Kitobni o'qish: «Всё началось с грифона»

Original title:

ONCE THERE WAS

by Kiyash Monsef

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Text © 2023 by Kiyash Monsef

Published by arrangement with Simon & Schuster Books For Young Readers, An imprint of Simon & Schuster Children’s Publishing Division

All rights reserved. No part of this book may be reproduced or transmitted in any form or by any means, electronic or mechanical, including photocopying, recording or by any information storage and retrieval system, without permission in writing from the Publisher.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

* * *

Посвящается Джейн Макгонигал

Найди 10 отличий

Глава 1. Девочка, которая спасла единорога

То ли было это, то ли не было…

Давным-давно в лесу, что лежит меж горами Эльбурс и Каспийским морем, девочка отправилась за грибами.

Накануне прошел дождь, поэтому земля под ногами была мягкой и влажной, а в воздухе пахло суглинком и мхом. День оказался удачным для сбора грибов. Девочка набрала уже почти полную корзинку ежовиков и трутовиков, когда услышала из-за деревьев звук, походивший на крик раненого животного.

В лесу водились леопарды, шакалы и бурые медведи, но девочке претила мысль о страданиях живого существа, поэтому она захотела помочь. Источник звука нашелся немного в стороне от тропинки, на затерявшейся в глубине леса поляне.

Перепуганный единорог, угодивший ногой в охотничий капкан, истекал кровью. Зверь был огромный и совсем дикий. Девочка никогда раньше не видела единорогов, но сразу поняла, что животное это непростое. Поняла она и то, что, как только охотник вернется проверить капкан, единорога будет уже не спасти. Поборов страх, девочка подкралась к нему, ступая так осторожно, как только могла. Чтобы успокоить зверя, она дала ему немного собранных грибов. Почувствовав, что может приблизиться, девочка наклонилась и высвободила ногу животного.

Длинные ноги и острый, сулящий опасность рог зверя, казалось, заполнили собой всю поляну. Девочка застыла без движения, потрясенная и напуганная. Единорог долго смотрел на свою спасительницу, а потом, осторожно наступив на поврежденную ногу, двинулся к ней. Наклонив массивную голову, он вонзил рог ей в грудь, прямо над сердцем.

Девочка упала, и рог зверя надломился, оставляя кусочек у нее в груди. Единорог еще мгновение наблюдал за ней, затем повернулся и, поджав раненую ногу, убежал прочь. С того дня никто его не видел сотню лет.

Девочка, ошеломленная, истекающая кровью, все же сумела собрать остатки сил и вернуться в родную деревню на опушке леса. Дойдя туда, она упала без чувств. Ее отнесли в кровать, где она провела много дней. Поначалу никто не верил, что девочка выживет, но уже через день кровотечение прекратилось, а еще через три дня боль начала утихать. Рана постепенно становилась все меньше и меньше, и в конце концов от нее остался только шрам в форме полумесяца прямо над сердцем, а внутри, между ребрами, засел крохотный кусочек рога единорога.

Шли годы, девочка превратилась в женщину. Она вышла замуж, и у нее родились дети. У некоторых из них над сердцем тоже оказались родимые пятна в форме полумесяца. Были они и у их детей, и у детей этих детей, и так продолжалось долгое время. Говорят, хотя никто и не знает наверняка, что потомки той девочки живут и сейчас и что на коже, ровно в том месте, где ее коснулся единорог, некоторые из них все еще носят эту отметину.

И шепчутся, что, может – лишь может, – в них все еще осталась частичка единорога.

Глава 2. Работа

По-хорошему, я не должна была работать в регистратуре.

Ветеринарная клиника – не место для нетерпеливого человека, а меня раздражал весь окружающий мир. Как бы там ни было, Доминику нужно было пообедать, все фельдшеры оказались заняты, и, как сказал бы мой папа, «ради наших чувств, Маржан, мир не замирает на месте». Поэтому на время обеденного перерыва именно мне пришлось представлять нашу клинику и проявлять дружелюбие.

Оставалось лишь молиться, чтобы в ближайшие полчаса не зазвонил телефон, а вестибюль оставался таким же безлюдным, давая мне спокойно позлиться на весь мир.

Злили меня главным образом две вещи. Первая – сама клиника. Уже три недели ветеринарная клиника Западного Беркли принадлежала мне. Это обстоятельство меня совсем не радовало, да и самое начало второго года в старшей школе не лучшее время для того, чтобы внезапно обзавестись ветеринарной клиникой и всеми ее долгами в придачу. Теперь помимо школы, домашки и каких-то развлечений мне приходилось беспокоиться о зарплате, аренде, коммунальных услугах, страховке и еще целой куче нежеланных обязанностей. В их числе – необходимость подменять Доминика в регистратуре, давая ему время пообедать.

Вторая же причина моей злости – то, как клиника мне досталась. Раньше она принадлежала моему отцу. Он – ветеринар по профессии – управлял ей, сколько я себя помнила. Обычно отцы не передают ни с того ни с сего свой бизнес дочерям-подросткам, но моего отца обычным и не назовешь. Впрочем, решения его все равно никто не спрашивал.

Полиция так и не смогла определить, как именно он погиб. Орудия убийства не нашли, но и вообразить, как возможно сделать такое голыми руками, никто не мог. Один из спасателей сказал, что папу словно грузовик сбил. Ожоги это, впрочем, не объясняло.

Подозреваемых не было, как не было и отпечатков пальцев, следов, частичек ДНК, волос и чешуек кожи – ничего из того, что обычно находят следователи в сериалах. Записей с камеры наблюдения тоже не осталось. Даже мотив придумать никто не смог. Из дома ничего не украли, во всех комнатах, за исключением той, где умер папа, все было по-прежнему.

И все это меня бесконечно злило.

Я приходила в клинику уже неделю и в основном проводила время в тихом и маленьком папином кабинете. Нигде больше мне не было так спокойно. Бывало, я заходила в процедурный кабинет, надевала маску и исчезала для остального мира. Все, что мне нужно было делать, – гладить животных, успокаивая их. В вестибюле же я чувствовала себя уязвимой, словно щенок в витрине зоомагазина. Вот только я была не щенком, а росомахой, к тому же бешеной.

Так или иначе, регистрировать посетителей было больше некому, поэтому я опустилась в кресло Доминика и впилась ногтями в ладони, пытаясь отвлечься. Я убеждала себя, что все будет нормально – на «хорошо» я даже не замахивалась, – если мне не придется ни с кем разговаривать.

Входная дверь открылась, как раз когда я думала об этом.

Вошедшая без колебаний направилась прямо к стойке – словно ракета с тепловым наведением и нарисованным на корпусе радостным лицом. На вид я дала бы гостье чуть больше двадцати. У нее были каштановые волосы и изящные очки в тонкой оправе. Ее карие глаза встретились с моими, стоило ей меня заметить. Посетительница улыбнулась мне дружелюбно и хищно одновременно.

Она пришла без животного – в ветеринарной клинике это всегда не к добру.

– Ты, должно быть, Маржан, – произнесла гостья. – Мне жаль, что так случилось с твоим отцом.

Она еще и имя мое знала. Это было даже хуже.

– Кто вы? – резкость в моем голосе могла бы рассечь кость, но ее улыбка даже не дрогнула.

– Мы с тобой еще не встречались, – сообщила она.

– Папа был должен вам денег? – спросила я. – Если так, то вам придется поговорить с его бухгалтером, и я могу гарантировать, что…

Девушка отмахнулась от вопроса, затем полезла в холщовую сумку, достала визитку и положила ее на стойку регистрации передо мной. На ней не было ни слова, только бронзовый оттиск – чайник со свернувшимся внутри силуэтом змеи. Я ждала, что последует объяснение, но вскоре стало понятно, что посетительница надеялась, что я узнаю символ.

– Нет? – спросила она наконец.

Я покачала головой. Гостья снова улыбнулась, на этот раз печально.

– Значит, он ничего тебе не рассказал. Здесь есть где поговорить?

– О чем? – осведомилась я.

– О многом, – ответила она. – О твоем отце. О том, что с ним случилось.

Девушка сделала паузу.

– О работе.

Работа.

Она произнесла это слово так, что у меня в груди шевельнулось что-то теплое и непонятное. Может, это снова был гнев – старый добрый гнев, за который я так долго цеплялась. Или же что-то другое. Быть может, любопытство.

А может, это была надежда.

Иногда, когда звонил папин мобильный, трубку брала я, что неизменно его раздражало.

На другом конце провода обычно спрашивали: «Можно услышать Джима Дастани?» – и мне всегда это казалось странным. Моего отца на самом деле звали Джамшид. Использовать сокращение «Джим» казалось особенно жалким способом культурной капитуляции, потому что помимо того, что имя было до крайности заурядным, оно ему даже не подходило. Меньше всего на свете мой отец походил на Джима.

Я всегда старалась, чтобы звонящий услышал, как я кричу: «ПАПА-А-А! ЭТО ТЕБЯ-А-А!» Мне хотелось произвести как можно более непрофессиональное впечатление на очередного клиента. Папа каждый раз с грохотом спускался по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Всякий раз, раздражаясь, он корчил гримасу, похожую на улыбку, – при условии что улыбка причиняет физические страдания. Но, справедливости ради, в исполнении моего отца так выглядели многие действия – так он выглядел и когда ел, и когда смеялся, и когда спал. Поэтому, вероятно, папа делал все это совсем не так часто, как следовало бы.

Вырывая телефон у меня из рук, он бросал на меня суровый взгляд, как бы обещая грядущие неприятности. Дальше этого дело, впрочем, не заходило. Да и что папа мог сделать? Наказать? И как бы он проследил за исполнением наказания, почти не бывая дома?

На звонки он отвечал в своей комнате: уходил туда с телефоном, не сказав мне ни слова, и закрывал за собой дверь. Я изо всех сил прижималась к ней ухом, но каждый раз слышала лишь приглушенное бормотание.

Разговоры обычно длились недолго. Когда папа заканчивал говорить, он открывал дверь и возвращал мне телефон. Всю злость и раздражение к тому моменту как рукой снимало. Мысленно он был уже далеко отсюда: собирал вещи, ехал в аэропорт, на вокзал или куда он там еще, черт возьми, направлялся.

Иногда я дерзала спросить: «Итак, куда на этот раз?»

Если мне везло, папа отвечал что-то вроде «в теплые края» или «в один тихий городок». Ни на что большее рассчитывать не приходилось; я даже не могла с уверенностью сказать, что он говорил со мной, а не бормотал себе под нос, прикидывая, какие вещи брать с собой. Бывало, он обращал на меня внимание, только когда уже заканчивал собирать сумку.

Настоящий наш ритуал происходил уже на пороге дома. Папа останавливался в дверях, словно только что вспомнив о чем-то, и оборачивался. Я всегда оказывалась подле него, ожидая этого момента.

– Маржан, – говорил он, – все, что тебе может потребоваться…

– Я знаю.

Повторять все в очередной раз не было необходимости: кредитка находилась в кухонном ящике, а наличные – в конверте рядом с раковиной. Номера телефонов экстренных служб – те, по которым я действительно могла вызвать полицию и пожарных, а не дорожный патруль, – были приклеены рядом с визиткой местной службы такси и номером пиццерии, которая осуществляла доставку. Все, что могло бы мне потребоваться, оставалось на своих обычных местах.

Затем следовало обещание.

– Я скоро вернусь.

Он мог отсутствовать день или неделю, и я никогда не знала, сколько продлится очередная разлука.

Потом папа ставил сумку на пол и обнимал меня. Наверное, в детстве я обнимала его в ответ. Сейчас уже и не вспомнишь. Он держал меня в объятиях несколько секунд, а потом извинялся.

– Прости. Когда-нибудь…

Ага. Когда-нибудь все станет ясно.

Когда я была помладше, то думала, что все ветеринары постоянно находятся в разъездах, и лишь после маминой смерти стала понимать, насколько все это странно. Раньше я злилась на папу за то, что он бросал меня, а потом, со временем, стала к нему жестока. В чем я только его не обвиняла: в контрабанде наркотиков и шпионаже; в том, что где-то на другом конце страны у него другая, неизвестная мне семья, и в том, что я и есть другая семья.

– Людям нужна моя помощь, – всегда отвечал он в ответ на мои нападки. И я верила ему, потому что ничего больше работы его никогда не волновало.

А потом он говорил: «Я тебя люблю».

Никогда не была уверена, что для него значат эти слова, – говоря их, папа всегда уходил.

И наконец, последний взгляд, из-за которого я чувствовала себя животным, лежащим на столе процедурного кабинета. Папа смотрел на меня так, словно пытался обнаружить опухоль, или инфекцию, или глазного червя. Затем он вздыхал, как бы смиряясь с поражением. Исправить то, что он видел, было выше его сил.

Так он и оставлял меня с тех пор, как мне исполнилось десять, – я была совершенно одна и не понимала, что со мной не так.

И именно так он оставил меня в последний раз, теперь уже навсегда. Такая у него была работа.

Я убедила доктора Полсон отдать мне на пару минут своего фельдшера, чтобы тот посидел в регистратуре, отвела посетительницу в отцовский кабинет и закрыла за нами дверь.

Кабинет на самом деле не был предназначен для таких встреч: письменный стол был очень большим, а места – очень мало. Разместиться здесь с удобством можно было, только если кто-то из двух человек сядет на пол, – так я и делала, пока папа был жив. Но эта встреча к подобному не располагала, поэтому мы неуклюже обошли стол и попытались поставить стулья так, чтобы можно было нормально сесть напротив друг друга, не прижимаясь слишком уж сильно к стене или книжной полке. У меня возникло странное чувство, будто между нами каким-то образом оказался отец, и теперь он стоит, толкаясь и мешая нам. Впрочем, это, разумеется, было невозможно.

Наконец нам удалось сесть, не задевая друг друга коленями. Девушка положила ладонь на стол и улыбнулась мне.

– Можно взглянуть на твою руку? – спросила она.

Не знаю, для чего ей было это нужно, но незнакомка говорила так уверенно, что я безропотно положила свою руку поверх ее ладонью вверх и не успела сказать и слова, как она вонзила в кончик моего указательного пальца иголку, а потом выдавила крошечную красную жемчужину крови.

– Ой! – воскликнула я. – Какого черта вы делаете?

Лишь попытавшись отдернуть руку, я заметила, насколько крепко она меня схватила.

– Минутку, – спокойно проговорила девушка. – Не переживай.

Она приложила к ранке тонкую полоску бумаги и положила ее на стол между нами. Пока я наблюдала, как по бумаге растекается кровь, посетительница отпустила мою руку.

– Ты когда-нибудь слышала о Гирканской династии? – спросила она.

– А вы слышали, что тыкать в людей острыми предметами невежливо? Что это вообще было?

– Всего лишь стерильная игла, – заверила она. – Честное слово.

Гостья взяла тест-полоску и поднесла ее к свету. Я не могла сказать наверняка, но казалось, что в тех местах, где она окрасилась моей кровью, начал появляться какой-то узор. Девушка улыбнулась про себя, на ее лице читались облегчение и удовлетворение.

– Извини, – сказала она. – Это больше не повторится. Вернемся к Гирканской династии: ты слышала о ней?

Я ответила отрицательно.

– Тогда, полагаю, ты не знаешь вообще ничего, – подытожила она, – и то, что я расскажу, тебя немало удивит.

Она открыла сумку, достала коричневый конверт и подтолкнула его через стол ко мне.

– Мне нужно, чтобы ты отправилась в Англию, – сообщила она. – Вылет сегодня вечером.

– Прошу прощения? – воскликнула я.

– Все уже оплачено, – продолжила она. – Билеты внутри. Оставались места только в первом классе, и я предположила, что ты будешь не против.

– Это шутка такая?

Похоже, она не шутила.

– Кто вы такая? Что за Гирканская династия?

Она проигнорировала мои вопросы.

– В аэропорту тебя встретит человек по имени Саймон Стоддард и отвезет в поместье в Мидлендсе. Пока все понятно?

– Конечно, – парировала я. – Я лечу на другой конец света, там меня встретит какой-то незнакомый мужчина и отвезет меня в место, о котором я даже не слышала. Что потом?

– Потом ты встретишь грифона, – невозмутимо ответила она. – Он болеет. Ты ему поможешь.

– Грифон, – повторила я. – В смысле собака такая? Брюссельский гриффон? Вы же в курсе, что я не ветеринар, да? Мне пятнадцать лет, знаете ли.

– Я знаю, – сказала она. – И нет, речь совсем не о собаке.

Я все вглядывалась в ее лицо, пытаясь увидеть намек на то, что это какой-то тщательно продуманный розыгрыш, но не увидела ничего, кроме полуулыбки, которая, казалось, не сходила с ее лица никогда. В конце концов я взяла конверт и вскрыла его: внутри оказались обещанный билет первого класса и пачка фунтов стерлингов конфетного цвета. И то и другое выглядело очень реалистично.

– Грифон, – повторила я. – И что мне с ним делать?

– Познакомься с грифоном и осмотри его, а потом дай рекомендации, – перечислила она. – Только и всего. А потом полетишь домой.

– Какие рекомендации?

– На месте разберешься, – сказала гостья.

– Кто вы? – спросила я. – Что все это значит?

Она сняла очки, сложила их и опустила на стол.

– Это, – произнесла незнакомка, – и есть работа.

– Почему я должна вам верить? – поинтересовалась я. – С чего мне вообще во все это верить?

– Потому что если ты мне доверишься, то, возможно, я смогу помочь тебе узнать, кто убил твоего отца.

Лицо ее, еще секунду назад игривое, теперь выражало полную серьезность.

– Я не знаю, кто его убил, – ответила она на вопрос, который, должно быть, читался на моем лице. – Но я хочу узнать и помочь. Мы все этого хотим.

– Что за «мы»?

Девушка положила руки на стол и подалась вперед.

– Твой отец упоминал когда-нибудь Итаку?

– Итаку?

– Тебе нелегко, я знаю. Понимаю, что у тебя накопилось много вопросов. Но сейчас так будет лучше. Когда вернешься, мы продолжим этот разговор.

– Кто сказал, что я полечу? Я не могу бросить клинику, и мне нужно ходить на уроки.

– Разумеется, – согласилась гостья.

Она поднялась, собираясь уходить. Движение выглядело бы эффектно, не мешай этому теснота комнаты. девушка кивнула на конверт и его содержимое, веером разложенное на столе передо мной.

– Пусть побудет у тебя – на случай, если передумаешь.

