко возразила княжна и тут же потупила глаза.

– А что ж он про меня молвил? – горько усмехнулся Сновид.

Мстислава бросила на него быстрый взгляд и вспыхнула.

– Молвил, что нечего было на просватанных невест заглядываться, – зло проговорила она, и было непонятно, сердилась ли она на отца или на своего возлюбленного.

– Просватанных? – вскипел Сновид, раздраженно сжимая руку в кулак и, забыв об осторожности, повышая голос. – Только суженый твой то встать не в силах от немочи, то совсем помирать собирается, а то снова промеж живых оказывается! Чего ради блюсти старые клятвы?

Мстислава поджала губы и сложила руки крест-накрест. Не такой она представляла себе долгожданную встречу с милым. И без него знала, что в угоду отцовой воле как бесправная рабыня отдается нежеланному чужаку. Но Сновид заметил и поспешил обнять ее.

– Ничего. Ничего. – Он погладил ее по голове. – Мы и не надеялись на княжескую милость, так ведь?

Мстислава лишь судорожно вздохнула вместо ответа.

– Значит, будем держаться своего пути, – твердо проговорил Сновид, крепче сжимая девушку и бездумно пробегая длинными пальцами по ее волосам. – Не хотят по-хорошему, знать, будет по-нашему. Все ли помнишь, как условились?

Он чуть отстранил Мстишу, вытянув руки, и серьезно посмотрел ей в глаза.

Она лишь испуганно хлопнула длинными ресницами и кивнула. Теперь их замысел казался безумием.

– Вот и добро. Как обоз поедет, мне пошлют знак. – Голос юноши был полон угрозы и решимости. – Я тебя ему не отдам.

Сновид сунул руку за пазуху и вытащил тускло поблескивающую в лунном свете нитку бус. Он раскрыл замочек, нагнулся к Мстише и, едва задевая тонкий пушок на ее шее, застегнул ожерелье. Холодная пронизь с приятной тяжестью опустилась на ключицы.

– Хоть эти камешки и в подметки не годятся бирюзе твоих очей, радость моя, носи и меня вспоминай, – мягко улыбнулся боярин.

Они вновь обнялись и стояли так некоторое время. Мстислава с упоением вдыхала родной запах, но вскоре почувствовала, как тяжелеют веки. С трудом подавив подступивший зевок, она подумала о мягкой перине, ждавшей в ложнице. Где-то в глубине двора раздался хриплый крик кочета, и княжна будто очнулась.

– Пора мне, Сновидушка, – извиняясь, проговорила она и высвободилась из объятий.

Юноша резко нагнулся к ней, вырывая последний, прощальный поцелуй, но Мстиша отстранила его.

– Иди, – велела она, сбрасывая руки боярина со своих запястий.

Приближался рассвет. Не хватало еще Сновиду разглядеть на ней Векшины одежки.

– Погоди. – Он резко взял ее за плечи. – Обещалась ты мне зарок дать, или позабыла?

Мстиша свела вместе пушистые брови, еле перебарывая затеплившийся в сердце гнев. Выполнять данное когда-то по глупости обещание совсем не хотелось, но Сновид пристально смотрел, и Мстислава чувствовала, что он проверяет ее. Как она сдержит слово нынче, так поведется и впредь.

Княжна сдула со лба выбившуюся прядь и решительно выпростала из разукрашенного чехольчика, привешенного к поясу, маленький нож. Глядя в возбужденные ее смелостью глаза боярина, Мстислава перекинула волосы на грудь и, не отрывая взора от Сновида, полоснула. Точеное лезвие, по которому извивались причудливые булатные змейки, – подарок отца, купленный на восточном торгу, – глядело хищно и остро, но даже ему не под силу было так просто справиться с толстенной косой. Мстише пришлось потрудиться, прежде чем в руке остался пучок волос, увитый зеленой шелковой лентой.

Она без слов протянула Сновиду его добычу.

Ничем не гордилась Мстислава так, как долгой косой – пышной, густой, меняющей свой цвет, словно поле спелой пшеницы, волнующееся на ветру. Ни одна из ее сестер не могла похвалиться подобным богатством, даже красавица Предслава. Ни разу в жизни дотоле княжне не приходилось подстригать свои волосы. Она скорее бы пролила собственную кровь, нежели рассталась хотя бы с одной золотой прядью, и Сновид знал, сколь велика была эта жертва, и оценил ее по достоинству. Он с благоговением принял подношение, прикоснувшись к нему губами, прежде чем спрятать за пазуху в заготовленном платке.

– Запомни: коли что стрясется, ленту эту повяжу на верею в воротах – будет тебе знамением. – Боярин вздохнул. – Прощай, душа моя, – прошептал он, сжимая ее маленькую ладошку в горячих тисках. – Близится день, когда я назову тебя своей.

Долго еще Мстислава, вернувшись в горницу и позволив сонной Векше освободить себя от неподобающего княжне наряда, ворочалась на чересчур мягкой и теплой постели. Встреча со Сновидом вместо умиротворения принесла лишь тревогу и гнетущее ощущение: они задумали неправильное. Но Мстислава всегда получала то, что хотела.

На самой границе сна и яви до слуха донесся протяжный, заунывный вой. «Откуда здесь взяться волку?» – испуганно подумала Мстиша, прежде чем провалиться в беспокойный и мутный, как болотная вода, сон.

2. Гости

Посольство зазимского княжича прибыло через три седмицы. Узнав, что самого Ратмира в нем не было, Мстислава почувствовала облегчение, но одновременно и обиду. Княжне-то казалось, что к такой невесте, как она, жених должен лететь быстрее ветра, а не присылать заместо себя какого-то там воеводу. Поэтому она только неприязненно фыркнула, когда утром к ней поднялась Гостемила.

Княгиня с упреком взирала на падчерицу, которая, поджав пухлые губы, с безучастным видом глядела в выложенное разноцветной слюдой окошко, пока Векша, вытирая испарину со лба, заканчивала убор своей госпожи. Мстислава, особенно раздраженная появлением окаянных гостей, уже успела несколько раз выбранить несчастную девушку, заставить ее дважды переплести косу и кинуться в Векшу бусами, цвет которых пришелся княжне не по душе.

– И не совестно тебе, – покачивая головой, прервала молчание мачеха. – Уж тени исчезли, а ты только проснуться соизволила. Хорт еще вчера ждал, что ты спустишься, с дороги его добрым словом приветишь. Будущего мужа ближник, как же не уважить.

Мстислава, не отрывая взгляда от окна, недобро прищурилась, но тут с другого конца покоев вынырнула старая Стояна.

– Полно тебе, княгинюшка, будет. Не кори ты дитя малое, сама не своя она, сердечная. – Нянька с удивительным для своего возраста проворством подхватила со стола расписную миску с пряниками и поставила перед Гостемилой. – Отведай, матушка, не побрезгуй.

Добившись, чтобы княгиня, только дабы угодить старухе, которую она уважала за мудрость и умение сладить со строптивой княжной, взяла угощение, Стояна заискивающе улыбнулась.

– Как себя-то вспомнишь в ее годы, аж слезы наворачиваются. Увозят в чужедальнюю сторонку кровинушку нашу, охохонюшки мои…

– Это тебе, Стояна, полно ее выгораживать. Небось, князь-батюшка не за первого встречного выдает. Разве зазимский княжич не завидный жених? Срам-то какой! Хорт с утра уже два раза приходил. Ратмир-де с ним подарки невесте передал, наказал тотчас вручить, а она – вон, нос воротит.

Княгиня с досадой крутила пальцами начавший таять пряник.

– Ах ты, безрукая! – неожиданно зашипела Мстислава, и Гостемила со Стояной чуть не подпрыгнули на месте. Княжна пихнула раскрасневшуюся, едва не плачущую чернавку так, что та почти упала. – Косу дернула! Да я тебя…

Княжна вскочила с лавки и со злостью топнула ногой, разворачиваясь наконец к мачехе. Красивое лицо исказила злоба, а серо-голубые глаза метали искры.

– Что ж ты Ярославу-то не отдашь в Зазимье, раз там и берега кисельные, и реки молочные?

– Опомнись, Мстислава, – ахнула Гостемила, – какая из нее невеста в такие лета! Дитя ж она малое. Да и разве можно младших поперек старшей выдавать? Овес вперед ржи не косят!

– А коли сбыть меня со двора надеешься, так я и рада идти! Вели отцу отдать меня за Сновида! – яростно выкрикнула княжна, сжав кулаки так, что перстеньки добела врезались в тонкие пальцы.

Гостемила побледнела и отбросила пряник обратно в миску. Руки оказались перемазаны липким медом, и княгине пришлось неловко держать их на весу.

– Сама знаешь, что батюшке заручиться подмогой соседской надобно, такие времена нынче. Да и разве не была ты за Ратмира просватана с рождения? Такая уж девичья доля, не в нашей власти это. Покорись, дочка, не ропщи против отцовской воли…

– Не смей называть меня дочкой! – выплюнула Мстислава, чуть подаваясь вперед и дрожа от ярости. – Ты мне не мать и советы твои мне не нужны! Мне, княжеской дочери, ты не ровня! Убирайся прочь!

Стояна отважно бросилась между мачехой и падчерицей, не давая Мстиславе продолжить свое наступление.

– Остынь, Мстишенька, – запричитала она, поглаживая девушку по запястьям. – Что ты, сердечная моя!

– Все отцу расскажу! – всхлипнула покрасневшая Гостемила, всплескивая руками, и подхватила складки платья грязными пальцами. – Ничего, найдется и на тебя управа, помяни мое слово! Найдется кто-то, кто собьет с тебя спесь! Жгуча крапива родится, да во щах уварится! – выбегая из горницы, с горечью посулила княгиня.

Мстиша подлетела к порогу и с силой захлопнула дверь, почти прищемив Гостемилин аксамитовый подол. Княжна заставила слуг настежь растворить окна, но еще долго ее преследовал тошнотворный, приторный запах мачехиного пота, и Мстислава знала, что нескоро теперь сможет посмотреть в сторону пряников.

Князь Всеслав поджидал Мстишу в маленькой повалуше, укрывшейся в верхнем венце терема. Кроме Мстиславы отец позволял подниматься сюда лишь старшей дочери да нескольким самым близким боярам.

Княжна любила тот особенный запах, что стоял в крохотных покоях, – старой, крепко выделанной шкуры, свежесрубленного дерева, чернил и заморского благовония. Запах детства. Запах отца.

Осторожно приоткрыв дверь, Мстиша заглянула внутрь, глядя слегка исподлобья. Она изо всех сил старалась напустить на себя обиженный вид, но уголки губ сами собой поползли вверх, когда ее глаза встретили отцовский взгляд. Мстислава пару раз взмахнула ресницами, все еще стоя на пороге, словно не решаясь войти, и Всеслав улыбнулся в полную силу. Отец не мог на нее сердиться, и она отлично это знала.

– Входи уж, входи, лиса, – пророкотал князь, хлопая большой ладонью по устланной узорочьем лавке рядом с собой, и Мстиша почувствовала, как от бархатистого отцовского голоса по коже побежали сладкие мурашки.

Она проскользнула в дверь и, бесшумно пролетев по шелковистому ковру, в два счета оказалась рядом с Всеславом.

– Тата, – промурлыкала она, прижимаясь к отцовскому боку и жмурясь от прикосновения теплой, могучей руки.

– Лиса, ну одно слово, лиса, – продолжал ворчать князь, гладя дочь по голове, но в речах его было лишь одно обожание. – Ты почто мачеху обидела? – прищурившись, спросил он, застигнув разомлевшую Мстишу врасплох.

– Уже донесла, – недовольно проговорила она, подбираясь.

Мстиша оскорбленно сложила руки на груди, так что серебряные запястья, поддерживающие пышные рукава, весело звякнули друг об дружку.

– Нехорошо, Мстиша, ай, нехорошо, – покачал головой Всеслав, опуская руки на колени. – А уж что неровней назвала, то совсем скверно.

Мстислава нахмурилась и покосилась на отца. Никто не видел его таким – благодушно журящим любимицу-дочь, терпеливым и снисходительным. Она могла вить из него веревки, но для всех прочих Всеслав оставался тем самым Буй-Туром, которым прозвали его еще в молодости, скорым на расправу с врагами, жестким, бесстрашным. Пусть даже меж черных кудрей, словно пена в волнах, уже пробежала седина, князь был по-прежнему крепок и силен.

– А разве неправда это? – вздернула голову Мстислава, подспудно любуясь тем, как красиво заплясали жемчужные рясна у пушистых висков. – Хоть и из бояр она, да роду ее против матушкиного – что воронам до соколов.

Всеслав насупился, а веселье помалу начало покидать его лицо.

– По любви ее взял, и уж если мне было не зазорно с ней породниться, тебе до ее знатности печали быть не должно.

– То-то же, – начала кипятиться Мстиша, – сам по любви жену взял, а меня за постылого выдаешь!

– Нас с твоей матерью никто не спрашивал, когда женили. Мы и друг друга-то первый раз увидели на свадебном пиру. Ты с мое поживи сперва, а потом судить принимайся.

– Тебе хорошо говорить, авось не на оборотнице женили! – в отчаянии выпалила она.

Брови Всеслава изумленно взмыли, словно он не мог решить, рассердиться ему или рассмеяться.

– Неужто и ты туда же? Бабы болтают, а ты и уши развесила?

– То не одни бабы болтают. Будто сам не знаешь, какая молва за зазимским княжичем стелется, – поджала губы Мстиша.

– Чего обо мне только языки не мололи, – усмехнулся князь, разглаживая пышные усы. – Только ведь от того, что диким быком прозывали, копытами да рогами, кажись, не оброс, – лукаво подмигнул Всеслав. – Как люди говорят, не заслонить солнышка рукавицей, не убить молодца небылицей.

– Да что ж я, проклятая какая? – в сердцах воскликнула Мстислава, видя, что отца ничем не пронять. – Чем я хуже Предславы?

– Ничем, донечка, – ласково проговорил Всеслав. – Верно ты сказала, Предслава по любви за Боряту пошла, да не всем такая судьба суждена. Ты другая, Мстиша. Ты сильная. Моего племени. Твои плечи крепче, значит, и ноша для них другая уготована. Ничего не попишешь. – Всеслав скупо улыбнулся и провел ладонью по щеке погрустневшей дочери. – И не стоял враг над нами, когда Предславина пора пришла. Большое дело тебе суждено сотворить, славное, достойное. Свяжешь накрепко Медынь с Зазимьем, заручишься подмогой сильного соседа, чтоб, коли придет беда, не остались мы одни против супостатов. Всегда сражайся до конца, помнишь?

Княжна понурилась и хмуро смотрела в пол. Ее больше не радовал перезвон серебряных усерязей.

– А о Сновиде не жалей, – добавил Всеслав после короткого молчания, и Мстислава вскинулась, чувствуя, как к очам подступили жгучие, обидные слезы. – Он тебе не верста. Не твоего поля ягода.

Она несколько мгновений кряду смотрела на отца, шаря взглядом по родному лицу в поисках хоть малейшей надежды. Но на суровом челе не отражалось ничего, кроме горькой правды. Может, Всеслав и баловал дочь сверх всякой меры, он всегда был с ней предельно откровенен и напрасных чаяний не дарил.

– Люблю его, тата! – бросилась она на грудь отца, давая наконец волю слезам, и уткнулась в жесткую, пахнущую дымом бороду.

– Знаю, лисонька моя, знаю, – нежно перебирал Всеслав золотистые пряди дочери. – Знаю, нелегко тебе нынче, да только в жизни из двух выборов всегда правильнее тот, что сделать тяжелее. Не кручинься, говорит мне сердце, что еще найдешь ты свое счастье. А жениха не обижай и Хорта прими как полагается. Тебе с ним путь неблизкий разделить предстоит. И скоро.

Разговор с отцом придал Мстиславе решимости. Дороги назад не существовало, и твердость отцовского намерения развеяла остававшиеся сомнения. Успокоившись и призвав все возможное хладнокровие, княжна приготовилась встречать зазимское посольство.

Хорт со своей малой дружиной ожидал в гриднице, и при появлении Гостемилы и Мстиславы мужчины поднялись и низко поклонились. На лице княгини, с одной стороны, отражалось облегчение, ведь наконец приличия были соблюдены, но, с другой, его омрачало беспокойство. Наверняка падчерица заготовила очередную выходку. И теперь, видя, что зазимцы все как один замерли, кажется, потеряв дар речи, Гостемила не знала, радоваться тому или досадовать.

Что и говорить, Мстислава была хороша. Она постаралась предстать во всей красе, намереваясь сразить и смутить человека, который приехал, чтобы вырвать ее из дома и как добычу принести в зубах своему хозяину.

Светло-голубая верхница тончайшего переливчатого шелка приглашала полюбоваться мягко очерченными изгибами покатого стана и подчеркивала прелесть глаз и молочной, светящейся кожи. В толстой, как пшеничный сноп, косе, перекинутой на грудь, поблескивали жемчужные нити, которым вторило нарядное очелье и три ряда низок.

Не зря нынче Мстислава велела Векше доставить из холодного погреба льда: щеки и губы алели, а очи блестели, маня, дурманя мужа, который теперь не мог отвести от нее взгляда и даже не слышал косных речей княгини, лепетавшей про немочь, якобы помешавшую ее падчерице явиться к дорогим гостям раньше.

Нет, глядя в эти искрящиеся самодовольством и лукавством глаза, осененные пушистыми бровями и длинными ресницами, только глупец поверил бы россказням о хвори. Мстислава лучилась здоровьем и красотой, и она видела, что Хорт, наверно подготовленный злыми языками, оказался безоружен перед ее чарами.

Словно стряхивая с себя оцепенение, он несколько раз моргнул, и в прояснившемся взоре княжна с раздражением прочитала, что воевода справился с собой, и гораздо быстрее, чем ей того хотелось. Он прищурился, и его немного раскосые глаза заиграли насмешливыми огоньками.

– Слава Пресветлой Матери, ты в добром здравии, княжна. Не напрасно мы Богине требы клали.

Хорт снова поклонился, и в его стати было столько достоинства и уверенности, что Мстиша невольно окинула взглядом поджарое, ловкое тело воеводы. Возвращаясь к его лицу, она увидела, что уголок рта зазимца приподнялся – он подметил и то, как Мстислава нарядилась, пытаясь ослепить его, и то, как два дня продержала в унизительном ожидании. Ни тем, ни другим воеводу Ратмира смутить не удалось.

Что ж, она и не такие крепкие орешки раскалывала.

Мстислава сладко улыбнулась и чуть повернула голову набок, давая жемчугам огладить бархатистую скулу. Трое зазимских мужей, что стояли за спиной воеводы, и дышать забыли, следя за каждым движением Всеславны, но Хорт лишь улыбнулся, словно не замечая ее колдовского морока.

– Княжич просит прощения, что дела держат его в Зазимье, вдали от своей прекрасной невесты. Он считает мгновения до встречи и посылает сии дары.

Хорт подал знак, и его люди поставили перед княжной пару увесистых ларцов и откинули крышки. Мстиша безразлично скользнула по содержимому ленивым взглядом. В одном лоснились черные меховые шкурки соболей – пара сороков, не меньше; из другого показывалась шитая золотом червчатая объярь. Княжна кивнула, да так небрежно, что зазимцы невольно поджали губы и покосились на воеводу. Но Хорт невозмутимо сделал новый знак, и поднесли еще один ларчик, в котором поблескивали украшения, произведшие на Мстиславу такое же малое впечатление. Она небрежно взмахнула пальцами, и смиренно склонившая голову Векша тотчас кинулась, чтобы исполнить немой приказ и принять дары.

Но от волнения или по неловкости рука чернавки дрогнула, едва не опрокинув ларец. Ее спас зазимский воевода, успевший подставить ладони под тонкие пальцы девушки и поймать его. Векша вспыхнула так, словно кто-то раздул дремавший в загнетке уголь, и ответила Хорту полным отчаянной благодарности взглядом. На лице молодого воеводы затеплилась улыбка, совсем не похожая на ту, которой он только что одарил ее госпожу. Впрочем, Хорт тут же посуровел, будто опомнившись, где находится. Почтительно кивнув, он отступил на шаг от девушки, которая сделала то же самое, съежившись у правого плеча Мстиславы.

Княжна поклонилась, но от нее повеяло морозом.

– Благодарствую, воевода. Не обеднеет ли только Зазимье от щедростей княжича?

– Богатства нашей земли несметны, и, покуда князь Любомир правит своей вотчиной сильной и мудрой рукой, оно не оскудеет, – с почтением ответил Хорт. – Но главное сокровище Зазимья я зрею ныне пред собой. Позволь же мне поднести зарочье твоего жениха.

Мстислава с трудом скрепила себя, чтобы не выдать подступившего страха. В горле пересохло.

Чужеземец достал из-за пазухи крошечный платок алого шелка, и, уже заранее предвидя, что он скрывал, Мстиша из последних сил удерживалась, чтобы не попятиться. Парча на груди вмиг сделалась тесной, не давая дышать. Хотелось выбежать из гридницы, помчаться куда глаза глядят, только бы оказаться как можно дальше от зловещего гостя.

Хорт низко поклонился и с величайшим почтением протянул раскрытую ладонь.

Забыв о спесивости, Мстиша подала воеводе бледную дрожащую руку. Она молила богов, чтобы не свалиться без чувств под ноги ненавистному зазимцу.

Ладонь княжны была настолько холодна, что прикосновение Хорта обожгло. Улыбка исчезла с лица воеводы, когда, не поднимая очей на невесту Ратмира, он осторожно нанизал на ее тонкий палец крошечное, поблескивающее лазоревым самоцветом кольцо. Если бы Мстислава не тратила остатки воли на то, чтобы не упасть, она бы заметила, что и Хорт сухо сглотнул, прежде чем отвести взгляд от перстенька, окольцевавшего Мстишу не хуже крепкого ошейника.

Ее опущенные ресницы трепетали. Мстислава не могла заставить себя посмотреть на Хорта, сгорая от стыда, словно он только что не оказал ей величайшую честь, окончательно придав чин невесты, а прилюдно опростоволосил или распоясал. Точно читая в душе княжны, воевода до земли поклонился и отступил. И верно, стоило ему сделать шаг назад, дышать тут же стало чуточку легче.

В происходящее поспешила вмешаться Гостемила, учтивыми словами пытаясь сгладить холодность падчерицы. Она еще долго заливалась елейным голосом, вызывая сдержанные ответы Хорта, но Мстиша уже не слушала. Она до боли вонзилась зубами изнутри в нижнюю губу, думая лишь о том, как доберется до Осеченок, где ей не придется более выносить проклятого воеводишку. А самое главное, она никогда не увидит лица ненавистного суженого.

До отъезда оставалось несколько дней, и в женской половине стояла суматоха. Служанки набивали кипарисовые лари белой казной, перебирали шубы и телогреи, носились туда-сюда, без конца что-то пересчитывая и сверяя. Весь Верх гудел, словно растревоженная пчелиная борть, и, кажется, только одна виновница переполоха оставалась спокойной.

Мстислава давно уже собрала свою небольшую дорожную укладку и теперь, прислонившись к столбу гульбища, безучастно смотрела, как, высунув от усердия язык, дворовая девчонка через решето посыпает дорожку свежим песком.

Мстиша думала о том, что богатое приданое, доставшееся частью еще от матери и бабки, дареные наряды отца, золотое шитье, над которым она просидела столько часов в светлице, – все это пропадет. Сердце обливалось кровью, но обратного пути не было. Она успокаивала себя тем, что род Сновида, хотя и не чета княжескому, славился богатством, так что в обносках ходить не придется. И все равно мерзкий червячок грыз нутро Мстиши, ведь она понимала, что былого величия и славы ей уже не видать. Но разве жизнь подле любого того не стоила?

