Kitobni o'qish: «Кольцо для пепла»

Глава 1. Чужой праздник

Апрельская слякоть хлюпала под сапогами, норовя затечь за голенище. Павел Андреевич Нечаев прикурил от сырой спички с третьей попытки, жадно затянулся и, прихрамывая, зашагал к подъезду. Дом на Котельнической набережной высился над Москвой-рекой, как гранитный страж новой эпохи. Элитный. «Генеральский». Здесь пахло не щами из коммунальной кухни, а дорогим табаком и казенным спокойствием.

Нечаев таких домов не любил. Здесь все было слишком чисто, слишком тихо. И трупы здесь, думал он, должны быть такими же аккуратными – чтобы без шума, без лишней крови, желательно с запиской, где все объяснено.

В прихожей квартиры на седьмом этаже пахло валерьянкой и ладаном. Майор кивнул дежурному, предъявил корочки и прошел в кабинет. Тело уже увезли, остался только меловой контур на паркете возле тяжелого письменного стола и кисловатый запах пороха, который не выветривался даже сквозь затхлую роскошь тяжелых портьер.

– Стрелял из нагана, – доложил молоденький лейтенант, вытягиваясь перед майором. – В висок. Пуля навылет. Записка на столе.

Нечаев взглянул на листок под стеклом. Крупный, нервный почерк: «Простите. Дальше жить не могу. Виноват во всем сам. Прошу никого не винить».

– Почерк экспертам, – бросил он лейтенанту, не оборачиваясь. – Вдова где?

– В спальне, товарищ майор. Врач с ней. Сердечные капли.

– Зовите.

Вдова, Анна Сергеевна, оказалась женщиной лет тридцати пяти, красивой той холодной, музейной красотой, которая быстро увядает без должного ухода. Сейчас она была бледна, глаза опухли, но даже в горе она держала спину прямо, как аршин проглотила.

– Майор Нечаев, – представился он, присаживаясь на краешек стула. Нога заныла сильнее, предвещая дождь. – Соболезную. Понимаю, тяжело, но вопросы задать нужно. Скажите, Анна Сергеевна, муж в последнее время был сам не свой? Жаловался на что?

– Нет, – голос у вдовы был ровным, как стекло. – Работа, конечно, тяжелая. Секретный объект. Он никогда не рассказывал. Но домой возвращался уставшим, но спокойным. Мы… мы собирались на майские на дачу. Он сам предложил.

– Ссор не было?

– Что вы! Мы душа в душу. Павел Алексеевич был замечательным мужем.

Нечаев слушал и чувствовал фальшь. Слишком правильно. cлишком гладко. Слова были как камешки, которые женщина доставала из мешочка и выкладывала на стол по порядку. Он оглядел комнату. На тумбочке – фотография в рамке: молодой ученый, тот самый Павел Алексеевич Воронцов, и она, в подвенечном платье. Счастливые.

– Можно взглянуть? – Нечаев взял фотографию. На снимке рука Воронцова лежала на плече жены, и на безымянном пальце явственно поблескивал массивный золотой обручальный перстень. – Он всегда носил кольцо?

Вдова моргнула. Впервые в ее глазах мелькнуло что-то живое – растерянность? Страх?

– Всегда, – ответила она чуть тише. – Мы двадцать лет назад поженились, еще студентами. Он говорил, что кольцо – это его талисман. Никогда не снимал.

– А сегодня? – Нечаев прищурился. – На руке кольца не было. Следователи не нашли.

– Не знаю, – Анна Сергеевна вдруг схватилась за виски. – Голова болит. Я… я не помню. Может, снял, когда руки мыл? Или в сейфе?

– Где сейф?

– В кабинете. За портретом Менделеева.

Нечаев, кряхтя поднялся, прошел в кабинет. За портретом обнаружился вмурованный в стену сейф. Закрыт. Кода вдова не знала.

– Вскрыть, – приказал он.

Через час приехали специалисты. В сейфе лежали паспорт, облигации, ордена и толстая пачка немецких марок, перетянутая аптечной резинкой. Никакого кольца.

– Трофейные? – кивнул на марки Нечаев.