Затем она развернулась и вышла из кабинета.

Формально на мне и правда лежала ответственность за клинику. Впрочем, я была уверена, что через несколько месяцев мы обанкротимся. Взглянув на наши доходы и расходы, я не могла взять в толк, как мы вообще продержались столько лет. Даже Доминик, последние два года с неизменной уверенностью поддерживавший функционирование клиники, начинал напоминать мне старую приютскую собаку, потерявшую всякую надежду на то, что кто-нибудь заберет ее домой.

Что же до школы… Я не появлялась там с тех пор, как умер папа, и, честно говоря, не очень-то желала возвращаться. Не хотелось ловить на себе взгляды одноклассников и наблюдать за их попытками подобрать слова.

Как бы там ни было, я собрала содержимое со стола и сложила его обратно в конверт. Мыслить здраво было куда легче, когда перед глазами не маячили пачка денег и билет в первый класс самолета, готового унести меня подальше отсюда. Я встала и вернулась в вестибюль.

На стене висела фотография отца. Ее прицепила доктор Полсон после его смерти, не забыв перед этим спросить у меня согласия. Эту фотографию папа использовал везде – на веб-сайте и на всех брошюрах, которые бесплатно печатали нам медицинские компании. Я видела ее миллион раз. На снимке папа был в белом пиджаке и светло-голубой рубашке, его смуглое лицо было длинным и худым. На лице застыло серьезное выражение, как у людей с фотокарточек прошлого столетия, – словно это была первая фотография за всю его жизнь. Брови сведены вместе, губы сжаты, густые черные волосы убраны с лица, взгляд темных сверкающих глаз смягчен обрамлением длинных изящных ресниц. Джамшид Дастани – человек образованный, мудрый и сострадающий; тот, кому можно доверить своего питомца.

Такое впечатление он производил, и только глаза, если всмотреться в них, разрушали иллюзию. Усталые и затравленные, принадлежащие покинутому всеми человеку.

Секрет фотографии – его можно было заметить, только изучив ее миллион раз, как это сделала я, – заключался в том, что папа на самом деле не смотрел в камеру. Направление взгляда сместилось совсем немного, а голова была наклонена так, что обмануться мог почти любой, но все же было видно, что, как и при жизни, он смотрел вдаль и отчего-то ему было грустно.

Проходя мимо фотографии, я остановила на ней взгляд. Она привлекла мое внимание, словно изображение только что прокашлялось, собираясь что-то сказать. Но оно, конечно, не произнесло ни звука. Взгляд моего отца был все так же устремлен за пределы кадра; он смотрел мимо меня куда-то далеко и видел что-то, о чем никогда не рассказывал.

Лететь через полмира, чтобы попасть неизвестно куда и оказать мифическому существу помощь, права оказывать которую я не имела, было бы, разумеется, невероятно безрассудно. Ни один разумный человек никогда бы не совершил подобную самоубийственную глупость. Я смотрела на фотографию отца, пока это не стало невыносимо.

Все это – абсолютно все – было его виной. Из-за него на меня свалилась ответственность за клинику, которая была не чем иным, как пустой тратой времени и денег. Из-за него в моей жизни появилась эта странная девушка со своими сомнительными просьбами. Виноват он был и в том, что я раздумывала, не стоит ли согласиться.

А еще я считала отца виноватым в том, что в один прекрасный день кто-то убил его в собственном доме.

Я вернулась в первый смотровой кабинет. Доктор Полсон как раз заканчивала прием. Я тихонько постучалась, затем приоткрыла дверь.

– Что-то случилось? – спросила она.

Доктор Полсон, наш ветеринар-орнитолог, всегда мне нравилась. Она была прямолинейна, но в прямолинейности этой чувствовалось сострадание. Она любила всех животных без исключения, но к птицам питала особую нежность. У нее была парочка неразлучников, Тристан и Изольда, а еще жако по имени Хемингуэй. Всякий раз, когда доктор брала его с собой в клинику, он с каким-то маниакальным весельем декламировал Томаса Элиота и Эмили Дикинсон. На ее столе лежал «Путеводитель по птицам» Дэвида Сибли, а на стене в рамках висели два рисунка из книги Джона Джеймса Одюбона «Птицы Северной Америки». Порой Доктор Полсон и сама напоминала мне какую-то тихую, терпеливую и скрупулезную птицу – возможно, цаплю. Она была высокой, стройной и серьезной, но сходство заключалось не в этом, а в ее умении сохранять невозмутимость – так же поступали некоторые охотничьи птицы, замирая на месте и становясь частью пейзажа. Такой она и показалась мне в тот момент – собранной и настороженной, оценивающей обстановку.

– Я, наверное, пойду домой, доктор Пи, – сказала я.

Только и всего. Я пойду домой, спокойно все обдумаю и, конечно, сразу осознаю, что лететь в Англию, понятия не имея, кто или что меня там ждет, – безрассудно и безответственно.

– Мы управимся и сами, – заверила меня доктор Пи. – Все нормально?

– Да, – солгала я. – Все хорошо. Думаю, мне просто нужно немного отдохнуть.

И перестать уже раздумывать о полете на другой континент.

– Тебе нужно поберечь себя, – сказала доктор Полсон.

– И да, я, возможно, возьму пару выходных.

Стоп, что? Я это и правда сказала?

– Да, конечно, – отозвалась она. – Делай все, что посчитаешь нужным.

– Спасибо, доктор Пи, – поблагодарила я.

Вероятно, у меня было странное выражение лица. Следить за собой казалось сейчас непосильной задачей.

– Маржан? – позвала доктор. – Ты в порядке?

– Да, – ответила я. – В полном.

Мой голос явно говорил об обратном.

– Если захочешь поговорить, – сказала она, – я всегда готова выслушать.

Казалось, поговорить хотела сама доктор, но мне уж точно расхотелось это делать. Не хватало еще слушать о том, как кто-то другой справлялся со смертью моего отца.

– Спасибо, – произнесла я. – Все нормально.

Я вышла из комнаты и закрыла за собой дверь, прежде чем доктор Полсон успела сказать еще хоть слово. Еще раз остановившись перед фотографией отца, я попыталась встать так, чтобы он смотрел мне в глаза, и наклоняла голову в разные стороны, но папа по-прежнему глядел мимо меня.

– Если я умру, – сказала я фотографии, – это будет твоя вина.

Доктору Полсон я сказала правду и в самом деле отправилась из клиники домой.

Жила я в полувековом отделанном штукатуркой доме в одном из районов Северного Беркли. На улицу выходила простая серая стена с двумя окнами, цементным крыльцом и дверью. Рядом стоял фонарный столб, а из квадрата земли посреди тротуара рос клен. На подъездной дорожке был припаркован отцовский «Цивик», его лобовое стекло засыпали листья. Автомобиль не заводили с тех пор, как умер папа.

Я поднимала велосипед на крыльцо, когда кто-то сзади позвал меня по имени.

– Маржан, как ты, милая? – голос был полон тепла и заботы.

Это была моя соседка, суетливая женщина по имени Франческа Уикс, ставшая недавно моим опекуном. Она жила в соседнем доме, маленьком и старом, доставшемся ей в наследство от дедушки. Вместе с ней там обитала целая свора приемных собак, которых мой папа лечил, не прося за это денег. В саду Франчески круглый год росли фрукты и овощи, а книжные полки ломились от любовных романов. Она была на три дюйма ниже меня, но ее голос, закаленный годами мирных протестов, с лихвой компенсировал разницу. Франческа носила связанные из толстой пряжи яркие пончо с африканскими мотивами и большие круглые очки, из-за которых казалось, что ее глаза вот-вот выскочат из орбит от восхищения. В свободное от мобильного банкинга и рисования протестных транспарантов время она работала в анархистском книжном магазине. Я никогда там не бывала, но часто задавалась вопросом, есть ли у них раздел с романтической литературой.

Франческа вызвалась быть моим опекуном по двум причинам: во-первых, она чувствовала себя обязанной моему отцу за все те годы, что он бесплатно лечил ее собак, а во-вторых, она всегда была готова помочь кому-нибудь. В тот день, когда суд разрешил ей взять меня под опеку, Франческа принесла мне пирожки эмпанадас, мексиканскую кока-колу и изложила свои правила.

– Горе – странная штука, – сказала она тогда. – Делай все что хочешь, можешь не отчитываться мне и не спрашивать разрешения. Но, – тут Франческа сделала паузу, смахнула крошку со щеки и вмиг посерьезнела, – никаких наркотиков.

Большую часть времени Франческа была слишком поглощена своими собаками, растениями и анархией, чтобы выполнять обязанности опекуна. Она подписывала все необходимые документы и иногда оставляла у меня на пороге еду, в остальном же старалась не лезть в мою жизнь – только убеждалась каждый раз, когда мы встречались, что у меня все в порядке и что я не принимаю наркотики.

– Все хорошо, – откликнулась я.

– Ты сегодня рано, – заметила она, надевая очки поверх своей короткой стрижки в стиле афро.

– Я устала.

Да, только и всего. Я просто устала и уж точно не планирую совершить откровенную глупость.

– Тебе нужно что-нибудь?

Я пожала плечами и помотала головой. Мне много чего было нужно, но Франческа Уикс – явно не тот человек, который смог бы дать мне хотя бы что-то из этого. Помахав рукой и натянуто улыбнувшись, я оставила ее у подножия лестницы и втащила велосипед внутрь.

Изнутри мой дом выглядел так же уныло, как и снаружи. Маленькая кухня со старой электрической плитой и шумным холодильником, само существование которого было, вероятно, нарушением Парижских соглашений; гостиная, в которой почти не бывало гостей; темный верхний этаж с двумя спальнями, ванной и еще одной комнатой, забитой коробками с вещами, которыми мы никогда не пользовались.

Я просто девочка, которая вернулась домой раньше обычного. Тот факт, что я вытащила из рюкзака все содержимое, а затем стала складывать в него одежду, туалетные принадлежности и до этого момента ни разу не использовавшийся паспорт, не значил ничего.

В этом не было абсолютно ничего интересного.

Папу нашли в его спальне. Кто-то позвонил в 911, а потом повесил трубку. Входная дверь была открыта. В тот же день весь дом оцепили, тут и там сновали детективы, собирая и каталогизируя улики. Потом они все упаковали, вручили мне расписку за изъятые вещественные доказательства, закрыли дверь папиной спальни и исчезли. С тех пор я ее не открывала.

Я остановилась возле нее, и в тот момент мне показалось, что дверь эта олицетворяла все, чем был мой отец. Закрытая и безмолвная, она была полна мрачных и, вероятно, неприятных секретов, которых мне до сих пор удавалось избегать.

С одной стороны, мне хотелось, чтобы она оставалась закрытой до скончания времен, а с другой – я мечтала вышибить ее ногой.

У меня звенело в ушах, а сердце бешено колотилось, ноги чесались от желания пошевелиться. Мне казалось, что все мое тело вибрирует от электрических разрядов, от вопросов, от голода. В одной руке у меня был рюкзак, в другой – билет на самолет. Что я творила?

Следующие несколько часов, начиная с поездки в аэропорт, казалось, не имели ничего общего с реальностью.

Сначала я тихо и ошеломленно сидела в последнем ряду автобуса, не веря, что вообще зашла так далеко, а потом авиакомпания приняла тот листок бумаги, который я им вручила, словно это и в самом деле был билет, да еще и в первый класс. Я чувствовала, что все глубже и глубже погружаюсь в какой-то неспешный лихорадочный сон, но затем и вправду очутилась в самолете, двери закрылись, и мир, который, как мне казалось, я знала, исчез за стеклом иллюминатора.

Я понятия не имела, куда направляюсь и чего от меня будут ожидать по прибытии. Я совсем не знала, как готовиться, да и поможет ли мне вообще подготовка. Вспоминая разговор с незнакомкой, я думала, что стоило задать ей больше вопросов или, может, повторять одни и те же до тех пор, пока не добилась бы ответа. Грифон? Она и правда так сказала? Может, я неправильно расслышала? И вообще, почему именно я? Какая от меня польза кому бы то ни было, а уж тем более грифону?

Впрочем, несравнимо больше вопросов мне хотелось задать отцу. Они звенели у меня в ушах, в голове и в сердце – каждый день, каждый миг. Вопросы злили меня, и злость эта забирала все силы. Если бы я хотя бы не попробовала бы найти ответы, этот гул, а вместе с ним и злость, вероятно, не оставили бы меня до конца моих дней.

Где-то над Гудзоновым заливом усталость взяла верх над гневом и ощущением нереальности происходящего, и я заснула. Мне приснилась история, которую мой отец рассказал мне, когда я был совсем маленькой.

Глава 3. Перо ширдала

То ли было это, то ли не было…

В бескрайних степях древней Скифии, в то время года, когда увядает трава, а на равнинах воет ветер, юный кочевник обнаружил странное, не вызывающее ничего, кроме сострадания, животное, свернувшееся калачиком под выступом скал.

Существо было небольшим и не походило ни на что виденное юношей раньше. У него было кошачье тело с темной шерстью, а клюв, когти и крылья – как у хищной птицы. Существо было слабо и дрожало от холода, сквозь шерсть просвечивали ребра. Не найди его юноша, оно бы наверняка погибло. Молодой человек взял существо на руки, завернул в одеяло и отнес его в становище, поближе к огню костров.

Он происходил из бедного кочевого племени, которое держало небольшое стадо овец. Из их шерсти они ткали ковры, которые потом везли на юг, чтобы продать большим торговым караванам. Племя жило, предоставленное власти волков и погоды, а те милосердием не отличались никогда. Жизнь кочевников была тяжела, они никогда не знали изобилия. Племя не могло позволить себе еще один голодный рот, поэтому, когда юноша принес существо к теплу очага, старейшины сказали, что ему придется позволить зверю умереть.

Однако юноша не захотел слушать. Он отдал существу свою еду и постелил ему в шатре своей семьи.

В ту ночь животное, наконец-то сытое, спало на теплом шерстяном ковре. На следующий день старейшины вновь приказали юноше избавиться от существа, и вновь он отдал ему свою долю еды и постелил ему на ковре своего шатра.

На третий день зверь достаточно окреп, чтобы расправить крылья и взлететь. Юноша, ослабевший от голода, не смог помешать ему подняться в небо, и тот исчез, оставив после себя лишь перышко.

Каждый день юноша устремлял взор в небо, надеясь увидеть существо, и каждый день его ждало разочарование. Осень сменилась зимой, земля замерзла, и вскоре племени пришло время отправляться на юг, в более теплые земли. Юноша горевал о том, что никогда больше не увидит маленького зверя.

Та зима оказалась суровой. Торговые караваны ходили редко, и выручки за ковры не хватало. Реки и ручьи почти пересохли, овцам и людям почти нечего было есть.

Но однажды юноша увидел, как в небе парит знакомый силуэт, и последовал за ним. Существо привело его к журчащему ручью, окруженному зеленью оазиса, и до конца сезона у юноши и его племени было вдоволь воды, а у их овец – травы и кустарников; и, хотя торговля шла медленно, они ни в чем не нуждались.

Когда время года сменилось в очередной раз, племя направилось на север, в высокогорные степи. Их стадо жирело на сочных травах, выросших в тот год.

Однажды ночью на стадо напали волки и загрызли десять овец. Следующую ночь мужчины и юноши племени стояли на страже, вглядываясь в бескрайнюю темноту в поисках хищников, но волки не приходили. Вместо этого откуда-то из глубины ночи донесся страшный звук, а утром племя обнаружило пятерых волков, разорванных на куски. С тех пор ни один хищник не рискнул приблизиться к стаду.

Уже в конце того сезона запасы продовольствия иссякли. Лишившись стольких овец из-за нападения волков, племя не могло позволить себе зарезать еще одну. В надежде поймать кроликов и пернатую дичь они расставили силки, но в них никто не попадался. Отчаявшись, племя отправило в степи охотников, но все они вернулись с пустыми руками.

Путешествие на юг внушало людям страх, ведь без еды некоторые из них наверняка погибли бы от голода по дороге туда. Но и остаться там, где прежде, они тоже не могли – зима была бы к ним столь же безжалостна. Не имелось другого выбора, кроме как попробовать добраться до южных земель.

Накануне отбытия в небе над становищем раздался шум огромных крыльев.

Не могло быть никаких сомнений в том, что спустившееся с небес существо являлось грифоном, или ширдалом, как называли этих зверей древние персы. В каждой лапе он держал по свежеубитой антилопе. Грифон приземлился посреди становища и положил свои дары к ногам спасшего его юноши.

Кочевники пережили ту зиму и многие зимы после нее. Юноша впоследствии стал вождем племени, и, хотя жизнь под его началом нельзя было назвать легкой, она оказалась, пожалуй, чуть менее тяжелой, чем раньше. Много времени спустя, передавая власть следующему вождю, он подарил ей и перо ширдала.

Она в свою очередь отдала его своему преемнику, тот – своему, и через некоторое время уже никто не мог с уверенностью сказать, было ли это перо орла, стервятника или все же ширдала; была ли история юноши правдой или просто сказкой, которую рассказывают у костра долгими ночами. Но люди племени понимали, что некоторые вещи могут одновременно быть и правдой и неправдой и что история – это нить, которую мы вплетаем в мироздание, пока она не станет такой же плотной, как ковер под ногами. И потому они берегли перо и связанную с ним легенду, передавая их из поколения в поколение, а среди узоров вытканных ими ковров – с краю, видимый лишь самому зоркому глазу, – всегда был ширдал.

Глава 4. Киплинг

Когда мы приземлились в аэропорту Хитроу, уже наступило серое утро, а небо было затянуто одеялом из низких плоских облаков. Я поплотнее запахнула куртку, стараясь спастись от сентябрьской прохлады, и, дрожа, направилась на паспортный контроль. Несмотря на то что моя попытка объяснить причину поездки была откровенно жалкой, – я говорила, что направлялась к друзьям семьи по фамилии Грифон, – пограничник поставил в моем паспорте штамп и протянул его назад.

Зона прилета была полна народу, и каждый куда-то спешил. Кто-то торопился встретиться с семьей, кто-то хотел поймать такси, а кто-то – успеть на поезд или автобус. Вокруг меня словно текла река, а я стояла в самом глубоком месте. Сердце в груди заколотилось. Что я здесь делала? Я не могла поверить, что между мной и всем, что мне знакомо, – целый океан. Со мной могло случиться что угодно, и никто бы об этом не узнал. Я могла исчезнуть навсегда, и никому бы даже в голову не пришло искать меня здесь. Я оглянулась на закрывающиеся за мной раздвижные двери и задалась вопросом, получится ли у меня проскользнуть через них обратно, сесть в самолет и вернуться домой.