Мстиша снова вздохнула, перебирая жемчужины в косе. Другой ее печалью была свадьба. Мстислава до мельчайших подробностей помнила, как выдавали минувшей зимой Предславу. Как сестра, бледная, с неестественно алыми, будто яблоки на снегу, щеками и сверкающими ярче, чем изумрудные искорки в ее венце, глазами стояла рядом с Борятой, ошалевшим, пьяным от своего счастья, на одной половице, пока свахи связывали их руки полотенцем и просили Небесных Кузнецов «сковать свадебку». Как всю седмицу до обряда Предслава голосила, оплакивая зорю, и Мстислава, хоть и понимавшая, что сестра выходит замуж по любви, цепенела от заползающего в душу ужаса.

Нет, ей не видать честной свадьбы. Не петь горьких песен. Не прощаться с подругами. Ей, княжеской дочери, придется стать самокруткой, принять на себя позор и осуждение.

Мстислава прикрыла веки, вспоминая, как билась Предслава на руках у мамок и подруг, как жалобно плакала:

 
Скинусь я, молодехонька, кукушечкою.
Полечу я, молодехонька, в батюшкин сад.
Сяду я, молодехонька, на любимую яблоньку,
Причетами весь сад заглушу,
Горькими слезами весь двор затоплю!
 

Нет, отец никогда не простит ее. После такого Мстиславе не вымолить прощения, не бывать больше в Медыни. Никто не станет ждать ее в батюшкином саду.

Глаза Мстиши затуманились, и она в который раз опустила взгляд на дымчатый камень у себя на пальце. На солнце он блестел ярко и остро, словно голубая звездочка, а в покоях делался сероватым. Первым порывом княжны было скинуть ненавистный перстень, но что-то мешало ей. Замысливая предательство, она не имела права носить женихов дар, да Мстиша и не хотела хранить при себе хоть что-то, связывающее ее с Ратмиром. И все же она не снимала кольца – то ли из страха, то ли из желания подольше чувствовать себя честной.

– Ясочка моя, пора, – послышался ласковый голос Стояны.

Мстислава очнулась от своих дум и посмотрела на кормилицу, позади которой стояла верная Векша. Лицо челядинки было искажено затаенной мукой и тревогой, но княжна отмахнулась от докучливых мыслей. В конце концов, разве смысл жизни служанки не в том, чтобы покоряться желаниям и прихотям своей госпожи?

Завтра они отправятся в путь. Завтра Хорт, ненавистный Хорт приедет за ней в золоченом возке, чтобы умчать к постылому чуженину, навечно разлучить с родным гнездом, с Медынью, с татой. И нынче старая нянька звала ее, чтобы проститься с матушкой.

Княгиня покоилась в родовой усыпальнице в заповедных курганах. Добредя до заветного холмика, Мстиша села на начавшую желтеть траву и распустила узел вышитой серебром ширинки, в которую Стояна увязала блины. Когда-то в детстве это было ее любимым кушаньем, но после той, самой первой тризны княжна не могла выносить сдобного маслянистого запаха.

Мстислава положила ладонь на нагретую землю, когда вдруг без малейшего предупреждения из-за спины раздался надрывный плач Стояны. Она плакала и голосила про быструю речку, на берегу которой сидела сирота и просила людей обратать лучшего коня и натянуть каленую стрелу, чтобы заставить мать сыру землю расступиться и пробудить уснувшую вечным сном матушку. Старуха выла о горькой свадьбе и о том, что невесту некому было собрать и благословить, что, сколько бы ни старались помочь люди, земля не расступится, а мать не восстанет от смерти.

Когда нянька закончила, Мстислава уже лежала грудью на могиле и, судорожно сотрясаясь, рыдала. Все последние дни она крепилась, но причитания старухи вспороли невидимые путы на ее душе, позволяя накопившимся страхам, обиде и отчаянию найти выход. После короткой передышки Стояна продолжила петь про соловья, которого тоже отправили будить матушку, но та не могла проглянуть, потому что мурава проросла сквозь ее очи, и не могла ответить, потому что черная мга занесла ей уста. Но Мстислава уже не разбирала слов, содрогаясь и одновременно с каждым всхлипом освобождаясь из-под тяжелого гнета. Голос няни и ласковое прикосновение теплой руки преданной Векши, украдкой смахивающей слезу, вели ее, не давая сорваться в темную пучину.

В полузабытьи княжну привезли обратно в терем, где чернавки принялись отпаивать ее берёзовицей. Когда Мстислава, уложенная на лебяжью перину и укутанная в меха, пришла в себя, Стояна копошилась в углу, собирая свою невеликую укладку.

Давно пора было сказать старой няньке, что той придется остаться в Медыни, но Мстислава без конца откладывала неприятный разговор, и вот теперь отсрочивать стало некуда.

– Стояна, – позвала она, и ее голос от долгого лежания прорезала неловкая хрипота.

Старушка замерла, согнувшись над ларем, а потом резко, по-птичьи, вскинула голову.

– Ай проснулась, касаточка моя? – тяжело отдуваясь, проговорила она, с привычным обожанием глядя на воспитанницу.

Мстислава сглотнула предательский ком, вставший поперек горла.

– Что это ты делаешь? – стараясь придать голосу непринужденности и оттого звуча еще более высокомерно, чем обычно, спросила Мстиша, небрежно кивая в сторону старухиных пожитков.

– Известно что, дитятко, – терпеливо развела руками Стояна, словно разговаривала с несмышленым дыбушонком, – поутру ведь тронемся, так укладываюсь.

Мстислава еще раз скользнула взглядом по обшарпанному сундучишке и отстраненно подумала, что няня почти ничего не нажила за свою долгую службу княжеской семье.

– А разве кто сказал, что ты едешь? – даже в такой миг не сумев избежать надменности в голосе, спросила Мстислава.

В глазах старухи застыло неверие. Но, сколько она ни вглядывалась в красивое лицо существа, которое любила больше собственной жизни, в нем не было ни мягкости, ни сострадания. Осознание случившейся беды вдруг захлестнуло несчастную женщину, и, не помня себя, она повалилась на колени.

– Почто безгодишь меня?! Чем я, старая, тебе напрокучила? – Даже теперь, в припадке отчаяния и горя, Стояна почти пела, покачиваясь из стороны в сторону и то и дело бухаясь восковым лбом в пол. – Чем прогневала? Ужель мало я тебя пестовала? Мало холила? Неужто на чужбине не станет от меня проку? Али объем куском на мужниной стороне? Али платьем обношу? Так мне ж ничего не надо. Я со свиньями из одного корыта хлебать стану, только возьми меня, Мстишенька! – Она оторвала голову от досок и подняла на девушку заплаканные горящие глаза. – Возьми с собой, голубушка, кровиночка моя!

Мстислава села на постели и подобрала под себя ноги, застигнутая врасплох одновременным отчаянием и требовательностью старухи.

– Полно тебе, няня! Как обживусь, так и за тобой пришлю.

Мстислава свела брови и закусила губу. Она и правда собиралась выполнить свое обещание и знала, что Стояна поедет хоть на край света, не то что в Осеченки, но Мстишу бросало в жар от одной мысли о миге, когда няня узнает, что едет не в Зазимье, а в отчину боярина Внезда.

– Пообвыкнуть дай сперва! Уж не малое дитятя буду, а мужняя жена, – сурово добавила княжна, зная, что старухе придутся по нраву такие речи. – А покуда с Ярославой и Звенькой тетешкайся да моего слова дожидайся.

Стояна обиженно шмыгнула носом, но, кажется, немного обнадежилась. А что, если Сновид запретит слать за нянькой?

Мстислава еще сильнее нахмурилась от этой мысли и тут же тряхнула головой, отгоняя ее. Кто смеет запретить что-то ей, княжеской дочери? Пусть даже и муж.

Ей очень не хотелось размышлять дальше, что, сбежав против воли отца, она потеряет его поддержку и окажется полностью во власти Сновида и будущего свекра.

Нет, Сновид слишком крепко любит ее, поэтому согласится на всякую прихоть, лишь бы угодить.

– Ну, будет, – все более раздражаясь от собственных невеселых дум, прикрикнула Мстиша продолжавшей всхлипывать старухе. – А то завтра так опухнешь, что глаз не сможешь разодрать. Сказала же, что пошлю за тобой, как время наступит.

Стояна, все еще всхлипывая, заставила себя растянуть дрожащие губы в улыбке и, тяжело поднявшись, подковыляла к воспитаннице и принялась целовать ее руки.

И без того обуянная мрачными мыслями, Мстислава вовсе вышла из себя. Она знала, что Стояна нынче не уснет и станет до брезга ворочаться и вздыхать в своем углу. Метнув быстрый злой взгляд к порогу, где обычно, свернувшись калачиком на засаленном овчинном кожухе, спала Векша, княжна успела заметить, как сверкнули поспешно прикрытые настороженные глаза. Теперь чернавка прикидывалась, будто спит, но Мстиша-то знала: она все слышала и видела. Девчонка никогда бы не отважилась вякнуть и словечко, но это покорное, молчаливое неодобрение было во сто крат хуже.

Мстислава уже потянулась под кровать нащупать сапог и запустить им в несчастную служанку, но в этот миг на ее пальце тускло блеснул перстенек Ратмира, и Всеславна осеклась, словно сам зазимский княжич схватил ее за руку.

– Лучину загаси, – сквозь зубы прошипела она и с головой накрылась куньим одеялом, чтобы провести свою последнюю ночь в отчем доме.

3. Свадебный поезд

– Едут, едут! – раздались крики дворчат, и у Мстиславы, дотоле сохранявшей холодное спокойствие, засосало под ложечкой.

Окруженная стайкой подруг и чернавок, убранная в свадебный наряд, она стояла за порогом растворенной двери, но золотое шитье теснило грудь, а скатный жемчуг не радовал глаз. Мстислава чувствовала себя воровкой, надев честное платье матери, соблюдшей долг и вышедшей в свое время за Всеслава.

Она провела рукой по гладкой объяри. Как, должно быть, отчаянно стучало сердце юной Милонеги под этим шелком, пока та ждала прибытия свадебного поезда, с которым за ней приехал отец. Нет, не отец. Чужой чуженин.

Княжна с отвращением отдернула ладонь от дорогого сукна, подумав, что даже торжественное убранство и то достанется Хорту. Впрочем, все это было не взаправду. Там, под слоями шелка и золота, точно скрещенные пальцы за спиной, когда в детстве приходилось обманывать тату, была спрятана заветная бирюзовая низка.

Ухватившись рукой за косяк, Мстиша жадно вгляделась вдаль сквозь рябь пестрых лент и благоухающих венков.

Отец – уверенный, величавый, облаченный в красное корзно – стоял на высоком крыльце. У распахнутых ворот уже сгрудилась толпа, и вскоре до детинца – сначала издалека, а потом все различимей – донеслось дружное позвякивание веселых боркунцов. Зеваки загомонили и задвигались, стараясь получше разглядеть приближающийся поезд. Впрочем, никто не осмеливался подойти к воротам, у которых, оберегая порядок, возвышались суровые княжеские гридни.

Зазимское посольство остановилось, приготовившись к торжественному въезду на теремный двор.

Мстислава сглотнула и, как завороженная, приросла взглядом к белой тройке. Лошади нетерпеливо изгибали изящные сильные шеи и поигрывали красными лентами, вплетенными в гривы, да хвостами, увязанными в коковы. По дугам вились, колыхаясь и ярко вспыхивая на солнце, плети из цветов и березовых ветвей. А впереди на черном как смоль жеребце восседал Хорт. Найдя взглядом князя и получив его безмолвное согласие, он направил лошадь в ворота.

У Мстиши захватило дух, а улыбка непрошено расцветила доселе бледное лицо. Подтверждением того, что ее выходка удалась, было тихое аханье понявшей, в чем дело, Стояны. Статный вороной едва успел тронуться, как вдруг закинулся и захрапел, отказываясь двигаться вперед. Хорт попытался понукнуть его, но, противясь воле хозяина, конь взвился на дыбы. Теперь уже и по толпе, и по стоявшим на крыльце прошелестел удивленный и испуганный ропот.

Зазимский воевода быстро подобрал повод и накренился, заставляя животное встать на передние ноги, а затем бросил короткий пронзительный взор на крыльцо, словно пытаясь разглядеть Мстиславу. Но она лишь злорадно улыбнулась. Старый ведун, ночью намазавший ворота волчьим жиром, честно заслужил свой берковец меда.

Хорт яростно, в одно короткое движение, спрыгнул с седла и втянул за собой упирающегося жеребца, которого больше испугал гнев хозяина, нежели запах зверя. Но с тройкой и остальными повозками так же расторопно справиться не удалось, и Мстиша смаковала каждое мгновение унизительного промедления, что она заготовила для нежеланных гостей.

Впрочем, радость Мстиславы быстро омрачилась, стоило ей заметить, как побелели желваки на лице стоявшего вполоборота князя, как окаменела его и без того прямая спина. Мстиша вздохнула, подумав, что вечером тата устроит ей взбучку за эту проделку, но тут же осознала, что не будет никакого «вечером». И что, должно быть, она рядом с отцом в последний раз в жизни.

Вскоре упирающиеся лошади оказались на дворе, и раскрасневшийся и встрепанный Хорт, к удовольствию Мстиславы растерявший всю свою выдержку и гладкость, передал коня слуге и зашагал к крыльцу.

Что-то еще более решительное, чем прежде, почти свирепое в его походке заставило сердце княжны бешено заколотиться. Ей захотелось закрыть глаза, убежать в горницу, забиться в самый укромный уголок, лишь бы спрятаться от страшного воеводы, безжалостно налетавшего на нее, словно сокол на горлицу.

Кажется, Мстислава все-таки зажмурилась, потому что не успела заметить, откуда перед зазимским воеводой появилась Векша. Оправдывая свое имя, она выкатилась ему под ноги, маленькая и ловкая, вынуждая сурового мужа остановиться, а его ожесточенное лицо – смягчиться.

Векша приосанилась и, залихватски откинув за спину ореховую косу, заплетенную цветными лентами, сложила руки на груди. Чтобы смотреть на Хорта, ей пришлось воинственно задрать подбородок. Кажется, зазимцу стоило больших трудов сдержать просящуюся на уста улыбку.

– Не было ветру, да навеяло. Не было гостей, да наехали! – звонко и задиристо выкрикнула чернавка, и Мстислава прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Крошечная Векша выглядела перед грозным Хортом точно глупый отважный щенок перед волком.

– Здрава будь, славница, – степенно ответил воевода, снимая с головы соболью шапку и почтительно кланяясь. – Принимай поезд и гостей. Ехали мы попоехали, зелеными лугами, чистыми полями. В сани садились, вперед катились. Доехали до росстани, кони встали, а мы лисий след увидали. Поехали по тому следу, доехали до большой горы, а на той горе стоит златоверхий терем. Знаем, сюда лисичка юркнула, в тереме живет молодая княжна.

Не растерявшись, Векша выпалила:

– Правда твоя, незваный гостюшка. Погляди-ка получше на княжий на высок терем. У князя нашего круг терема все высокие горницы, все большие окольницы. Его княжество великое, Медынь наша славная. У нас соседи хорошие, а поля-то зеленые, ровно скатерки браные. А что у вас, незваный гостюшка? Ваша земля нехорошая, распроклятое Зазимье! Детинец ваш, как мякильница, по бороне в терем ходите. У вас окошки корытами да пестерями затыканы, а соседи – ровно вороны. У вас поля-то не гладкие, все ухабами да ямами.

Лицо Хорта исказилось смесью досады, веселья и невольного восхищения дерзкой языкастой девчонкой. Как назло, позади Векши выросла целая рать из Мстишиных подруг и чернавок. Кто-то из них запел, а остальные тут же подхватили:

 
Поехал Хорт воевать,
На добром коне, на корове,
Шубенька жеребячья,
Ожерельице поросячье.
Поехал по степям – по подлавкам,
За красным зверем – за мышами.
 

На последнем слове девки дружно прыснули, а в лицо зазимского воеводы, ни разу не дрогнувшего ни в одном бою с куда более страшными противниками, бросилась предательская краска. Сделав над собой видимое усилие, он снова поклонился.

– Будет вам хаяться, славницы. Смените гнев на милость. Не величайте незваным гостем, кликайте дружкою.

Хорт сделал знак, и тут же из воза подоспели его нагруженные свертками спутники. По следующему мановению руки своего предводителя они стали одаривать девушек пряниками и орехами. Принявши подношение, те в ожидании устремили взгляды на Векшу, как на зачинщицу и главную корительницу.

Чернавка презрительно повела тонкой бровью:

 
Сказали про дружку – богат он,
Сказали про него – тороват он:
С гривны на гривну ступает,
Гривной ворота запирает!
Да что ж его за богатство?
Ошметки одни да отопки.
Он с щепки на щепку ступает,
Колом ворота запирает.
 

Взрыв хохота теперь сотряс не только участников перебранки, но и всех зрителей. Из-за спины девушки послышался дружный хор:

 
Чуешь ли, гость молодой,
Разумеешь ли, гость молодой?
Уж ты станешь нас дарить —
Станем мы тебя хвалить,
А не станешь дарить,
Станем мы тебя хулить.
 

Хорт лишь усмехнулся:

 
Вы, девицы,
Блинные пагубницы,
Сметанные лакомицы!
Ваше дело – в клеть лезть,
Сметану снимать, лепешки печь,
Под забор хоронить,
Ребят кормить!
На меня смотрите,
Все примечайте,
Глазками моргайте.
 

Сказав последние слова, он вдруг так красноречиво подмигнул Векше, что тут уж ей самой пришлось покраснеть до ушей. Зазимец пошарил за пазухой и выудил увесистый кошель.

– Держите, славницы, на шильце, на мыльце, на алые румяна, на белые белила. – Воевода принялся осыпать девушек сребрениками, и лишь одна Векша осталась равнодушна к щедротам гостя.

Она продолжала буравить его строгими блестящими глазами, и трудно было сказать, где для нее кончалась игра и начиналась действительность. Хорт встретил ее взор и вдруг стал теряться. Кажется, он на миг позабыл, что вокруг гудела оживленная толпа, забыл, что приехал за невестой для своего княжича, забыл, что их перепалка происходит не взаправду. Прикосновение спутника, забравшего опустевший мешок, вывело молодого воеводу из наваждения, в которое его затягивало, словно мушку в мед. Стоило взгляду Хорта проясниться и оставить глаза Векши, как та тоже вновь обрела утерянную было способность мыслить и, будто стараясь оправдаться за едва не совершенную оплошность, с удвоенным жаром запела:

 
Нехорош, непригож молодец,
Нехорош, непригож Хорт Хотеславич.
У него на буйной голове
Кудри соломенны,
Борода лычинна,
Брови совиные,
Глаза ястребиные.
Уж вы, дружки, дружки,
Поезжайте-ка во леса,
Нарубите-ка вересу,
Вы нажгите-ка пеплу,
Наварите-ка щелоку,
Вы помойте-ка голову,
Расчешите-ка волосы!
 

На последних словах Векша в сердцах притопнула ногой и вызывающе сложила руки на груди. Легкий румянец оставил скулы Хорта. Несколько мгновений он пронзительно смотрел на Векшу, и девушка впервые по-настоящему испугалась. Должно быть, ее выходка зашла чересчур далеко. Но после недолгой заминки, рассудив про себя что-то, воевода сузил глаза:

– Вот тебе от непригожа молодца. – Он вдруг снял с пальца перстень и, схватив ладонь ошеломленной чернавки, впечатал в нее кольцо. – Дороже него лишь мой меч, да тебе он без надобности, славница.

Раздались одобрительные возгласы и хохот зевак. Растерявшаяся Векша, обомлевши, взирала на зазимца, а ее подруги, обрадованные возможности завершить мытарства гостей, грянули:

 
Ой, хорош да пригож
Хорт Хотеславич!
У него на буйной голове
Кудри серебряны.
Борода-та шелкова,
Брови – черна соболя,
Очи – ясна сокола.
Его речь лебединая,
А походка павиная!
 

Векша потупилась, совершенно сбитая с толку, да к тому же преданная так легко уступившими подругами. С поклонами и смехом они пропустили Хорта и его поезд к крыльцу, а чернавка лишь возвела полный тревоги взгляд на свою госпожу. Перстень, накрепко зажатый в ладони, жег кожу.

Зазимские гости тем временем подошли к терему. Хорт снял шапку и в пояс поклонился Всеславу.

– Можешь ли гораздо, княже? – прозвенел сильный голос воеводы. – Не тати мы, не разбойники, не ночные подорожники. Пришли мы послы-посланники. Ехали по горам, по долам, по темным лесам. Как подъехали к твоему широкому подворью, ворота были заперты. У ворот стража стояла. Мы им открывать приказали, они нам на калиту указали. Мы золотую казну вынимали, им отдавали. Идем мы от нашего господина Ратмира, князя Любомира младшего сына. Идем за Ратмировым суженым, за Любомировича ряженым, за княжной молодой, за Мстиславой Всеславовной, идем со всем полком и со всем поездом.

Всеслав ответил на поклон.

– Здрав будь, Хорт Хотеславич. Есть у нас суженое, есть ряженое.

Князь дважды хлопнул в ладоши.

Тут же из конюшни появились двое стремянных с соловой кобылой в золотой узде. Они подвели лошадь к крыльцу и почтительно остановились перед зазимским посольством.

По лицу Хорта мелькнул призрак улыбки. Он повернулся к князю.

– Это не моего княжича. Это не суженое, это не ряженое.

Князь кивнул, и стремянные отошли. Он снова хлопнул в ладоши, и спустя несколько мгновений двое слуг вынесли из терема увесистый ларец. Они поставили его перед воеводой и отворили, но Хорт даже глаз не опустил, упрямо повторив:

– Это не моего княжича. Это не суженое, это не ряженое.

Князь хлопнул в ладоши в третий раз, и сундук оттащили в сторону.

Мстиша затаила дыхание, потому что в этот миг все взоры обратились на нее. Людское внимание в обычное время льстило и грело, словно теплые лучи солнца, но нынче у нее похолодели кончики пальцев, в которые вложили что-то мягкое.

Мстислава рассеянно опустила взгляд на руки, где теперь лежал кончик вышитого рушника. Она изумленно подняла голову, встречаясь с заплаканными глазами няньки. Та держала другой конец полотенца.

– Пора, дитятко, – прошептала Стояна.

Нет! Мстиша метнула полный отчаяния взор на отца, ждавшего ее на крыльце, а затем на Хорта, мрачно и торжественно стоявшего за его спиной. Он показался ей выше и красивее, чем прежде. Впрочем, ее ненависть к чужаку стала от этого только сильнее.

Мстислава забыла, что можно моргать, что нужно дышать. Голова кружилась. Ей хотелось завыть – в голос, по-бабьи, – запричитать, кинуться оземь. Вот как, оказывается, выходят за нежеланного. Вот как отдают за нелюбого.

Она силой заставила себя вспомнить о Сновиде.

Ее ненаглядный, ее жадобный.

Он ждет ее. Он не отдаст Мстишу тому. Не отдаст чужому чуженину.

Это все понарошку. Это все не взабыль.

Мстиша вдохнула. Было так тихо, что она услышала тонкий шорох парчовых складок на груди.

Стояна легонько потянула, вынуждая княжну сделать крошечный шажок вперед. Еще и еще.

Тата смотрел на нее, и от теплого взгляда тоска, сдавившая сердце, понемногу отпускала.

Няня с поклоном передала конец рушника князю, и Всеслав вывел дочь к гостям. Хорт поклонился:

– Это моего княжича. Это Ратмирово суженое, это Любомировича ряженое.

– Отдаю тебе, Хорт Хотеславич, из рук в руки самое дорогое мое сокровище, дочь свою ненаглядную – Мстиславу Всеславовну. Довези же ее до Зазимья здоровой и невредимой, храни пуще зеницы ока. Так же из рук в руки передай своему господину, а ее жениху, княжичу Ратмиру, да молви мой отеческий наказ. Пусть смотрит за ней, поглядывает, любит да поуваживает. В обиду пусть не дает, сам не обижает, от лихих людей оберегает.

Всеслав повернулся к дочери, одарил ее долгим прощальным взглядом, расцеловал в обе щеки и обнял.