– Работа, – пожал плечами эксперт. – Он же физик. Могли и в командировке дать.

Нечаев забрал фотографию, записку и уехал в управление. Нога ныла нещадно. Хромая, он поднялся к себе в кабинет – тесную клетушку с выцветшими обоями, где на подоконнике вместо цветов стояла пепельница, полная окурков «Беломора».

Он снова смотрел на фото. Кольцо было простое, но заметное – широкое, золотое, витой работы. Такие делали в двадцатых, еще в артелях. Снять его просто так, перед смертью? Зачем? Чтобы не мешало спускать курок? Чушь. Если человек решил застрелиться, его мало волнует, мешает кольцо или нет.

В дверь постучали.

– Павел Андреевич, – заглянул лейтенант. – Тут это… дело Воронцова. Вам велено передать, что оно закрыто. Самоубийство на почве нервного истощения. Бумаги уже подписаны.

– Кем велено?

– Полковник Ступин звонил. Лично.

Нечаев усмехнулся. Ступин. Старый лис, который нюхом чуял, откуда ветер дует. Если Ступин так спешит закрыть дело, значит, ветер дует из очень высоких кабинетов.

– Закрыто, значит, – повторил Нечаев, глядя на фотографию. – А кольцо, лейтенант, ты не видел? Золотое, витое. С пальца ученого перед смертью исчезло.

– Может, украл кто? – пожал плечами лейтенант. – Из домработниц, например. В таких домах прислуга вороватая бывает.

– Может, и так, – согласился Нечаев. – А может, и нет. Иди.

Он остался один. За окном смеркалось. Внизу, на набережной, зажглись фонари, отражаясь в мокром асфальте. Из приемной глухо доносился голос диктора, передававшего последние известия. Говорили о мире во всем мире, о досрочном выполнении плана и о великом значении решений XX съезда.

Нечаев крутил в пальцах фотографию. Что-то здесь было не так. Ученый-физик, работающий над атомным проектом, собирается на дачу, счастлив в браке, а потом вдруг садится за стол и стреляет себе в висок, оставив пафосную записку. И перед этим прячет или теряет обручальное кольцо, которое носил двадцать лет.

Он закурил. Дым пополз к потолку. За стеной, в коммуналке, заиграло радио – кто-то крутил ручку настройки, ловя «вражеские голоса». Сквозь шипение пробилась мелодия. Гленн Миллер. «Серенада лунного света». Нечаев прикрыл глаза. Жена, покойница, любила эту музыку. Танцевали под нее в сорок четвертом, в госпитале, когда он только вернулся с фронта без двух пальцев на ноге и с осколком в берцовой кости.

– Эх, Катя, – прошептал он в пустоту.

Дочь, Настя, наверное, уже пришла из школы. Сидит на кухне, грызет сухарь, ждет отца. А он сидит здесь и думает о кольце, которое никто, кроме него, не ищет.

Зазвонил телефон. Звонок был резким, требовательным.

– Нечаев, – ответил он.

– Павел Андреевич? – голос в трубке был незнакомым, тихим, с хрипотцой. – Я по поводу Воронцова. Не по телефону. Встретиться надо.

– Кто говорит?

– Завтра. В девять. У Никитских ворот. Там, где пирожковые. Приходите один. Я знаю, куда делось кольцо.

В трубке щелкнуло. Нечаев посмотрел на нее, потом на часы. Половина десятого. Завтра в девять.

Он медленно положил трубку. Нога ныла. Дождь за окном усилился, барабаня по карнизу. Майор Нечаев, следователь по особо важным делам, сидел в прокуренном кабинете и смотрел на фотографию мертвого физика. Золотое кольцо на пальце счастливого жениха двадцатилетней давности насмешливо поблескивало в свете настольной лампы.

Дело, которое только что закрыли, только начиналось.

Глава 2. Пирожковая у Никитских

Утро встретило Нечаева болью в ноге и запахом пережаренного лука из коммунальной кухни. Он лежал на скрипучей кровати, глядя в высокий потолок с лепниной, которая еще помнила времена доходных домов, и слушал утреннюю симфонию: шипение примусов, грохот ведер, ссору соседок из-за очереди к плите.