– Вы, должно быть, Маржан.

Мужчина выглядел примерно ровесником моего отца. У него оказались мелкие черты лица и ярко-голубые глаза, он был строен, а кожа его выглядела так, словно могла обгореть под ярким светом. Его твидовый пиджак и коричневые брюки могли показаться старомодными, не будь они столь идеально скроены.

Я колебалась. Может, стоит солгать? Нет, никакая я не Маржан. Вы подошли не к той совершенно растерянной девчонке.

Но пусть я чувствовала себя потерянной и одинокой и у меня не было причин доверять стоящему передо мной человеку, я увидела в его глазах нечто знакомое: беспокойство, собравшееся в складках узкого лица. Такое же выражение я видела у отца каждый раз, когда он смотрел на меня, перед тем как попрощаться. И почему-то я почувствовала, что могу доверять этому человеку. Ему нужна была помощь, и отчего-то он думал, что я смогу ее оказать.

Внезапно стены безмолвия, которые мой отец возвел вокруг своей жизни, показались мне тоньше, чем когда-либо. Казалось, еще чуть-чуть, и я услышу, как годы, полные секретов, выберутся на дневной свет. Я должна была все знать. Мне очень хотелось понять, что все это значит.

– Да, это я.

– Меня зовут Саймон Стоддард, – представился мужчина. – Я рад, что вы приехали.

У обочины нас ждал черный «Мерседес»; водитель вышел из машины, открыл нам дверь и застыл в ожидании. Во мне сработал инстинкт самосохранения. Незнакомая машина, незнакомые мужчины, незнакомая страна – и все это из-за странной девушки с ее странным конвертом. Я остановилась так резко, что Саймон чуть не врезался в меня.

– Простите, – сказала я ему. – Я не знаю ни вас, ни его, и мне неизвестно, куда мы направляемся. Я просто…

Саймон так смутился, что мне стало его жаль.

– Боже мой! – воскликнул он. – Это совсем не годится, правда? Я отошлю водителя, а мы поймаем такси. Пока вы будете у нас, таксист будет ждать вас столько, сколько потребуется. Так-то лучше, правда?

Саймон жестом руки отпустил водителя, а потом остановил черное такси, дал мне знак садиться первой и тоже скользнул в машину. В автомобиле оказались кнопка связи с водителем и двусторонний динамик. Саймон назвал адрес, а затем, когда мы отъезжали от обочины, вежливо выключил микрофон с нашей стороны.

– Насколько я понимаю, вам дали не так много информации, – сказал он ободряюще.

Мы выехали на ровное прямое шоссе, ведущее на север. За окном проносились окраины Лондона, и Саймон начал свой рассказ.

Грифон был в его семье уже триста лет. Предок Саймона, моряк торгового судна по имени Алоизиус Стоддард, спас его из покинутого гнезда недалеко от города Алеппо в Османской Сирии. Тот был совсем еще детенышем.

– Он, вероятно, был самым слабым из помета, – рассказывал Саймон.

С того дня каждый ребенок семейства Стоддард рос бок о бок с грифоном. Алоизиуса, человека простого происхождения, посвятил в рыцари сам король Англии; семейное богатство росло уверенными, внушительными темпами. Потомки Алоизиуса отличались красотой, умом и состраданием.

Мы свернули с шоссе и выехали на дорогу поменьше. По обе стороны мелькали зеленые изгороди, чуть дальше на низких склонах паслись овцы. Территорию разграничивали каменные стены, которым было, наверное, сотни лет. В стороне от дороги стояли фермерские дома и усадьбы, в грязных загонах с ноги на ногу переминались лошади.

Такой и была жизнь моего отца? Сидел ли он сзади в незнакомых машинах, наблюдая за проплывающими мимо незнакомыми пейзажами? На секунду, смотря на раскинувшуюся за окнами сельскую местность, я почувствовала себя немного ближе к нему. Если бы папа не умер, сейчас на моем месте был бы он. Образ отца, сидящего в машине вместо меня, вызвал неожиданный прилив обиды. Если бы он был здесь, я бы сейчас сидела дома в полном одиночестве, ела сэндвичи с арахисовым маслом на завтрак, обед и ужин и притворялась перед каждым встречным, что все в порядке.

Я перевела взгляд на Саймона, смотревшего в окно.

– Как вы нашли меня? – спросила я.

– Метод очень старый, – отозвался он. – Когда Киплинг болен, мы поднимаем над домом специальный флаг.

– Киплинг – это грифон?

Саймон кивнул.

– Итак, вы поднимаете флаг. Что потом?

Он посмотрел на меня так, словно я пошутила.

– Ну как же, а потом приходите вы, – ответил Саймон. – Существуют посредники, которые передают сообщения. Имен я, конечно, не знаю. Не знаю, кто и как все это устраивает. Да меня это и не волнует. Гораздо больше я беспокоюсь о Киплинге.

– Я не знаю, чего именно вы от меня ждете, – призналась я.

– Киплингу нездоровится, – произнес Саймон. – Я осведомлен о том, что у вас мало опыта, но, насколько понимаю, вы все же можете ему помочь.

Саймон включил динамик, произнес: «Здесь поверните налево» – и выключил его снова.

Мы свернули на еще более узкую дорогу, затененную кронами изогнутых берез, под шинами зашуршала проселочная дорога.

– Здесь начинаются наши владения, – снова подал голос мужчина.

Мы завернули за угол и пересекли деревянный мост, перекинутый через журчащий ручей. По мере того как мы продвигались, лес, казалось, становился все гуще. На берегах ручья, под стройными березами, были заросли папоротника и ежевики, в воздухе пахло осенью и дождем.

– Вся эта земля ваша? – спросила я.

– Здесь около ста акров диких лесов, – ответил Саймон. – Раньше они предназначались для охоты на лис и тетеревов, но сейчас этим занимается только Киплинг. Он волен делать все, что ему заблагорассудится.

Деревья торжественно расступились, открывая взору построенный из песчаника особняк с островерхой крышей. Здание, поросшее виноградом, оказалось больше любого виденного мной до этого. С одной стороны его окружали ухоженные сады, а с другой был большой пруд, усеянный крошечными зелеными кувшинками. Водитель подвез нас к главному входу, громадной двери из покрытого лаком дуба с огромным медным молотком в центре, и мы вышли из машины.

– Вы живете… здесь? – спросила я Саймона, ежась от прохлады пасмурного дня.

Он усмехнулся.

– Временами я и сам удивляюсь. Нам очень, очень повезло.

Он поднялся по ступенькам, ухватился обеими руками за дверную ручку и повернул ее. Тяжелый засов с приглушенным стуком отодвинулся. Саймон распахнул дверь и жестом пригласил меня войти.

В конце длинного холла большой зал особняка Стоддардов, огромный, словно пещера, светился теплом. Стены были обшиты панелями красного дерева, украшенными уютными желтыми светильниками из матового стекла; по всей длине огромной комнаты тянулся ковер с кремово-бордовыми узорами. На одной из стен было несколько больших окон, впускавших внутрь слабый дневной свет. Напротив стоял камин из необработанного камня, а над ним висели семейные портреты прошлых поколений. В очаге шептал и потрескивал пылающий огонь.

В центре комнаты сидел грифон.

– Киплинг? – произнес Саймон в мерцающий мрак. – Поздороваешься с гостьей?

Огромные крылья Киплинга были наполовину сложены, его задние львиные лапы, плотно прижатые к ребрам, пыльным оттенком напоминали шкуру этого животного. Передние лапы грифона заканчивались изящными загнутыми когтями. Когда Саймон приблизился, Киплинг слегка приподнялся и щелкнул клювом, а затем нежно потерся покрытой перьями головой о протянутую руку. Его кошачий хвост постукивал по ковру. Мужчина опустился на колени рядом с грифоном, что-то прошептал в оперение, почесал его голову и снова встал.

– Мисс Дастани, – произнес он, – познакомьтесь с Киплингом.

На мгновение мой мозг полностью отключился. Я не была напугана, не была восхищена. Я не чувствовала вообще ничего. В голове осталась лишь одна мысль – единственное, о чем я была способна думать.

Грифоны существуют.

Я медленно укладывала в голове новую картину мира. Меня по-прежнему звали Маржан Дастани, я до сих пор училась в старшей школе. Моими друзьями оставались Кэрри Финч и Грейс Йи. Мой отец не восстал из мертвых, и я все еще находилась в Англии. Все было таким же, как и прежде, – за исключением того, что теперь в устройство мироздания добавлялись грифоны.

И судя по всему, конкретно этого грифона мне нужно было осмотреть.

Глаза Киплинга настороженно сузились, он неуклюже раскрыл крылья, занявшие практически всю комнату. С огромным трудом грифон поднялся на ноги. Его голова с перьями и орлиным клювом, обрамленная великолепной львиной гривой, была низко опущена, оказавшись на уровне лопаток, когти врезались в замысловатые узоры ковра. Быть может, среди этих узоров тоже затерялись ширдалы.

Своими когтями грифон легко мог бы разорвать меня на части. Бежать было некуда, я оказалась во власти Киплинга и, не задумываясь, последовала примеру отца, вспомнив, как он поступал всякий раз, когда приближался к незнакомым животным. Я протянула к нему пустые ладони, показывая, что мне нечего скрывать, и опустила глаза, признавая его превосходство.

Через мгновение Киплинг, ничуть не впечатленный, приблизил клюв, чтобы меня обнюхать. Затем он будто бы резко сжался. Глаза закрылись, грудь расширилась, шея втянулась в плечи, а крылья снова сложились. Он весь подобрался, превратившись в тугой напряженный комок, а затем из него внезапно вырвался рвотный кашель, сотрясший ребра и отдавшийся эхом в глубине легких. Киплинг взмахнул крыльями, ударив ими о потолок и пол, грудь его вздымалась, все тело корчилось и тряслось.

Когда наваждение прошло, ноги Киплинга дрожали. Он вновь в изнеможении опустился на пол, не в силах выдержать собственный вес.

Вдруг я поняла, что передо мной не создание из сказок, а такое же животное, как и те, которых мы лечили в клинике. Ему явно нужна была помощь.

Медленно, шаг за шагом, я приблизилась. Киплинг наблюдал за мной устало и почти безучастно. От него пахло перхотью, как от попугая, но к этому примешивался аромат древесного сока, зеленых сосновых иголок и чего-то еще – запах был яркий, отчетливый, но узнать его я не смогла.

Я оглянулась на Саймона, на лице его читалось беспокойство. Мне стало ясно, что должно произойти в этот момент: пора начать говорить. Я представила отца: он стоял посреди комнаты, спокойный и уверенный в себе, и прекрасно знал, что нужно сказать или спросить. Но что могла сказать я? Я понятия не имела, как устроены грифоны, и отличалась от отца. У меня даже не было ветеринарного образования. Мне не следовало приезжать.

Киплинг тоже, казалось, был настроен скептически. Он наблюдал за мной устало и равнодушно, даже когда его грудь сотряс очередной мини-приступ кашля. Его сомнение, как ни странно, утешало. Саймон надеялся получить помощь и ответы, но Киплинг ничего от меня не ожидал, а потому я не могла его разочаровать.

Теперь, оказавшись поближе, я видела, что в некоторых местах его перья облезли, мех был пятнистым, словно старый ковер, а глаза подернулись пленкой и по краям покрылись коркой. Я протянула руку и погладила гладкие перья на шее грифона, а потом спустилась ладонью к холке, где они превращались в мех.

Сначала я почувствовала какое-то покалывание в кончиках пальцев – так, наверное, ощущались бы телевизионные помехи. Покалывание пронеслось по моей руке, словно молния, начало разрастаться в груди, распространилось оттуда по всему телу, и скоро я перестала чувствовать что-то кроме него. Ощущение усилилось, в ушах раздался гул. Я стояла прикованная к месту, неспособная пошевелиться, даже если бы попыталась.

Затем покалывание исчезло, словно лопнул пузырь, и вместо него появилось множество других чувств. Они нахлынули на меня все разом, и я изо всех сил старалась в них разобраться.

Прежде всего я чувствовала яростную упрямую волю: казалось, будто меня поддерживал сильный ветер. Еще была меланхоличная тоска, заставившая меня взглянуть в одно из окон и поискать взглядом небо. Также появилось горькое нечеткое разочарование, словно в мире было слишком много препятствий, а сам он внезапно стал чересчур маленьким.

Но в основном я чувствовала боль.

Она была в легких, в желудке, в каждом ударе сердца. Что-то плотное и давящее прижималось к ребрам и змеей обвивалось вокруг позвоночника, рот обжигал едкий привкус. Я чувствовала себя безнадежно больной и слишком слабой, чтобы продолжать борьбу. Каждое ощущение, звук, вдох и прикосновение приносили боль.

Я отдернула руку, и все чувства испарились. Еще мгновение я была в ярком тесном помещении – слишком ярком и слишком тесном. Все вокруг застыло без движения и одновременно разлетелось на куски. А после я не чувствовала уже ничего, и мир перевернулся.

Саймон поймал меня, не давая упасть, и опустил на пол. Мгновение спустя кто-то осторожно вложил в мои руки стакан воды. Из-под копны каштановых кудрей на меня сверху вниз с беспокойством и заботой смотрели голубые глаза, намного моложе, чем у Саймона.

– Себастьян? – произнес Саймон откуда-то из зыбкого пространства позади меня. – Что ты здесь делаешь?

На секунду взгляд голубых глаз скользнул наверх, куда-то за мое плечо, а потом вернулся ко мне.

– Тетя Челси сказала, что он заболел, – пояснил Себастьян.

– Ну разумеется, – не удивился Саймон.

– Так и есть?

– Это мы и пытаемся выяснить.

– Ты как?

Не сразу стало понятно, что тот, кого назвали Себастьяном, обращается теперь ко мне. Я попыталась ответить, но у меня пересохло в горле. Я начала пить слишком быстро, словно пыталась заполнить пустоту, образовавшуюся недавно внутри меня, и поперхнулась.

– Полегче, – сказал Себастьян.

Он продолжил говорить, но в этот момент я потеряла сознание.

Однажды утром мы поссорились, папа и я. Он только что вернулся домой и был не в настроении. Видимо, поездка прошла не очень хорошо. Мне тогда было тринадцать.

Все началось с вафель из тостера, которые были холодными.

– Ну и гадость, – сказала я и отодвинула тарелку.

– Тогда можешь приготовить сама, – предложил папа и сделал большой глоток кофе из кружки. – Или возьми что-то у меня.

На его тарелке лежали сыр фета, редиска и лепешки, и он, наверное, заранее знал, каким будет мой ответ.

– Фу, – прокомментировала я. – Кто ест на завтрак редиску?

Можно было на этом и остановиться, но я слишком рассердилась.

– Почему ты никогда не готовишь настоящую еду?

– Это настоящая еда, – ответил папа.

Он помолчал немного, а затем добавил: «Это твоя культура, Маржан».

Моя мама, американка, всегда относилась к иранской культуре с куда большим энтузиазмом, чем отец. С тех пор как она умерла, папа почти никогда не поднимал эту тему, а когда все же подобное случалось, мне всегда казалось, что на самом деле он общается не со мной. Мысленно папа говорил с кем-то другим. Думаю, так было с того самого дня, как ее не стало. Кажется, это происходило всегда. Ему, как правило, удавалось сдерживаться, но иногда что-то вырывалось наружу.

В такие моменты папин голос слегка менялся, и я чувствовала, как у меня в груди что-то сжимается. Словно я оказалась там, где мне быть не следовало, подслушивая неприятный разговор двух взрослых, но в то же время уйти не могла. Мне будто не оставляли выбора. И это всегда выводило меня из себя.

– Моя культура – вафли, – буркнула я. – Поджаренные, а не холодные. А это, – я кивнула на его завтрак, – не более чем пародия на твою культуру, Джим.

В такие моменты папа не то чтобы злился – он не терял самообладания, не начинал кричать. Вместо этого тон его становился резким, холодным и бесстрастным, словно кончик иглы для подкожных инъекций, прокалывающей кожу в поисках вены. Мне было больно, и в то же время хотелось пожалеть его. В такие моменты я видела отца насквозь и еще отчетливее понимала, насколько он на самом деле сломлен.

– Ради наших чувств, Маржан, мир не замирает на месте, – произнес он.

Его английский был бы безупречен, если бы не акцент, из-за которого гласная «у» в слове «чувств» звучала дольше и протяжнее, а буква «р» в слове «мир» не была такой звучной.

– Мир ничего тебе не должен. И меньше всего – объяснений.

Договорив, он снова отпил кофе и не сказал больше ни слова. Я попробовала дожарить вафли и сожгла их. На вкус вышло ужасно, и я весь день злилась.

После школы я раздраженно покрутила педали велосипеда в сторону клиники. Я всегда бывала там после уроков, независимо от настроения, – даже злясь на отца, я все равно любила проводить время с животными. Зайдя внутрь, я увидела, что вестибюль был полон людей, смотровые пустовали, а процедурный кабинет погрузился в хаос бурной деятельности.

– Немецкий боксер наелся крысиного яда, – сообщила одна из фельдшеров, проходя мимо меня со стопкой только что продезинфицированных полотенец.

Я заперлась в пустующем отцовском кабинете и начала делать домашнее задание. Через некоторое время туда вошел одетый в белый халат папа. Его волосы растрепались чуть сильнее обычного, сам он выглядел немного более измученным, чем всегда.

– Пошли со мной, – произнес он.

Папа провел меня по коридору и остановился у дверей третьей смотровой.

– Открывай дверь медленно, – тихо сказал он. – И закрой ее за нами.

Свет внутри был тусклым, со смотрового стола донесся тяжелый вздох: «Уф». Мгновение спустя он повторился. На столе лежала сука немецкого боксера, глаза ее были полузакрыты, язык свисал изо рта. Она была подключена к капельнице.

Папа, стараясь не издавать ни звука, выдвинул стул и поставил его рядом со столом. Он осторожно присел и кивнул мне, чтобы я принесла еще один стул и присоединилась к нему.

– Она отравилась стрихнином, – прошептал папа, когда я села рядом с ним. Он бросил на меня взгляд, удостоверяясь, что я слушаю. – Мы вызвали у нее рвоту, дали ей активированный уголь и седативный препарат. Итак, – папа на секунду замолк, не сводя глаз со спящей собаки, – каковы наши дальнейшие действия?