– Будь счастлива, моя лисонька, – прошептал князь и опустил на лицо Мстиши белое покрывало.

4. Побег

Они были в пути второй день, а Мстиша никак не могла поверить, что не грезит, что это все не затянувшийся страшный сон. Украшения с лошадей и повозок в первый же вечер сняли, праздничную одежду спрятали в укладки, и ничто больше не напоминало о свадьбе. Дорога предстояла неблизкая, ехать решено было тайно и споро.

Первым, что сделала Мстиша, скрывшись с глаз провожатых, – в ярости сдернула с лица ненавистный плат. По обычаю, принятому в Медыни и Зазимье, по приезде жених снимал его с невесты кнутовищем. Не бывать же этому! Пусть чужая воля запоручила Мстиславу постылому Ратмиру, но принадлежать ему она не станет! Лучше погибнуть, чем выйти замуж за оборотня.

Впрочем, прятать покрывало в дальний сундук княжна тоже не собиралась. Видит Пресветлая Пряха, оно еще сослужит ей службу.

Мстислава с тоской глядела на проплывающие мимо наполовину сжатые нивы, на вспаханную под весну зябь. Должно быть, в Осеченках поля те же. Те же, да не те. Все там будет иное. Чуждое.

Как назло, на ум пришла песня, что затянули перед отъездом безглуздые девки.

 
Уж отвезли меня да повыдали
На чужу-то да на дальнюю сторону,
На злодеюшку да незнакомую,
Куда кончики не сбегаются,
А добры люди не съезжаются.
Там кукушье да кукованьице,
Там петушье да воспеваньице,
Там лягушье да воркованьице,
Там медвежье да жированьице
И уж волчье завываньице!
 

Вот чего-чего, а волчьего завываньица она минует. Пускай в Осеченках все чужое, главное, там будет ждать Сновид. Родной, любый, ненаглядный Сновид.

Станут ли они править свадьбу Осенинами, как полагается, или не будут откладывать?

Мстиша сделала глубокий вдох и выше подняла голову, приободряя себя мыслями о предстоящей встрече с молодым боярином, но ничего не вышло. Тревога нарастала, а сомнения проедали в былой уверенности все большую брешь. Чтобы отвлечься, Мстиша повернулась к Векше.

Чернавка, никогда не слывшая болтливой, и вовсе не проронила ни слова с тех пор, как их поезд отбыл с княжеского двора. Молчаливой тенью она сопровождала свою госпожу на всех привалах, без подсказки предугадывала ее малейшую прихоть, внимала каждому взгляду, но делала это отчужденно. Трудно было поверить, что эта замкнутая девушка с бескровным лицом устроила столь боевитый прием Ратмирову посольству. Чем ближе они становились к землям боярина Внезда, тем бледнее делалась Векша.

– Подай пряник, – лениво приказала Мстислава, и служанка, ушедшая глубоко в свои потаенные думы, вздрогнула, едва не выронив веретено, с которым не расставалась всю дорогу.

На насмешки Мстиславы она лишь отвечала, что, мол, негоже черной девке сложа руки просиживать. Векша убрала работу и потянулась за кульком со сладостями, но Мстиша, раздраженная нерасторопностью чернавки, вырвала весь мешочек.

– Ну, чего ковыряешься? – Она сердито заглянула внутрь. – Вяленица тоже сгодится.

Мстислава кинула в рот горсть засахарившихся кружочков репы, но, недолго пожевав, выплюнула.

– Тьфу ты, во рту вязнет!

Кушанье не развеяло ни скуки, ни тоски, изъедавшей княжну. Отбросив мешок с лакомствами на колени Векше, она распорядилась:

– Поди спроси у Хорта, далеко ли до Осеченок осталось.

Векша непонимающе нахмурила брови.

– На слазке?

– Велено же, тотчас поди да спроси! – упиваясь возможностью выбранить непонятливую чернавку, повысила голос Мстислава. – Буду я ждать, пока этот волчий хвост вздумает остановиться.

И дотоле бывшая без кровинки в лице Векша побледнела еще сильнее.

– Уж сумерки падают, не иначе как скоро совсем на ночлег встанем, – робко попыталась возразить она, но лишь заставила рассвирепеть свою госпожу.

– Ах ты, негодная, мне перечить вздумала! Пробежишься, ножки не отвалятся!

С этими словами Мстислава толкнула несчастную Векшу в бок, и той не оставалось ничего, кроме как на ходу спрыгнуть с возка. От неожиданности она едва не угодила под копыта ехавшему рядом бережатому. Кроме верховых их возок сопровождали еще две телеги, груженные приданым. Обоз двигался не шибко, но пешей девушке, давно не разминавшей ног, было не так-то легко нагнать его.

Растерявшаяся поначалу Векша, завидев, что никто не обратил на нее особого внимания и уж точно ждать не намеревался, отыскала взглядом возвышавшегося над остальными всадниками Хорта и, подобрав старенькую застиранную понёву, во весь дух припустила вперед.

Чернавка бежала изо всех сил, но даже так ей было не сверстаться с всадниками. От недоуменных взоров зазимцев запылали щеки. Наконец кто-то окликнул воеводу, и тот обернулся. Завидев запыхавшуюся, сгорающую от стыда Векшу, он резко рванул на себя повод, и по одному его знаку тотчас остановился весь обоз. Лицо Хорта вытянулось, но он терпеливо дожидался, пока девушка, приложив одну руку к груди, чтобы успокоить зашедшееся дыхание, добредет до него.

Не то стараясь занять неловкое молчание, не то пользуясь тем, что некоторое время Векша не могла говорить, Хорт улыбнулся, и его глубокий грудной голос был слышен каждому в поезде:

– Куда ж так торопишься, славница? Неужто усовестилась да перстенек мой решила вернуть?

Промеж всадников прокатилась волна мягкого, незлобивого смеха, который несколько утешил бедную Векшу.

– Не серчай, воевода. Что с возу упало, то пропало. – Конники снова засмеялись, а Хорт добродушно усмехнулся. – Княжна велит справиться у тебя, скоро ли в Осеченках будем.

При упоминании Мстиславы Хорт тут же изменился в лице. Его игривого веселья как не бывало, а между бровями собралась складка. Но воевода справился с собой и спокойно, хотя и без былой теплоты ответил:

– Княжне передай, что на развилке заяц перебежал ту дорогу, что на Осеченки лежала, так я решил в объезд править. Глядишь, лишь поприще потеряем, зато моя душа спокойней будет.

Тут уж пришел черед бледнеть Векше. Она разомкнула было губы, чтобы поблагодарить за ответ, да так и не нашлась что вымолвить. Девушка даже подумать боялась о том, чтобы вернуться к своей госпоже с подобной вестью, однако делать было нечего, а суровое и ставшее вновь неприступным и холодным лицо воеводы говорило о том, что надежды для Векши не оставалось. Поклонившись, она развернулась и поспешила занять свое место подле княжны.

Вопреки ожиданиям служанки, Мстислава восприняла известие не со злобой. В ее расширившихся красивых глазах застыло отчаяние.

– Векша, миленькая, – ухватилась она за руки чернавки, – что же делать? – Ее пальцы, каждый жемчужно-розоватый ноготь на которых Векша всякий вечер до блеска натирала благоуханными маслами, мелко подрагивали. – Что же делать? Как быть? Помоги, Векша! Слышишь? – Голос Мстиши из жалобного и просящего резко сделался привычно повелевающим. Встретив испуганный взор чернавки, Всеславна осеклась. – Прошу тебя, помоги! – наконец нащупав нужный лад, твердым жарким шепотом выговорила она, добела сжимая ее запястье.

– Капище! – нашлась Векша. – В Осеченках устроено великое капище Пресветлой Матери! Скажи, что перед свадьбой дала зарок ему поклониться.

– А ведь верно! – радостно хлопнув в ладоши, проговорила Мстиша, чувствуя забрезжившую надежду. – Не посмеет волчий прихвостень против Богини пойти!

Но Хорт смог.

Когда поезд остановился на ночлег и княжна вызвала воеводу к себе в палатку, он выслушал требования Всеславны повернуть на Осеченки не переча и с каким-то усталым вниманием, так что она уже было решила, что победила, но вежливость и спокойствие Хорта обманули ее.

– Больно очам глядеть на твою печаль и кручину, княжна, но решение мое твердое, – развел руками зазимец. – Князь-батюшка опеку над тобой мне вверил, покуда нареченному твоему супругу, моему княжичу не передам. Посему мне решать, мне отвечать. Дурной то знак был. – Хорт вскинул вдруг на Мстишу проницательный блестящий взгляд, отчего Векша, что стояла позади своей хозяйки, покраснела и потупилась. – И дорога та к дурному вела.

Мстиша тоже начала заливаться пунцовой краской, но вовсе не от стыда, как ее чернавка. Она поняла, что Хорт свернул нарочно, и прощать этого ему не собиралась.

– Ратмир тебя сам свозит к Пресветлой, а до той поры, когда ты со своим женихом соединишься, дозволь мне судить, какой путь правильнее и безопасней. Я за тебя головой отвечаю, княжна. Ты нынче – главное сокровище Зазимья.

Поклонившись до земли и больше не взглянув ни на одну из девушек, Хорт вышел, бесшумно затворив за собой холстинный полог.

Мстислава сложила руки на груди и уставила невидящий, но мстительно мерцающий взор на покачивающиеся полы палатки.

Вот, значит, что воеводишка удумал.

Она сузила глаза и закусила губу. Замысел быстро ткался в ее голове. С каждым часом они будут все дальше от Осеченок и от Сновида. С каждой верстой все ближе будет чужой чуженин. У Мстиславы оставалась всего одна ночь. И она точно не потратит ее впустую.

Поначалу это походило на ночное свидание: Векшина вотола на плечах, темнота, влажная земля под сапожками. И бежала Мстислава снова к милому. Только вот вскоре она поняла, что впереди вместо родной старой яблони нависает разлапистыми ветвями седая ель, что ноги несут ее не по знакомой сызмальства тропке, а по корням да овражинам, что темень стоит не привычная, в которой помнишь очертания каждого сучка и камешка, а настороженная и недружелюбная. В этой ночи не стрекотали уютно кузнечики, не пели предрассветные птицы, не шумели в ожидании дождя верхушки деревьев.

Мстислава оглянулась, но вокруг была только кромешная тьма. Где-то там, далеко позади, осталась заплаканная Векша, которой она запретила идти следом. На все мольбы из последних сил заглушающей всхлипы служанки Мстиша лишь сурово шикнула, велев молчать о своем исчезновении. Она не сомневалась, что с легкостью сумеет пробраться окольными тропами на большую дорогу, по которой рассчитывала вернуться в Осеченки с первой попутной телегой, но теперь, стоя в гулком одиночестве посреди незнакомого враждебного леса, уже не чувствовала былой уверенности.

Мстиша боязливо осенила себя знамением Небесной Пряхи. Сразу вспомнились нянькины побасенки о вездесущем лешем и коварных мавках, свисающих с ветвей и сбивающих с пути, а еще страшная быль про то, как по молодости Стояну едва не заманила в дрягву болотница. Княжна неприязненно передернула плечами. Вся эта нечисть, живущая под корягами и овинами, вызывала у нее брезгливость. В княжеской семье почитали великих светлых богов, но где те нынче? В затхлую лесную глушь не проникал ни солнечный луч, ни лунное сияние.

Мстислава в отчаянии запрокинула голову, безнадежно всматриваясь в клочки чернильного неба, проглядывающие сквозь лохматые верхушки деревьев. Неужели ей даже Лося не найти, которого любое дитятя несмышленое отыскать может?

Отчего она не слушала отца, когда он учил ее распознавать путь по звездам? Отчего только баловалась, когда он втолковывал ей о Железном коле, который всегда показывает на полночь? Смеялась, что тата вечно будет рядом и что муж, не умеющий прочитать ночного неба, и в мужья не годится.

Ныне никого рядом не оказалось, а сама Мстислава в лесу была ровно что слепой кутенок.

Смиряя гордыню, она поклонилась до земли и едва удержалась от вскрика, когда пальцы коснулись склизкого мха.

– Пропусти, батюшка леший, – по неизменной привычке скорее приказала, нежели попросила она.

Но то ли лесной хозяин почувствовал ее неискренность, то ли не те слова подобрала Всеславна, только к дороге она не вышла, да и того хуже: проплутав по чащобе и буеракам, Мстислава лишь сильнее заблудилась, а вдобавок ко всему оступилась на кочке и вывихнула ногу.

Но ее короткий жалобный всхлип быстро утонул в волглой тишине.

Княжна доковыляла до худо-бедно ровного места под замшелой елью и опустилась на жесткую подстилку из прошлогодней хвои и колючих, обросших лишайником веток. Но и сидеть было неудобно. Успевшее вспотеть тело быстро остывало, и зябкая осенняя ночь жадно пробиралась под жалкую Векшину накидку.

Неужели Сновид не почувствует? Неужели не придет ей на помощь? Разве не он говорил, что сердце его – вещун? Что разыщет ее на краю света?

Мстиша прислонилась к шершавому стволу и, плотнее закутавшись в вотолу, поморщилась: крепко пахло грибами и гнилым опадом.

Нет, сидеть нельзя. А вдруг Хорт уже обнаружил ее пропажу? Вдруг пустился в погоню? Она не сомневалась, что проклятый пес быстро нападет на не успевший остыть след.

Мстислава поднялась через силу, но лодыжка тут же дала о себе знать. Превозмогая боль, княжна двинулась вперед. Она уже не разбирала пути и не пыталась выйти на дорогу. Чем дальше она уйдет, тем дальше окажется от постылого жениха.

– Ай! – вырвалось у нее, когда над головой, едва не задев ее, с жутким уханьем пронеслась неясыть.

Застигнутая врасплох, Мстислава испуганно упала на землю. Раздался треск рвущейся ткани, а случайная ветка безжалостно хлестнула ее по лицу. От испуга и унижения на глаза навернулись слезы, но рядом не было ни Векши, на которую она могла бы вылить гнев, ни таты, в теплое большое плечо которого могла бы уткнуться в поисках жалости. Нет, Векша, верная Векша не смыкает глаз в далекой холодной палатке, а тата в темной повалуше напрасно гордится своей никчемной дочерью.

Мстислава теперь – отрезанный ломоть.

Поэтому, вытерев глаза и оттолкнувшись от грязного, пропахшего землей и разложением ковра из прелых листьев, она вновь похромала вперед. Вперед, только вперед. Рано или поздно Мстиша доберется до Осеченок, и там, в объятиях Сновида, найдет утешение. Но не раньше.

Вперед, только вперед!

Шепча вполголоса молитвы Богине, Мстиша шла в темную неизвестность, подволакивая больную ногу, и мысль о ждущем впереди любом придавала ей силы. Но вся решимость вмиг испарилась, когда неожиданно где-то совсем рядом раздался тоскливый, протяжный вой.

Мстислава остановилась как вкопанная. Горячую потную спину ошпарило ознобом, точно кто-то кинул за шиворот горсть снега. На руках вздыбились волоски.

Вой повторился, и, неосознанно ища опору, Мстиша оступилась, а когда лодыжку пронзила острая боль, снова крикнула, больше уже не сдерживаясь. Она попыталась встать, но нога окончательно отказалась служить.

Мстиша всхлипнула, злобно и беспомощно, и, утираясь, провела рукой по лицу.

Вой снова повторился, на этот раз с другой стороны.

Мстислава выпрямилась и замерла. От слез не было никакого толка. Жуткий, первобытный страх смешался с яростью и желанием жить, и она на ощупь отстегнула с пояса маленький булатный клинок. Пожалуй, жалкое оружие против волка, но сейчас он стал единственной опорой Мстиславы во всем белом свете. Она готовилась встретить смертоносную тварь лицом к лицу и уж точно не собиралась сдаваться без боя.

Мстиша ждала, затаив дыхание, и затравленно озиралась по сторонам, когда впереди забрезжил огонек. Поначалу она приняла его за горящие в темноте звериные глаза, но сразу опамятовалась. Живой первозданный пламень Небесного Отца ни с чем нельзя было спутать.

Человек, державший в руке светоч, шел почти бесшумно, а может, это сердце Мстиши стучало так громко, что заглушало все остальные звуки. Увидев девушку, он зашагал быстрее, ловко уворачиваясь от веток и словно не замечая мослатых корней под ногами. Чужак остановился в сажени от все еще сжимающей в руке нож Мстиславы и внимательно вгляделся в нее, выставив пламенник вперед.

Молчаливый осмотр длился несколько кратких мгновений, и Мстише стало не по себе. Никто не смел разглядывать ее, княжескую дочь, замаранную и ободранную, сидящую на голой грязной земле вот так, сверху вниз, бесстыдно и бесстрастно, без восторга и благоговения.

Но незнакомец смел.

Его левую скулу до брови пересекал давний, но заметный рубец, придавая ему лихой, страшный вид.

Наконец, удовлетворившись увиденным, человек отвел светоч и воткнул его в землю, загасив огонь. Только теперь Мстислава заметила, что иссиня-черный лес затянулся голубоватой дымкой. Занимался рассвет.

Чужак приложил сложенные руки ко рту и три раза ухнул пугачом. Спустя некоторое время откуда-то из глубины леса раздался ответный птичий крик.

– Не бойся, отогнал я их, – равнодушно сказал человек, небрежно откинув со лба короткие смоляные пряди. – А на другой раз тебе совет: от волков лучше всего на дерево забираться. – Он говорил как будто неохотно, с хрипотцой в голосе, словно до этого долго молчал. – Полно на земле сидеть, так и застудиться можно.

Он протянул ей руку, но Мстислава совершенно опешила и от неслыханной наглости незнакомца, и от его спокойствия. Она с возмущением отмахнулась от предложенной ладони.

– Да ты сам кто таков будешь? – надменно спросила Мстиша, в гневе забыв о недавней опасности. – Знаешь ли, к кому лапищи тянешь?

Незнакомец выпрямился и усмехнулся. В сизом предрассветном полумраке трудно было разглядеть лицо, но Мстише показалось, что глаза под темными широкими бровями нехорошо блеснули.

– Сам я человек досужий, хожу-брожу, беспутных девок из-под бурелома выуживаю. Ты шильце-то свое в чехольчик убери, не ровен час, порежешься, – добавил он, не пытаясь спрятать издевательскую усмешку.

– Да как ты смеешь, смерд! – взъярилась она, но незнакомца нимало не пугало ее бешенство.

– Идем, Хорт уж поседел, поди, за ночь, весь лес обрыскавши, – сказал он, посерьезнев.

– Как, Хорт? – тут же растеряв свою воинственность, опешила Мстиша. – Ты его знаешь?

– А как же. Кто, думаешь, меня на твои поиски снарядил? Ну же, – понукнул он, подманивая девушку обеими руками.

– Не могу я идти, – едва не плача, призналась Мстислава. Все оказалось зря. Все мучения, что она вытерпела в жутком лесу, пропали задаром, все надежды пошли прахом. – Ногу сбередила.

Незнакомец пытливо вгляделся в ее лицо, точно не верил.

– Посмотреть надо.

Мстислава вспыхнула. Должно быть, даже в сумерках ее щеки алели, как тлеющие головешки. Нужно было отказаться, взбрыкнуть, но прямодушная решительность незнакомца обезоружила, и она безропотно кивнула.

Человек приблизился и встал на колени у ее ступней.

– Эта?

Мстислава ответила очередным слабым кивком и осторожно потянула за полотнище верхницы, присобирая подол с больной ноги. В следующий миг она почувствовала прикосновение крепких пальцев. Незнакомец ощупывал ее лодыжку бережно, но в то же время без всякой робости, явно не заботясь о том, что могла чувствовать девушка, которую трогает незнакомый мужчина. Несколько раз Мстиша ойкнула, но скорее для острастки, чем от настоящей боли.

Незнакомец тем временем оглянулся и сорвал несколько листьев росшего неподалеку троепутника. Затем достал из-за пазухи большую ширинку и, свернув ее и вложив внутрь траву, принялся туго обвязывать вокруг Мстишиной щиколотки.

– На ногу не наступай да не натружай первое время, поберегись. У Хорта мазь спросишь, он знает. Ну а так, – он закончил последний узелок и осторожно опустил подол, а затем посмотрел прямо в очи смущенной Мстиславе, – до свадьбы заживет.

Один уголок его рта скривился в усмешке, а прищуренные глаза улыбались, но от этой улыбки Мстиславу пробрал мороз.

Несколько мгновений они глядели друг на друга, но Мстиша не выдержала и отвела взор, заворачиваясь в накидку, будто та могла спрятать ее от пронзительного взгляда.

– Озябла? – спросил незнакомец, поднимаясь и отряхивая колени, словно пытался загладить заботой неловкое молчание. – Ничего, в один уповод добежим, тут недалече. На становище мамки-девки тебя укутают, отогреют.

– Да как же я пойду? – нахмурившись, начала было Мстиша, когда вдруг безо всякого предупреждения чужак наклонился и подхватил ее на руки.

– Держись крепче, – вместо ответа приказал он.

– Пусти! – придушенно пискнула она, впрочем, послушно вцепилась в рубашку незнакомца.

– Да не так, за шею обними.

Перебарывая смущение и злость, Мстислава подчинилась.

– Задушишь! – Он недовольно повертел шеей, заставляя покрасневшую до ушей Мстишу ослабить хватку. – По мне, так оставить бы тебя тут еще прохладиться ночку-другую. Может, тогда в иной раз подумаешь, прежде чем сбегать к лешему на кулички. Еще немного, и волкам бы на заутрок угодила.

– От одних волков спас, другому несешь, – пробормотала Мстислава, отворачиваясь и стараясь держаться как можно дальше от лица чужака.

Тот скосил на нее глаза и усмехнулся:

– Что ж батюшка-то твой сплоховал, зверю в лапы отдал?

Мстислава осеклась. Она хотела бы ответить, что отец думает только о княжестве, что он не верит в оборотней, что сестру пожалел, а ее продал, словно ярушку на торгу. Но негоже ей, княжеской дочери, жаловаться на родного отца безвестному простолюдину.

Мстиша изо всей мочи старалась не замечать ни сильных кряжистых рук, легко удерживающих ее на весу, ни горячей кожи под своими пальцами, ни странной смеси из запахов пота и земли после дождя. Светало, и она пыталась исподтишка рассмотреть лицо незнакомца, но успела разглядеть лишь серебряную серьгу в ухе да несколько свежих царапин на щетинистой щеке.

– Откуда ты взялся? Не видела тебя в обозе.

– Да уж где княжне всяких смердов запоминать.

Мстиша поджала губы. Ее одолевал невыносимый стыд. Прежде всего за то, что побег не удался и ее поймали с поличным. Одна мысль о том, как она после произошедшего, да еще и в таком виде окажется перед Хортом, была нестерпима. Другой мукой стал этот неизвестно откуда взявшийся проходимец, ведущий себя так, словно она простая девка, его ровня! Он не выказывал ни уважения к Мстишиному положению, ни почтения ее происхождению, ни восхищения ее красотой – того, что она привыкла получать от окружающих. Хуже всего, что она умудрилась оказаться в полной его власти. Не иначе еще станет требовать награду за ее спасение.

Всеславна ощущала себя посрамленной и униженной, и она дорого бы заплатила, чтобы поквитаться с этим задавакой.

– Я помытчик князя Любомира, – неожиданно прервал мрачные думы девушки незнакомец. – Полесую для него, зверя бил раньше, нынче соколов да кречетов помыкаю.

– Полесуешь на медынской земле? – возмутилась Мстиша.

– Что ж ты, княжна, про докончание о соколином пути не слышала? Зазимцы могут птицу ловить в Медыни, а медынцы в Зазимье. Добывал князю кречетов, домой возвращался, а по дороге нагнал ваш поезд. Думал пристроиться к нему, да смотрю, переполох в стане. Все с ног посбивались, ищут пропажу.

Мстислава потупилась. Как она будет объясняться с Хортом?..

Стоило ей только вспомнить о воеводе, как впереди за зарослями замаячили светлые палатки становища. Сердце застучало где-то в самом горле.