– Павел Андреич! – голос тети Клавы, их «генерала» по кухонным делам, пробивался сквозь дощатую дверь, как сирена воздушной тревоги. – Настя ваша опять половину моего молока выхлебала! Совсем стыда нет, девка белобрысая!

Нечаев вздохнул, сел, растирая онемевшую ногу. Из-за ширмы, отделявшей угол дочери, донеслось сонное сопение. Насте было пятнадцать, и с некоторых пор она спала так, будто разгружала вагоны, – и разбудить невозможно, и совесть потом мучает.

– Клавдия Степановна, я куплю, – крикнул он в дверь, натягивая брюки. – Сегодня же куплю три литра.

– Купит он! – дверь все же приоткрылась, и в щель просунулось багровое лицо соседки. – Ты, Павел Андреич, лучше за девкой своей гляди. Вчерась опять в коридоре с этим… как его… с усиками, как у таракана, шушукалась. Стиляга поганый. Достукается она у тебя.

Дверь захлопнулась. Нечаев потер переносицу. Настя. Матери нет, он на работе сутками, а вокруг Москва, которая после смерти «отца народов» как с ума сошла. Молодежь джаз слушает, ботинки на толстой подошве таскает, девки красятся, как заграничные. Хорошо это или плохо? Он не знал. Война отняла у них детство, может, хоть молодость не отнимет?

Настя так и не вышла завтракать. Нечаев оставил на столе пять рублей и кусок хлеба с маргарином, накинул плащ, который помнил еще финскую кампанию, и, припадая на правую ногу, вышел в серое апрельское утро.

К Никитским воротам он добрался пешком. Троллейбусы были набиты битком, а нога после сырой ночи требовала осторожности. Москва просыпалась медленно, неохотно. Дворники мели тротуары, сгребая в кучи прошлогоднюю листву и окурки. У газетных киосков уже толпился народ – жаждали новостей. Все ждали чего-то после съезда. Ждали правды, хотя боялись ее до колик.

Пирожковая у Никитских ворот помещалась в полуподвале. Пахло там так, что у любого голодного слюнки текут, а сытого мутит: чад, прогорклое масло, дешевый кофе с цикорием и кислые щи. Нечаев спустился по скользким ступеням, огляделся.

Народу было немного. Двое грузчиков в промасленных спецовках уплетали пирожки с ливером, запивая мутным пивом. Пожилая пара молча жевала студень. И в углу, у самого входа, сидел Он.

Нечаев узнал его сразу. Не по лицу – лица почти не было видно под кепкой. А по тому, как он сидел. Слишком прямо. Слишком неподвижно. Так сидят люди, которые много лет провели там, где спина должна быть всегда прямой, иначе – нары.

– Разрешите? – Нечаев присел напротив.

Человек поднял голову. Нечаев увидел глубоко запавшие серые глаза, обветренную кожу, щетину, которую не брили дня три, и руки, лежащие на столе. Руки были странные – с чистыми, ухоженными ногтями, совсем не похожие на лагерные.

– Следователь Нечаев? – голос был тот самый, с ночным хрипом. – Я – Лев Исаевич Гуревич. Друг Павла Воронцова. Бывший друг.

– Почему бывший?

– Потому что я десять лет лагерей отбыл, а он здесь, в Москве, академиком ходил. – Гуревич усмехнулся, но в глазах не было злобы. Была усталость. Бесконечная, как тайга. – Думаете, дружба такие вещи выдерживает? Нет. Но Павел… он писал мне. Всю дорогу писал. Посылки посылал. Не бросил.

Нечаев молчал. Он знал эту породу людей – лагерники. Они либо ломались вконец, либо становились тверже стали. Гуревич был из вторых.

– Вы вчера звонили. Про кольцо.

Гуревич оглянулся. Движение было почти неуловимое, но Нечаев его заметил. Привычка. Проверить, нет ли "хвоста".

– Кольцо у меня, – тихо сказал Гуревич. – Вернее, было. Павел передал его за два дня до смерти. Через одного человека. Сказал: «Левка, сохрани. Если со мной что случится – отдай следователю Нечаеву. Только ему».