Он меня проверял.

Я задумалась на мгновение. Отравление стрихнином вызывает у собак мучительные судороги, которые без своевременной медицинской помощи становятся смертельными. Папа сделал все, что мог, пытаясь помочь отравленной собаке. Теперь нам нужно было…

– Теперь мы наблюдаем, – сказала я. – Ждем, не появятся ли судороги.

– Хорошо, – одобрил он. – А если начнется припадок?

Я на минуту задумалась.

– Увеличим дозу седативного средства? – предположила я.

– Очень хорошо, – похвалил папа. – А зачем тут темно и мы шепчемся?

– Потому что… – начала я, надеясь, что ответ найдется сам.

Когда этого не произошло, отец закончил мысль за меня.

– Потому что яркий свет и громкие звуки могут спровоцировать приступ.

– С ней… – начала я.

– Мы приехали вовремя, – ответил папа, и казалось, что в его голосе слышится облегчение.

Потом мы сидели, прислушиваясь к дыханию собаки, наблюдая, как поднимается и опускается ее грудь.

Уф.

Уф.

Уф.

– Мир не должен тебе никаких объяснений. В отличие от меня. Когда ты будешь готова, я все тебе расскажу.

– Может быть, для этого нужно просто побольше практики.

Мы находились в кабинете дальше по коридору от большого зала. Я лежала на узкой кушетке, чувствуя, как ко мне возвращаются сознание, силы и равновесие. Парень по имени Себастьян, на вид мой ровесник, стоял у окна, засунув руки в карманы, и смотрел на сад. Я предположила, что он помогал нести меня в кабинет, но постеснялась спросить. Саймона нигде не было видно.

– Я могла бы согласиться, – произнесла я, – если бы знала, что вообще имеется в виду.

– Тебе получше?

– Немного. Где Саймон?

– Думаю, разговаривает с начальством моей школы. Надеюсь, он подтвердит то, что сказал им я.

– Саймон тебе…

– Дядя, – закончил он. – Я учусь в школе-пансионе, но когда услышал, что Киплинг болен, то… не мог не приехать.

Себастьян вскинулся, словно только что вспомнил что-то, затем быстро пересек комнату, подошел к столу, на котором стоял кувшин, налил воды в стакан и протянул его мне. На этот раз я пила медленно и, закончив, поняла, что могу сесть.

Мои нервы все еще звенели от удивления, смятения и боли. То, что я чувствовала, уже прошло, но в костях осталось гулкое эхо этих ощущений. Прислушавшись к себе, я поняла, что дышу осторожно, ожидая, что в любой момент меня охватит знакомый жар.

Себастьян сел напротив меня. Он был высок, и выбранное кресло оказалось ему мало. У него были ужасно длинные ноги, поэтому колени задирались чересчур высоко, мешая спокойно положить руки. В общем и целом Себастьян напоминал вялый веснушчатый крендель с неряшливой рыжеватой стрижкой, как будто собрался в первый класс. Он, должно быть, всегда был слегка неловок, но это лишь добавляло ему очарования. Себастьян как будто весь состоял из локтей и коленей, но лицо его было таким выразительным и живым, что забирало все внимание на себя, словно луч прожектора. Таким я увидела Себастьяна в первый раз.

– Что именно там произошло? – спросил он. – Если ты не против ответить.

– Точно не знаю что… – ответила я.

Глупо было рассказывать о своих ощущениях.

Я почувствовала Киплинга.

В этот момент вошел Саймон.

– А, вы очнулись, – сказал он. – И уже познакомились с моим непутевым племянником.

Он бросил на Себастьяна укоризненный взгляд.

– И я бы поступил так же еще раз, – вызывающе сказал он, вставая. – Ради Киплинга.

– В этом я не сомневаюсь, – согласился Саймон. – Но в следующий раз тебе понадобится оправдание получше. Больные бабушки вызывают слишком много вопросов. Нам нужно стараться не привлекать внимания такого рода.

– Что ты им сказал? – поинтересовался Себастьян.

– Что ты нагло соврал, – ответил Саймон. – Что ты дрянной мальчишка, который уже завтра вернется в школу, и вся семья, включая твою совершенно здоровую бабушку, в ужасе от твоего поведения.

– Завтра? – с тревогой переспросил Себастьян.

– Скажи спасибо, что я не отправляю тебя назад сегодня вечером.

Он повернулся ко мне, и суровость на его лице сменилась надеждой и мольбой.

– Теперь расскажите мне о Киплинге.

Я сделала глубокий вдох, наслаждаясь отсутствием боли в легких. Этим папа и занимался? Это и была его работа?

– Он страдает, – произнесла я.

Лицо Саймона вытянулось. Я задумалась, как справился бы со всей этой болью мой отец. Я представила, как он подходит к Киплингу с иглой в руке, шепчет ему, чтобы тот не волновался; говорит, что еще немного нужно потерпеть, но потом агония и немощь отступят, исчезнут навсегда.

А потом…

Нет, это неправильно.

– Ему нужны обезболивающие, – сказала я. – А еще питательные вещества. Если он не может есть, поставьте капельницу. Сделайте рентген, МРТ, возьмите анализы крови и образцы кала. Потом нужно будет лечить все обнаруженные заболевания.

Слова казались пустыми: они извивались так, словно в моем желудке были угри и мне необходимо было выплюнуть их как можно скорее, не позволив себя укусить. Я ни разу не посмотрела на Саймона и Себастьяна, пока не закончила говорить и на ковре не оказались все скользкие слоги до последнего. Когда я наконец взглянула на них, то почти ждала увидеть на их лицах отвращение.

Увидев вместо этого облегчение, я тоже успокоилась.

– Значит, это излечимо, – вымолвил Саймон. – Получается, ему все-таки можно помочь.

– Возможно, ему станет лучше, – подтвердила я.

Снова угри.

– Вы сможете помочь? – спросил Саймон. – Сделать… то, что порекомендовали?

– Я все еще хожу в школу, – напомнила я.

Секунду Саймон хранил молчание.

– Разумеется, – сказал он. – В таком случае мне придется найти другого врача.

Саймон удовлетворенно кивнул.

– Пожалуй, мне стоит заняться делами.

Мужчина повернулся и вышел из комнаты.

Себастьян, оставшись стоять, смотрел на меня еще мгновение, а потом вышел вслед за дядей. Я услышала, как они вполголоса переговариваются в холле. С большим трудом я поднялась и подкралась к открытой двери, стараясь разобрать разговор.

– Позволь мне остаться еще хотя бы на одну ночь, – просил Себастьян. – Я хочу побыть с ним.

– Ему нужен отдых, – возразил Саймон. – Когда Киплингу станет лучше, ты сможешь проводить с ним столько времени, сколько захочешь. Может, мы даже соберемся всей семьей, чтобы отпраздновать его выздоровление.

– Но…

– Никаких «но», – прервал его Саймон. – Ты и так вызвал достаточно подозрений. Больная бабушка… Серьезно?

Я выглянула в холл. Себастьян опустил голову: казалось, он собирался уйти, но что-то его остановило.

– А если она ошибается? – спросил он. – Вдруг ему не станет лучше?

Угри, угри, угри.

– Не думай об этом, – сказал Саймон слишком поспешно. – Киплинг сильный. Он поправится. А мы пока должны продолжать жить своей жизнью – это единственный способ уберечь его.

– Мы могли бы сделать для него больше, если бы нам не приходилось держать все в тайне, – возразил Себастьян, в его голосе звучала безысходность.

– Ты расстроен, – произнес Саймон. – Киплинг много значит для всех нас. Мы проследим, чтобы у него было все необходимое.

Себастьян еще мгновение свирепо смотрел на дядю, а потом пошел обратно в комнату, где они оставили меня. Я прокралась обратно к кушетке и легла. Когда Себастьян вошел, в его глазах все еще горела ярость, но он сделал глубокий вдох, успокоился и сел в кресло.

– Киплинг не домашнее животное, – сказал Себастьян. – Он нам не принадлежит и мог бы уйти в любое время, но выбрал нас. Киплинг доверял нам на протяжении сотен лет. С ним все будет в порядке?

Мне не хотелось еще одной порции угрей, поэтому я просто беспомощно кивнула, надеясь, что смогу убедить его.

– А как дела у тебя? – спросил Себастьян через мгновение. – Ты в порядке?

Когда я посмотрела в его голубые глаза и не увидела там ничего, кроме сочувствия, что-то во мне сломалось.

Я не плакала, когда умер папа, ни на похоронах, ни после. Слезы так и не пришли. Но здесь и сейчас, в этом незнакомом месте, рыдания появились ниоткуда. Их было невозможно остановить, и я могла только сидеть и плакать, как маленькая и глупая девочка, совсем запутавшаяся в себе. Я даже не знала, о чем именно плакала: об отце, о странном и прекрасном звере в соседней комнате, о несправедливости всего происходящего, отдающейся бесконечным эхом из вереницы вопросов: «Почему, почему, почему».

– Бывало и лучше, – всхлипнула я, вытирая глаза и понемногу успокаиваясь.

Себастьян по-прежнему смотрел на меня, и, к моему удивлению, он, казалось, не испытывал отвращения к моим рыданиям.

– Не хочешь выйти немного подышать? – спросил он.

По всей территории поместья были проложены прогулочные дорожки. Себастьян повел меня через розовый сад и поле, предназначенное для какой-то неизвестной мне игры на газоне. Пока мы шли, он сыпал фактами из истории поместья: вот это крыло достроили в 1836 году, этот фонтан был подарком короля Георга, а эти витражи делали во Фландрии с использованием химикатов, которые сводили людей с ума.

– Откуда ты все знаешь? – спросила я.

– Моя семья очень серьезно относится к своей истории, – объяснил он. – Я думаю, отчасти потому, что один из ее членов видел все своими глазами.

– Я слышала, что ты сказал, – призналась я. – В холле.

Себастьян, казалось, смутился.

– Я не имел в виду…

– Все в порядке, – успокоила его я. – Я и правда не знаю, как со всем этим справляться. Вам нужно обратиться к кому-то еще.

– Он не согласится, – ответил Себастьян. – Саймон верит… во что-то. Когда дело касается Киплинга, он считает, что все нужно делать определенным образом, иначе договор будет нарушен.

– Какой договор?

Себастьян рассмеялся.

– По мнению некоторых членов семьи, именно Киплинг дал нам все, что у нас есть. Они считают, что он выбрал нас, потому что мы оказались этого достойны, поэтому нам нужно жить так, как и раньше, иначе он уйдет и заберет с собой всю нашу удачу.

– Но ты так не думаешь.

– Для меня, – сказал Себастьян, – Киплинг – это член семьи. Мы даем ему еду и пристанище, потому что он один из нас. Ничто иное не имеет значения.

В конце спортивного поля была старая каменная стена, похожая на те, которые я видела, когда мы подъезжали. По другую сторону начинался пологий зеленый склон, а за ним – густой лес c невысокими деревьями. Мы спустились по склону и вышли к журчащему ручью. В неглубокой заводи мелькали, то выплывая на свет, то прячась в тени, крошечные рыбки.

Последние три недели мне приходилось тяжелее, словно я оказалась на другой планете, где гравитация была гораздо сильнее. Теперь я жила в новом чужом мире: мне казалось, что за одну минуту проходило десять, и, когда я заглядывала слишком далеко вперед, от всего этого невероятно тяжелого времени у меня ломило кости. Из-за этого я старалась не отрывать взгляда от земли, следила за своими шагами и не особо беспокоилась о том, что будет после.

Однако здесь, в прохладный пасмурный полдень, недалеко от поместья Стоддардов, вдали от всего, что я знала, время снова стало легче. Я видела все дальше и яснее, и смотреть в будущее теперь было не так уж больно. Я поняла, что мне, наверное, стоит вернуться в школу и продать клинику, пока она совсем не разорилась. Может быть, кто-то другой управится с ней лучше.

– Есть ведь и другие, – сказал Себастьян. – Как Киплинг. Мы, полагаю, не единственные твои клиенты.

– Понятия не имею, – призналась я.

– Ты, наверное, не смогла бы мне сказать, даже если бы и знала, – предположил он.

– Мой отец никогда не рассказывал мне об этом.

– Конечно, – сказал Себастьян и сделал паузу. – Прости. Я не знал твоего отца, у меня есть только моя семья. Все эти тайны и ложь, я их терпеть не могу. Может быть, твой папа просто хотел уберечь тебя от этого.

– Уберечь?

– Мы, Стоддарды, с детства учимся лгать, хранить секреты. Иногда мне хочется рассказать о Киплинге всему миру. Он – настоящее чудо, так зачем прятать его от других? Но все, вероятно, не так просто, да?

Себастьян вздохнул.

– Так или иначе, дядя прав, мне следовало быть осторожнее. И все-таки жаль, что он не выбил мне еще пару деньков.

Он поднял камешек и швырнул его в воду, рыбки бросились в разные стороны крошечным переливчатым фейерверком. Холодный воздух наполняло нежное, успокаивающее журчание ручья.

– Это лес Киплинга, – сообщил Себастьян, кивая на деревья.

Я попыталась представить грифона, бродящего по этому лесу, а рядом с ним – Себастьяна, который был совсем еще ребенком. На губах у меня появилась улыбка.

– Каково это? – спросила я. – Расти с грифоном?

– Другой жизни я не знаю, – сказал Себастьян. – Он всегда здесь. Возвращаясь в поместье, ты знаешь, что увидишь его. Хранить такой секрет тяжело, но он сближает семью.

– Мне это знакомо.

– Да уж, представляю, – согласился он.

Что бы Себастьян ни имел в виду, о чем бы ни подумал, он, скорее всего, ошибался, но в тот момент мне не хотелось его поправлять. Даже если Себастьян считал, что тайна, которую мы с отцом хранили в нашей крошечной семье, роднила меня с ними, она не могла сравниться с тем удивительным секретом, который хранили близкие Себастьяна на протяжении стольких лет. Наша тайна была гораздо менее значимой и приносила лишь смятение и разочарование – просто у меня был непредсказуемый, ненадежный отец-одиночка. Он, возможно, и любил меня, но это не мешало ему без объяснений исчезать на несколько дней подряд, не оставляя какой-либо возможности с ним связаться. Себастьян ничего из этого не знал, но все же понимал меня лучше, чем любой из моих друзей.

И возможно, я тоже неплохо его понимала.

– Себастьян? – позвала я.

Когда я произнесла его имя в первый раз, оно вызвало мысли о крошечном замке на каком-нибудь холме – безопасном, надежном и полном тепла.

– Что такое?

Он смотрел на меня, лицо его было ясным и беспечным.

Что-то знакомое, изорванное, настоящее парило прямо у меня перед глазами – блестящая прореха в ткани Вселенной, молившая, чтобы ее увидели, чтобы о ней сказали. Я замечала ее и раньше, когда прикоснулась к Киплингу. Мне хотелось, чтобы ее увидел и Себастьян, хотелось, чтобы он знал, но, что бы это ни было, оно находилось слишком близко, казалось слишком ярким, слишком изломанным, и все, что я пыталась сказать, просто превратилось в угрей, снова наполнивших мой желудок.

Я пожала плечами.

– Я устала.

Он бросил на меня подозрительный взгляд, пытаясь угадать не произнесенные мной слова. Я слабо улыбнулась ему и отвела глаза. После долгой паузы Себастьян сдался и вернулся к созерцанию деревьев.

– Ты можешь остаться у нас, если хочешь, – произнес он. – Места предостаточно.

Я очень хотела пообщаться с ним еще. Мне необходим был тот, кто понимал бы меня и не говорил загадками. Я нуждалась в этом.

Однако оставаться мне не хотелось: мысль о возвращении в особняк, о еще одной встрече с Киплингом заставляла мир дрожать, подобно ряби на пруду. Я хотела оказаться подальше отсюда, вернуться домой.

– Может, в другой раз, – сказала я. – Для меня все это очень непривычно.

Себастьян понимающе улыбнулся, но я видела, что он немного разочарован.

– Я надеюсь, мы будем поддерживать связь, – сказал он. – Не так часто можно откровенно поговорить с кем-то, с кем я не состою в родстве.

– Пока ты единственный человек, с кем я вообще могу об этом поговорить, – ответила я. – Так что согласна на сеанс предельной откровенности.

Себастьян улыбнулся мне. Казалось, он хотел добавить что-то еще, но промолчал.

Когда мы вернулись в поместье, Саймон вручил мне чек на сумму куда большую, чем я заслуживала. Он настаивал, что это была оговоренная ставка, и в конце концов я согласилась. Машина доставила меня в отель при аэропорту, и большую часть ночи я провела, меряя шагами номер под шелест дождя за окном.

Я испытала самые разные эмоции, с тех пор как пришла домой три недели назад и узнала о том, что папа умер. Шок, неверие, вина, гнев – я очень сильно злилась. Но эти чувства не были столь простыми и искренними, как те слезы, которые хлынули у меня из глаз в поместье Стоддардов. Теперь же, когда их больше не было, я чувствовала себя опустошенной, словно что-то внутри меня надломилось и теперь испытывало голод. Я ощущала это в груди, под ребрами, под родимым пятном в форме полумесяца прямо над сердцем. Грусть была правильной; она казалась естественной и искренней, приносила утешение, в отличие от всего остального, что я чувствовала за последние три недели. Однако у меня не получалось вернуть это чувство – я ощущала лишь растерянность и злость и ничего не могла с этим поделать.

Глава 5. Зорро

В ту ночь, вернувшись домой, я долго стояла под дверью папиной спальни, гадая, какие секреты могут скрываться за ней. Существовали ли другие животные, подобные Киплингу? Семьи, подобные Стоддардам? Сколько их было? Где они жили? Что это были за животные? Получилось бы у меня установить с ними такую же связь, как с Киплингом? Когда я была маленькой, отец рассказывал мне десятки историй. Сколько из них было правдой? И самый важный вопрос – тот, при мысли о котором живот ухал куда-то вниз: «Почему он ничего мне не говорил?»

Дрожащими руками я потянулась к дверной ручке, но остановилась прежде, чем мои пальцы коснулись латуни.

Неужели он и правда думал, что я не смогу сохранить еще один секрет?

Я адресовала свои гневные вопросы двери и тому, что было за ней, словно она была призраком моего отца и могла ответить мне, открывшись по собственной воле. Этого, конечно, не произошло.