– Спусти меня, – сквозь зубы приказала Мстиша.

– На больную ногу? – хмыкнул чужак, не думая останавливаться.

– Немедля спусти меня! – рассерженно повторила она и со всей мочи пихнула его кулаком в грудь.

Скорее от неожиданности, чем по ее велению, он поставил Мстишу на землю, успев в последний миг подхватить под локоть, не давая всем весом навалиться на вывихнутую лодыжку.

– Неужто думаешь, пристало княжеской дочери, чтобы ее на руках из лесу бирюк обросший выносил?

Ее спаситель хохотнул, будто услышал понятную лишь ему одному шутку.

– Вели прислать за мной чернавок, – хмуро распорядилась Мстиша, не понимая причины странной веселости чужака, и предпочла не замечать ее. – А тебе за то, что спас меня, обещаю вознаграждение. Проси, чего пожелаешь, – высокомерно добавила она.

– За щедрость твою, княжна, – поклонился он, – да воздадут тебе боги.

Мстиславе показалось, что даже нынче, поминая богов, этот чужак все равно смеялся над ней. Он уже сделал шаг вперед, чтобы позвать подмогу, когда Мстиша остановила его:

– Как кличут тебя, помытчик?

Чужак застыл вполоборота, и низкое рассветное солнце заиграло в медово-зеленых глазах. Кажется, он задумался на миг, прежде чем с неизменной усмешкой ответить:

– Кличь, княжна, как матушка нарекла, Нелюбом.

5. Перепутье

К облегчению Мстиславы, ей не пришлось сразу объясняться с Хортом. Он лишь мрачно смотрел издали, как девушки заводили княжну в палатку, но его пасмурный взор не обещал ничего доброго.

После того как переодетую, умытую, отпоенную горячим взваром и сытую Всеславну уложили на подушки, она выгнала всех, кроме Векши.

Запавшие глаза чернавки казались огромными на осунувшемся лице, и Мстиша удивилась:

– Ишь, как похорошела с гребты.

Векша быстро вскинула на княжну изумленный взор.

– Что взглядываешь? – фыркнула Мстислава, заглушая подспудную вину нарочитой грубостью. – Небось, очей не сомкнула ночью, а глазищи стали в пол-лица. Откуда что взялось только. Ну, рассказывай.

Векша на миг опустила затрепетавшие ресницы, справляясь с собой.

Что она могла рассказать своей госпоже? Как она долго еще стояла на краю леса после того, как шаги княжны затихли в ночной тишине? Как выплакала все слезы? Как боролась с собой, чтобы не побежать следом? Как, наконец, на рассвете, заслышав далекий волчий вой, забыв страх, бросилась в шатер Хорта?

Он не спал, расхаживая взад и вперед между тонкими полотняными стенами, точно зверь, запертый в тесной клетке, и лишь коротким взмахом руки отозвал метнувшихся остановить девушку стражников.

Ей стоило только взглянуть на воеводу, чтобы понять: он знает. И в гневе. Не просто в гневе – в бешенстве, и в какой-то миг Векше показалось, что Хорт ударит ее. Было даже странно, что кто-то настолько высший ее по положению может сдержать ярость и не выместить ее на первом, попавшем под горячую руку.

Но что-то в глубине серых грозовых глаз на толику смягчилось, и Векша смогла сглотнуть подступивший к горлу ком.

Хорт сделал два шага, подходя к ней почти вплотную, и не отрывал от ее лица пристального взора. Он не задавал вопросов, не кричал. Просто смотрел. Так, словно хотел проникнуть в ее голову, так, словно то, что он искал в глубине зрачков Векши, имело жизненное значение, словно он решал для себя нечто очень важное.

А потом на самое короткое мгновение ей показалось, что она почувствовала легчайшее, совсем невесомое – будто кто-то перышком провел – прикосновение к пальцам. Векша не осмелилась опустить взгляд на свои руки. Она боялась узнать, что это всего только морок, навеянный бессонной ночью, но еще страшнее было увидеть, что все происходило взаправду.

– Оглохла ты, что ли? – раздался недовольный голос Мстиславы, вернувший чернавку в действительность.

Откашлявшись, Векша сипло проговорила:

– Твоя взяла, госпожа. Воевода сказал, что повернет на Осеченки.

Они выехали на следующее утро после устроенного переполоха. Не мытьем, так катаньем Мстислава добилась своего, но отчего-то не чувствовала желанного облегчения. Хорт сделал вид, будто не разглядел в Мстишином исчезновении побега, и все притворились, что княжна просто заблудилась в лесу. Воевода объявил, что Пресветлая, не иначе, своим перстом указывает обозу правильную дорогу, поэтому ничего другого, как повернуть на Осеченское капище, ему не остается. Но Всеславна прекрасно знала, что Хорт не поверил ни единому ее слову, и его потакание Мстишиной прихоти выглядело подозрительно.

И пусть теперь поезд направлялся в Осеченки, эти мысли омрачали торжество княжны. У Хорта явно было что-то на уме, и Мстислава не могла отделаться от тревожного чувства. Ко всему прочему нынче рядом с предводителем зазимцев на своей гнедой лошаденке ехал, словно нарочно мозоля ей глаза, Нелюб. На его правом плече величаво восседал заклобученный ястреб.

Только бы добраться до места. Сновид уже давным-давно дожидается ее, и до встречи с милым оставалось всего ничего. Мстислава была рада, что скоро наконец отделается и от злосчастного воеводы, и от неотесанного помытчика, которому она вдобавок ко всему оказалась обязана. Слава Всевышней Матери, после Осеченок она больше никогда в жизни не увидит ни того, ни другого. Впрочем, отец учил ее всегда расплачиваться со своими долгами.

На очередной слазке Мстиша велела подозвать Нелюба к себе. Он затягивал подпругу и, кажется, удивился, когда к нему подошла Векша. Нелюб оторвался от своего занятия и поднял голову, находя озадаченным взглядом Мстишу. Он снова повернулся к лошади, еще раз проверил ремень, тщательно расправил и опустил крыло и путлище. Погладив кобылу по шее, зазимец наконец двинулся в сторону Мстишиного воза. Его спокойная, уверенная поступь невольно привлекала к себе взгляды, и Мстислава с досадой заметила, что в становище не было ни одного человека, который бы не смотрел, как помытчик направляется к ней. Никто не таращился в открытую, но весь обоз разом притих, следя за происходящим с плохо скрываемым любопытством.

– Звала, княжна? – спросил Нелюб, одаривая ее таким небрежным поклоном, что, если бы на месте зазимца был ее собственный слуга, Мстиша бы велела его высечь.

Снисходительная миролюбивость, в которой Мстислава пребывала, разом слетела с нее. Тут же вспомнились все события минувшего дня, то, как этот мужлан в открытую называл ее беглянкой, как непочтительно обращался с нею.

– Звала. – Поджав губы и задрав подбородок, она попыталась успокоиться и принялась перебирать камешки бирюзы в ожерелье. – Помнишь ли, давеча я тебе награду пообещала?

Замешательство на лице Нелюба вдруг сменилось пониманием. Он чуть мотнул головой, тихо хмыкнув себе под нос, и усмехнулся, на миг обнажив ровные белые зубы.

– Помню, как забыть. – Помытчик почесал короткую, под стать волосам и бровям черную бороду. – Не тревожься, княжна. Как в Зазимье прибудем, князь Любомир, свекор твой, со мной сочтется.

Мстиша вспыхнула.

– До Зазимья еще доехать надобно, а свекра пока у меня нет!

Нелюб выпрямился, расправив плечи и заложив левую руку за пояс, и слегка прищурился, внимательно изучая лицо княжны. Мстиша почувствовала, как под этим нетаящимся, дерзким взглядом нутро сжалось в комок, но заставила себя смотреть в ответ.

Вчера Нелюб показался Мстише середовиком, но сейчас, в солнечном свете, она увидела, что он годился в ровесники Хорту. Или Сновиду. Зазимец был крепкий, поджарый и – Мстислава уже знала – сильный. Но кроме телесной силы она чувствовала иную, не видную глазу. Ту, что позволяла ему вот так смело смотреть на невесту своего господина, ту, что выковывалась годами и отлилась побледневшими рубцами на лице, ту, что Мстислава ощущала всем своим естеством. Ощущала и ненавидела.

– Проси, чего пожелаешь, – упрямо проговорила она.

– Просить мне нечего, у меня все есть, а коли нет, так руками-ногами Отец Небесный не обделил, сам добуду.

Пальцы Мстиславы застыли, сжав бусину так крепко, что побелели костяшки. Она продолжала испепелять зазимца взглядом, ожидая ответа. Тогда он усмехнулся еще более откровенно и тряхнул головой, убирая лезшие в глаза вороные кудри.

– Мне твоего поклона и благодарности бы с прибытком хватило, да, видно, в княжеском тереме словам таким не учат, – спокойный голос Нелюба гулко разносился по всей поляне, – а с поклона, поди, голова отвалиться может.

Воцарилась совершенная тишина, которую через миг разорвал хлесткий звон пощечины.

Мстислава пожалела о содеянном тотчас. Она не услышала, а почувствовала тихий, звериный рокот в груди Нелюба. Он не шелохнулся, продолжая смотреть на нее, но княжна видела, как натянулось сукно вокруг налившихся предплечий. На его левой щеке, прямо поверх шрама, будто страшное родимое пятно, расплывался бледно-алый отпечаток ее ладони.

– И жито забыто, и пиво не в честь, – процедил он. – Что ж, благодарствую, княжна. – Нелюб поклонился до земли. – Вовек твою награду не забуду.

Он обжег Мстишу последним коротким взглядом и, развернувшись, так же спокойно, как и прежде, зашагал восвояси.

Всю дорогу до Осеченок Мстислава не снимала позабытый было плат. Она спряталась за покрывалом невесты, словно окрутник за колядной личиной, но и сквозь решетчатую завесу видела маячившую впереди спину зазимца.

Мстиша почти не помнила, как они добрались, как ее отвели поклониться Богине. Вопреки обыкновению, в святилище княжна почувствовала себя еще хуже. Раньше Мстислава не сомневалась, что Небесная Пряха на ее стороне. Она сама была женщиной и могла понять сердце княжны. Но нынче, когда Мстислава стояла на коленях перед деревянным изваянием, в суровом лике Матери ей впервые в жизни почудилось осуждение.

Впрочем, предаваться излишним терзаниям было недосуг. Мстиша добилась своего, и грядущую ночь путники собирались провести на постоялом дворе Осеченок. Хотя Хорт и пытался создавать как можно меньше шума, приезд таких гостей не мог пройти незамеченным, и Мстислава не сомневалась, что вести о ее прибытии уже достигли Сновида. Радостный трепет и волнение постепенно вытеснили тревогу, и княжна с удвоенной силой принялась воплощать в жизнь замысел, который они так долго лелеяли.

Все было готово еще в Медыни, поэтому Мстиша лишь по новому разу проверяла содержимое сумы да перекладывала кое-какие вещи из сундука с приданым в дорожную укладку. На подворье ей отвели лучшие покои, но и те оказались тесными и темными. В другое время Мстислава бы не стерпела подобного, но нынче не замечала неудобства, а только возбужденно порхала, заканчивая последние приготовления, почти позабыв о больной ноге.

Векша, ни жива ни мертва, сидела у порога, не сводя полных невысказанной мольбы глаз со своей госпожи.

– Все сделала, как я велела? – не глядя на чернавку, бросила из-за плеча Мстислава.

– Да, княжна.

– Вот и славно. Ну, что ж, последняя ночь осталась. – Разрумянившаяся Всеславна наконец присела на краешек кровати и сложила беспокойные руки на коленях. – Ох, сердце так и колотится. Уснуть бы теперь. А то, коли глаз не сомкну, поутру буду снулая да бледная, негоже перед ладушкой такой показываться, – озабоченно проворковала она.

– Не тревожься, княжна, нет тебя краше. А сон твой я постерегу.

Мстислава только теперь прямо посмотрела на служанку.

– Что это ты мямлишь, точно помирать собралась? – с упреком спросила княжна. Печаль Векши отравляла ее счастливое воодушевление и поднимала со дна рассудка запрятанные, нежеланные мысли. – Да перестань глядеть, будто побитая собака! – начала злиться Мстиша.

– Прости, княжна. Не гневайся. Только я нынче стала Стояне завидовать. Она хоть горе свое отгоревала, да знает, что рано ли, поздно ли, ты пришлешь за ней.

Мстислава скривилась, будто съела пригоршню недозрелого крыжовника. Едва ли она взаправду думала о том, чтобы вызвать к себе няньку, когда пообещала это старухе. С другой стороны, кто знает, не станет ли ей одиноко на чужбине. Ведь Векша права. С ней она действительно расставалась навсегда.

Мстиша нахмурилась. В ее замысле была предусмотрена каждая мелочь, каждая подробность, но о судьбе своей самой близкой и верной служанки ей и не пришло в голову позаботиться. Всеславна не хотела замечать, что чернавка едва притрагивается к пище, почти не разговаривает и напоминает скорее тень, нежели живого человека. За собственными переживаниями и надеждами до Векши ли было Мстиславе?

Она тряхнула головой, гоня от себя непрошеные думы. Идти на попятную все равно было поздно.

Решение нашлось быстро.

– Подай уборный ларец, – велела Мстислава.

Векша повиновалась, и, отомкнув тугую крышку, Мстиша принялась рыться в нем, перебирая позвякивающие украшения. Она достала из вороха одежды платочек и стала накидывать в него перстеньки, подвески, шелестящие мониста.

– Вот так, – удовлетворенно сказала Мстиша, любуясь на выросшую блестящую горку. – Да еще убор мой, должно быть, к тебе перейдет, – неуверенно добавила она и прикусила губу. Никто из них не знал, чем могла закончиться Мстишина затея для Векши. – На, бери! – Она накрепко увязала ларечную кузнь в ткань и протянула чернавке.

Векша испуганно отмахнулась.

– Что ты, княжна, как можно!

– Не дури, Векша! Говорят тебе, бери, пока я не передумала. Поди, заслужила. Кто знает, как оно обернется.

Мстиша всучила служанке платок и, кажется, тотчас забыла и о нем, и о служанке. Дело сделано, она откупилась от Векши единственно известным ей способом, теперь главное было заснуть.

– Со вторыми петухами разбуди. Не позже, – велела она и, не раздеваясь, повалилась в кровать.

Мстиша волновалась так, что поджимались пальцы на ногах, но не могла хотя бы издали не посмотреть на отбывающий поезд. Куда разумнее и безопаснее было бы переждать в маленькой каморке, которую ей накануне заручила у хозяина Векша, но княжна хотела собственными глазами увидеть, что все получилось.

Впрочем, притаившаяся у повети Мстиша могла не беспокоиться. В закутанной в неказистую накидку и обутую в простые лапти девушке едва ли можно было узнать дочь князя Всеслава.

Утро занималось ненастное, и туман проглатывал обрывки скупых бесед поезжан раньше, чем те могли долететь до уха княжны. Впрочем, непогода была только на руку заговорщицам: все с ног до головы прятались в длинные плащи и торопились рассесться по местам, чтобы поскорее двинуться в путь.

Что-то болезненно отозвалось в сердце Мстиславы, когда служанки с почетом усадили в возок Векшу, накрытую платом и одетую в Мстишину епанчу. Было ли княжне жаль своей чернавки, или она просто взревновала, печалясь об уступленном месте? Едва ли она сама могла сказать наверняка. Одно Мстиша знала точно: она совершила непоправимое и нынче, прощаясь с Векшей в своем обличии, прощалась и с былой собой.

Она так пристально наблюдала за служанкой, что вспомнила о Хорте, только когда обоз тронулся и можно было разглядеть лишь безликие темные тени всадников, возвышающиеся над повозками. А ведь Мстиша предвкушала, как посмотрит на него в последний раз. На него и на Нелюба.

Что ж, оно и к лучшему. Зазимцы отбыли, и, если Векша не сдурит, у них со Сновидом окажется в запасе достаточно времени, чтобы осуществить задуманное.

Мстислава вспомнила о Сновиде, и отчего-то по позвоночнику пробежал мороз. Должно быть, она слишком долго простояла на утреннем холоде. Она поспешила к себе, затворилась в крошечном покое и уселась на убогую постель, подле которой, точно пара княжеских скакунов в мужицком хлеву, стояли два ее богато расписанных и обитых серебром сундука. Здесь было еще теснее и мрачнее, чем во вчерашней ложнице, и пахло затхлостью, но теперь Мстислава притворялась простолюдинкой и могла чуть-чуть потерпеть, ведь совсем скоро ее заберет Сновид.

Скоро. Надо только немного подождать.

Перебарывая брезгливость, Мстиша опустилась на лежанку и подсунула руки под голову, собираясь чуть-чуть отдохнуть.

Она проснулась резко и неприятно. Кажется, ей снился дурной сон. Спину ломило после непривычно жесткой постели. Мстислава села, спустив ноги на пол, и огляделась. Осознание того, где она находится, накрыло внезапной тревожной волной. Что-то было неправильно.

Она метнулась к единственному крошечному волоковому оконцу и, больно прищемив палец, с трудом оттянула задвижку в сторону. Ей отвели самый дешевый покой в подклете, и окошко было прорублено почти на уровне земли, но Мстиша смогла рассмотреть, что утренняя хмарь рассеялась, а солнце стояло высоко и время шло к полудню.

Сердце бешено застучало. Сновид уже давно должен был быть здесь. Мог ли он не найти ее? Нет, Векша наняла уговоренную наперед клетушку, да и разве не перевернул бы боярин вверх дном подворье, только бы отыскать ее? Нет, Мстиша сделала все, как они условились.

И тут ее бросило в холодный пот. Она забыла. Забыла, потому что не верила, что это пригодится. Но сейчас Мстиславу озарило, и она вспомнила, будто все случилось вчера.

«Коли что стрясется, повяжу ее на верею в воротах – будет тебе знамением».

Не помня себя, Мстислава выскочила из дверей, пронеслась через весь двор к воротам, едва не сшибив на своем пути ошарашенного хозяина, и вросла в землю. Там, неброско, но заметно знающему глазу, висела на столбе, чуть колыхаясь на ветру, ее зеленая шелковая лента.

6. Нелюб

Мстиша оцепенело сидела на краешке жесткой кровати. Она накрепко затворила засов, а потом еще и подперла дверь обоими ларями. Мстислава не чувствовала себя безопасно, даже когда ждала Сновида, – теперь же, когда она знала, что он не придет, ей стало откровенно страшно.

С ней еще ни разу в жизни не происходило такого злоключения. Первым ее побуждением было нанять повозку и отправиться прямиком в усадьбу Внезда. Мстиша едва ли знала, как подступиться к этому делу, ведь прежде все ее повеления исполняли слуги, но вскоре ей пришлось расстаться с этой мыслью. Ехать в открытую опасно, показаться же в чернавкиной одежде перед Сновидом и будущим свекром представлялось и вовсе немыслимым. Да и потом, едва ли бедная девушка могла позволить себе нанять возницу, это вызовет ненужные подозрения. А самое главное, Мстише было страшно. Что случилось? Почему Сновид не пришел? Значило ли это, что он отступился от Мстиславы и смиренно отдавал ее Ратмиру?

Но разве вся затея не принадлежала Сновиду? Разве не он убедил сомневающуюся и поначалу трепетавшую от одной мысли о побеге Мстишу? Что могло произойти? Неужели Сновид разлюбил ее?

Мстиславу мелко трясло.

Что делать?

Вернуться в Медынь? Нагнать поезд? Вопреки всему, отправиться к Сновиду? Положение представлялось безвыходным, а самое ужасное, Мстислава оказалась совершенно одна.

Что же делать?

Она закрыла лицо руками.

И вдруг, когда Мстиша уверилась, что самое худшее уже произошло, с улицы до нее донесся знакомый голос. Пусть она по пальцам одной руки могла пересчитать те разы, что слышала его раньше, но спутать этот грудной, чуть хрипловатый, неизменно спокойный голос уже не смогла бы ни с чьим другим.

Мстислава прильнула к оконцу, стараясь держаться как можно скрытнее. Неужели они уже обнаружили подлог? Неужели вернулись за ней?

Сквозь небольшую щель она смогла разглядеть лишь сбитые сапоги Нелюба да босые ступни мальчишки-слуги, который заходил с ним в конюшню. Больше никого на подворье она не увидела. Мстиша быстро задвинула заслонку и, забившись в угол лежанки, обратилась в слух. Бежать было некуда, и оставалось лишь ждать, когда ее, точно загнанную лису, выкурят из жалкой норы.

Но мгновения шли за мгновениями, а никто не врывался в Мстишин покой. Снаружи по-прежнему раздавались редкие голоса путников, гомон суетливой челяди, скрип колес и ленивое ржание лошадей.

Мстиша устала бояться, и ее незаметно сморил сон. Когда она открыла глаза, тусклый свет, пробивавшийся снаружи днем, исчез, и каморка погрузилась в кромешную темноту. Сделалось холодно, с присыпанного полуистлевшей мякиной земляного пола тянуло сыростью. В углу стоял железный светец, и следовало попросить у хозяина огня, но тут Мстислава с содроганием поняла, что исполнять это ей придется самой.

В то же время она осознала, что уже наступил вечер, а никто не вышиб ей дверь и не потащил ее с позором обратно в обоз. Но почему Нелюб медлил? Раз уж он сумел отыскать ее в дремучем лесу, ему не составляло большого труда найти ее на крошечном постоялом дворе. Мстиша не хотела понапрасну обнадеживаться, но не значило ли это, что Нелюб вернулся не за ней? Быть может, он и вовсе никуда не уезжал? В конце концов, зазимец был случайным попутчиком, и кто знает, не могли ли их с Хортом дороги разойтись в Осеченках?

Мстиша села и провела ладонями по волосам, приглаживая растрепавшиеся пряди. Она не умывалась с раннего утра и чувствовала себя грязной и гадкой в чужой, не по чину одежде. Хотелось пить и есть.

Она потерла виски. Нельзя позволять себе раскисать. Ее главным чаянием было добраться до Сновида, но начать можно и с малого.

Вполголоса поминая лешего, Мстислава отодвинула тяжелые укладки и осторожно приотворила дверь, убеждаясь, что в сенях никого нет. То и дело оглядываясь, она, чуть прихрамывая, прокралась вверх по лестнице, которая вела из подзыбицы в сруб. На свое счастье, Мстиша столкнулась с хозяйской дочкой.

– Ты ведь здесь прислуживаешь? – спросила княжна, вздергивая подбородок.

Девушка в недоумении замерла и оглядела незнакомку с макушки до пят. В ее голове явно не вязались надменный выговор и скромный наряд странной постоялицы.

– А, – озарилось веселым пониманием лицо служанки, – так это ты в клоповнике живешь?

– Что? Да что ты мелешь? У вас там и правда клопы? – взвизгнула Мстислава, и девка откровенно прыснула.

– Не знаю, до тебя там бродячие волынщики жили, может, всех с собой унесли, – ответила хозяйская дочь, явно получая удовольствие от неподдельного ужаса, исказившего лицо Мстиславы. – Тебе чего надобно-то? – сжалилась она, с любопытством разглядывая княжну.

Мстислава поежилась от отвращения. Голова закружилась, а пустой желудок сжался в болезненной судороге.

– Я есть хочу, – жалобно проговорила она ослабевшим голосом.

Девушка задумчиво вздохнула.

– Непутевая ты какая-то. Ладно, гляну пойду, там вроде одёнки с ужина оставались. Да багатья подам, небось, в потемках сидишь.

Мстислава, не чувствуя под собой ног, спустилась обратно, держась за стену, чтобы не упасть.

Хозяйская дочка и правда вскоре явилась с большим ломтем хлеба и крынкой простокваши, которые в былые времена Мстиша и не посчитала бы за еду, но нынче ей показалось, что ничего вкуснее она не пробовала. Девица, по-бабьи подперев кулаком подбородок и мелко кивая, следила за тем, как ест княжна. Она принесла с собой лучину, и теперь от яркого живого огонька каморка стала казаться чуть менее мрачной.