– Почему мне? – Нечаев нахмурился. – Я его не знал.

– А он тебя знал. – Гуревич достал из кармана потертого пиджака небольшой сверток, замотанный в промасленную бумагу, и пододвинул по столу. – Ты ему помог когда-то. В сорок шестом. Дело о хищении на заводе. Там трофейное оборудование пропало. Павла тогда чуть не посадили. А ты нашел настоящих. Помнишь?

Нечаев помолчал, перебирая в памяти события десятилетней давности. Дело «Красного пролетария». Точно. Тогда действительно чуть не пострадал ни в чем не повинный инженер. Воронцов? Нет, фамилия была другая. Но могло быть, что Воронцов работал на смежном предприятии и попал под подозрение.

– Смутно, – признался он, разворачивая бумагу.

Кольцо лежало на его ладони. Тяжелое, золотое, с витым узором. Точно такое же, как на фотографии. Нечаев повернул его – и замер. С внутренней стороны была едва заметная гравировка. Не инициалы, не дата. Три слова: «Берлин, май 45-го».

– Он говорил что-нибудь? – спросил Нечаев, пряча кольцо в карман.

– Говорил, что боится. – Гуревич снова оглянулся. – Что вокруг него что-то происходит. Что люди, с которыми он работает, не те, за кого себя выдают. Он был физиком, Павел. Умнейший человек. Работал в НИИ-42, за «колючкой», знаете такие? Ядерщики. Он говорил, что там есть одна разработка. Трофейная, из Германии. Еще сорок пятого года. И что кое-кто хочет ее… приватизировать, что ли. Не для страны, а для себя.

– Для себя – это как?

– А вот этого не знаю. – Гуревич развел руками. – Он боялся говорить подробно. Боялся, что прослушивают. Сказал только, что, если с ним что-то случится, нужно найти вас и отдать кольцо. Сказал, что кольцо – это ключ. А к чему – я не знаю.

Нечаев сжал кольцо в кармане. Ключ. От чего? От сейфа? От тайника? Или просто символ, который должен был привести следователя к Гуревичу?

– Почему вы сразу не пришли? – спросил он.

– Я только вчера узнал, что Павла убили. – Гуревич сглотнул. – Сижу в своей каморке, слушаю радио. А там – сообщение: «Несчастный случай с видным ученым». Самоубийство, говорят. А я знал Павла. Он бы не застрелился. Никогда.

– Откуда такая уверенность?

Гуревич посмотрел на Нечаева долгим, тяжелым взглядом.

– Потому что мы вместе в Берлин входили. В сорок пятом. Я – военный переводчик, он – молодой специалист, лейтенант, в группе по поиску научных разработок. Мы там такое видели… такое, от чего стреляются, но не через десять лет, а сразу. Павел был крепче стали. Его лагеря сломать не смогли, а вы думаете, бытовая депрессия сломала? Нет, Нечаев. Его убрали. И убрали за то, что он слишком много знал про ту самую разработку.

– Какую разработку? – Нечаев подался вперед.

– Немецкую. «Проект Фау-3». – Гуревич понизил голос до шепота. – В сорок пятом наши нашли в Тюрингии подземный завод. Там делали не ракеты. Там делали то, что должно было заменить уран. Какое-то вещество, которое может дать энергию без атомного реактора. Или бомбу, которая не оставляет радиации. Павел тогда с ума сходил от восторга. А потом пришли люди из «Смерша», все документы забрали, немцев-ученых вывезли, и проект засекретили так, что сам Берия, говорят, не все знал.

Нечаев молчал, переваривая услышанное. Трофейные разработки, немецкие ученые, закрытые НИИ – это была его стихия. Он знал, что после войны в Союз вывезли тысячи специалистов и вагоны документации. Знал, что многое до сих пор лежит под грифом «Сов. секретно». Но чтобы замена урану? Это пахло не просто уголовщиной. Это пахло изменой Родине в особо крупных размерах.

– И кто сейчас этим занимается? – спросил он.

– А вот это, Нечаев, вам и предстоит узнать. – Гуревич поднялся, поправил кепку. – Я свое дело сделал. Кольцо передал. Дальше вы.