«Ладно, – подумала я. – Я тебе покажу. Покажу, как умею хранить секреты».

Через два дня после возвращения из Англии я села на велосипед и поехала в школу, прокравшись на первый урок уже после его начала. Моя лучшая подруга Кэрри, сидевшая за первой партой, обернулась и одарила меня универсальным выражением лица, означавшим: «Какого черта, Маржан?» Я это заслужила, потому что после смерти отца вела себя словно призрак. Я как можно лучше молча изобразила извинение, и Кэрри бросила на меня короткий испепеляющий взгляд, который тотчас сменился искренним и теплым. «Ты в порядке?» – безмолвно спрашивала она. Я показала ей большой палец, а потом неопределенно помахала рукой, и жестами мы договорились встретиться после занятий.

Кэрри Финч была первой, с кем я подружилась в средней школе. В начале шестого класса, когда каждый пытался найти свое место, мы оказались с ней за одной партой на классном часе миссис Ашерман. Прежде всего я обратила внимание на безукоризненную аккуратность Кэрри. Все было так, как и должно быть: и ее светлые волосы, заплетенные в тугую косу, и золотистый загар, оставшийся после летних каникул, и даже ее привычка убирать рюкзак под стул. Она начала делать заметки, едва классный час начался, и еще до его конца умудрилась исписать целую страницу. Почерк у нее был мелкий, летящий и аккуратный. Сама я никогда не делала конспектов и не видела, чтобы мои ровесники так старательно слушали на уроках, тем более на классном часе. Я была очарована.

Отец Кэрри был профессором Калифорнийского университета в Беркли, а мама работала администратором в больнице. Ее брат Кайл, застенчивый мальчик, тоже оказался в классе миссис Ашерман. Финчи жили в большом светлом доме недалеко от университета, на каникулах ездили в Йосемитский национальный парк и на Гавайи и приглашали людей на званые ужины. Все это казалось мне чрезвычайно необычным.

Когда первый урок закончился, Кэрри крепко меня обняла. Руки у нее были ужасно длинными – одно из немногих ее несовершенств, из которого, впрочем, она тоже извлекла максимальную пользу. Кэрри с первого года старшей школы входила в школьную команду по плаванию, а объятия ее всегда были крепкими.

– Я так беспокоилась о тебе, Маржан, – воскликнула она. – Я боялась, что тебя куда-нибудь отправят и мы с тобой больше никогда не увидимся.

Кэрри всегда с пугающей легкостью придумывала наихудшие сценарии развития событий.

– Извини, медвежонок, – сказала я. – Последние несколько недель выдались странными.

Мгновение спустя к нам присоединилась Грейс Йи, которая выбежала из дальнего конца коридора и чуть не сбила меня с ног. Грейс была самой низкой из нас троих. Делу не помогала даже пышная с выстриженными висками прическа в стиле Элвиса, с которой она появилась в первый день учебы. Рост, впрочем, не мешал тому, что именно Грейс всегда замечали первой. У нее был громкий резкий голос, разрезающий фоновый шум подобно отточенному скальпелю, а ее манера ходить – и даже просто стоять на месте, – казалось, создавала вокруг нее поле с электрическими зарядами. А еще Грейс всегда носила яркие цвета: сегодня на ней были зеленая толстовка на молнии и кеды в тон.

– Мы скучали по тебе, балда, – сказала она, ударяя меня по руке кулаком. – Неужели так трудно ответить на сообщения?

– Мне просто нужно было немного времени, Джи, – ответила я Грейс.

Именно благодаря ей мы подружились. В тот первый день шестого класса на консультации она умудрилась оказаться в одной группе со мной и Кэрри. Грейс сделала это главным образом потому, что нам обеим было мучительно любопытно, как и зачем Кэрри сумела сделать столько записей во время такого небогатого на события классного часа. Разница заключалась в том, что она, в отличие от меня, не побоялась спросить.

Когда Кэрри объяснила, что ничего не могла с собой поделать, ведь ей было действительно плохо, если она не записывала за учителем каждое слово, Грейс немедленно заявила, что теперь мы трое – учебная команда.

– Ты, – сказала она Кэрри, – проследишь, чтобы мы не пропустили ничего важного.

В тот день мы узнали две вещи. Во-первых, красивая и идеальная Кэрри на самом деле очень волновалась внутри. Во-вторых, с Грейс Йи было невозможно спорить.

Прозвенел звонок к началу следующего урока, и мимо нас пробежала болтающая стайка мальчиков-первогодок.

– Стойте, – скомандовала Грейс, не дав нам разойтись в разные стороны. – Куда вы?

– Химия, – отчиталась Кэрри.

Я призадумалась. В последний раз я вспоминала свое расписание три недели назад.

– Кажется, испанский.

Грейс огляделась по сторонам. Коридор начал пустеть.

– Поздравляю, – сказала она. – Вы обе ошибаетесь. Следующий урок – бабл-ти. За мной.

У Кэрри вырвался встревоженный всхлип. Я почти не сомневалась, что Кэрри вся покрылась бы сыпью, прогуляй она урок, но было ясно, что в этом случае именно так она и сделает.

– Не могу, Джи, – сказала я. – Не сегодня. Нужно сначала разобраться с администрацией. Нельзя же убеждать их не снижать мне оценки и в то же время прогуливать.

Кэрри вздохнула с облегчением, а Грейс поморщилась.

– Ну и зануды вы обе, – прокомментировала она, надменно развернулась на каблуках и потопала прочь, сделав вид, что очень рассердилась. Впрочем, Грейс бросила через плечо: «Обедаем на улице», не ожидая ответа.

На ланче мы с Кэрри и Грейс сели во дворе школы. День был солнечный, поэтому на улице оказалось много народу. Все гуляли, сбившись в группки, смеялись, кричали, сидели в телефонах. Стайка ребят из драмкружка сгрудилась вокруг девочки, играющей на укулеле и поющей песню из репертуара Холзи. Несколько мальчиков – в одного из них Грейс была влюблена с начала старшей школы – гоняли туда-сюда футбольный мяч. День казался совсем обычным.

Кэрри ела нарезанную толстыми ломтиками куриную грудку, запивая ее холодным эспрессо из баночки. У Грейс с собой была холодная острая лапша с овощами, приготовленная ее мамой накануне. Я же обедала белым хлебом с арахисовым маслом, пока это не заметила Грейс.

– Исключено, – отрезала она.

Уже через секунду моим обедом стала холодная острая лапша с овощами, сделанная мамой Грейс вчера вечером.

– Как бы там ни было… где тебя носило? – спросила Грейс, разглядывая мой сплющенный сэндвич с зачарованным отвращением.

– Я была дома, – сказала я. – И в клинике. Которой, кстати, я теперь владею. Вот здорово-то.

Такого ответа было недостаточно, и я это явственно ощутила.

– Я постепенно привожу жизнь в порядок. Я вовсе не пыталась отгородиться от вас – просто не была готова к этому, – я кивнула в сторону школы и поросшего травой поля, – до этого момента.

– Я представить не могу, через что ты прошла, – сказала Кэрри.

Она покачала головой и посмотрела на траву. Мне показалось, что у нее на глазах наворачиваются слезы.

– Серьезно, девочки, – уверила я. – У меня все нормально, правда.

– Они нашли убийцу? – спросила Грейс.

У меня появилось предчувствие, что она будет задавать этот вопрос каждые несколько дней, пока не получит положительный ответ.

– Еще нет, – ответила я.

У них даже нет никаких зацепок.

Я попыталась припомнить, встречалась ли хоть одна из подруг с моим отцом. Грейс, кажется, разок-другой заходила в клинику? Или, может, отец однажды приехал забрать меня со школьных танцев? Я всегда старалась отделить папу от остальной части своей жизни. Я боялась, что он все испортит своими серьезностью, печалью или просто слишком странным поведением.

– Хочешь поговорить о нем? – отважилась предложить Кэрри. – Ну, если тебе станет от этого полегче.

Я и правда хотела о нем поговорить, но не могла рассказать Кэрри и Грейс о том, что меня тревожило.

Мне вспомнилась одна история, но я не произнесла ни слова. Грейс сочувственно положила руку мне на плечо. В этот момент наш пикник прервал прискакавший футбольный мяч. Следом подбежал предмет обожания Грейс, извиняясь перед нами всеми и перед Грейс в частности, из-за чего она залилась краской. Мы рассмеялись, беседа продолжилась, но история так и засела у меня в голове.

Стояло летнее утро, мне было одиннадцать лет. Папа только что вернулся из очередной поездки. Кажется, в тот раз он уезжал ненадолго, но любые его отлучки заставляли меня чувствовать одно и то же: злость, одиночество и страх.

Прошлую ночь мы провели за игрой в карты. Когда я была маленькой, папа научил меня персидской карточной игре под названием «Пасур». Мы играли не очень часто, но все же проводили несколько партий время от времени, когда кто-нибудь из нас доставал колоду. Она была самая обычная, но мой папа называл масти и лицевые карты персидскими названиями и подсчитывал очки на фарси. Каким-то образом из-за этого все карты казались другими.

Папа тоже был другим. Когда мы играли, он словно перемещался в иное пространство или время. Возможно, он возвращался в Иран или вспоминал мое детство, а быть может, отправлялся еще куда-то, в то место, о котором никогда не говорил. Где бы папа ни оказывался, надежды и радости там было явно больше, чем в той реальности, где он жил обычно.

В ту ночь, ложась спать, я чувствовала себя в безопасности. Мне больше не было одиноко. Проснувшись следующим утром, я увидела на стуле записку, написанную папиным почерком, четким и угловатым: «Ушел на работу пораньше. Не хотел тебя будить. Папа».

Грудь сдавило. На меня вновь нахлынуло все, что я испытала в его отсутствие, но в этот раз эмоции были сильнее. Я никогда еще не чувствовала такие злость, одиночество и страх. В тот день мне стало ясно, что это никогда не закончится. Все останется по-прежнему и никогда не изменится к лучшему.

Я разорвала записку, пинком опрокинула стул, хлопнула дверью комнаты и спустилась вниз.

Я стояла на кухне, в душе царили хаос и ощущение опасности, а под всем этим была пустота, словно в центре моего сердца просверлили черную дыру, которую нужно было обязательно заполнить. Где-то в глубине души чего-то не хватало – чего-то важного, необходимого.

Тогда я и начала готовить сэндвичи.

Я нарезала целую буханку белого хлеба, а потом намазала на каждый ломтик столько арахисового масла, сколько смогла. Ничего другого готовить я не умела. Я сложила сэндвичи друг на друга, сплющила их и засунула обратно в пакет для хлеба. Пакет я положила в рюкзак, закинула его на плечи и ушла, не зная, куда собираюсь отправиться.

На следующий день меня нашли в двадцати милях от дома. Мышцы ног одеревенели и болели, от сэндвичей, съеденных в таком количестве, меня тошнило. Я замерзла, растерялась, испугалась и так и не смогла найти то, что пыталась.

Мой отец подъехал за мной и отвез домой.

– Я рад, что с тобой все в порядке, – это было все, что он мне сказал.

Когда мы вернулись домой, он посмотрел на меня так же, как смотрел всякий раз, уезжая, – как будто со мной было что-то не так, и это не смог бы исправить ни один врач на свете. Думаю, он тогда не злился на меня.

Ему было стыдно.

Грейс отловила меня в конце учебного дня, когда я уже направлялась к выходу, и схватила под руку.

– Мы идем к Медвежонку, – объявила она. – Отказ не принимается.

Мы очень любили собираться в гостиной Кэрри. Там было тепло, чисто и полно уютных местечек, где я могла плюхнуться, открыть рюкзак, поставить ноутбук на зарядку и подключиться к сети вайфай ТимФинч (пароль Fringilla216). У Финчей всегда оказывались разные вкусности, а холодильник был забит баночками фруктовой сельтерской воды. А еще в этом доме неизменно радовались гостям. У меня все было с точностью до наоборот.

– Не знаю, Джи, – сказала я. – Я собиралась пойти в клинику.

– Да брось, – сказала Грейс. – Тебе все равно нужно познакомиться с Китом.

О Ките Грейс начала болтать без умолку за несколько недель до смерти моего отца. Это был старенький «Субару» универсал с пробегом в двести тысяч миль, который родители Грейс собирались подарить ей на шестнадцатилетие, которое…

– Черт! – воскликнула я, останавливаясь как вкопанная. – Я пропустила твой день рождения!

– Ты пропустила всего лишь небольшой ужин, – успокоила меня она. – Не переживай. Но теперь я смогу сыграть на твоем чувстве вины и заставить тебя пойти с нами, потому что, боже, Мар, поверить не могу, что ты пропустила мой день рождения!

Кит как-то умудрялся быть округлым и похожим на коробку одновременно, его фары, казалось, щурились, а решетка радиатора хмурилась. Он был длинным и низким, словно пытался проскользнуть под машиной побольше. Внутри тоже было тесновато, а серая обивка истерлась и потрескалась. И все же машина была машиной, тем более из нас троих водительские права получила только Грейс.

На всякий случай я позвонила в клинику, и Доминик заверил меня, что они прекрасно справятся и сами.

– Сходи повидайся с друзьями, – сказал он. – Фельдшеры подметут вестибюль, а я пополню запасы медикаментов и выключу свет. Все в порядке.

Мой велосипед легко поместился в багажник Кита. Кэрри, самая длинноногая из нас, вызвалась сесть на заднее сиденье, хоть там и было тесновато. Когда мы все пристегнулись, Грейс, желая нас повеселить, задним ходом выехала с парковки чуть быстрее положенного, и мы все рассмеялись. Затем мы опустили стекла, потому что внутри Кита пахло плесенью. К тому же было здорово ехать куда-то с лучшими друзьями в машине с опущенными стеклами. Через несколько минут мы подъехали к дому Кэрри.

– С возвращением, Маржан, – сказал отец Кэрри, увидев меня. – Рад тебя видеть.

Я ждала, что он спросит меня о папе или скажет, что ему жаль. Когда он этого не сделал, ограничившись лишь понимающим кивком, я почувствовала облегчение. Родители Кэрри были спокойными и дружелюбными людьми и никогда не задавали никаких неудобных вопросов.

Я достала из холодильника банку малиновой сельтерской воды, уютно устроилась в кресле-качалке и разложила перед собой домашнее задание, накопившееся за время моего отсутствия. Его было много. Администрация утверждала, что мне простили несколько недель прогулов, но теперь я начала в этом сомневаться.

Кэрри, как обычно, сидела на большой напольной подушке под окном, уткнувшись в учебник грамматики суахили. До нашего знакомства она шесть лет учила китайский в школе с языковым погружением и все еще любила время от времени практиковаться с Грейс. Иногда ее родители говорили дома на французском языке, поэтому можно считать, что Кэрри знала четыре языка.

Грейс, надев наушники, решала химические уравнения с выражением мрачной решимости на лице. Она лежала на диване, сбросив обувь, постукивая пальцами ног и листая страницы с молекулярными диаграммами. В какой-то момент Грейс сняла наушники и проворчала: «Это ненастоящая химия», а потом снова включила музыку и вернулась к работе.

Мы могли сидеть так часами, погружаясь в свои задания и проекты. Сейчас, пока я находилась с девочками, мир казался почти нормальным. У меня почти получилось притвориться, что я не была только что на другом конце света, не встречалась с больным грифоном, не чувствовала то, что чувствовал он.

Почти, но все же не совсем.

Той ночью, после того как Грейс отвезла меня домой, я села на кровать и нашла в телефоне номер Себастьяна. Когда я подумала о больном и слабом Киплинге, лежащем в темном зале, то засомневалась, но потом я вспомнила о Себастьяне. Пока я рыдала, он сидел рядом со мной, а потом, когда мы гуляли по территории поместья и смотрели на лес, мне показалось, что мир стал чуть понятнее и уютнее.

Мне хотелось, чтобы стало меньше путаницы. И хотелось тепла. Но больше всего на свете я желала поговорить с кем-нибудь по-настоящему.

«Привет, – напечатала я. – Это та американка, что залила слезами всю вашу изысканную мебель».

Уставившись на только что отправленные через океан слова, я стала ждать.

Раздалось уведомление, под моим сообщением появилось еще одно.

«Надеюсь, ты наконец-то взяла себя в руки».

Я улыбнулась.

«Все еще в полном раздрае», – написала я.

«Радуйся, что тебе не придется целую неделю мыть каждый вечер по двести тарелок».

«?»

«Наказали за прогул. Бить учеников теперь запрещено, поэтому вместо этого они пытаются сгубить нас повторяющимися однообразными действиями».

Пауза. Динь. Разве могут уведомления быть многозначительными? Это прозвучало именно так.

«Как ты?»

«Я вернулась только два дня назад и уже устала от всего».

«Станет легче, – написал он. – К этому привыкаешь».

Себастьяну не нужно было ничего объяснять, он сразу понял, о чем именно я говорила.

«Сколько времени на это нужно?» – напечатала я.

«Около семнадцати лет».

«Ты нисколечко не помог, но спасибо».

«Но тебе повезло, – написал он, – у тебя теперь прямая линия с сертифицированным экспертом по вопросам хранения великих тайн».

«Вот уж повезло».

Последовала долгая пауза, и я уже начала задумываться, не переборщила ли с сарказмом. Он злится? Расстроен? Может, он решит, что я того не стою? Да и хотела ли я этого на самом деле? Если оставить Киплинга и всех связанных с ним людей в прошлом, жизнь станет проще и куда менее зыбкой.

Динь.

«Я серьезно, – написал Себастьян. – Ты всегда можешь со мной поговорить и рассказать мне все что угодно».

Я начала печатать, набрала два слова, глянула на них и передумала отправлять. Слова смотрели на меня с экрана – самое правдивое, что я когда-либо писала.

«Мне страшно».

Я долго не сводила с них взгляда, держа большой палец над кнопкой отправки. Рассказать ему? Могла ли я ему доверять?

Динь. Сообщение от Себастьяна.

«Ладно, надо идти мыть посуду после завтрака».

Я удалила написанное.

«И чтоб ни пятнышка, – ответила я. – Спасибо тебе».

Через несколько дней я снова влилась в привычный школьный ритм. На меня перестали обращать внимание в коридорах, и мне каким-то образом удалось закрыть большую часть долгов. Бывало, что я до темноты занималась с Грейс и Кэрри в гостиной Финчей. В другие дни я проводила время в клинике, разбираясь с непрошеными взрослыми обязанностями, отдающими запахом пыли. Счета поставщиков, зарплаты, арендная плата, коммунальные платежи. Один наш рентген-аппарат был на последнем издыхании, на нас висело две ипотеки. Гора задач, казалось, не уменьшалась, и всегда находилась та, у которой поджимали сроки. Никого не волновало, что единственная причина, по которой я должна была всем этим заниматься, заключалась в том, что моего отца только что убили.