Насытившись, Мстиша подняла глаза на не отрывавшую от нее дотошного взгляда девку. Раньше та осталась бы для княжны безликой тенью, лишь незаметно промелькнувшей и принесшей еду и тепло, но нынче Мстислава была вынуждена смотреть на нее, терпеть рядом с собой, замечать грубые загорелые руки и засаленный передник, испытывать на себе насмешливый снисходительный взор.

Мстиша сдержала закипевший гнев. Она находилась не в том положении, чтобы давать нраву волю. В памяти отдались язвительные слова помытчика, и, превозмогая себя, Мстислава чуть склонила голову.

– Да вознаградит тебя Небесная Пряха, – с достоинством проговорила она.

От такой напыщенности брови служанки взлетели вверх, но, кажется, упоминание Богини удержало ее от открытой ухмылки.

– Чудная ты. Говоришь как бобыня, да и, – она выразительно кивнула на Мстишу, не умея подобрать нужных слов, – сама из себя чудная. Откуда ты взялась такая? Я по первости думала, ты от поезжан, что вечор останавливались, с зазимским сокольником отлукнулась. – Ее глаза озорно сверкнули любопытством.

Мстиша выпрямилась.

– А что же, он все тут еще? – спросила она, стараясь не выдать волнения.

– Тут, – кивнула служанка, – я ему в сеннике постелила. Надумал на торжище остаться, что в конце седмицы собирается. К нам со всех концов гости жалуют, хороший торг, знатный.

– Порознь мы, – отрезала Мстиша, насупившись. – Медынская я, тоже на торг приехала по господскому поручению.

– Как скажешь, – развела руками девушка, видя, что от странной гостьи больше ничего не добиться. – Ладно, некогда мне лясы с тобой точить, а то батюшка осерчает. Спи да не бойся. Про клопов я так, ради смеха сказала. Да крынку поутру не забудь занести.

Когда служанка ушла, Мстиша привычно заперлась на засов и, придвинув к двери сундук, задумчиво опустилась на расписную крышку.

Единственной живой душой, которую знала здесь Мстислава, был Нелюб. Более того, он догадался, что княжна пыталась сбежать в ту злосчастную ночь и, кажется, сложил из-за этого весьма невысокое мнение о ней. Как ни странно, это несколько облегчало душу, потому что Мстиша могла не бояться упасть в его глазах. Ниже было некуда.

Несмотря на всю строптивость зазимца, он явно не купался в богатстве. Мстислава с пренебрежительной усмешкой вспомнила его суровую заношенную рубаху и неказистую клячу. Если бы ей хватило ума правильно попросить, Нелюб принял бы награду.

Так почему бы не рассказать ему все начистоту? Нелюб ведь и так знал, что она не хотела выходить за Ратмира. Он, в отличие от Мстиши, мог без опаски отправиться к Сновиду. Что бы ни держало боярина от исполнения их замысла, нынче, узнав, в каком положении Мстислава оказалась, он тотчас примчится за ней. А помытчику княжна посулит богатую награду, да так, что он не сможет отказаться. И голова у нее не отвалится поклониться, и улыбнуться она всегда умела так, что из парней потом веревки вить можно было.

Мстиша лишь боялась, что в отместку за глупую пощечину Нелюб выдаст ее Хорту. Как бы воевода ни старался, поезд все равно ехал небыстро, и зазимец вполне мог догнать его, чтобы предупредить земляка.

Что ж, попытка стоила того. И если поначалу подобная мысль казалась Мстиславе сумасбродной, то чем дольше она примеривалась, тем удачнее та ей представлялась. Можно было выждать, пока обоз уедет подальше, но время работало и против Мстиши. Кто знает, сколько продержится Векшино ряженье? Что, если Хорт и без Нелюба раскусит их нехитрый обман?

Взвесив все доводы и поняв, что беспокойные мысли все равно не дадут ей уснуть, Всеславна собралась действовать немедля. Пища придала ей бодрости и воодушевила, и она осторожно, но в то же время решительно отправилась на поиски Нелюба.

Надвинув куколь до самых глаз, Мстиша выскользнула в сени. Она прошмыгнула через общую избу, где была устроена трапезная. Час стоял поздний, и за длинным дубовым столом сидело лишь несколько задержавшихся гостей, среди которых Мстиша не заметила зазимца. Не с первого раза она нашла лаз, ведший наверх. Лодыжка все еще напоминала о себе, и Мстиславе пришлось попотеть, прежде чем она сумела взобраться по крутой лестнице.

Девушка очутилась в темной захламленной повети. После холодной сырой каморки было приятно вдохнуть здоровый, чистый запах сена и высохшего дерева. Скудный свет, пробивавшийся откуда-то из-за горы скарба, позволил немного оглядеться.

Ощетинившись кривыми зубьями, проход у стены, словно часовой, сторожила борона, тут же выстроился ряд разномастных пузатых кадок, в углу одно на другое было свалено полдюжины покореженных от старости корыт, тут и там лежали донца от прялок, вальки и негодное вручье. Мстишин взгляд добрался до больших розвальней, когда она едва не вскрикнула. На одном из загнутых, похожих на оленьи рога полозьев, громоздилась зловещая тень. От неожиданности и испуга Мстиша оступилась и опрокинула неизвестно откуда взявшуюся мялку. Падая, та задела висевшие рядом косы, и стены огласились грохотом и ржавым лязгом.

Чудовищная тень исторгла резкий пронзительный вопль и размахнула огромные крылья. Мстислава в ужасе зажмурилась и накрыла грудь руками, готовясь к самому худшему.

– Тише, Бердяй, – раздался властный голос, и она разомкнула глаза.

Неслышно подошедший Нелюб стоял возле саней, выставив одну руку в сторону и успокаивая всполошившегося ястреба. Но смотрел он не на птицу. Некоторое время помытчик изучал незваную гостью, не выражая ни малейшего удивления ее неожиданному появлению. Мстише начинало казаться, что на свете не было ничего, что смогло бы поколебать невозмутимость этого человека.

– Значит, все-таки сбежала, – наконец озвучил очевидное Нелюб.

По-прежнему не сводя глаз с Всеславны, он невесомо погладил ястреба по груди тыльной стороной ладони, и тот, все еще недовольно покряхтывая, сложил взъерошенные крылья.

– Помоги мне, Нелюб, – вместо ответа перешла к самому главному Мстиша.

И все-таки она сумела его удивить. Такой наглости зазимец явно не ожидал. Его широкие брови поползли вверх, а губы тронула недоверчивая, почти восхищенная усмешка.

– Вот, значит, как, – кивнул он, словно соглашаясь с какой-то давно надуманной мыслью. – А награда будет?

Мстиша вспыхнула. За то время, что они не разговаривали с Нелюбом, она успела позабыть, насколько несносный мужлан раздражает ее. Он будто нарочно подзуживал, заставляя выходить из себя и совершать глупости. Но больше Мстислава ему такого удовольствия не доставит, нет.

– Ты вправе думать про меня дурное, но я действительно обещаю не поскупиться с наградой. То, что случилось тогда… – Мстиша запнулась и отвела глаза. – Виновата я перед тобой, – не в силах взглянуть на Нелюба, тихо закончила она.

Некоторое время зазимец молча рассматривал девушку, взвешивая что-то, а потом кивнул вглубь сенника:

– Ладно, идем, расскажешь все толком.

Мстислава последовала за Нелюбом, благоразумно обходя сердитого ястреба подальше.

– Милости прошу в мои палаты, – насмешливо пригласил помытчик, заводя ее в угол, служивший ему ложницей.

На большом, грубо отесанном сундуке лежал набитый соломой мешок, составлявший всю нехитрую постель Нелюба. Здесь же приютился маленький светец с потрескивающей лучиной, и отражение огонька зыбко поблескивало в темной воде стоявшей внизу лохани. На полу валялась дорожная котомка.

Нелюб убрал с рассохшейся бочки плащ и шапку и кивнул, предлагая гостье садиться. Сам он устроился на ларе напротив. Мстислава неловко заняла не слишком-то удобное место и смутилась. Закуток Нелюба казался даже уютным, но теперь, очутившись в невольной близости с зазимцем, Мстиша почувствовала, как под его прямым взглядом дышать стало труднее, а вся давешняя решимость начала помалу испаряться.

Разозлившись на себя за непривычное малодушие, княжна смело сбросила с головы куколь и перекинула косу на грудь, почти вызывающе встречая взор Нелюба. В глазах зазимца что-то едва уловимо изменилось, и он перестал улыбаться и немного отодвинулся.

– Ну, и как же ты умудрилась Хорта провести?

Сделав глубокий вдох, Мстиша принялась пересказывать Нелюбу все с самого начала. Про Сновида, с которым бегала еще в рубашонке по теремному двору, про то, как с рождения была сосватана на чужую сторону, про дикое степное море, что стало захлестывать с юга, и как отец принялся собирать союзников. Про свадьбу, которую спешно назначили, отдав в жертву воинственному богу ее, выпестованное, балованное дитятко. Как Сновид придумал выкрасть княжну и тайно взять в жены и как они с Векшей устроили подмену. И уже в самом конце – про бесплодное ожидание и зеленую ленту.

Нелюб против чаяния внимал ее словам пристально и серьезно, не глумясь и не высмеивая Мстишино горе. Но, выслушав, без обиняков подытожил:

– Значит, княжича нашего ты турнула и нынче хочешь, чтобы я за твоим полюбовником отправился?

Мстислава, забыв о данном себе обещании сдерживаться, вспылила:

– Да как ты смеешь! Никакой он мне не полюбовник! Любить его люблю, но, видит Великая Пряха, я честная девушка!

Голос княжны дрожал от негодования, но зазимец лишь пожал плечами.

– Не слыхивал я, чтобы честные девушки женихов своих обманывали.

Мстиша вскочила, едва не опрокинув бочку, нечаянно оказавшись к Нелюбу ближе, чем хотела бы.

– Никого я не обманываю! Я его в глаза не видывала! Меня ровно рабыню продали, кинули проклятому оборотню, словно кусок мяса! Я ему не обещалась и клятвы не давала!

– Многие ли девушки вольны выбирать, за кого идти?

– Я не чета многим! – притопнула ногой Мстиша. – Я дочка князя!

Нелюб тоже встал и теперь нависал над Мстиславой, так что ей приходилось задирать голову, чтобы продолжать встречать мрачно поблескивающий взгляд. Ворот его застиранной рубахи отвернулся, открывая бившуюся на шее жилку. Только она выдавала, что зазимец был далек от спокойствия.

– Именно что дочка князя, потому и спрос с тебя больше, – едва разжимая челюсти, проговорил Нелюб. – А ты на что годишься? Только нос задирать да челядь беззащитную плетью хлестать?

– Да как ты смеешь! Ты ничего обо мне не знаешь! – яростно сжала кулаки Мстиша, чуть подаваясь вперед.

– А что тут знать? Я таких, как ты, на семь аршин под землей вижу, – равнодушно ответил Нелюб, складывая руки на груди. – Ты подумала о том, что с твоим отцом будет, когда все вскроется? Сколько срама ты на свой род навлекла? А коли князь Любомир за такую обиду не то что в беде на подмогу не придет, а против Всеслава копья обратит? Что с лица спала? – бросил Нелюб побледневшей Мстише. – Не любо правду слышать? А про служанку свою тоже не подумала? Как мыслишь, что с ней Хорт сделает, когда правду прознает? А княжич Ратмир? Сама говорила, что не человек он, а зверь, не ровен час, разорвет девку на мелкие клочки. Да ведь только не княжеское это дело, о людишках печалиться, верно? Их-то много, а ты одна.

Он презрительно хмыкнул и снова уселся, больше не глядя на Мстишу и давая понять, что разговор закончен.

Мстиша, без кровинки в лице, задыхалась и дрожала. Потребовалось несколько мгновений, прежде чем она смогла возвратить власть над собственным телом и повернуться, чтобы уйти, когда ее остановил едкий голос:

– И чем же ты собиралась расплачиваться со мной? «Проси, чего пожелаешь», – пискляво и до обидного похоже передразнил ее Нелюб. – Погонялка есть, да запрягалки что-то не видать. Замашек держишься княжеских, только забыла, что нынче в боярыни скатишься. Уверена, что муж твой такой же щедрый будет, как батюшка?

– У меня с собой укладка с приданым, – бесцветно проговорила Мстислава. Отповедь Нелюба обескровила ее, она чувствовала себя детской погремушкой из бычьего пузыря, откуда выпустили весь воздух. – Есть и пушнина, и камни, и серебро.

– А не боишься? – В глазах Нелюба угрожающе сверкнули зеленые искры. – Вот так просто незнакомому бугаю свою судьбу доверяешь. Ты ведь одна-одинешенька осталась, никто и не заподозрит в тебе медынскую княжну. Что мне стоит укладки у тебя отнять?

– Сновид тебе к этим укладкам еще две такие же прибавит, – холодно ответила Мстиша, не собираясь поддаваться на его подначки.

Нелюб не нравился ей до мурашек по коже, но почему-то она знала, что он не обманет.

Зазимец снова хмыкнул, испытующе глядя на девушку.

– Добро. Помогу тебе, – наконец изрек он, и от облегчения у Мстиславы едва не подкосились колени. – Только поверит ли твой полюбо… – он осекся под яростным взглядом княжны, – твой боярин, что не самозванец я, а ты вправду меня послала?

– А я ему бересту напишу, – быстро нашлась обрадованная Мстиша. – Он мою руку тотчас узнает, – затараторила она, принявшись рыться в подвешенной к поясу кожаной калите.

Найдя писало, Мстислава стала торопливо процарапывать на коре маленькие опрятные буквы. Ей казалось, что через письмо она становится ближе к любимому.

– Да не спеши ты так, – поморщился Нелюб, как будто воодушевление девушки вызывало у него оскомину. – Раньше утра ведь не выдвинусь.

Но Мстислава настояла на том, чтобы дать ему послание загодя. В берестяной свиточек она вложила ту самую зеленую ленту с вереи.

– Смотри же, без Сновида не возвращайся, – уходя, твердо, будто читая заговор, велела она.

Когда Мстиша исчезла в лазе, Нелюб еще некоторое время смотрел на опустевшую лестницу, а потом усмехнулся, но в прищуренных глазах не было веселья.

7. Сновид

До Внездовой вотчины было вёрст семь, не больше, поэтому Мстислава решила не терять времени. Она с облегчением скинула Векшину рухлядь и переоблачилась в собственную сорочку и шелковую верхницу. Мстиша не помнила, когда в последний раз причесывалась сама, и ей пришлось немало повозиться, прежде чем кое-как справиться с густой копной. Получилось не так красиво, как выходило у Векши, но с такими-то волосами, с удовлетворением подумала она, самая незамысловатая коса смотрелась изумительно.

Не остановившись на этом, Мстиша достала из ларчика крошечное серебряное зеркальце – отцов подарок – и принялась белиться и румяниться. Придирчиво оглядев себя и оставшись довольна, она закончила свой убор несколькими жемчужными нитками и очельем с колтами. На полпути к перстеневику рука Мстиславы замерла. Надо было спрятать кольцо Ратмира. Что скажет Сновид, увидев его? Княжна вздохнула и сжала пальцы в кулак. Снять перстенек она всегда успеет.

Мстиша убрала украшения и принялась мерить шагами крохотную клетушку. Она столько раз бывала в усадьбе Внезда, что могла с закрытыми глазами представить ее до мельчайших подробностей. Вот Нелюб спешивается и проходит в ворота, круглый год стоявшие настежь. Он оглядывается, и к нему с другого конца двора спешит вечно сердитый тиун Кол. Под каким предлогом Нелюб станет спрашивать Сновида? Это не Мстишина забота. Зазимец не потеряется, это ясно. Такие, как он, вообще не теряются.

Сновид хмурится, завидев мрачного помытчика. Мстиша улыбнулась, ярко представив, как изгибаются красивые брови, и сразу захотелось коснуться складки над его переносицей и разгладить ее. Но вот Нелюб передает бересту, и лицо молодого боярина на глазах меняется. Его черты смягчаются от одной мысли о Мстиславе. Он тотчас велит стременному запрягать Звездочку и не раздумывая, в чем был, вскакивает в седло.

Мстиша просияла, чувствуя себя так, словно уже оказалась в долгожданных объятиях милого. Осталось лишь как-то скоротать день.

Устав слоняться из угла в угол, Мстислава потянулась было за пяльцами, но вспомнила, что в заботах и сборах забыла переложить их в дорожный сундук. Что-то кольнуло в груди. Она готовилась к побегу словно не взаправду. Зачем не взяла шитья? Она как раз заканчивала рушник, что пообещала Великой Пряхе. Не осерчает ли Богиня? Мстиша с грустью вспомнила новенькие цевки с золотыми и серебряными нитями, что поднесла ей мачеха. Как-то обласкает Мстиславу матушка Сновида? Какими подарками приветит невестку?

Мстислава с вновь навалившейся тоской уселась на ненавистную соломенную постель. Соглашаясь сбежать со Сновидом, она не задумывалась о том, как ее примет семья мужа. Да, Мстиша понимала, что жизнь ее не будет похожа на прежнюю, но лишь теперь с отчетливой ясностью осознала, что в случае чего никто ее не защитит. За спиной больше не будет огромной тени отца. Мстислава полностью отдавалась во власть Сновида и могла рассчитывать только на его заступничество. От этих мыслей у Всеславны, как говаривала няня, вставали ерши по телу.

Мстиша снова поднялась и принялась расхаживать взад и вперед, то и дело прислушиваясь, не слышно ли знакомой задорной поступи Звездочки, но со двора доносилось лишь привычное, уже постылое покрикивание хозяина да смех ребятни. Пришедшее было воодушевление начало покидать Мстиславу. Желая хоть как-то скрасить тоскливое ожидание, она прилегла. Стало тесно и жарко, жесткая подстилка больно впивалась в бока слежавшимися буграми, а спертый запах прогнившего сена нестерпимо въедался в грудь, но княжна стиснула зубы и закрыла глаза. Надо было лишь немного потерпеть. До заката солнца она будет со своим ладушкой.

Мстише удалось провалиться в нездоровый, отрывистый сон, от которого ее пробудила песня:

 
Козушка-белоножушка по приволью гуляла,
Дразнивала, передразнивала серого волка:
– Волчушка мой серенький, я тебя не боюсь!
– Козушка-белоножушка, постой, не хвалися!
Станем мы ранешенько, поглядим на утрях:
Ножки лежат, рожки лежат, а козушки нету…
– Вот же тебе, моя козушка, за твои насмешки!
По двору девушка ходила,
Дразнивала, передразнивала доброго молодца…
 

Песня вдруг оборвалась, послышались возня и хохот, и Мстиша рывком села на постели. Вся она была в липком поту, коса разметалась и запуталась вокруг рук. Мстислава бросилась к окну. Ей нужно было дослушать, узнать, что случилось с той девушкой. Пока песня не кончилась, судьба ее оставалась нерешенной. Еще жила надежда. Но со двора донесся лишь невнятный шум, потом девки опять прыснули, и кто-то завел противным визгливым голосом:

 
Кутейники рыгачи
Драли козу на печи,
Коза просит мыла,
Они ее в рыло,
Коза просит молока,
Они ее под бока,
Коза просит гущи,
Они ее пуще!
 

Мстиша с отвращением задвинула оконце, в очередной раз прищемив палец, и заплакала – от боли, злости и страха. Она забралась с ногами на подстилку и так и просидела до вечера, поднявшись лишь единожды, чтобы, завесившись Векшиным платком, через щель в двери принять у сжалившейся над ней служанки огонь и овсяный кисель.

Остаток времени Мстислава провела, равнодушно свернувшись калачиком в темном уголке. Она уже не сомневалась, что Нелюб просто бросил ее, и, устав от тревог и разочарований, безучастно ждала любого исхода. Поэтому стук в дверь, раздавшийся ночью, поначалу не произвел на Мстиславу никакого впечатления. Но звук повторился – настойчивей и раздраженней, – и она наконец очнулась от оцепенения. Мстиша подскочила и, на ходу вытирая щеки, запоздало понимая, что слезы размыли и белила, и румяна, бросилась отворять заставленную укладками дверь. Руки тряслись, а сердце готово было выскочить из груди.

Наконец, кое-как оттащив сундуки и с трудом отодвинув засов, Мстиша распахнула тяжелую створку. В тусклом свете умирающей лучины на нее смотрело осунувшееся, потемневшее лицо Нелюба. Но, сколько она ни вглядывалась в черноту за спиной зазимца, было очевидно: он пришел один.

Внутри Мстиши точно что-то оборвалось. То, что все эти дни уже висело на тоненькой ниточке, окончательно отпало. Вместе с опустошением пришло болезненное удовлетворение. Предчувствие, мучившее с самого начала, бродившее и досаждавшее, прорвалось через край. Сновид не придет. Он отказался от нее. Жизнь Мстиславы кончена.

Безвольно опустив повисшие плетьми руки, княжна отступила вглубь каморки, давая проход Нелюбу. Он вошел тяжелой, усталой поступью и затворил за собой дверь, снял шапку и вытер испарину со лба. Он выглядел очень утомленным, и даже в слабом свете были видны глубокие круги, залегшие под глазами.

– Воды дай испить, – хрипло попросил зазимец, и Мстислава, забыв рассердиться на его панибратство, торопливо оглянулась в поисках крынки.

Помытчик пил жадно, большими глотками, и Мстиша как завороженная глядела на ходивший под щетиной кадык. Осушив крынку, Нелюб отставил ее и поймал взгляд Мстиславы. Отводить глаза и вспоминать о приличиях было поздно. Она, княжеская дочь, сидела в затхлой конуре, ночью, наедине с чужим мужчиной, которому умудрилась доверить свою тайну и свою судьбу.

Нелюб вытер рот рукавом, не отводя взора от Мстиши, и ей вдруг стало зябко. Да ведь он просто обманул ее! Не ездил он ни в какую усадьбу! Быть того не могло, потому что иначе… Иначе…

Мстислава резко метнулась к двери, но зазимец с удивительной ловкостью перехватил ее за плечи.

– Куда, глупая? – с досадой проворчал он, но княжна принялась вырываться.

– Пусти! Пусти меня, смерд! – кошкой зашипела она. – Я сама к нему пойду!

– Ночью, босая? – сквозь зубы процедил Нелюб, продолжая крепко удерживать Мстишу и терпеливо уворачиваться от летавших перед его лицом кулачков.

– Босая, ночью, да хоть на коленях поползу! И ты не остановишь меня!

Ей все-таки удалось оцарапать щеку Нелюба, и он раздраженно зарычал, сильнее сжал руки Мстиславы и легонько, но ощутимо встряхнул ее, заставляя взглянуть на себя.

– Да он женат!

Взор Мстиши остановился. Она замерла, перестав бороться, и ее тело застыло в нелепой корче. Широко распахнувшиеся глаза смотрели на Нелюба неверяще и потрясенно.

– Что? – только и сумела выдохнуть она, едва шевеля одеревенелыми губами.

Нелюб нахмурился и отвел взгляд в сторону. Он выпустил Мстишу из рук и сделал полшага назад, точно стыдясь недавнего прикосновения к ней.

– Отец оженил его прошлой седмицей, – нехотя ответил помытчик.

– Как оженил? – дрожащим голосом спросила Мстислава.

– Прознал, видно, о ваших плутнях, да и окоротил сыночка, – равнодушно пожал плечами Нелюб. – Хоть кому-то достало глузду.

Мстиша почувствовала, что не может дышать. Она принялась судорожно перехватывать ртом, а перед глазами помутилось. Она опустилась на постель, не замечая, что Нелюб смотрит на нее со смесью отвращения и жалости. От дрожи, пробиравшей все ее тело, мелко затряслись золотые подвески на очелье, и этот мягкий, нежный перезвон прозвучал так некстати, что стал последней каплей, переполнившей горькую Мстишину чашу. Княжна уронила лицо в ладони и зарыдала. Ей было голодно и противно, страшно и одиноко, она разочаровалась в том, кому верила больше всех на свете. Ей было нестерпимо жаль себя.