– Стойте, – Нечаев тоже встал. – Где вы остановились? Как вас найти?

– Не надо меня искать. – Гуревич уже шел к выходу. – Если понадоблюсь – сам найду. Берегитесь, майор. Вас, наверное, уже ищут. Ступин ваш – он не просто так дело закрыл. Он прикрывает кого-то. Или боится кого-то. А люди, которые боятся, – опасные люди.

Дверь пирожковой хлопнула. Нечаев остался стоять посреди чада и вони, сжимая в кармане золотое кольцо с гравировкой «Берлин, май 45-го».

Он вышел на улицу, когда морось сменилась мелким, противным дождем. Закурил, прикрывая «Беломор» ладонью. В голове гудело.

Воронцов работал в НИИ-42. Надо туда. Но как? Просто так, с улицы, в режимный объект не войдешь. Нужен официальный запрос, санкция прокурора. А Ступин санкцию не даст. Ступин вообще, кажется, сделает все, чтобы Нечаев к этому делу больше не подходил.

Значит, нужно идти в обход.

Нечаев докурил, бросил окурок в урну и заковылял к остановке. Надо было заехать в управление, сделать вид, что смирился с закрытием дела. А вечером… вечером он навестит кое-кого из старых знакомых. Тех, кто еще помнил Берлин сорок пятого.

Троллейбус подошел сразу, набитый битком. Нечаев втиснулся на заднюю площадку, ухватился за поручень. Рядом терлись двое парней в узких брюках и ярких галстуках – стиляги, мать их. Один, с усиками, как у таракана (точно, как тетя Клава говорила), громко обсуждал с приятелем какую-то пластинку.

– Ты слышал? Эллингтон! «Караван»! У Козлова на Кропоткинской будет вечеринка. Девчонки будут, американские трофейные фильмы покрутят. Приходи.

Нечаев отвернулся к окну. За мокрым стеклом плыла Москва – серая, усталая, но уже чувствующая приближение весны и чего-то еще. Чего-то, что называли «оттепелью».

Он вспомнил Настю. Усики, как у таракана. Неужели она с такими якшается? Надо будет вечером поговорить строго. А пока – работа.

Троллейбус дернулся, остановился. Народу набилось еще больше. Нечаев почувствовал вдруг острую боль в ноге и чей-то пристальный взгляд в затылок. Он резко обернулся.

В толпе мелькнуло знакомое лицо. Человек в сером плаще, с газетой под мышкой, стоял у выхода и смотрел прямо на Нечаева. Взгляд был тяжелый, немигающий. На секунду их глаза встретились. Потом троллейбус качнуло, двери открылись, и человек вышел.

Нечаев рванул к выходу, но толпа стиснула его, а проклятая нога не давала быстро двигаться. Когда он выбрался на тротуар, серого плаща и след простыл. Только дождь хлестал по лужам, да редкие прохожие спешили по своим делам.

«Показалось? – подумал Нечаев. – Или нет?»

Он постоял минуту, промокший до нитки, потом махнул рукой и зашагал к управлению. Надо было торопиться. Времени оставалось мало. Он чувствовал это кожей – той самой кожей, которая за десять лет работы в уголовном розыске научилась чуять опасность за версту.

Золотое кольцо жгло карман.

Глава 3. Тени съезда

Москва встречала май холодным ветром с Москвы-реки и странным, тревожным оживлением у газетных киосков. Нечаев шел по Кузнецкому мосту, и привычная боль в ноге сегодня казалась особенно назойливой – к дождю, наверное. Апрель в этом году выдался слякотным, но люди уже щурились на робкое солнце, словно пробуя его на вкус после долгой зимы.

Он остановился у витрины гастронома № 1 на улице Горького и замер. Там, где еще неделю назад седоусый колхозник протягивал вождю сноп пшеницы, теперь красовалась банальная пирамида консервных банок. Портреты Сталина исчезли. Сначала из витрин, потом из кабинетов, потом из сердец – или не из сердец, кто знал? Нечаев вспомнил, как в сорок пятом, когда брали Берлин, они кричали «За Сталина!». А теперь это имя шептали на кухнях, оглядываясь на двери.