Иногда, когда в клинике было мало дел, я доставала визитку, оставленную странной девушкой, – чайник со свернувшейся внутри змеей – и изучала ее в поисках подсказок. Скрытый номер телефона, не замеченный мной адрес электронной почты, какое-нибудь секретное сообщение, зашифрованное в незамысловатом рисунке. Однако визитка выглядела как обычно, и чем больше я на нее смотрела, тем больше мне казалось, что в этом нет никакого смысла.

Порой я начинала думать, что на самом деле ничего и не происходило.

Раз в неделю Кэрри, Грейс и я ходили в бабл-ти-кафе рядом со школой и разговаривали об обыденных вещах – школе, музыке и парнях. Самой горячей темой оставалась влюбленность Грейс в футболиста по имени Хоуи.

– Он так улыбался тебе на сегодняшнем собрании, – сказала Кэрри на одной из таких посиделок.

– Он всем так улыбается, – возразила Грейс. – Это ничего не значит! Маржан, скажи ей, что одна улыбка ничего не значит.

Я лишь усмехнулась и сделала глоток чая.

– Что здесь смешного? – требовательно спросила Грейс.

Наблюдать за Грейс, которая была обычно очень собранной и уверенной в себе, но теперь вела себя как Кэрри перед экзаменом, было и правда забавно. Все это продолжалось уже несколько недель, и я начала подозревать, что Грейс втайне наслаждалась этими переживаниями и вниманием.

Все было почти так же, как до смерти папы, но теперь в моей жизни появилось то, о чем я не могла рассказать; истории рвались наружу, но я не могла ими поделиться. Иногда мне хотелось закричать: «Грифоны существуют! Самые настоящие грифоны!» Мы трое как будто стали совсем крошечными, но видела это только я.

К счастью, у меня был Себастьян.

Мы болтали с ним каждый день – иногда по видео, иногда просто обменивались дурацкими сообщениями. Я сама удивлялась тому, с каким нетерпением ждала уведомлений с его именем наверху. Было невероятно приятно не осторожничать, не чувствовать во время разговора, что я скрываю добрую половину своей жизни.

– Люди не знают того, что знаем мы, и из-за этого я на них злюсь, – призналась я. – Как будто они виноваты в том, что я ничего не могу им рассказать. У тебя такое бывает?

– Постоянно, – ответил он. – Нужно научиться быть двумя разными людьми – тем, кто знает, и тем, кто не знает.

– Я как будто ненавижу ту часть меня, которая не знает, – сказала я.

– Я тоже, – подтвердил Себастьян.

Мы разговаривали по видео. Я сидела в подсобном помещении клиники, а он был в пустом читальном зале своей шикарной школы-пансиона. Под взъерошенными волосами лицо Себастьяна – немного обесцвеченное и искаженное камерой и чуть сонное – все еще было таким же выразительным и живым, каким я его запомнила с нашей первой встречи. В чертах его лица и в том, как они сочетались друг с другом, было что-то, что я никак не могла до конца удержать в голове; словно бы какая-то неразгаданная тайна, в которой я хотела разобраться. Разговаривая по видео, я могла повнимательнее рассмотреть лицо Себастьяна; при этом я не производила странное впечатление и не было ощущения, что я пялюсь. Я вглядывалась в его черты каждый раз и все же так и не смогла понять, что в них такого и почему я никак не могу отвести взгляд.

– И что ты делаешь? – спросила я. – Когда злишься.

– Иду к Киплингу, – ответил он. – И сижу с ним. Напоминаю себе, почему оно того стоит.

– Что делать тем, у кого под рукой нет грифона?

– Можешь вернуться в любое время, – сказал Себастьян.

– Ты приглашаешь меня на свидание? – поинтересовалась я.

– А ты согласна?

Себастьян улыбнулся. Он, конечно, шутил – и я тоже.

– Себастьян? – позвала я. – Как думаешь, мне можно это делать?

– Делать что?

– Общаться с тобой.

– Почему нет?

– Не знаю. Мне просто кажется, что могут быть какие-то правила или что-то вроде того. Скорее не для тебя, а для меня. Не думаю, что папа заводил дружбу с клиентами.

– Хочешь прекратить? – отозвался Себастьян. – Мне больше тебе не писать?

– Ну уж нет, – возразила я. – Думаю, если мне будет не с кем об этом говорить, я буквально взорвусь. Да и это в каком-то смысле круто. Не знать. Так даже веселее.

Он снова улыбнулся.

– Что? – спросила я. – Я что-то не так сказала?

– Ты заявила, что это весело, – ответил он. – Мне тоже так кажется.

Когда тем вечером я выходила из клиники, у меня перед глазами все еще стояли лицо Себастьяна, его улыбка и глаза. В нем по-прежнему было что-то такое, что никак не получалось понять. Я все еще слышала его голос, потрескивающий в динамике, и мне было хорошо. Я чувствовала надежду. Когда я крутила педали, направляясь домой, в груди затрепетало что-то крошечное, теплое и непонятное.

Подойдя к дому, я увидела на пороге коробку пиццы. На приклеенном к ней стикере был нарисован смайлик.

Я прокричала «спасибо» в направлении дома Франчески, в ответ мне раздался собачий лай. Я занесла пиццу в дом, намереваясь отправиться с ней в комнату и поесть там.

Ковер в коридоре на втором этаже был словно мягче обычного, и мне казалось, что я просыпаюсь от чего-то, возвращаюсь к жизни. А потом я увидела дверь в комнату моего отца – как всегда закрытую, – и во мне поднялся гнев, заглушив хорошие чувства все до единого.

Проходили недели. Абсолютно все вокруг – мои друзья, школьный психолог, с которым я несколько раз встречалась, доктор Пи, фельдшеры в клинике – считали, что рано или поздно я продам папин бизнес, но этого пока не происходило.

Я и сама не могла объяснить, почему мне было так трудно расстаться с клиникой. Я не была ветеринаром, да и дела шли очень плохо. Дэвид Джинн, бухгалтер моего отца, а теперь и мой, подтвердил это однажды вечером.

– Особых надежд не внушает, – признался он по телефону.

– Что мне делать? – спросила я.

– Избавляться от клиники при первой же возможности, – ответил Дэвид.

Он начал работать с отцом в первые месяцы после смерти мамы, странные и радиоактивные. Не так много людей готово было добровольно войти в облако смятения, которое собой представляла наша жизнь в тот год. Дэвид был единственным, кто остался с нами.

Я знала, что он прав. Обычно так и было. В то же время я, наверное, ждала, даже надеялась, что зазвонит телефон и странная девушка, которая познакомила меня с Киплингом, снова заглянет в дверь моего кабинета. Я хотела приносить пользу и желала получить еще один шанс.

Однако в следующий раз пришла не она.

– Первым делом тебе нужно знать, что я ведьма.

Это было первое, что сказала мне Мэллорин Мартелл, после того как представилась. В вестибюле не оказалось никого, кроме нас двоих и Доминика, который разговаривал по телефону. Три дня назад был Хеллоуин, а с тех пор как я встретила Киплинга, минуло уже почти два месяца. За все это время не произошло ничего хоть немного необычного, но в один прекрасный день я зашла в клинику после уроков и обнаружила, что в вестибюле меня ждет девочка, тайком таская из вазы на стойке регистрации остатки хеллоуинских конфет.

Мэллорин Мартелл выглядела словно помесь непоседливого щенка и эмо-подростка. На ней были футболка с Тоторо, выцветшая джинсовая куртка, черные легинсы и зеленые мартинсы. С одного плеча устало свисал старый рюкзак, усеянный нашивками с потертыми колдовскими символами, нарисованными фломастером. У девочки были вьющиеся светло-русые волосы, непокорная челка и теплые ореховые глаза, которым даже обилие дымчатых теней для век не мешало ярко блестеть. У ее ног спокойно стояла картонная переноска для кошек, из которой не доносилось ни звука. У меня перехватило дыхание. Это то, чего я ждала? Она одна из них? Может, это мой шанс? Не сказав больше ни слова, я жестом пригласила девочку в офис.

Как только мы вошли, она поставила переноску на пол. Изнутри ненадолго послышалось шебуршание какого-то пушистого зверька, который явно устраивался поудобнее в узком пространстве, но у меня не получилось ничего разглядеть через маленькие отверстия для дыхания.

– Ведьма, – сказала я, закрыв за нами дверь.

– Зато не злая, – ответила она со смехом. – Не переживай.

Я тоже попыталась рассмеяться, но не была уверена, что поняла шутку.

Злые ведьмы существуют? Мне и правда стоит переживать?

Существовало два варианта: я говорила либо с ведьмой, либо с сумасшедшей. Кем бы ни была эта девчонка, в кошачьей переноске в любом случае кто-то сидел, и мне хотелось знать, кто именно.

– Так там, э-э, твой черный кот? – спросила я.

Вопрос оказался неудачным.

Лицо Мэллорин помрачнело, улыбка исчезла, а глаза потускнели от усталости. Я могла поклясться, что она застонала от разочарования.

– Ну конечно, – сказала девочка, – у каждой ведьмы должна быть черная кошка.

– А разве нет?

– Нет, – она свирепо посмотрела на меня. – Не у всех нас есть черные кошки. Не все из нас летают на метлах. А еще мы не всплываем на поверхность, когда нас топят. Я развеяла твои стереотипы?

У меня возникло ощущение, что для нее этот разговор происходил не впервые. Не успела я и слова сказать, как выражение лица Мэллорин смягчилось.

– Извини, – произнесла она. – Это было грубо с моей стороны. Неделя выдалась тяжелой. И для меня, и для Зорро.

– Зорро – это…

– Мой фамильяр, – пояснила девочка.

Должно быть, на моем лице отразилось замешательство, потому что она понимающе кивнула и терпеливо продолжила:

– Творить магию в одиночку невозможно – ее сила слишком велика. Чтобы установить связь с эфиром, нужен духовный медиум.

– Духовный медиум, – повторила я.

– Ага, поэтому нужно призвать фамильяра. Это первое серьезное заклинание в карьере ведьмы, что-то вроде посвящения или… или выпускного экзамена без права на пересдачу. Ты получаешь все или ничего, другого варианта нет. Дается всего один шанс, и облажаться нельзя, иначе все закончится. Если призвать фамильяра не получилось, то все двери закрываются и никогда уже не получится творить магию. Но если заклинание сработает, то это значит, что тебя избрали и ты действительно оказалась ведьмой.

Когда Мэллорин говорила, все в ней словно танцевало. Ее руки двигались, светлые локоны над мерцающими глазами подрагивали, на розовых щеках то появлялись, то исчезали крошечные ямочки.

– Избрали, – повторила я. – Кто должен тебя избрать?

– Ну, во-первых, фамильяр. Но играют роль также более могущественные силы – духи, которые обитают за завесой мира, в эфире. Они должны принять тебя, а если не примут, то фамильяр не придет, и никакой тебе магии.

– Но тебя приняли.

– Да, – подтвердила она с гордостью.

Ее рука осторожно легла на переноску.

– Откуда ты все это знаешь? – спросила я.

Мэллорин ухмыльнулась, сняла с плеча рюкзак, расстегнула его и вывалила на стол стопку дешевых потрепанных книг в мягкой обложке. Названия вроде «Зов ведьмы» и «Сестринство полуночи» напечатали объемными шрифтами, которые были популярны году эдак в 1970-м. Обложки украшали психоделические рисунки, фотографии кристаллов в стиле нью-эйдж и силуэты обнаженных тел на фоне луны. Я пролистала парочку книг и не впечатлилась.

– И с помощью них ты призвала… – начала я.

– Не кошку, – закончила за меня Мэллорин.

Она наклонилась и открыла переноску. Внутри было темно, тесно, лежало очень много покрывал, но я смогла разглядеть, как задвигался какой-то пушистый и изящный зверек. Навострились заостренные ушки, тонкая лапка протянулась и мягко прикоснулась к стенке переноски. Длинная изящная морда медленно высунулась наружу.

Зорро оказался серым лисом.

– Он самый послушный лис из всех, – сообщила Мэллорин. – Даже к туалету приучен. Держу пари, такого ты не ожидала.

Я взглянула на девочку снизу вверх. Она смотрела на меня без тени улыбки.

– Я не глупая, чтоб ты знала. Вижу, когда мне не верят.

Зорро заморгал, привыкая к яркому свету. Он уперся двумя грациозными лапками в край переноски и навалился всем весом, заставив ее опрокинуться. Лис выполз наружу, выглядя очень гордым своим небольшим трюком, взобрался по ноге Мэллорин, свернулся калачиком у нее на руках, а затем уткнулся мордой в изгиб локтя. Она одной рукой почесала оранжево-серебристый мех между его ушами.

– Как ты меня нашла? – спросила я.

– Рубашкин, – произнесла девочка.

– Э-э, будь здорова? – не поняла я.

– Заклинание отбора Рубашкина, ну?

Она говорила так, как будто напоминала мне общеизвестные вещи. Я покачала головой, и Мэллорин вздохнула.

– Я положила имена всех ветеринаров в городе в мешок и вытащила твое – ну, во всяком случае, твоего отца. И поскольку он скончался, я решила, что заклинание указывало на тебя.

– Это и есть заклинание отбора Рубашкина?

Издав еще один вздох, Мэллорин оживленно продолжила:

– Знаю, знаю, Рубашкина развенчали еще в восьмидесятых, – сказала она. – Технически это не заклинание. Но главное же, что оно сработало?

Она широко и с надеждой улыбнулась. Внезапно мне в голову пришла мысль, вызвавшая приступ паники.

– Кто-нибудь знает, что ты принесла его сюда?

– Я была осторожна. За кого ты меня держишь? – сказала Мэллорин. – Будто бы я раньше никуда его с собой не брала. Мне известны законы, и я знаю, что мне нельзя держать его у себя.

– Твои родители не против?

Она на мгновение замолчала.

– Они не знают, – ответила девочка наконец. – И не узнают.

По ее взгляду я поняла, что на этом история совсем не заканчивается, но мне ничего рассказывать не собираются.

– Где ты вообще его достала? И как дрессировала? Лис же вообще нельзя приручить, разве нет?

– Если тебе приходится приручать своего фамильяра, ты что-то делаешь неправильно, – изрекла Мэллорин. – И я его не достала, а призвала.

– Призвала. Вроде как из ниоткуда?

– Я не знаю, откуда он появился, – ответила Мэллорин. – Правда, Баджинс? Просто однажды ты оказался у моей двери, да, милый?

Она прижала лиса к себе, и он издал какой-то фыркающий, мурлыкающий звук.

– Я призвала его. Он пришел на зов, и я его люблю. Да-да.

Последняя фраза была обращена явно не ко мне – таким голосом не говорят с другим человеком, разве что с совсем маленьким ребенком.

– Знаешь, он ведь не обычный лис, – сказала она, – а особенный.

– Не сомневаюсь.

Мэллорин ощетинилась.

– Ты мне не веришь. Потом увидишь. Можешь верить во что хочешь. Нам не привыкать.

Девочка заключила Зорро в крепкие покровительственные объятия и одарила меня взглядом, который не оставлял сомнений в том, насколько она к нему привязана.

– Так что с ним не так? – спросила я.

Лицо Мэллорин смягчилось. Она с любовью посмотрела на Зорро.

– Мы не знаем, правда, милый? – проворковала она, поглаживая его уши.

Она наклонилась ко мне, как будто собиралась поделиться секретом.

– Но у меня есть теория.

– Что за теория? – спросила я.

Она понизила голос.

– Думаю, его прокляли.

– Прокляли?

– Напустили злые чары, – пояснила Мэллорин.

– Кто мог это сделать?

– Низшие демоны, духи из других измерений, злонамеренный колдун, – перечислила Мэллорин. – Кто угодно.

Зорро открыл пасть и тяжело задышал. Выражения морд животных бывает трудно понять, но если видеть их достаточно часто – например, если проводить все детство в ветеринарной клинике, – то начинаешь лучше считывать их чувства. Уголки глаз Зорро приопустились ниже и потеряли остроту, веки казались тяжелыми и утомленными. Пасть открылась, но она была безжизненной и вялой, без малейшей улыбки – это могло указывать на боль или дискомфорт.

Зорро что-то беспокоило, и я очень сомневалась, что это были «низшие демоны». Был только один способ узнать наверняка.

– Можно его погладить? – спросила я.

Мэллорин поменяла положение рук, давая мне доступ. Когда я протянула руку, Зорро закрыл глаза и наклонил ко мне морду, позволяя прикоснуться. Я провела костяшками пальцев по его переносице и между ушами. Сначала я ничего не почувствовала, но потом, зарывшись пальцами в густую жесткую шерсть у основания черепа, начала ощущать покалывание. Мэллорин вновь заговорила. Жестом свободной руки я велела ей замолчать, а затем закрыла глаза, чувствуя, как покалывание распространяется по всему телу.

Грудь сдавило, и, как бы я ни старалась сделать глубокий вдох, воздуху словно некуда было идти. Сердце колотилось о ребра слишком медленно, слишком сильно, вызывая тошноту. Мэллорин, может, и не была ведьмой, но в двух вещах она была права: во-первых, в Зорро и правда было что-то особенное, во-вторых, с ним творилось нечто очень нехорошее.

– Что с ним? – спросила Мэллорин. – Это все демоны?

– Он болен, – отозвалась я. – Возможно, чем-то серьезным.

– Что нам делать?

Я понятия не имела, как обратить испытанные мгновение назад ощущения в более-менее приличный диагноз. С тем же успехом на Зорро могло и правда лежать проклятие. Так или иначе, даже просто пустив лису в клинику, я, скорее всего, нарушила несколько законов в области охраны дикой природы. И все же… В глазах Мэллорин я видела страх. Она не только переживала о Зорро, но и боялась, что я откажусь им помогать. Я понимала, что, кроме меня, обратиться им будет не к кому.

– Прямо сейчас ничего сделать нельзя, – сказала я.

Было почти четыре часа, и я не хотела рисковать и проводить тщательное обследование, пока в клинике находились люди.

– Ему придется провести здесь ночь.