За что? За что, Небесная Матерь? Разве многого желала Мстислава? Хотела жить подле любого, словно лесная птаха, никому не вредя.

Мстислава успела позабыть, что не одна, когда услышала покашливание. Она подняла заплаканные глаза на Нелюба, который протягивал ей знакомую ширинку. Развернув концы полотна, она увидела отрез своей косы, связанный зеленой лентой. Как ни странно, кажется, Нелюб не заглядывал в платок, потому что теперь смотрел на волосы Мстиши с каким-то странным, неприязненным и вместе с тем злым выражением. Его глаза сузились, а под скулами прокатились напрягшиеся желваки. Он почти неслышно хмыкнул и отвернулся.

Усилием воли подавив подступивший всхлип, Мстислава стиснула зубы и, завязав платок обратно, откинула его в сторону. Опираясь о стену, она поднялась и, не заботясь присутствием Нелюба, принялась устало стягивать все, чем давеча так любовно наряжалась, готовясь ко встрече со Сновидом. Украшения с жалобным звяканьем падали на засаленную рогожу. Особенно ожесточенно Мстиша сорвала с шеи бирюзовую нитку, но ее она отдельно от остальной кузни швырнула в дорожную котомку.

Закончив, княжна сгребла блестящую кучу и небрежно запихнула в маленькую укладку.

– Бери, все твое, – сухо проговорила она, враждебно глядя на помытчика, и кивнула на сундуки. – Заслужил, – добавила она и нехорошо улыбнулась.

– Мне твоего не надобно, а тебе негоже приданым разбрасываться. Что делать станешь? – хмуро спросил Нелюб.

– Тебе до меня дела нет, – по старой привычке задрала подбородок Мстиша, забыв, что в расхристанной, измазанной в растекшейся краске, потрепанной девушке с трудом можно было узнать Мстиславу Всеславну.

– Так не годится, – помотал головой зазимец. – Не брошу же я тебя здесь.

Брови Мстиславы слегка дернулись, и она сглотнула. В носу все еще свербело после недавних слез. Нельзя было позволять себе снова надеяться, но ей страстно хотелось, чтобы, как в прошлой жизни, кто-то уладил ее беды. А больше всего Мстиша боялась остаться в одиночестве. Пусть с ним, с замызганным помытчиком, только бы не одной.

– Поутру повезу тебя в Медынь, – так, словно тут и обсуждать было нечего, объявил Нелюб, рубанув рукой воздух.

– Ни за что! – воскликнула Мстиша, и ее дотоле бескровные щеки лихорадочно зарделись. – После всего показаться на глаза тате? Лучше сразу умереть.

В словах княжны была твердость, заставившая Нелюба недоверчиво склонить голову набок и пристально посмотреть на девушку.

– А как же тогда?

Мстиша выпрямилась и направила взгляд перед собой. Даже теперь, бледная и похудевшая, неубранная, грязная, она была хороша. Несколько мгновений княжна размышляла, но вот ее губы решительно поджались, а складка между бровями расправилась.

– Помоги мне добраться до Зазимья.

Судя по вытянувшемуся лицу Нелюба, Мстислава снова сумела его удивить.

– Зачем тебе в Зазимье? – ухмылкой скрывая замешательство, спросил он.

– Чтобы выйти за Ратмира, – мрачно ответила Всеславна.

Нелюб некоторое время смотрел на Мстишу. Он опять хотел ухмыльнуться, но его губы вместо этого как-то судорожно скривились. Мстислава уже решила, что зазимец сейчас откажется, но взамен услышала:

– Что ж, влез по пояс, полезай и по горло.

8. Спутники

Они выдвинулись на рассвете, к немалому удивлению заспанной служанки, которой Мстислава к тому же оставила щедрую плату. Растерянно пряча монету под ворот затасканной замашной рубахи, хозяйская дочь лишь покачала головой:

– Уж уходите? – Она подавила зевок и почесалась. – Что ж торга-то не дождались…

Нелюб учтиво поклонился девушке, но Мстиша даже не взглянула в ее сторону. В эдакую рань она обычно видела только третий сон, а теперь ей еще предстояло леший знает сколько вёрст пройти пешком. Проклятая кляча не могла везти и тяжелые сундуки, и всадницу, и от злости Мстислава едва не скрежетала зубами.

Утро встретило путников уже совсем осенней свежестью, и княжна зябко куталась в вотолу. Колдобистая дорога оказалась сущим мучением, и через поношенные лапти Мстиша чувствовала каждый камешек.

Постоялый двор едва скрылся за первым перелеском, когда Мстислава остановилась.

– Не могу я больше идти! – раздраженно выкрикнула она. – Почему ты не достал телегу?

Зазимец поправил груз, притороченный к седлу, и ласково погладил лошадь по ребристому боку, прежде чем взглянуть на спутницу.

– Потому что для этого нужно было оставаться на торжище. Не ты ли поторапливала меня и наказывала выйти прямо ночью? Забыла, что я тебя еле уговорил дождаться брезга?

Нелюб источал спокойствие, и раздражение княжны отскакивало от него, как горох от стены. Мстислава с досадой топнула ногой, подняв облачко пыли, и, яростно размахивая руками, двинулась вперед. Нелюб глубоко вздохнул, прежде чем мягко потянуть повод и неторопливо отправиться следом.

– Забыл, с кем дело имеешь? – не поворачиваясь к Нелюбу, продолжала негодовать Мстиша. – Я – дочь княжеская! Я отродясь пешком не хаживала дальше батюшкиного сада!

Помытчик возвел глаза к небу и покачал головой, точно недоумевая на себя самого за то, что связался с бранчливой девкой.

– Как же забыть, когда ты только об одном и талдычишь. Громче кричи, еще портные мастера не слышали.

Мстиша повернулась, нахмурившись.

– Какие еще портные мастера?

– А такие, что шьют вязовыми булавами. Разбойники, значит, – добавил он, видя, что Мстиша его не понимает. – Чего было рядиться, коли не оберегаешься и вопишь на семь вёрст окрест о том, кто ты? И так сундуки твои нас того гляди до беды доведут.

Мстислава лишь хмыкнула. Впрочем, замечание Нелюба поубавило ее пыл. Он был прав, стычки с лихоимцами им ни к чему. А идти становилось все труднее. Едва зажившая нога вновь начинала побаливать, а подошвы горели с непривычки. Стиснув зубы, Мстислава пообещала себе больше не разговаривать с помытчиком. Все равно от него не дождаться сочувствия, одни насмешки.

Дорога петляла вдоль кошенины, посеребренной волнами расстеленного льна. Солнце поднялось, и продрогшая было Мстиша теперь начала изнывать от жары. Сил хватало лишь на то, чтобы заставлять себя передвигать ноги, и, не заметив выбоину, она споткнулась. И упала бы, если б не появившаяся из ниоткуда рука Нелюба. Он крепко ухватил Мстиславу под локоть, и она уже приготовилась услышать очередную колкость, когда зазимец проговорил:

– Потерпи малость, скоро лес начнется, там на ключе остановимся, передохнем.

Мстислава подняла на спутника глаза, удивленная его человечностью, но Нелюб, не встречая озадаченного взгляда, удостоверился, что девушка твердо стоит на ногах, и отпустил ее.

Новость о привале придала Мстише бодрости, и, когда они вошли под сень высокой березы, в изножье которой тихонько журчал родник, она с наслаждением растянулась прямо на росистой траве и закрыла глаза. Крепко пахло сыростью и сгнившими листьями, и раньше бы Мстислава поморщилась, но нынче этот запах казался слаще меда.

– На вот, подложи, земля студеная, – вывел ее из мимолетной дремы голос Нелюба.

Он протягивал свой сложенный вчетверо заношенный плащ. Мстислава растерялась. Слова благодарности точно кость застряли в горле, но Нелюб, не ожидая их, уже спрыгнул к воде. Мстиша послушно подстелила себе плащ и вытянула ноги. Хотелось пить, но она даже помыслить не могла о том, чтобы сделать хоть еще один шаг. Не успела Мстиша подумать об этом, как возле нее вырос зазимец с берестяной кружкой.

Он молча подал ей питье и снова спустился к ключу, принес воды ястребу, а потом отвел лошадь вниз по течению ручья, где в камнях собралась лужа. Напоив всех своих спутников, Нелюб снова вернулся к Мстише и присел перед ней на корточки, отчего она поежилась.

– Позволишь? – спросил он и, дождавшись слабого Мстишиного кивка, потянулся к ее стопам. Княжна забыла дышать, пока проворные жесткие пальцы распутывали оборы, скидывали ненавистные лапти, освобождали лодыжки от длинных запыленных онучей.

Вместо того чтобы смотреть на свои ноги, Мстислава не могла отвести взора от лица Нелюба. Он действовал сосредоточенно и осторожно, но в то же время совершенно буднично, так, точно прикасаться к ногам юных княжон для него самое обыкновенное дело. Мстиша против воли почувствовала обиду. Еще не случалось такого, чтобы люди – мужчины ли, женщины, высокого ли, низкого ли звания – оставались равнодушны к ее внешности и положению. Одних они откровенно восхищали, других пугали и вынуждали робеть и терять дар речи, но никто прежде не оставался безучастным. Полбеды, что принадлежность Мстиславы к княжескому роду не повергала Нелюба в трепет, только и красоты ее зазимец не замечал. Мстиша могла бы подумать, что от горестей успела подурнеть, но ведь Нелюб уже повидал ее в разных обличиях и всегда оставался одинаково нетронутым.

Едва ли Мстиславу обрадовало бы, если б помытчик начал восторгаться ею или, еще хуже, увиваться за ней. Она не могла не понимать, что подобное внимание наверняка стало бы помехой, более того – опасностью. Но вместе с тем полное отсутствие оного задевало, и она ничего не могла с собой поделать. Кто была Мстислава, если не княжеская дочь и не красавица?

Ей хотелось зародить искру, пробить толстую кожу и коржавое сердце зазимца. Ей хотелось понравиться ему.

Все эти мысли тенью от облака пробежали по кромке ее сознания, не успев принять ясных очертаний. Мстиша, сама того не ведая, предпочитала полагаться не на думы, а на чувства и теперь помимо усталости и потерянности ощущала разочарование и неудовлетворенность. Словно мучимая голодом или жаждой, Мстислава испытывала недостаток чего-то существенного, питательного, того, без чего жизнь делалась невыносимой. Она давно не слышала ни похвалы, ни лести, ни слов восхищения.

Между тем лицо Нелюба становилось все мрачнее. Он окончательно освободил Мстишины ноги и неодобрительно разглядывал их.

– Кто ж так онучи наматывает?

Мстислава перевела взор вниз и поняла, почему Нелюб нахмурился. Ее некогда белоснежные, крохотные пальчики покраснели и распухли, кое-где вздувались уродливые пузыри мозолей. Она ахнула и, наклонившись, принялась дуть на них, но зазимец только покачал головой. Он сходил за водой и полотенцем и бережно омыл ее ступни, а потом, едва прикасаясь, стал промокать их. Стояна и та бы не сделала этого нежнее, и Мстислава, затаив дыхание, смотрела на суровое лицо зазимца, столь разнящееся с мягкостью его рук. Она разглядывала Нелюба и думала, что, если бы не безобразный рубец, пересекавший щеку и бровь, наружность помытчика была бы вполне сносной. Еще бы остричь непомерно разросшиеся вихры, так и норовящие закрыть глаза. Ведь глаза, если только не смотрели с издевательской насмешкой, тоже были не самыми ужасными: окаймленные черными прямыми ресницами, поблескивающие лукавым зеленым огоньком.

Мстиша подумала, что ей о нем совсем ничего не известно, тогда как ее жизнь у Нелюба как на ладони.

– Откуда ты знаешь Хорта? – спросила она.

Нелюб опять нахмурился и несколько раз моргнул. Растрепавшиеся волосы застили глаза, и он раздраженно потерся лбом о предплечье.

– Ну вот, пусть теперь на солнышке да ветру подсохнут. – Он отдал Мстише рушник, подошел к лошади и принялся рыться во вьюке. – Мы с ним вместе выросли, – ответил Нелюб, возвращаясь к Мстише. Он протянул ей красное налитое яблоко и горсть орехов, при виде которых у Мстиславы загорелись глаза. Нелюб сел поодаль и принялся за завтрак куда более неторопливо, чем набросившаяся на еду княжна. Кажется, он считал, что исчерпывающе ответил на вопрос, и не собирался удовлетворять Мстишино любопытство.

– Разве Хорт не из боярской семьи? – громко похрустывая яблоком, удивилась она.

Нелюб откровенно хмыкнул:

– Из боярской семьи, а с таким отребьем якшается, к тому ведешь?

Мстиша, как назло, закашлялась, и зазимец подошел, чтобы довольно чувствительно стукнуть ее по спине.

– Может, изумит тебя это, но и с боярами я за одним столом сиживал, и далеко не на гузыни, и самого князя видывал.

– А княжича? – вырвалось у Мстиславы.

На лицо Нелюба упала тень. Отвернувшись от Мстиши, он выудил из кучи валежника длинную палку и, несколько раз примерившись, откинул ее в сторону и взялся за другую. Кажется, эта удовлетворила его больше, и, усевшись на земле и поджав под себя ноги, он снял с пояса нож и принялся ее обстругивать.

– И княжича, – ответил зазимец после молчания.

– И каков он? – тихо вымолвила Мстиша, подбираясь и глядя на своего собеседника исподлобья.

– На что тебе? – спросил Нелюб, не отрываясь от работы. Лепестки серебристой стружки мерно сыпались ему на колени. – Все одно, какой ни есть, тебе мужем станет. Если, конечно, успеешь, – хохотнул Нелюб, – а то, глядишь, женится на твоей чернавке. Она, поди, попокладистее будет.

Кажется, эта мысль подняла настроение Нелюбу. Он повеселел и начал негромко насвистывать себе под нос. Мстислава же надулась и запоздало вспомнила о своем обещании больше не разговаривать с помытчиком. Но тот даже не обратил внимания на ее обиду.

– Отдохнули, и будет, пора. – Он подошел к Мстише с длинными полотнищами. – Гляди да на ус мотай, дальше самой придется справляться.

Нелюб хорошенько натянул ткань и, тщательно разглаживая каждую складочку, стал наматывать онучи на Мстишины икры. На его лице не дрогнула ни единая жилка, так, будто перед ним сидел ребенок, а не первая красавица Медынского княжества. Мстиша, величественная и хладнокровная, привыкшая навязывать свою волю и повергать в благоговейный трепет, теперь оказалась по другую сторону. Нынче это ее бросало в краску, тогда как грудь мужчины у ее ног вздымалась ровно и спокойно. Нелюб надел Мстиславе лапти и приладил оборы.

– Сперва будет нелегко, но потом пообвыкнешься. Тут расходиться главное. Вот, держи. – Он протянул Мстиславе получившийся посох. – Вечером рукоятку доделаю. Ну, будем трогаться. Некогда сидеть, а то, глядишь, и правда обставит тебя твоя девка.

Нелюб снова ощерился своей шутке, которую, кажется, счел весьма удачной, и Мстиславе не оставалось ничего иного, как подняться и с оскорбленным видом поковылять дальше.

Почти весь день двигались лесными тропами: они были мягче разбитых дорог, да и прохладная тень спасала от палящего солнца. Нелюб не соврал, и Мстише правда стало чуть легче, да и с палкой идти оказалось сподручнее, но ее сил хватило ненадолго. Мозоли мучили, ноги гудели, да и, кажется, не было ни одной части тела, которая бы не ныла от боли. Княжна шагала все медленнее, а расположение духа помытчика становилось все более скверным.

– Да ты совсем малахольная, – в сердцах сказал он после очередной передышки, на которую путникам пришлось встать, едва они успели пройти пару вёрст с прошлого привала.

Мстиша, потная, растрепанная, распухшая от комариных укусов, изможденная и голодная, уже не могла, да и не желала сдерживаться.

– Да как ты смеешь, вахлак?! – взревела она так, что Бердяй, мирно подремывавший на луке седла, вздрогнул и встрепенулся. – Никто никогда не смел так говорить со мной! – Мстиша стиснула кулаки. – Никто не смел унижать меня! Смеяться надо мной!

Нелюб тоже остановился и внимательно посмотрел на нее.

– И чем же я унизил тебя? Правдой?

– Ты знал, что я не смогу идти, и все равно не нанял телегу! – свирепея, выкрикнула она. – А теперь еще и издеваешься!

– Не смеюсь и не издеваюсь, а что есть говорю. Твоей прытью мы не то что к Ратмировой свадьбе со служанкой не успеем, а и к рождению первенца, пожалуй, не дотелепаем.

Очередное упоминание дурацкой шутки Мстислава уже не могла снести. Совершенно перестав владеть собой, она что было мочи замахнулась, вобрав в готовящийся удар всю накопленную злость. Но вместо того, чтобы врезаться в щеку, ладонь неуклюже зависла в воздухе. Нелюб на лету перехватил ее и теперь крепко сжимал тонкое запястье в нескольких вершках от своего лица.

Всеславна попыталась высвободиться, но у нее ничего не вышло.

– Не рвись, не то больно станет. А теперь меня послушай, – не повышая голоса, проговорил зазимец. – Коли думаешь, что я – твой холоп, которым можно помыкать да остолбухи ему отвешивать, когда с души воротит, то придется мне тебя окручинить. Не с таким связалась. То, что до больших ног доросла и ни слова правды не слыхивала, не моя печаль. То, что хилая да неумеха, – тоже. Я за тобой нюни вытирать не рядился и в слуги твои не нанимался. – Нелюб выплевывал слова отчетливо и зло. – До Зазимья дойти я и без тебя сумею, дорогу, слава Отцу Небесному, знаю. И свои несметные богатства мне не сули. Я тебя не бросил не из-за них, а из жалости. Да только тебе такое чувство, поди, неведомо. – Он неприязненно скривил рот. – А если еще раз вздумаешь руки распускать, то больше меня не увидишь, вот тебе мое вахлацкое слово.

Помытчик раздраженно откинул от себя ее запястье и зашагал вперед. Мстише показалось, что кобыла и та послала ей недоуменный взгляд, прежде чем послушно засеменить за хозяином, потянувшим повод с непривычной суровостью.

К счастью для княжны, день уже клонился к закату, и вскоре Нелюб объявил ночлег. Они устроились на уютной поляне неподалеку от реки. Помытчик расседлал лошадь и отвел ее на водопой, а потом привязал к дереву пастись. Мстислава потерянно озиралась, не зная, куда себя деть, пока Нелюб молча собирал хворост. Устав смотреть на мнущуюся и мешающуюся под ногами девушку, он вздохнул и подал ей потник.

– Садись, сейчас огонь разведу, обогреешься, – сказал зазимец, и, к облегчению Мстиши, голос его больше не был рассерженным, только утомленным.

Мстислава послушно опустилась на пропахший лошадью войлок и блаженно вытянула ноги. Нелюб делал все так ловко и споро, что она не заметила, как на середине поляны успел заняться костер. Сухие сосновые веточки весело потрескивали, обдавая сладким смолистым запахом. Мстиша протянула озябшие пальцы к пламени. Быстро темнело, и лес проваливался в малахитовый сумрак. Впервые за этот долгий, бесконечный день у Мстиславы чуть полегчало на сердце. Она любовалась пляской пламени и щурилась, точно кошка, купаясь в благословенном тепле. В голове не осталось ни одной мысли. Главное, больше не нужно было никуда идти, и единственное, чего хотелось, – это утолить голод и заснуть.

Должно быть, Нелюб отлучался к реке, потому что он вдруг появился напротив, взъерошенный и посвежевший. На кончиках волос еще поблескивали капли, а шерстяная рубаха кое-где прилипла к непросохшему телу. Нелюб бесшумно опустился на поваленное бревно и глубоко вздохнул, а потом тоже протянул руки к костру. Они сидели друг напротив друга и смотрели на огонь. Кажется, на какое-то время установился хрупкий мир.

Когда закончился их скромный ужин, состоящий из вчерашнего хлеба и вяленого мяса, на лес опустилась непроглядная ночь. Мстишины глаза слипались, и, наверное, она несколько раз клюнула носом, потому что Нелюб принес ей лапника, который тоже, оказывается, уже успел заготовить. Мстислава хотела было пожаловаться на колючие ветки и зловонный потник, превратившийся в ее подушку, но после целого дня мытарств эта постель показалась едва ли не мягче лебяжьей перины, которая теперь ехала где-то в далеком возке.

Мстиша вздохнула и поплотнее закуталась в вотолу. Не хотелось думать о том, что там с обозом, с Векшей и Хортом. Не хотелось думать, что ее ждало в Зазимье. Не хотелось думать о Ратмире и о том, как после всего она станет смотреть ему в глаза. Мстислава снова вздохнула и прикрыла веки. Сон окутывал ее мягким облаком, и она задремала, когда вдруг, непрошено и нежданно, в память ворвался Сновид. Его образ засиял невыносимо ярко, и он весь стоял перед ней точно живой – с головы до ног в плаще, как в ту последнюю их встречу, с мерцающими возбужденными глазами, красивый и страстный.

У Мстиславы перехватило дыхание, и, судорожно втягивая воздух, будто выныривала из темной глубины, она резко распахнула ресницы.

Нелюб глядел прямо на нее, и Мстиша не догадывалась, что он может так смотреть. В его очах отражались золотые отблески огня, а сквозь них проглядывали боль вперемешку с сомнением, недоверием с надеждой. И хотя княжна застигла его врасплох, он не отвел глаз.

Не выдержав пристального взора, Мстиша зажмурилась и, наверное от страха, тут же заснула. Ей вновь мерещился Сновид. Он вплетал в ее волосы зеленую ленту, а потом отрезал косу, и почему-то Мстише во сне делалось от этого весело и страшно. Было зябко, а следом вдруг стало тепло и запахло скошенной травой и дождем. Кажется, она снова просыпалась и, кажется, снова упиралась в потеплевшие от огненных отсветов желто-зеленые очи. Мстислава опять проваливалась в зыбкий сон, и ей виделся ястреб с глазами Нелюба. Он яростно кричал и махал на нее огромными крыльями. А под утро где-то неподалеку завыли волки, но Мстислава не успела испугаться, потому что у самого уха раздался тихий шепот:

– Не бойся, я отогнал их.

9. Горькая похлебка

Проснувшись, Мстислава не сразу поняла, где находится, и несколько мгновений недоуменно хлопала глазами. Шапки сосен терялись в голубоватой дымке занимавшегося утра, рядом умиротворяюще потрескивал костер. Мстиша села, и с ее плеч сполз плащ Нелюба. Она бездумно провела рукой по шершавому, скатавшемуся от долгой носки сукну. Она привыкла к заботе и утолению малейших прихотей, но время, проведенное возле зазимца, ясно показало, что он не собирался обходиться с нею по-особенному. Почему же тогда Нелюб накрыл ее, лишая себя самого удобства и тепла? Неужели та пресловутая жалость?

Мстислава нахмурилась. Ей, княжне, можно было служить. Ее можно было любить, ненавидеть, обожать, бояться. Но жалеть? Этого она сносить не станет!

Мстиша отбросила плащ и огляделась. Возле хвойной постели стояла берестяная кружка, полная куманики. Рядом лежала вчерашняя палка, обструганная до гладкости, а вокруг рукоятки плотной змейкой вилась тонкая пеньковая веревка. Над огнем на треноге висел котелок, в котором что-то слабо парилось.

Она едва не подпрыгнула на месте – так неожиданно, точно из-под земли, появился Нелюб. Как он умудрялся бесшумно пробираться через кусты и ходить по хрупким веткам, оставалось для нее загадкой.

– А, выспалась? Я уж решил не будить тебя с устатку.

Он сгрузил на землю что-то мягкое, и, присмотревшись, Мстислава с отвращением разглядела двух мертвых уток. Откуда-то сверху Нелюбу на плечо слетел Бердяй, и зазимец, тепло улыбнувшись, погладил его пальцем по грудке.