Мы закрылись в пять, и вскоре после этого я услышала, как по коридору проехал велосипед доктора Полсон. Еще около получаса в клинике суетился медперсонал, протирая поверхности, подметая полы, приводя в порядок документы и запасаясь инвентарем на следующий день. Затем, один за другим, они тоже ушли, заперев за собой входную дверь.

Мы с Мэллорин решили, что раз все видели, как она заходила в здание с переноской, лучше будет забрать ее с собой, пусть даже из-за этого Зорро сможет свободно разгуливать по кабинету. Мэллорин обняла лиса, шепотом попрощалась с ним и еще раз заверила меня, что он не натворит глупостей. К счастью, она оказалась права. Зорро свернулся калачиком в углу за моим столом и так и лежал там, не издавая ни звука.

Как только в клинике все стихло, я выглянула из кабинета и осмотрела коридор. Мы с Зорро были одни. Я распахнула дверь и жестом позвала лиса за собой. Мы быстро шли по коридору в направлении процедурной. Звук цокающих по линолеуму пустой клиники лисьих когтей странно успокаивал.

Я знала, как пользоваться нашим новым рентгеном, потому что в прошлом месяце слышала объяснение торгового агента, но я совсем не умела читать рентгеновские снимки и не знала, на что следует обращать внимание. Мне только было известно, что Зорро с трудом дышал, а сердце у него в груди билось слишком тяжело. Может быть, сделав рентген, я смогу понять, в чем проблема.

Новый аппарат, белый и сверкающий, состоял из рентгеновского пистолета, плоскопанельного детектора на регулируемом кронштейне и монитора, который показывал изображения. Зорро оказался сговорчивее большинства других животных, и уже через несколько минут у меня было три снимка его груди с разных углов. Я подняла лиса с процедурного стола и осторожно опустила его на пол. Он сел у моих ног и стал наблюдать за тем, как я выводила изображения на экран и просматривала их, пытаясь разобраться в увиденном.

За полосами его ребер в бледно-молочном облаке скопления органов виднелось сердце, темное и полупрозрачное. С другого ракурса было видно, как на фоне легких, похожих на крылья ангела, разветвляются кровеносные сосуды и альвеолы. Смотря на сегменты спинного мозга, можно было проследить нервные пути, поднимающиеся к мозгу. Кем бы Мэллорин ни считала Зорро, внутри он был таким же, как любое другое мелкое млекопитающее.

Янтарные глаза Зорро встретились с моими. Его не волновало, что я до сих пор не имела ни малейшего представления о том, как управлять клиникой, и по большей части злилась на весь мир. Он не интересовался долгами, ипотекой и тем, что я скрывала от самых близких мне людей. Смотря на людей, животные не разбираются во всех сложностях нашей жизни и видят нас ровно такими, какие мы есть в данный момент. Им не стыдно, они не боятся.

Я мало что понимала в рентгеновских снимках, но все же кое-что бросалось в глаза. В одном месте я заметила яркое пятно, которого, вероятно, не должно было там быть, в другом – тонкую темную волнистую линию, показавшуюся мне подозрительной. Грудная полость в целом тоже выглядела не совсем правильно. Я почти наверняка знала, что все это имело какое-то значение, но ничего больше сказать не могла – на этом мои знания в области ветеринарии заканчивались. Я снова и снова листала рентгенограммы в надежде на озарение. Но оно так и не пришло.

– Прости, Зорро, – сказала я. – Не знаю, что с тобой.

Зорро посмотрел на меня снизу вверх, не прося ни о чем, и в тот момент я поняла, что обязана его вылечить.

Я сфотографировала рентгенограммы и отправила их доктору Полсон. Мгновение спустя мой телефон зазвонил. В пустом процедурном кабинете рингтон прозвучал так громко, что сердце у меня подпрыгнуло.

– Что это? – спросила она.

– Моя подруга привела свою… эм… собаку. Я хотела ей помочь. Вам ничего не кажется странным?

На другом конце линии воцарилось молчание.

– Ты все еще в клинике?

– Да, – ответила я, изо всех сил стараясь убрать нотки паники из голоса. – Все… эм… нормально. Я просто… зашла подруга, так что я…

Еще одна длинная пауза.

– Может быть, мне стоит прийти и взглянуть самой? – произнесла доктор Полсон.

На секунду я оцепенела, чувствуя, как вокруг меня смыкаются стены. Она вернется в клинику и увидит, что я притащила сюда запрещенное животное. Потом доктор позвонит в службу защиты животных, потому что так будет правильно. Зорро заберут, и бедная Мэллорин Мартелл никогда мне этого не простит.

– Не обязательно приезжать, – сказала я. – Я и отправила фотографии для того, чтобы вам не пришлось возвращаться. На них все в порядке? Или что-то не так? Если нужно, я сделаю еще несколько снимков. Я…

На другом конце снова повисло молчание.

– В грудной полости есть жидкость, – произнесла наконец доктор Полсон. – Ее видно на снимке.

– О, – сказала я, стараясь не выдавать облегчение. – Что это значит?

– Она затрудняет дыхание.

– Да, – подтвердила я, а потом поспешно сменила интонацию. – Правда?

– Маржан, все было бы намного проще, если бы я могла сама осмотреть собаку.

– Это не клиент, доктор Пи, – возразила я.

И не собака.

– Просто… скажите, что мне делать.

Она, должно быть, уловила отчаяние в моем голосе. Еще немного – и можно было услышать, как доктор решает, что делать дальше. Даже Зорро насторожился, словно почувствовав, что сейчас определяется что-то важное. Наконец доктор Полсон заговорила.

– Ты умеешь делать забор крови? – спросила она.

Папа показывал мне, как брать кровь и у собак, и у кошек.

– Ты знаешь, где у нас наборы для теста на антигены?

Я лично раскладывала их всего три дня назад.

– Хорошо, – скомандовала доктор Пи. – В таком случае возьмем немного крови и сделаем тест.

Уже через минуту я протирала переднюю лапу Зорро спиртом и вводила иглу в его головную вену. Лис вздрогнул, а потом расслабился. Кровь поползла вверх по трубочке, и, когда она достигла нужного уровня, я присоединила пробирку. А набрав необходимое количество, убрала ее и вынула иглу.

Затем я капнула кровью на тест-набор, и она медленно потекла к полоске антигена. В последний раз я видела нечто подобное, когда девушка, отправившая меня к Киплингу, говорила со мной о Гирканской династии.

– Результат будет готов через десять минут, – сообщила доктор Пи.

Я поставила таймер и уселась ждать. Зорро лениво расхаживал по процедурному кабинету, его великолепный хвост двигался из стороны в сторону. Доктор Полсон тихонько шуршала на другом конце провода: может, готовила ужин, или убиралась, или же просто сидела.

– Знаешь, – сказала доктор Пи через несколько минут, – довольно странно приводить собаку подруги в нерабочее время и самостоятельно проводить диагностику.

– Я просто подумала, что так будет проще, – ответила я.

– Допустим, так оно и есть.

Было понятно, что доктор Полсон еще многое могла сказать по этому поводу, но она предпочла оставить свои мысли при себе и сменила тему.

– Как у тебя, кстати, дела? Как учеба?

– Все в порядке, – заверила я.

– И только? – спросила доктор Пи.

Она была словно охотничья птица, терпеливая и скрупулезная.

– Вроде как возвращаюсь к нормальной жизни, – добавила я.

Надо было же сказать хоть что-то, да и к тому же это было правдой.

– Конечно, понятие нормальной жизни очень изменилось, но, думаю, я начинаю привыкать.

– Как и все мы, полагаю, – сказала доктор Пи. Она помолчала минуту, а потом продолжила: – Мы все очень по нему скучаем.

– Я тоже, – ответила я, желая, чтобы мои чувства и правда можно было описать так просто.

Больше мы не проронили ни слова, пока не запищал таймер. Я взяла тестовый набор и изучила результаты. Кровь исчезла, на ее месте были две ярко-синие точки.

– Так я и думала, – сказала доктор Пи, когда я сообщила ей результаты. – Это сердечный червь.

– Не проклятие, говоришь?

Ни шок от новостей, ни шумы паршивой телефонной связи не могли приглушить естественную певучесть в голосе Мэллорин. Я вернулась в кабинет и готовила рекомендованный доктором Пи курс лечения, а Зорро свернулся калачиком в углу.

– Низшие демоны к этому не причастны, – сказала я. – Просто комар. И немного червей.

– Оу, – в голосе Мэллорин чуть не прозвучало разочарование. – Итак… что нам делать?

Я пересказала ей слова доктора Пи: потребуются месяцы лечения и отдыха, чтобы артерии Зорро очистились. Для начала нужно будет пройти курс антибиотиков, потом сделать инъекцию мышьяка в поясницу, дать месяц на отдых, а затем понадобится еще два укола.

– Месяцы? Мышьяк? Ты уверена, что это необходимо?

Я рассказала Мэллорин все известные мне замечательные факты о сердечных червях: о том, что они вырастают до фута длиной и способны жить в артериях, легких и сердце целыми сотнями. После того как лекарство их убивает, тела разлагаются и распадаются на части, но, если животное ведет слишком активную жизнь, черви могут закупорить кровеносные сосуды и вызвать внезапную смерть.

– Нельзя, чтобы он умер, – сказала Мэллорин. – Зорро – все, что у меня есть. А еще он особенный.

– С ним все будет в порядке, – уверила я. – Возвращайся завтра утром, и мы разработаем план лечения.

Когда я отложила телефон, лис посмотрел на меня, вопросительно склонив голову набок.

– Ты меня слышал, Зорро, – обратилась к нему я. – Я не дам тебе умереть.

Я подошла к нему и погладила его по шерстке. Зорро вытянул шею под моей ладонью, и я снова почувствовала все, что испытывал он: тяжесть дыхания, медленное биение сердца, вызывающее тошноту, и мерцающий блеск его маленького лисьего разума, дикого, скачущего, юркого, снующего в низкой траве, охотящегося на сверчков и мышей.

Зорро встал и выгнул спину. Его мех, серый с рыжими пятнами, мерцал на свету. Хвост загибался крючком, подергивался в разные стороны, изогнутой волной поднимался над телом, скользил между изящными черными лапами. Казалось, он занимал все пространство вокруг Зорро и обладал собственным разумом, своей беспокойной волей. Грациозностью движений хвост лиса походил на струйку дыма.

А затем, словно он и правда состоял из дыма, хвост начал разделяться на части. Сначала на две, потом три, четыре – каждая часть отплеталась от других и разворачивалась красивым завитком. Они рассекали воздух и струились каждая в своем ритме. Одна колыхалась плавно и равномерно, как вода в реке, другая подергивалась, словно от электрического тока. Через какое-то время пространство вокруг маленького гибкого тела Зорро наполнилось движением и цветом.

Я отступила и осела на пол. У Зорро было девять хвостов.

Глава 6. Лис с девятью хвостами

То ли было это, то ли не было…

Давным-давно в бамбуковой хижине на склоне горы жила ведьма.

Люди не осмеливались приблизиться к ее жилищу из страха, что она ослепит их, превратит в жаб или иссушит рисовые поля, а может, и вовсе приготовит из них жаркое и съест. Им не стоило беспокоиться – ведьма не желала никакого вреда ни людям, ни их посевам, ни скоту. Так или иначе, ее все же сторонились, так что ведьма не встречала ни души, кроме животных, живших на том склоне горы, – оленей, кроликов и лис. Тишина давала ей покой, столь необходимый, чтобы сосредоточиться на работе, и потому она была благодарна. Ведьма проводила дни за чтением магических книг, древних и великих, а ночи посвящала изобретению и совершенствованию новых могущественных заклинаний. Долгие годы жила она так, пока не стала старухой.

Однажды утром ведьма испытала нечто странное. Хотя день был теплым и солнечным, краем зрения она видела, как подкрадывается тьма. Холод пробрал ее до костей. Как и любая ведьма, она мгновенно узнала это чувство.

Это была пришедшая за ней смерть.

Тотчас великая печаль наполнила сердце ведьмы. Она посвятила всю жизнь единственной цели – стремлению постичь великую магию. Ведьма изобрела заклинания, нашла новые способы обуздывать волшебство. Всем этим она очень гордилась.

И все же ведьма ни с кем не могла поделиться своими знаниями. У нее не было ни детей, ни учеников, ни возлюбленного, ни подмастерьев. Она жила совсем одна. В час смерти вся ее мудрость исчезнет из мира, а труды сотрутся из истории, словно ведьмы никогда и не было на свете.

Смерть все приближалась под стук стремительных копыт, а ведьма вышла на луг на склоне горы и позвала на языке зверей. Маленький лисенок, бегавший в поле хризантем, услышал ее зов и пришел к ней. Ведьма подхватила его на руки и крепко прижала к себе, а затем прошептала ему на ухо заклинание. Произнесенные ведьмой слова скользнули по спине лисенка и обвились вокруг его хвоста. Она заговорила снова, и его хвост разделился надвое. Каждое новое заклинание отделяло от лисьего хвоста новый кусочек. Так происходило до тех пор, пока не было произнесено девять заклинаний и не осталось девять хвостов. С предсмертным вздохом ведьма приказала лисенку нести ее мудрость до самого края земли, если так будет должно, пока он не найдет кого-то, достойного владеть ею.

Эта история произошла много лет назад, поэтому никто не может сказать, была ли она на самом деле, но говорят, что лис ищет и по сей день.

Глава 7. Тайная улыбка

Мгновение я сидела в безмолвном благоговении, наблюдая, как похлестывают хвосты Зорро, со свистом рассекая воздух. Он смотрел на меня в ответ, его взгляд был таким же спокойным и ровным, как и в тот момент, когда я делала рентген. Осторожно, не желая его спугнуть, я протянула руку так, чтобы хвосты Зорро задевали при движении кончики моих пальцев. Каждый раз, когда они прикасались ко мне, я чувствовала бодрящий прилив чего-то мощного, проходящего сквозь меня, слышала в ушах приглушенный неразборчивый шепот, произносящий какое-то слово.

– Она не знает, – сказала я, будто Зорро мог что-то ответить.

Конечно же, он молчал, но от него ничего и не требовалось. Я и так уже поняла, что Зорро был куда более особенным, чем Мэллорин Мартелл могла вообразить. И больше всего на свете я хотела вылечить его. Желание электрическим током неслось по моим костям, обжигало кончики пальцев, горело в груди. Я хотела избавить его от червей, которые закупорили артерии и заполнили легкие. Мир стал бы немного лучше, если бы я смогла помочь этому зверю и сделать все как надо. В клинике валялось несколько собачьих клеток. Я взяла одну из них и отнесла в кабинет, выложила пол чистыми покрывалами и поставила внутрь миску с водой. Стоило Зорро увидеть клетку, он понял, что от него требуется, и без возражений залез в нее. Потом лис свернулся калачиком и закрыл глаза. Он тоже устал.

Я села на пол рядом с Зорро и с минуту наблюдала, как он спит. Лис дышал слабо и поверхностно. Когда он все же делал глубокий вдох, то слышалось что-то вроде сдавленного беспокойного храпа, который причинял ему неудобства.

– Не волнуйся, Зорро, – прошептала я. – Я тебя вылечу.

Он не пошевелился. Я встала и еще раз окинула лиса взглядом, желая убедиться, что у него есть все необходимое до утра, а потом вышла из кабинета и заперла за собой дверь.

Снаружи ветеринарная клиника Западного Беркли выглядела совсем непримечательно. На здании невзрачного бежевого цвета висела подсвеченная мерцающими неоновыми лампами вывеска с напечатанным на виниловой наклейке названием клиники. Под карнизом была паутина, а по углам вывески собралась пыль. С одной стороны клиники располагался индийский ресторан, с другой был копировальный центр. В хорошие дни на улице пахло виндалу и пищей из тандыра, в плохие – порошком.

В невысоких кустах возле двери что-то зашуршало, заставив меня подпрыгнуть от неожиданности. Мгновение спустя из листвы крадучись вышла тень и неслышно потрусила по тротуару на дрожащих тощих ногах. Войдя в пятно света от уличного фонаря, она остановилась и повернулась, чтобы посмотреть на меня.

Это был уличный кот с серой облезлой шерстью, белыми носочками на лапах и торчащими ребрами. Он бродил по этому кварталу, еще когда я была совсем маленькой: кот всегда голодал и остерегался любого, кто пытался приблизиться. Скорее всего, ему было не меньше десяти лет – настоящее ископаемое по меркам бездомных кошек. Удивительно, что он был все еще жив. Я не видела его с тех пор, как умер папа.

Я никогда не была кошатницей, но этот бродяга казался мне не таким, как остальные. Думаю, именно так люди обычно и обзаводятся кошками.

Иногда по вечерам я оставляла на крыльце клиники миску с кошачьим кормом. Если на улице никого не было, он подходил и ел, жадно хрустя, а потом неизменно пугался чего-то и бросался в безопасное место. Кот никогда не позволял мне приблизиться и прикоснуться к нему, но при этом не создавалось впечатления, что он меня боится, поэтому в конце концов я стала уважать его потребность в личном пространстве и свободе. У нас было своего рода безмолвное взаимопонимание. Мы наблюдали друг за другом с некоторого расстояния, без страха или недоверия. Иногда на пороге я находила мертвого воробья – один из тех непостижимых кошачьих подарков, что одновременно трогают и ужасают.

– Привет, – поздоровалась я. – Как жизнь?

Кот еще мгновение рассматривал меня, а потом скользнул обратно в тень. К этому и сводились наши отношения. Я не могла с уверенностью сказать, что именно они давали каждому из нас, но меня успокаивала мысль о том, что он по-прежнему был рядом.

В ту ночь дом казался огромным и пустым. Я бродила из комнаты в комнату, взвинченная, неспособная уснуть. Повсюду – на стенах, в зеркалах, на ворсистом ковре – я видела ту девочку, которой была раньше, и понять ее было не так сложно. Она смотрела на меня с висевших на стенах старых фотографий, где я была с мамой. Эта девочка всегда улыбалась и смеялась.