– Молодец, дружок, славная добыча.

Нелюб повернулся к Мстише.

– Ты бы к реке сходила, умыться, охорошиться, – как-то туманно посоветовал он, и Мстише это совсем не понравилось.

Что ж, предчувствие ее не обмануло. Увидев себя в речном отражении, она ахнула. Чего только не торчало в растрепанных волосах: и хвоинки, и дохлые комары, и листья. На лицо и вовсе без слез не взглянешь: сквозь грязные разводы и припухлости от укусов проглядывали еще давешние румяна, измазанные сверху Пряха знает откуда взявшейся сажей.

Оттерев лицо до красноты, Мстиша осталась довольна только глазами. Они одни блестели по-прежнему, сделавшись от воды почти синими. Дома, в тереме, Векша каждый вечер перед сном омывала Мстиславу, а уж про баню и говорить нечего. Даже в пути чернавка непременно нагревала для своей госпожи воды.

Мстислава несмело подняла руку и брезгливо принюхалась. Нет! Больше она шагу не сделает, пока не вымоется! Гадливость переборола и страх того, что Нелюб застанет ее нагой, и боязнь холода. Она быстро скинула понёву и рубашку и торопливо вбежала в черную заводь. Вода оказалась обжигающе ледяной, и Мстиша не сумела сдержать сдавленного вскрика. Глубина начиналась прямо у берега, и Мстислава, не умевшая плавать, судорожно ухватилась за дернину. Найдя безопасное место, княжна сорвала пучок жесткой травы и принялась яростно скоблить кожу. Не успокоившись, пока не отмыла каждый вершок тела, она неуклюже выбралась на берег и, крючась от холода, суетливо оделась. Влезать в грязную одежду было неприятно, и Мстислава с тоской подумала, что если хочет ходить в чистом, то тяготы стирки теперь лягут на ее собственные плечи. Она с жалостью поглядела на свои руки – белые, нежные, никогда не знававшие студеной воды и едкого бука.

Мстиша не без труда расчесала волосы и переплела косу. Бросив на отражение в воде последний придирчивый взгляд, она с тяжелым вздохом пошла обратно. Жесткие иголки и шишки кололи натертые ступни, и Мстислава почти тепло подумала о ждущих ее лаптях.

Возвращаясь на поляну, она с предвкушением ожидала, что Нелюб оценит ее преображение, но он седлал лошадь, не обращая на спутницу никакого внимания. Ей даже показалось, что нынче он особенно усердно не замечает ее. Лишь когда она нарочно подошла, чтобы вернуть гребень в свою дорожную суму, Нелюб бросил на нее быстрый, какой-то странный взгляд и тут же отвел глаза.

Пожав плечами, Мстиша приступила к трапезе. Пока она неторопливо, одну за другой отправляла в рот сочные багровые ягоды, Нелюб заканчивал сборы стана. Навьючив лошадь, он затушил остатки огня и разметал кострище, присыпав его влажной землей.

– Пей взвар, – хрипловато проговорил он, поставив у ее ног котелок и стараясь не смотреть на Мстишу.

Теплое питье оказалось очень вкусным и пришлось весьма кстати после купания в холодной воде. Мстислава разомлела, но Нелюб не знал жалости, и вскоре они снова шагали по тропе.

– Спасибо, – сдержанно поблагодарила она.

Нелюб удивленно покосился на нее.

– За что?

– За плащ, – с улыбкой промурлыкала она так, как если бы говорила с каким-нибудь боярским сыном на посиделках.

Кажется, Нелюб почувствовал игривый оттенок в ее словах, и, судя по тому, как сошлись темные брови, тот явно не пришелся ему по душе.

– Ты, должно быть, замерз ночью, – никак не унималась Мстиша.

Она нащупала слабину в броне непривычно рассеянного Нелюба и по наитию пустила в ход свои чары.

– Мне не впервой, – сухо ответил зазимец.

– У тебя рубашка теплая, наверное, – проворковала она и точно невзначай провела ладонью по его плечу. Нелюб неприязненно вздрогнул, будто по нему пробежал мизгирь, и полоснул княжну холодным взглядом.

Мстислава обиженно вспыхнула. Ей захотелось отшвырнуть сделанный Нелюбом посох в самые глухие кусты и, развернувшись, зашагать куда угодно, лишь бы подальше от неотесанного вахлака. Другой бы на его месте, поди, от счастья помер за одно то, что Мстиша в его сторону глянула. Что заметила, разглядела серую букашку у своих ног! А этот еще и недоволен! Еще и ершится да брови хмурит! Да чтоб ему пусто было!

Сердито запыхтев, Мстислава, налегая на палку, ускорила шаг и обогнала Нелюба. Тот лишь хмыкнул себе под нос. Все ему было нипочем.

Но дорога и зной сделали свое дело и поумерили пыл княжны. Вскоре опять заболели ноги, и, подобно вчерашнему дню, им снова пришлось часто останавливаться. Правда, Нелюб больше ничего не говорил. На каждом привале он сразу находил себе занятие: отправлялся за водой, собирал ягоды или орехи, заставлял ленивого Бердяя летать, а иногда молча доставал нож и принимался неторопливо вырезать на Мстишином посохе узоры.

Вспыльчивая, но отходчивая Мстислава тяготилась тишиной, поэтому, перебарывая гордость, потихоньку завела разговор. Она уже поняла, что Нелюб был из тех, перед которыми, как смеясь говаривал тата, хвостом не повертишь, поэтому старалась не повторять своей ошибки. Она расспрашивала зазимца о том, откуда он так хорошо знает дорогу, где добывал кречетов и почему возвращается с одной лишь птицей. Нелюб поначалу отвечал неохотно, словно подозревая, что за Мстишиным любопытством стоит какая-то корысть, но постепенно разговорился, и так ей удалось кое-что разузнать о своем спутнике.

Оказалось, что Нелюб с малых лет полесовал и исходил земли близлежащих княжеств вдоль и поперек, чувствуя себя лучше под открытым небом, чем в стенах дома. Занимался разным, добывал для князя бобров в зеремянах, излавливал и объезжал диких лошадей. Но потом к нему в руки попал сокол-розмыт, и, намучившись вдоволь и все же сумев выносить его, Нелюб, оставив ловчий путь, сделался помытчиком.

Он рассказывал Мстише о том, как выслеживал соколиные седбища по неприступным берегам широких рек, как карабкался по скалистым распадкам и песчаным обрывам. Сутками подстерегал птиц, расставив понцы и лежа в высокой траве или на топком болоте, заживо съедаемый гнусом и мошкой. Как взбирался на исполинские сосны и седмицами мок под дождем, как ловил доверчивых голубей для кутни, в которую потом сумел добыть двух дикомытов, нынче отправленных князю с Хортом. Как тревожился о том, сможет ли воевода доставить птиц в добром здоровье, и как не мог дождаться возвращения в Зазимье, чтобы взяться за их вынашивание.

Голос Нелюба поначалу звучал буднично, но чем дальше, тем сильнее он увлекался. Рассказывая о своем ремесле и путешествиях, зазимец оживлялся, и внутри него точно загорался какой-то потаенный свет, преображавший доселе безучастное лицо. Князь Всеслав сам был страстным ловцом, и Мстиша, желая поддержать беседу, вспомнила о том, как отец ходил на вепря и лося и что особенное удовольствие ему доставляло брать медведя и окладывать волков.

Но то ли зазимцу не понравилось упоминание медынского князя, то ли не по душе была медвежья травля, только он точно остыл. Взгляд Нелюба погас, и он надолго замолчал, а на все расспросы пытающейся вновь разговорить его княжны отвечал блеклым голосом.

Мстиша с досадой попробовала повернуть беседу обратно на птиц, справилась о Бердяе, но Нелюб откликался скупо, вполсилы, словно мысли его витали уже совсем в другом месте. Все же Мстислава добилась от него, что Бердяя Нелюб когда-то добыл птенцом из гнезда и долго отучивал от ужасного крика, которым питомец встречал всякое его появление, принимая похитителя за родителя. Бердяй оказался челигом, что невысоко ценились в княжеской соколятне, поэтому Нелюб оставил птицу себе.

Мстиша не смогла сдержать улыбки. Неужели вечно сердитый Бердяй почитает Нелюба за родного отца?

Однако хорошего расположения духа зазимца было уже не вернуть. Он снова сделался замкнутым, а Мстислава все сильнее уставала, поэтому остаток пути они проделали в молчании. И все же день прошел легче и словно быстрее. Перед закатом путешественники нашли укромное место для становища, и Мстиша обессиленно повалилась на землю.

– Скоро непогоде быть, – хмуро сказал Нелюб, закончив разгружать лошадь. – Солнце в тучу садится.

Мстислава вопросительно взглянула на него снизу вверх.

– Надо идти к деревне. Вот-вот начнутся обложные дожди, а одежонка на тебе совсем хилая.

– Какая на Векше была.

Мстислава надула губы, но Нелюб не преминул заметить:

– Что ж ты, служанке наряд покрепче справить не смогла? Снова недосуг было о людях своих подумать? Сама-то набрала тряпья полны короба, небось.

– Опять ты за старое? – вскочила Мстиша. – Меня костерить взялся?

– А ты сама посмотри, кому хуже сделала. Заботилась бы о своей Векше, разве нынче мерзла бы? Ладно, – махнул рукой Нелюб, доставая из торбы топор, – лучше, чем языком трепать, похлебку сварим. Я покуда за дровами пойду, а ты утку ощипи.

Мстислава отчаянно вздернула голову.

– Я… я не умею!

– Да вроде невелика наука, – недоуменно свел брови Нелюб.

Он пожал плечами и углубился в лес, оставив Мстишу наедине с безжизненно свесившей с камня голову птицей.

Мстислава боязливо протянула руку к восковым перепончатым лапам, но тут же брезгливо отдернула ее. От утки омерзительно несло тиной, и Мстиша не знала, с какой стороны подойти к ней. Наконец, перебарывая подкатывающую тошноту, она гадливо, двумя пальцами ухватилась за перо и дернула. Жесткое перо осталось на месте, а тушка с глухим стуком шмякнулась на землю.

Мстиша отскочила, в отчаянии прижимая руки к груди. Она не могла заставить себя прикоснуться к утке. В таком положении ее и нашел вернувшийся с охапкой хвороста и дров Нелюб. Он только покачал головой. Наладив костер и подвесив котелок с водой, зазимец уселся возле огня и сам принялся за дело, пока Мстиша, сжавшись в комок, с ужасом и отвращением наблюдала за его действиями. От запаха сырой плоти и крови, звука ломающихся костей и рвущихся жил подступила дурнота.

Очистив и разделав опаленную тушку, Нелюб угостил Бердяя внутренностями и неощипанным крылышком, затем положил порубленные куски в воду и добавил горсть крупы и бурые корешки, что успел набрать в лесу.

– Схожу сполоснусь, а ты за варевом присмотри, – сказал он, испытующе глядя на Мстишу.

Девушка только слабо кивнула. Она любила вкусную еду, но никогда прежде не задумывалась о том, что ее приготовление может оказаться таким малоприятным занятием. Оно пришлось ей совсем не по душе, но еще хуже было ощущать собственную бесполезность.

Отлучка Нелюба вышла недолгой. Вернувшись с реки, он развесил у огня мокрые порты, а сам переоделся в другие, не менее поношенные, но все же чистые. Неизменная грубая рубаха, кажется, была у него единственной: зазимец выстирал ее, но сушил прямо на себе. Он зачесал влажные волосы назад, открыв высокий, неожиданно красивый лоб.

– Ну что ж ты, – с досадой спохватился помытчик, заметив, что закипевшая вода заливает костер, – за огнем следить ведь надо. Мешала?

Но ему хватило одного взгляда на растерянную девушку, чтобы сразу все понять. Он сам перемешал успевшую подгореть похлебку, поворошил дрова и подложил свежих поленьев, а потом с разочарованным вздохом опустился по другую сторону костра, не встречая виноватого взора Мстиши.

– Стряпать тоже в княжеском тереме не учат?

Отвечать на обиду и смятение Мстислава умела лишь нападением и сейчас воинственно задрала нос:

– А почто княжне уметь стряпать? На то черные девки есть.

– Верно, – кивнул Нелюб и погладил короткую бороду, – а когда под рукой девок нет, вахлак сгодится.

Мстиша насупилась. Ей совсем не хотелось ругаться со своим спутником. Как это ни удивительно, но Мстиславе понравилась их сегодняшняя беседа. Нелюб рассказывал складно и увлекательно, и ей было приятно слушать его спокойный, грудной голос. Она стала замечать, что, если сама не давала повода, зазимец попусту не нападал на нее. Он вообще предпочитал молчать. Поэтому Мстислава тяжко вздохнула и опустила плечи.

– Почему, я калачи умею печь, а еще курники украшаю лучше всех, – пролепетала она, и Нелюб тихонько рассмеялся.

– От калача я бы нынче не отказался, – улыбнулся он, – а то у нас сухари и те скоро выйдут. Ну, над чем же еще княжны трудятся в своих светлицах?

Нелюб расстелил у костра плащ и улегся на бок, подперев голову рукой, с любопытством ожидая Мстишиного ответа.

– Снова на глум подымешь? – обиженно шмыгнула она носом, но Нелюб обезоруживающе изогнул брови. Недоверчиво прищурившись, княжна некоторое время изучала его лицо, а затем вздохнула и принялась загибать пальцы: – Шьют шелком, золотом и серебром, нижут жемчугом и каменьями, перебирают белую казну, распоряжаются кушаньем, обихаживают домочадцев, подают милостыню… – Мстиша запнулась, видя, как Нелюб поджал губы, явно борясь со смехом.

– И не скучно тебе жилось, в тереме-то?

Мстислава отвела взгляд от его лица и задумалась. Нет, ей не было скучно. Ей было хорошо. Мстишина бы воля, она всю жизнь провела б в Медыни, подле отца. Все беды начались с тех пор, как отец решил отдать ее замуж, ведь Мстиша и думать забыла о том, что ее когда-то просватали в Зазимье. Жила себе, не тужила, справляла наряды, смеялась на вечорках с подругами, убегала сидеть на гумно со Сновидом… И вот откладываемые, запираемые на железный засов мысли просочились, нашли дорожку.

Сновид. Сновид, прижимавший ее к сердцу, клявшийся, убеждавший. Сновид, ставший ныне мужем, но только не ей, Мстише, а какой-то чужой. Кому же? Как не хотелось Мстиславе размышлять об этом, ковырять и расчесывать рану. Но сколько ни прячься, а потаенная дума рано или поздно выйдет на свет.

Должно быть, что-то особенное отразилось на ее лице, потому что Нелюб не удивился, когда она, забыв про гордость, тихо спросила:

– Он совсем ничего не передал мне?

Мягкая улыбка, блуждавшая по лицу зазимца, пока тот слушал про Мстишино житье-бытье в Медыни, растворилась. Он сел, подогнув под себя ноги, и поправил костер, то ли оттягивая, то ли обдумывая ответ.

– Нет, – наконец сухо сказал Нелюб, глядя в огонь. Мстиша судорожно вздохнула, и помытчик бросил на нее короткий тревожный взгляд. – Не думаю, что он проникся ко мне доверием, – поспешно добавил Нелюб, снова отводя глаза от бледного, изрезанного черными тенями лица девушки. – Не по нраву я ему пришелся, – продолжал зазимец, как-то зло и вместе с тем самодовольно усмехнувшись. – По первости не хотел меня принимать, но потом твоя береста сделала дело. Прочитал ее молча, только пальцы затряслись. Он пытался не показать, но я-то видел. – Губы Нелюба презрительно скривились, и он сквозь зубы добавил: – Побелел как полотно, недокунок.

Мстиша подняла на своего спутника ставшие совсем огромными от стоящих в них слез глаза. Она по привычке хотела вступиться за Сновида, но удивление тому, как Нелюб неприязненно говорил о нем, заслонило собой возмущение. Впрочем, Нелюба можно было понять. Если бы не Сновид, ему не пришлось бы теперь возиться с Мстиславой. Должно быть, он про себя одинаково гнушался и ее, и боярина и полагал, что они – два сапога пара.

– Значит, не любил, – с тихой уверенностью промолвила Мстиша, озвучивая то страшное, что мучило ее уже долгое время. – Любил бы – не сдался бы. Не отрекся бы. Не отступился бы.

– А может, просто не о себе одном думал? – Мстиша вздернула на Нелюба голову, но он невозмутимо помешивал варево. – Может, просто сообразил, или надоумил кто, что случится и с отцом его, и с князем, коли замысел ваш исполнится? Может, есть на свете что-то сильнее похоти? – Мстислава вспыхнула, но Нелюб, не обращая внимания на ее недовольство, продолжал: – Долг. Ответ, что перед семьей и родом держать придется. Ведь не один человек живет, а как веточка на огромном дереве, с другими связан. Ужель тебе не знать, княжна? Ты-то ведь не только перед родом и отцом с матерью ответ держишь, но и перед всеми людьми, что Всеслава своим князем величают.

– Да ты только и умеешь, что меня долгом корить, а сам живешь по себе, вольной птицей, по рукам-ногам не связан! – выкрикнула Мстислава, распаляясь. – Где тебе знать, каково это, когда кто-то иной твоей судьбой распоряжается!

Нелюб невесело усмехнулся одним уголком рта.

– Отчего ж не знать? Мне батюшка с матушкой тоже невесту заручили, сына не спросясь. Вот вернусь домой в Зазимье, и кончится моя воля. Выходит, не одной тебе страдать придется.

Мстислава поджала губы и сердито вытерла глаза, не позволяя себе расплакаться. Да уж, Зазимье. В конце концов, если кто и был во всем виноват, так это Ратмир. Кабы не он, то Мстиша бы повторила судьбу Предславы и вышла за любого.

– Ненавижу! – прошипела Мстиша, и глаза помытчика удивленно расширились. – Ненавижу проклятого оборотня!

– Ах вот оно что, – понимающе кивнул Нелюб, и его разгоревшийся было взгляд погас, а на лице появилась неприятная ухмылка. – Значит, княжич наш виноват в том, что милый твой дров наломал, подбив на побег? И в том, что, как до дела дошло, кишка оказалась тонка, тоже его вина, поди.

– Нет, – резко перебила Мстиша. – Вина его в том, что он на свет появился. Таких уродов земля носить не должна! – Слова яростно выскакивали сквозь стиснутые зубы, а глаза сияли мстительным светом, и Нелюб не мог отвести от девушки завороженного взора. – Оборотень, чудище, убийца!

Она в отчаянии накрыла лицо руками.

– Много же ты о нашем княжиче знаешь. Из Медыни, поди, виднее, – все еще усмехаясь, но как-то сдавленно, будто через силу проговорил Нелюб.

– Людская молва далеко стелется!

– Где молва, там и напраслина, – упрямо возразил он.

– Как же, – усмехнулась Мстиша, – злые люди доброго человека в чужой клети поймали. Все одно, – горько добавила она, – другой дороги, как к нему, у меня нет.

Нелюб вскинул на нее острый взгляд.

– Не возьму я в толк, как можно так ненавидеть того, кого ни разу в жизни не встречала. Кто тебе дурного не сделал. А еще больше мне невдомек, как можно своей волей к нему идти, точно на заклание.

Мстиша опустила голову и свела на груди руки, стягивая ветхую ткань. Высказав все, что лежало у нее на душе, она чувствовала не облегчение, а опустошение. Да и немудрено. Надежда и светлое ожидание, которыми она жила последние дни, остались навсегда где-то на подъезде к Осеченкам. Теперь на дне ее сердца плескалась лишь горькая муть – обида, страх, ненависть, недоверие.

Спутники поужинали без удовольствия. Всякая беседа между ними, казалось, так или иначе сводилась к распре. Они хлебали из котелка, стараясь сидеть как можно дальше один от другого, глядя в разные стороны. Мстиша цедила крепкий, пропахший болотом навар, давясь от отвращения и уговаривая себя тем, что для целого дня ходьбы ей пригодятся силы. Нелюб ел равнодушно, словно не чувствуя вкуса, кажется, относясь к блюду так же приземленно, как и Мстислава.

Они легли сразу же после скромной трапезы, усталые и удрученные, но, проснувшись среди ночи, Мстиша снова обнаружила на себе поношенный, пропахший дымом и луговой травой плащ.

10. Сломанная телега

Они брели по лесу несколько дней, пока не вышли на большую дорогу. Солнце палило с самого утра, и Мстислава раздраженно пыталась спрятаться от ярких лучей, надвигая на самый лоб Векшин платок.

– Где же твой обещанный дождь? – сварливо спросила она Нелюба. После очередной ночи в лесу болели бока, искусанное тело саднило, а зазимец поднял ее ни свет ни заря. Вдобавок ко всему Мстишины лапти грозили вот-вот развалиться. – В лесу хоть тень была, а тут я мигом почернею, словно страдница. Дома меня Векша всякий раз после бани ячменной водой умывала, чтобы кожа белей была. Совсем замарашкой сделаюсь, Ратмир на меня и смотреть-то не станет.

– Будет тебе дождь, погоди, потом солнца устанешь кликать. А что замарашкой сделаешься, может, оно и к добру. Оно ведь незачем, чтобы оборотень на тебя лишний раз зенки свои звериные пялил, – косо усмехнулся Нелюб, и Мстише снова захотелось огреть его чем-нибудь тяжелым.

Несмотря на жару, чувствовалось дыхание осени. На березах почти не осталось зеленых листьев, и деревья шелестели, тоненько позвякивая золотыми монистами. Дорога вилась через пожню, и путникам начали попадаться повозки, спешащие на торжище.

Мстиша хмуро и завистливо оглядывала степенно покачивающихся в телегах мужиков, наряженных в лучшие рубахи, круглолицых девиц, возвышавшихся на мешках с житом и лениво щелкающих орехи, озабоченных веселых женщин, тоже разодетых и трепетно прижимающих к груди переполошенных несушек. Встречные же глядели на пеших путников со снисходительным любопытством, но лицо Мстиславы приковывало все без исключения взгляды. Даже в Векшиных лохмотьях она выделялась на этой грязной дороге, точно блестящий лал среди речной гальки.

Теперь, снова получив привычное внимание (пускай и от черного люда, думала про себя Мстиша), она почувствовала былую, едва не пошатнувшуюся Нелюбовыми стараниями уверенность в своей силе, и свежая волна негодования захлестнула ее. Уж если тот белобрысый подлеток раскрыл от изумления рот и все сворачивал голову, с глупой улыбкой беззастенчиво разглядывая Мстишу, то разве Нелюб мог не замечать того, как она хороша? Впрочем, судя по всему, зазимец просто был бесчувственным чурбаном, лишенным души и сердца. Что ж, тогда она не завидовала его невесте, которая, оказывается, ждала его в Зазимье. Впрочем, Мстиша не завидовала ей в любом случае. Она не могла без содрогания подумать о том, каково это, стать женой подобного человека.

Хорошо, что они догадались набрать в лесном роднике воды. Не они, конечно, а Нелюб. Мстише бы такое и в голову не пришло. По пути долго не попадалось ни реки, ни маломальского ручейка, и Мстислава сполна оценила предусмотрительность помытчика.

Там, где дорога делала крутой поворот, они встретили очередную повозку, хозяину которой не повезло. Подойдя ближе, Мстиша рассмотрела, что оглобли были повернуты в противоположную Осеченкам сторону. Сухопарый старикашка в очень чистой белой рубахе копошился возле вывихнутого колеса. Седая дряхлая кобылка уныло переступала в пыли.

Нелюб приподнял шапку и коротко поклонился.

– Мир по дороге, отче!

Старик задрал голову и подслеповато сощурил глаза, а разглядев Нелюба и Мстишу, светло улыбнулся.

– Мир, добрые люди, мир и вам! – Несмотря на то что смуглое, закопченное солнцем лицо было сплошь изборождено морщинами, голос его звучал звонко и молодо. – Что ж это, все на торг, а вы с торга? – еще шире улыбнулся он, перебегая взглядом с Нелюба на Мстишу и обратно.

– Да и ты, отец, красные товары глядеть не торопишься, – усмехнулся Нелюб. – Что стряслось?

Нелюб совсем остановился и, неожиданно для Мстиславы, сунул ей в руки повод. Не глядя на принявшую оскорбленный вид девушку, он подошел к старику и присел на корточки перед лежащим на песчаном ухабе колесом.

– Да вот, возил старшего сына с невесткой на торг. Усмари мы, я их с товаром в Осеченках оставил, а сам домой возвращался. Телега-то у нас одна, вишь, а непогода на носу, надо вывезти сено-то. Думал, в одну выть обернусь, да ось, окаянная, подвела меня, старика. Деготь весь вышел дорогой, а до воды далече, вот и перегорела.

Нелюб нахмуренно повертел ступицу.

– Долго ли до твоей деревни? Подлатать смогу, чтобы шагом дойти, а там уж новую ось справишь.

– Да бросма-брось вёрст десять, не боле.

– Вот и ладно. Погоди, вручье достану.

Не обращая внимания на возмущенный взгляд Мстиши, Нелюб начал развязывать притороченный к седлу мешок.

– Ох, помоги тебе Звездный Пастырь, сынок, – обрадованно запричитал старичок. – С самого утра по жаре маюсь.

– Что ж ты, отец, сколько людей нынче этой дорогой прошло! Неужто никто не пособил?

– Да все на торжок поспешают, нешто я стану докучать со своей безделицей.

Нелюб неодобрительно покачал головой.

– И долго ты собираешься тут ковыряться? – сердитым громким шепотом спросила Мстиша, недовольно отстраняя от себя морду кобылы, которая со скуки начала жевать ее плечо. – Позабыл, что мы спешим?

– Ты спешишь, – не отвлекаясь от поисков, вполголоса заметил Нелюб. – Да куда же он запропастился… – пробормотал он, тут же забыв о Мстиславе, словно она была надоедливой мухой.

– Да что ж ты, нарочно извести меня хочешь? – сквозь зубы прошипела княжна. – Приду, когда все уже пропадет!

Нелюб наконец впервые взглянул прямо в ее прищуренные от злости глаза и спокойно ответил:

– А разве и так еще не все пропало?

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Мстислава – сжав кулаки и медленно тлея внутри, из последних сил сдерживаясь, чтобы не начать кричать при старике. Нелюб – невозмутимо, с призраком усмешки в щелочках зеленоватых глаз. Они бы, наверное, еще долго простояли, испепеляя один другого взглядами, если бы не появившийся рядом старик.

– Сынок, будет тебе! Идите своей дорогой, родимые. Что ж ты станешь со своей молодухой из-за старого хрыча перечиться!

Мстиша открыла было рот, желая возмутиться и поправить старика, но Нелюб незаметно наступил ей на ногу.

– Не бери в ум, отец. Сядь, передохни. А молодуха моя тебе воды поднесет. Поди, нажаждался с утра по такой сухоте.

С этими словами, больше не глядя на Мстиславу, Нелюб взялся за починку. Мстиша, задыхаясь от негодования и изумления, сама не веря, что подчиняется помытчику, принялась доставать мехи. Дрожащими руками она наполнила берестяную кружку и, перебарывая себя, подала ее старику.

– Благослови тебя Пресветлая Пряха, дочка! – улыбнулся старик, то ли не замечая, то ли притворяясь, будто не замечает поджатых губ девушки. Он сдержанно, но с нескрываемым удовольствием сделал несколько глотков. – Уважили старика, сжалились. Пусть пошлют вам боги побольше деток!

Старичок умильно улыбнулся, а Мстиша метнула быстрый яростный взгляд на Нелюба. Тот, не отрываясь от своего занятия, лишь еле слышно хмыкнул и мотнул головой.

Делать было нечего, и Мстислава с тяжким вздохом опустилась на обочину у телеги. В полыни ошалело стрекотали кузнечики, по полю лениво пробегали знойные волны, приносившие терпкие, горьковатые запахи ромашки и тысячелистника. На бледно-голубом, точно выгоревшем небе не виднелось ни облачка. Мстиша закрыла глаза. Старик что-то негромко спросил, и Нелюб принялся отвечать спокойным, низким голосом. Она легко представила его сейчас – стоящим на коленях в белом песке, с закатанной до локтей рубахой, открывающей жилистые руки. Немного прищурив глаза, он обтесывал деревянный клин и неторопливо говорил, изредка вытирая лоб об рукав, а непослушная черная прядь норовила выбиться из-под шапки. Его мерная, обстоятельная речь странным образом утешала и успокаивала – почти как Стоянина колыбельная.

Мстиша скинула с плеч Векшину накидку и, расстелив на траве, легла, подложив ладони под щеку. Где-то в вышине умиротворяюще зазвенел жаворонок, с поля жарко пахнуло шалфеем. На сердце вдруг стало бестревожно и хорошо, и Мстислава позволила себе провалиться в мягкую дрему.

Трудно сказать, сколько минуло времени, но сквозь сонное марево до нее донесся более отчетливый, чем прежде, голос:

– Женку-то твою сморило. Умаялась, сердечная, по такой духоте.

Мстислава понемногу начала просыпаться, но ей не хватало силы размежить веки. Чья-то тень заслонила от нее солнце, и Мстиша кожей ощутила на себе пристальный взгляд, от которого засосало под ложечкой.

Тень на миг пропала, и она собралась не то разочарованно, не то облегченно выдохнуть, как вдруг ее бережно, но уверенно подхватили с земли. Испугавшись, Мстиша распахнула подернутые сонной поволокой очи и наткнулась на Нелюба.

– Спи, спи, – быстро шепнул он, и Мстислава послушно закрыла глаза.

Он осторожно опустил ее в телегу. Кисло пахло кожей, но Мстислава лишь повернулась на бок, зарываясь в душистое сено, со странным волнением чувствуя тепло там, где ее только что касались загрубелые ладони Нелюба. Княжна не спрашивала, что происходит и куда они едут, ощущая себя как в детстве, когда возвращалась с татой с масленичного катания в санях и он укутывал ее в свою лисью шубу и прижимал к себе, а она закрывала глаза, вдыхая колкий морозный воздух и ни о чем не заботясь.

Мстиша окончательно проснулась, когда мерная тряска и скрип прекратились. Потемнело, небо набрякло, скрыв солнце за грязно-серыми тучами.

– Пошли тебе Великий Пастух здоровья и достатка, сынок, добрались! – Старик, который, оказывается, сидел неподалеку от Мстиславы, слез на землю и принялся благодарить Нелюба. – Ну, проходите. Не судите строго, наше дело запестовато, из рогатой скотины ухват да мутовка.

Мстиша поднялась и, держась за грядку телеги, вяло оглянулась вокруг. Ей прежде никогда не приходилось бывать в простой деревенской усадьбе, и она рассматривала большой двор со смесью брезгливости и любопытства. В редкой пожухлой траве с независимым видом расхаживали курицы и утки, тут же, промеж них, на клочке утоптанной земли несколько взлохмаченных ребятишек в одних рубашонках запальчиво играли в бабки; впрочем, появление телеги отвлекло их внимание, и теперь они сворачивали русые головки на пришельцев. Из скотника появилась молодая женщина, тянувшая на веревке упирающуюся козу.

– Опять подойник опрокинула, блажная! Ну, я тебе задам! – грозила она мотающей головой строптивице. Увидев старика, незнакомка остановилась. – Батюшка, вернулся! А мы уж все жданики съели!

Старик принялся пересказывать снохе, какая напасть приключилась с ним на обратном пути, и велел ей позвать мужа, чтобы, заменив ось, тотчас отправляться за сеном. На шум из избы вышла крепкая пожилая женщина.

– Вот, Томилушка, – обрадовался старик, – насилу добрался. Принимай гостей.

Мстислава растерялась, но тут словно из-под земли вырос Нелюб. Он молча простер руки, и, доверяясь естественному порыву, она потянулась в ответ. Нелюб подхватил ее за пояс, вытаскивая из телеги. Мстиша безотчетно положила ладони на его плечи и через миг оказалась на земле. Ее нос почти уперся в грудь зазимца, и княжна подняла на него ошалевший от неожиданной близости взгляд.

Нелюб сглотнул, его глаза на миг расширились, и он сделал шаг назад, отступая от Мстиславы. Ей даже показалось, что он хотел вытереть руки, словно они испачкались, но на полпути сдержался.

– Идем, – почему-то сердито шепнул Нелюб, и Мстиша покорно последовала за ним.

Старик уже успел поведать жене о своих мытарствах и великодушии случайных попутчиков, и та взирала на гостей прищуренным пытливым взглядом.

– Мир твоему дому, хозяюшка, – поклонился Нелюб и, приобнимая Мстиславу, слегка надавил ей на поясницу, заставляя последовать его примеру.

У Мстиши разве что пар из ноздрей не повалил. Да что он себе позволяет? Княжне кланяться лапотнице?! Мало того что из-за ненужной возни с телегой им пришлось задержаться, так еще и теперь перед всякой голытьбой спину гнуть?

Мстислава сердито скинула с себя ладонь Нелюба и чуть опустила подбородок. Хватит с нее и этого.

– Милости просим, добрые люди, – поклонилась в ответ Томила, в противовес приветливым словам ощупывая Мстишу с ног до головы проницательным взглядом. – Да воздастся вам сторицей! Уж мы заждались отца с телегой. Отдохните с дороги, я мигом паужну справлю. А пока в баню сходите, она нынче растоплена, дочка внучат как раз мыть закончила.

– Вот спасибо, хозяйка. Только лошадь расседлаю. Да вот, возьми, к обеду приварок будет. – Он протянул старухе утку.

– Благодарствую, – расцвела Томила, принимая птицу. – А кобылку в хлев ставь, мил человек. Велю Вторушке овса задать.

Проводив Нелюба взглядом и нерешительно помявшись, Мстиша со вздохом опустилась на завалинку. Из избы выпорхнула виденная ими молодайка с двумя березовыми вениками и опрятно сложенными утиральниками. Она поднесла их Мстише и, сияя белозубой ухмылкой на загорелом лице, многозначительно стрельнула глазами в сторону скотника, где скрылся Нелюб:

– Легкого вам парочку!

Мстислава вспыхнула и хотела уже высказать деревенщине все, что думает о ней, когда вернулся Нелюб. Он с улыбкой поблагодарил женщину и кивнул Мстиславе на баню, отстоявшую от всех дворовых построек. Из трубы, стелясь по реке, вилась тоненькая струйка душистого дыма.

Они вошли в предбанник, и княжна выжидающе посмотрела на своего спутника, но он затворил дверь и с хмурым видом сел, снимая шапку и вытирая ею лицо. Мстишу распирало от желания выругать зазимца за то, что он стал поддерживать заблуждение старика и называть ее своей женой. Она едва могла дождаться, пока их оставят наедине, чтобы всласть высказаться и о хозяевах, и об их бедном дворе. Но суровое лицо Нелюба отбило всякую охоту судачить, и она с досадой плюхнулась напротив помытчика.

– Ступай первая, я тебя тут обожду, – снова не глядя на Мстишу, проговорил он.

Что ж она, пустым местом была?! Ничего, она заставит его посмотреть на себя!

Мстислава сердито швырнула веники на лавку.

– Ты и вправду думаешь, я пойду после этих, – она замешкалась, подбирая выражение покрепче, и злорадно ухмыльнулась про себя, когда уловка подействовала и Нелюб поднял голову, наконец взглядывая на нее, – сермяжников?

Но Мстишина радость оказалась преждевременной. Нелюб лишь утомленно поморщился и, ни слова не говоря, подхватил веник с полотенцем и исчез в парной. Почти сразу до слуха донесся резкий плеск воды и сердитое шипение каменки, а следом из щели под дверью поползли язычки сизоватого пара.

Мстислава тяжело вздохнула и, обняв колени, тоскливо посмотрела в окно, прорубленное под потолком. Хмарь разбухла, заморосил ситничек. Многое бы Мстиша нынче отдала, лишь бы оказаться в Медыни, в своей мыльне, которую девки затопили бы для нее одной, приготовив веники из пижмы и полыни, собранных накануне Солнцеворота, и кувшин ледяного грушевого кваса. Потом, розовую, мягкую, разомлевшую, они бы натерли Мстиславу душистыми маслами и укутали, а тут бы рядом появилась Стояна с тарелкой ее любимых пряжеников, хрустящих и жирных. Потом бы Мстиша повалилась на пуховую перину и спала, спала вдоволь, и никто бы не посмел будить ее…

Заурчало в животе, и она нетерпеливо поерзала на лавке.

Дверь распахнулась, и, окутанный клубами белого пара, в одних портах на пороге возник Нелюб. Мстиша поспешно закрыла лицо ладонями и потому не видела, как он улыбнулся. Хлопнула дверь, затем раздался быстрый короткий топот по деревянному настилу и громкое бултыхание. Мстислава выскользнула на улицу и осторожно выглянула из-за угла бани. Нелюб, фыркая и отдуваясь, широкими гребками плыл на середину реки. Против воли Мстиша залюбовалась красивыми, отточенными движениями. Зазимец вернулся к мосткам и одним коротким рывком подтянулся, выбираясь из воды. Порты облепили тело, крепкая грудь и жилистые руки матово лоснились от влаги. Он отвел с лица намокшие волосы и встретился с Мстишей взглядом.

Она вспыхнула и влетела обратно в предбанник.

«Жихарь тебя понеси!» – подумалось Мстиславе Стояниными словами.

– Не гляди, – услышала она спокойный голос и, зажмурившись, торопливо отвернулась к стене. Раздалось недолгое шуршание. – Все.

Мстиша недоверчиво открыла глаза. Нелюб переоделся в сухие штаны и, слава Пряхе, надел свою неизменную рубаху. На смуглых скулах разлился румянец, а очи непривычно блестели. Если до этого у Мстиславы и были сомнения, то зависть к его отдохнувшему, посвежевшему виду разом пересилила все остальное, ведь она уж и забыла, что такое теплая вода. Неизвестно, когда еще выпадет возможность как следует вымыться.

– Пойдем? – спросил Нелюб, собирая вещи.

– Погоди. Я… Я тоже стану париться.

Зазимец сделал нарочито удивленное лицо.

– Ладно, – пожал он плечами, – буду в избе.

Мстиша округлила глаза.

– Нет! Не уходи! – В ответ на его недоуменный взгляд она поспешно прибавила, потупившись: – Пожалуйста, не уходи. Я банника боюсь.

Нелюб хмыкнул и по своей привычке мотнул головой, так что с мокрых волос на пол полетели брызги, но все-таки остался. Когда, смущаясь, Мстиша выглянула из парной, он уже сидел с поленом и ножом в руке.

– Мне бы студеной воды, – тихо попросила она.

В отличие от Мстиславы, Нелюб не стал отворачиваться, а, напротив, окинул ее долгим взглядом. Всеславна, прикрывавшаяся накидкой, стояла в одной рубашке, и он обошел взглядом и распущенные волосы, доходившие до бедер, и белые ступни, выглядывающие из-под подола.

Мстиша подумала, что сейчас Нелюб велит ей не ломаться и идти окунуться в реку, но вместо этого он наконец перестал рассматривать ее, отложил нож и, молча подхватив ведро, вышел. В бане, видно, браниться язык не поворачивался.

Когда, чистые и притихшие, Нелюб с Мстиславой вернулись, Томила позвала их к столу. Войдя в избу, Нелюб поклонился красному углу, а потом печи. Мстиша нехотя повторила за ним. Гневить богов – даже этих, темных и закопченных, сумрачно взиравших прорезями деревянных глаз из бедного, украшенного лишь пожинальным снопом угла, ей не хотелось.

Гостей усадили за стол рядом с остальной семьей: стариком, младшей снохой и ребятней мал мала меньше. В избе стоял такой же кислый запах, что и в телеге, только гораздо сильнее, и Мстислава гадливо прикрыла нос рукой. Поджав локти, она принялась неприязненно озираться.

Сквозь заволоченные бычьими пузырями окна пробивался слабый свет, но и его хватало, чтобы заметить, насколько это жилище не походило на княжеский терем. В плохо проконопаченных стенах между бревнами торчал мох, голые лавки были почти до блеска вытерты многочисленными домочадцами, дубовый стол стал черным от старости. Впрочем, несмотря на бедность, в избе было чисто и опрятно. Большуха постелила старую, расшитую по краю незамысловатыми узорами скатерть – «должно быть, еще из девичьего приданого», ядовито подумала Мстиша – и поставила два горшка щей, подбеленных сметаной, лук, вареные яйца и хлеб.

– Кушайте на здоровьечко, – пожелала Томила гостям, положив подле них две новые ложки. От Мстиславы не укрылось, как пристально хозяйка оглядела ее руки. Еще бы, у самой-то старухи кожа была задубевшая, взбугренная синими прожилками.

Трапеза проходила чинно и скучно, все молчали. Было противно черпать из того же горшка, откуда брали хозяева. Мстиша покосилась на Нелюба, который, не чураясь, ждал своей очереди и невозмутимо отправлял в рот ложку за ложкой. А говорил, с боярами сиживал. Где уж ему, вахлаку.

Когда ужин закончился, солнце еще не село, и все расселись по разным углам сумерничать. Нелюб со своими деревяшками расположился подле старика, плетшего лапти на воронце, женщины сонно перебирали чернику в огромных решетах, дети возились на полу. Мстиша устроилась на лавке поодаль ото всех и лениво отщипывала от пирога с капустой.

– В волка и гусей, в волка и гусей! – послышался требовательный детский крик, и Мстиша вздрогнула. Разразилось тоненькое многоголосие:

 
– А вы, гуси, гуси?
– Га, га, га!
– Далеко летали?
Кого видали?
– Мы летали и видали,
Га, га, га!
Мы серого волка,
Га, га, га!
Украл волк овечку,
Утащил за речку!
 

Кусок встал поперек горла, и Мстислава побледнела.

Ребятня с визгом бросилась в рассыпную, и большуха притворно грозно прикрикнула на них:

– А ну, жуклята, кыш на двор бегать!

Мстислава сама не могла объяснить, почему всякое упоминание волка заставляло волоски на руках вздыматься. Верила ли она, что Ратмир оборотень, или образ дикого зверя просто стал воплощением чужого чуженина?

Она посмотрела на Нелюба, но тот, не замечая Мстишиного смятения, под восторженный писк раздавал детворе сработанных из дерева игрушечных птичек.

Мстислава вдруг почувствовала себя невыносимо лишней здесь, среди этих людей, с которыми у нее не было и не могло быть ничего общего. И то, что неразговорчивый, скупой на слова Нелюб сумел ненавязчиво и гладко влиться сюда, стать на вечер частью этой семьи, почему-то задевало. Он был с ними, не с ней, и, хотя княжна не имела на это права, она ощущала себя преданной.

Оставаться было тошно, и Мстислава выскользнула из избы. Ноги сами принесли ее на мостки.

Дождь по-прежнему моросил, оправдывая мрачные предсказания Нелюба, но Мстиша уже не переживала о том, что намокнет. Усевшись на самом краю, она достала из-за пазухи заветные бусы и медленно разжала пальцы, любуясь гладкими, голубыми с коричневыми вкраплениями шариками. Было уже слишком темно, чтобы разглядеть тонкие переливы цвета, но Мстислава столько раз видела ожерелье, что могла бы представить их с закрытыми глазами.

Забросить бы низку в черный омут! Но что толку, если боярин, с которым Мстиша подобным образом надеялась поквитаться, не увидит этого? И потом, бирюзовые бусы были последним, что осталось у нее от той, несостоявшейся жизни. Пока она могла надеть их, казалось, жива была надежда. Надежда… Он ведь чей-то муж, да и сама Мстислава скоро станет чужой женой.

Она смотрела на холодные камешки на своей ладони, не замечая, как по щеке сползает слеза.

«Где же ты?! Где ты, когда так нужен мне?!»

Мстиша зажмурилась. Наступала ночь, и Сновид, конечно, был в постели, которую теперь грела ему жена.

Она не услышала легких шагов и вздрогнула, когда позади раздался негромкий голос:

– Вот ты где…

Мстиша порывисто обернулась и увидела Нелюба. Его взгляд задержался на бусах, зажатых в ее руке, а затем внимательно обшарил лицо.

– Идем спать.

Перед тем как лечь, они проведали Бердяя. Нелюб устроил его в пустовавшем овине, оклобучив и привязав должиком к деревянной балке. Ястребу, привыкшему к воле, это явно не пришлось по нраву, но селяне не без основания с опаской относились к хищнику, который не погнушался бы и домашней птицей.

В скотнике, где постелили гостям, под клюками у крыши свисало десятка два отопков – как растолковал ей Нелюб, от сглаза. В полумраке черные очертания лаптей походили на гроздья летучих мышей, и Мстиша поежилась.

После бани и горячего ужина лесная жизнь под открытым небом успела позабыться, и Мстиша с отвращением думала о ночевке на скотном дворе, где пахло свиньями и лошадиным потом.

Взобравшись на сеновал по шаткой лестнице, она не особенно удивилась, когда увидела, что вся постель состоит из большой овчины, накинутой прямо поверх сена. Вспомнились недавние размышления о Сновиде, и Мстиша невесело усмехнулась.

– Полюбуйся, чего ты добился своим враньем, – обернулась она к Нелюбу с кривой ухмылкой и нарочито широким движением указала на шкуру. – Поистине роскошное супружеское ложе!

Ничего не отвечая, Нелюб бросил в сено дорожную торбу, улегся на нее головой и, накрывшись плащом, отвернулся к стене. Хоть он и постарался устроиться подальше от Мстиши, сеновал был тесным, и их разделяло не больше аршина.

Если он надеялся молча уснуть, то Мстислава не собиралась доставлять ему такого удовольствия.

– Может, все-таки скажешь, для чего устроил ряженье? – уперла она руки в бока.

– Думал, тебе не привыкать, – не оборачиваясь, пробурчал он.

– Да как ты смеешь! – возмутилась Мстиша.

Поняв, что покоя ему не видать, Нелюб шумно выдохнул и устало повернулся к ней.

– А что я должен был сказать? Правду? Что ты – сбежавшая княжна, запутавшаяся в женихах?

Мстиша высокомерно хмыкнула.

– Что мы с тобой просто попутчики, вот что!

Тут уже пришла очередь Нелюба усмехаться.

– Тогда на тебя первую станут косо смотреть. Где это видано, девушке одной в дорогу пускаться, да еще и по пути со всякими бродягами вроде меня путаться? А коли пристанет кто? На мужнюю прежде чем заглядываться, десять раз подумают.

– Оберегаешь меня, значит, – самодовольно заметила Мстислава.

– Просто хочу спокойно до дома добраться, – возразил он и зевнул в кулак. – И косу от греха подальше под платок убери, как и полагается доброй жене.

– Вот еще, – фыркнула Мстиша. В соображениях зазимца был здравый смысл, но она не могла перебороть упрямство и желание сделать ему наперекор. – Скажусь твоей сестрой.

– Ладно, – снова поворачиваясь на бок, неожиданно легко согласился Нелюб, – тогда, дорогой кто посватается, за мной дело не станет. Выдам сестрицу за первого встречного.

Мстислава обиженно засопела. Сил огрызаться не было. От усталости она едва держалась на ногах, но забираться под зловонный кожух было противно. Несколько мгновений княжна боролась с собой, мешкая. Мстиша поймала себя на мысли, что скорее бы предпочла ночевать под ставшим привычным плащом Нелюба, но на него нынче рассчитывать не приходилось.

Сдавшись, с горестным вздохом она полезла на сеновал. Жесткие травинки кололи кожу, но овчина оказалась теплой и даже уютной. Поворочавшись, Мстислава нащупала за пазухой нитку бус и, не давая себе времени передумать, быстро защелкнула замок на шее. Ожерелье привычно легло на ключицы, и Мстиша закрыла глаза. Может, хотя бы во сне она увидит любимого.