Иногда я задавалась вопросом, осталась ли бы я такой, если бы мама не умерла, а папа не ушел в себя, погрузившись с головой в работу. Так или иначе, в какой-то момент я отделилась от той маленькой девочки, оставив позади что-то, чему нельзя было найти замену. Бывало, я чувствовала, что она рядом, и в такие моменты почти понимала, кем стала. Еще немного, и я бы различила очертания всего того, что потеряла. Я стояла в своей спальне, рассматривая обычные, знакомые детали: письменный стол, за которым я делала домашнее задание; деревянный стул с прямой спинкой, где я сидела; туалетный столик с ящиками для одежды и зеркалом, перед которым красилась, когда была в настроении помодничать. А на этом табурете папа проводил у моей кровати каждый вечер, когда я была маленькая. Сидя на нем, он рассказывал мне истории о фантастических существах; о шрамах, оставленных единорогом; о девятихвостых лисах, грифонах и еще сотнях других невероятных животных. Истории всегда начинались со старого персидского рефрена: Yeki bood, yeki nabood. Я так и не выучила фарси, но эти слова запомнила.

То ли было это, то ли не было.

Произнося эту фразу, папа создавал одновременно настоящее и выдуманное место. Мир, что рождался из его слов, казался больше и старше того, в котором я жила. В нем было больше света, тени становились глубже, а еще в этом мире находилось место для странных и чудесных событий. И каким-то образом этот мир никогда не исчезал окончательно, даже когда завершался рассказ.

Даже сейчас эти истории все еще оставались отчетливыми, яркими и звенели в моих ушах прежним, исчезнувшим после смерти мамы голосом отца – уверенным, любопытным. Так много всего смылось временем, но они сохранились. Они были моей опорой – единственной, что у меня осталась. Может быть, так папа пытался рассказать обо всем или же хотел помочь мне однажды уложить все это в голове.

У мамы в роду были норвежцы. Она выросла в маленьком фермерском городке в Монтане без братьев и сестер. Ей не исполнилось и двадцати, когда ее родители умерли. После смерти отца – от взявшейся из ниоткуда аневризмы – мама продала семейную ферму, переехала в Окленд и устроилась фельдшером в ветеринарную клинику. Когда в больнице Калифорнийского университета в Дэвисе появилась вакансия, мама заняла ее, надеясь однажды стать ветеринаром. Там она и познакомилась с моим отцом.

В основном я знала маму по фотографиям. У нее были темные глаза, в глубине которых словно всегда горел огонек. Когда мама улыбалась, с одной стороны улыбка всегда получалась немного шире, чем с другой. На фотографиях казалось, будто за этим скрывалась какая-то тайна, что-то чудесное, мудрое и немного озорное. Может, она знала о работе, о грифонах, лисах и всех остальных волшебных животных. Возможно, пока папа был еще прежним, это знание ощущалось по-другому.

Я улыбалась точно так же. Это было заметно на моих детских фотографиях – ленивый полумесяц с небольшим изгибом на конце, рядом с ямочкой. Я помню, что мама гордилась этим, радуясь, что передала эту улыбку по наследству. Она называла это нашей тайной. Но с тех пор, как мама умерла, улыбка стала больше походить на ухмылку – форма осталась прежней, но вся радость исчезла. И я уж точно не чувствовала себя мудрой или чудесной.

Мне было семь, когда у мамы в костях обнаружили рак. К тому времени он уже успел распространиться на легкие, и через несколько месяцев ее не стало. Мне до сих пор было трудно осмыслить тот период моей жизни. Я знала, что все происходило в определенной последовательности: мама очень устала, потом она легла в больницу, а потом вернулась домой. Я могла примерно представить, как это случилось, но по-настоящему вспомнить ничего не могла. Когда я пыталась вызвать те события в памяти, пыталась вообразить, как выглядела мама в тот период, когда она больше не могла подняться с кровати, перед глазами вставали лишь плохо прорисованные, ни на кого в действительности не похожие изображения. Я не могла даже вспомнить день, когда она умерла.

Следующие недели и месяцы я наблюдала, как папа разваливался на мелкие кусочки, снова и снова. Я видела, как он с трудом вспоминал английские слова, а потом переходил на фарси, делая это не только в разговоре со мной, но и в продуктовом магазине или с клиентами. Люди смотрели на него озадаченно и смущенно. Я видела, как папу выбивали из колеи даже мелочи: заклинившая дверь или слишком медленно едущая впереди машина. Горе накатывало на него внезапно, точно молния, лишая дара речи, заставляя рыдать за кухонным столом, в спальне, в дверях нашего дома. Я понятия не имела, как его утешить. Его печаль звучала на языке, которого я не знала.

Истории на этом прекратились. Папа все время уставал, а мир казался слишком тесным и жестоким для великодушных ширдалов и диких единорогов. Я не знаю, удосужилась ли вообще перестать в них верить. Меня это просто больше не заботило, и все это не имело никакого значения.

То ли было это, то ли не было.

Глава 8. Все за раз

Перед школой я встретилась с Мэллорин в клинике и повела ее обратно в кабинет. Когда она вошла, Зорро, свернувшийся клубочком в клетке, приподнял голову. Его хвосты, сейчас прочно сплетенные в один, стучали по стенкам. Мэллорин опустилась перед Зорро на колени и потрепала его по щекам, а потом обошла стол и крепко меня обняла.

– Спасибо, – поблагодарила она.

Мэллорин шаркнула ногой и опустила голову. Зорро наблюдал за нами из своей клетки, переводя маленькую мордочку с нее на меня и обратно.

– Я… эм… должна тебе кое-что сказать, – произнесла она.

– Окей…

– У меня не очень много денег, чтобы заплатить тебе, – сказала она. – На самом деле у меня вообще нет денег. Прости. Надо было рассказать тебе все до того, как я оставила его с тобой. Я не знаю, сколько это обычно стоит, но…

Голос Мэллорин затих, она избегала моего взгляда.

– Честно говоря, я тоже не знаю, сколько это стоит, – сказала я.

Мэллорин, казалось, было стыдно, и мне стало ее жаль.

– Все в порядке, – добавила я.

Она по-прежнему не поднимала на меня глаз.

– Есть кое-что еще, – начала Мэллорин. – Я привела Зорро сюда – да и в принципе решила помочь ему – из-за того, что он расцарапал мне стену. Зорро никогда так раньше не делал, поэтому я решила, что так он пытался показать мне, насколько ему плохо. Так вот, мои родители дико религиозные: они вроде как говорили об одной школе, угрожали отправить меня туда из-за ведьмовства, и… они не знают о Зорро. В любом случае эта школа прямо посреди пустыни, за тобой приезжают на фургоне посреди ночи, и… в общем, я знала, что, когда они увидят царапины…

Она ненадолго замолчала, а когда заговорила снова, голос у нее был тихим и ломким.

– Ты не знаешь, где здесь можно пожить какое-то время? Хотя бы пока ему не станет лучше. Сейчас мне нечем платить, но я могу готовить и убираться. И я не займу много места.

Мне в голову не приходило ни одного места, где бесплатно приняли бы сбежавшую из дома юную ведьму и ее ручного лиса.

– Прости, – ответила я.

Мэллорин кивнула, как будто это не было такой уж большой проблемой.

– Все нормально, – сказала она. – Спасибо в любом случае.

Мэллорин заставила себя улыбнуться, улыбка вышла слабой, но гордой. Она достала Зорро из клетки, осторожно положила его в картонную переноску и, высоко держа голову, быстро вышла из кабинета. Мне стало жаль, что я больше ничем не смогла ей помочь.

Спустя секунду мне в голову пришла идея.

Первой мыслью было: «Так нельзя. Папа не позволит».

Мысль эта появилась ниоткуда и сама по себе была странной. Уже несколько месяцев мне не нужно было спрашивать разрешения отца ни на что, и вдруг он начал говорить мне, что я могу делать, а чего нет. В груди вспыхнул гнев. Он не имел права указывать мне, как жить.

Внезапно я почувствовала безграничную свободу, словно с моих плеч сняли груз. Мне больше не нужно было слушаться отца, не нужно было поступать так, как поступал он. Теперь я сама устанавливала правила. Я бросилась за Мэллорин, догнала ее в самом конце коридора, схватила за руку и потащила обратно в кабинет.

У меня не было ни одной причины доверять ей, я почти ничего о ней не знала. Но я доверяла Зорро. Если уж он выбрал Мэллорин, то, наверное, это было неспроста.

Важнее же всего было то, что я больше не хотела жить одна.

– Ты можешь остаться у меня, – сказала я.

– Нет-нет, – быстро проговорила она. – Я не хотела…

– Все в порядке, – успокоила ее я. – Если только ты не против жить в доме, где кто-то недавно умер.

– Я знаю парочку подходящих ритуалов, – оживилась Мэллорин, – которые помогут избавиться от плохой энергии.

– Идет, – ответила я. – Почему бы и нет?

– Ты уверена? – спросила она. – Я имею в виду все это. Мне не хочется навязываться, особенно после всего, что ты сделала для Зорро. Ты и правда уверена?

– Да, – заверила ее я. – Будет здорово побыть не одной. И избавиться от плохой энергии.

Мэллорин просияла.

– Ты не пожалеешь! – воскликнула она.

Секунду спустя ее лицо приобрело задумчивое выражение.

– Есть кое-что, что я хочу для тебя сделать… в качестве благодарности. Хочу снять с тебя проклятие.

Она помедлила.

– Или хотя бы попытаться. Гарантий не даю.

– Эм, – сказала я. – Какое проклятие?

– Твое проклятие, глупышка, – ответила она со смехом. – Ты им буквально вся окутана. Только не говори, что о нем не знаешь.

Я покачала головой.

Глаза Мэллорин недоверчиво расширились.

– Ну и ну, – протянула она. – Я заметила его в ту же секунду, как тебя увидела, но решила ничего не говорить, потому что проклятия иногда бывают… ну, довольно деликатной штукой. Хочешь, я попытаюсь его разрушить? Если все получится, ты почувствуешь себя лучше, честное слово. Если нет, то ничего не потеряешь. Это будет моим подарком. Моим и Зорро.

– Эм, спасибо…

– Нет, тебе спасибо, – сказала Мэллорин. – Ты понятия не имеешь, как много это для меня значит.

Я проводила их по коридору до входной двери.

– Насчет проклятия, – повторила она. – Торопиться не нужно. Тебе следует подготовиться. А пока я возьму на себя заботы по кухне и займусь плохой энергией.

Я дала Мэллорин адрес, сказала, когда буду дома, а потом стала смотреть, как она устраивает Зорро в здоровенной передней корзине старенького велосипеда. С одной ручки свисали черное перо и нитка бус. Она улыбнулась и помахала рукой, залезая на сиденье, затем шепнула что-то в переноску Зорро, и они тронулись с места. Я спросила себя, на что только что подписалась.

В тот день мне позвонил Дэвид Джинн. Когда на экране высветился его номер, желудок у меня сжался. Звонки Дэвида обычно означали, что нам в очередной раз не хватает денег.

– Не волнуйся, – сказал он. – Тебе ничего не грозит. Я просто подумал, что стоит встретиться. Обсудить, как все идет.

Офис Дэвида находился на третьем этаже небольшого комплекса, где всегда пахло свежей краской. Матовое стекло двери, антикварная латунная ручка, надпись на уровне глаз, выполненная сусальным золотом и гласившая: «Д. Джинн», – все это создавало впечатление, что вы заходите в кабинет частного детектива из нуарной истории. Впрочем, иллюзия рассеивалась, стоило оказаться внутри.

Офис Дэвида представлял собой узкую комнату, от стены до стены заставленную картотечными шкафами. Большую часть оставшегося места занимал письменный стол. Подвесной потолок был на пару дюймов ниже, чем нужно, люминесцентные лампы заливали комнату ярким ровным светом.

Когда я зашла, Дэвид устало помахал мне рукой. Его круглое лицо было бледным и утомленным, одежда немного помята, рукава закатаны. Он разгладил ладонью складки на рубашке и поднялся, приветствуя меня.

Дэвид никогда не выглядел по-настоящему счастливым, он всегда казался измученным. Его борода, как правило, была чуть неровной, глаза – немного запавшими, под ними вечно лежали темные круги. Даже офис Дэвида как будто устал и обветшал. Друг на друге громоздились самые разные вещи: стационарный компьютер, кипы рабочих папок, безделушки из поездки на Гранд-Каньон; фотографии Элизабет, жены Дэвида, и их детей, Коула и Рэмси. Казалось, все это может рухнуть в любую секунду.

– Как твои дела, Маржан? – спросил он тем же тоном, каким сейчас задавали этот вопрос все остальные.

– Правда, Дэвид, – сказала я, – я в порядке. В полном. Прошло почти три месяца. Все нормально.

Дэвид одарил меня долгим непонятным взглядом и наконец кивнул в ответ, а потом жестом предложил нам обоим сесть. Он вывел на экран электронную таблицу и пробежал по ней взглядом.

– Итак, – начал Дэвид. – Рентгеновский аппарат. С ним все нормально?

Только что диагностировала сердечного червя у девятихвостого лиса, так что…

– Да, пока довольно неплохо, – ответила я.

– Тогда давай убедимся, что ты сможешь оставить его у себя, – сказал он.

Дэвид прищурился и посмотрел на таблицу.

– В этом месяце мы сумеем свести концы с концами, хоть и с натяжкой.

– Что ж, это было легко.

Дэвид отвернул монитор от себя и сложил руки на столе.

– У тебя, должно быть, в последнее время очень плотный график, – сказал он. – Клиника. Школа. Что там еще?

– Эм…

Грифон. Ведьма. Ничего особенного.

– Маржан, – произнес Дэвид. – Можно кое-что сказать? Но я не хочу, чтобы ты поняла все неправильно.

– Выкладывай.

– Ты не должна всем этим заниматься.

– В смысле?

– Я имею в виду клинику, – ответил он. – Клиника – не пойми меня неправильно, я всегда рад тебя видеть – все же принадлежит твоему отцу. Вернее, принадлежала ему. Тебе совсем не нужно заниматься ею.

– Я знаю, – подтвердила я.

Разве что… А что, если нужно? На этот вопрос у меня пока не было ответа.

– Поверь мне, – сказал Дэвид. – Жизнь идет очень быстро. Не успеешь оглянуться, как пройдут три года, потом пять…

Он замолчал и оглядел комнату.

– Ты все еще ребенок, Маржан. Тебе пока не обязательно быть взрослой.

– Я не чувствую себя ребенком, – ответила я.

– Ты очень многое пережила, – сказал Дэвид. – Ни один ребенок не должен через такое проходить. Но не забывай, что сейчас золотое время. Тебе принадлежит весь мир, так что не зевай. Не упусти этот момент. В один прекрасный день ты проснешься бухгалтером с маленьким офисом и семьей, ради которой будешь делать то, что в твоих силах, и на этом все. Понимаешь, о чем я?

– Ради наших чувств мир не замирает на месте, – произнесла я.

– Теперь ты говоришь как твой отец, – заметил Дэвид. – Я все понимаю, отпускать бывает непросто. Но чем дольше тянешь, тем сложнее будет разбираться со всем потом.

Он задумчиво помолчал, а потом улыбнулся.

– Может, и не стоит спешить. Но не слишком затягивай, иначе пропу… ой!

Дэвид взмахнул рукой, обозначая все то, что я могла пропустить, и задел монитор, чуть не сбив его со стола. Он вскочил, ловя его, и мы оба рассмеялись.

– О чем я и говорю, – сказал Дэвид. – Стоит зазеваться – и на тебе. В любом случае не слушай меня. Не мне тебе советовать.

– Дэвид, – начала я, – а я не выгляжу… ну… проклятой?

Он склонил голову набок.

– Ты выглядишь немного уставшей, – ответил он.

– Может, дело в этом.

Дэвид встал.

– Когда все уляжется, заходи как-нибудь к нам на ужин, – пригласил он. – Элизабет уговаривает тебя позвать, да и дети были бы рады повидаться. Они скучают по своей любимой няне.

«Няня» – это было громко сказано. После смерти мамы, когда папа уезжал по работе, я иногда оставалась на ночь у Джиннов. Взрослые, Дэвид и Элизабет, ужинали на первом этаже, а я в это время проводила время наверху с Коулом и Рэмси. Они были милыми и любознательными, им нравилось изобретать новые миры и что-то мастерить. Когда мы строили с ними горки для шариков и замки из лего в вечерней тишине дома Джиннов, мысли о папиных постоянных странных отъездах казались чуть более далекими и менее реальными. Однажды Дэвид спросил папу, почему он так часто уезжает. С тех пор я ни разу не оставалась у Джиннов на ночь.

– Отличная идея, – сказала я. – И спасибо за советы.

– Не стоит, – отмахнулся он. – Ты сполна за них заплатила.

Я встала и пошла к двери, но тут Дэвид заговорил снова.

– Есть какие-нибудь новости о том, что случилось с Джимом? – спросил он. – Никаких зацепок?

– Ни одной.

Полиция не связывалась со мной уже пару недель.

– Я не знаю, как ты справляешься со всем этим, Маржан, – сказал Дэвид. – Как остаешься такой сильной вопреки всему.

По правде говоря, я тоже этого не знала и даже не была уверена, что действительно сильная. В последнее время я завела привычку разговаривать с дверями и разрешала случайным незнакомцам пожить у себя, потому что доверяла их домашним животным. Ни то ни другое признаком силы не казалось.

Мы с Мэллорин встретились у моего дома как раз тогда, когда Франческа возвращалась с прогулки со своим новым приемышем – метисом питбуля по кличке Бастер: у него были короткие ноги и глупая улыбка.

– Как зовут твою подругу? – спросила Франческа, впервые ведя себя как настоящий опекун.

Мэллорин повернулась так, чтобы закрыть собой переноску с Зорро, которая все еще была в велосипедной корзине.

– Это Франческа, – сказала я Мэллорин, – мой опекун. Франческа, это Мэллорин. Она поживет у меня некоторое время.

Франческа подозрительно оглядела ее с ног до головы.

– Ты попала в какую-то беду? – спросила она.

Бастер принюхался и заскулил, уловив запах Зорро.

– Типа того, – ответила Мэллорин.

– Твои родители знают, что ты здесь?

– Там все не так просто.

Глаза Франчески сузились.

– Ты принимаешь наркотики?

Мэллорин скривилась.

– Нет, – сказала она. – Ну и гадость.

Казалось, что Франческу пока не убедили эти слова, поэтому Мэллорин жизнерадостно добавила: «Я ведьма».

– А, – произнесла Франческа, явно обрадованная. – Тогда все в порядке.

Она повернулась ко мне.

– Я оставила тебе немного самосы.

Она кивнула в сторону моей входной двери, а потом повернулась и потащила Бастера обратно домой, крикнув через плечо: «Не насылай никаких проклятий!»

Наблюдать, как Мэллорин Мартелл заносит в дом, в котором я выросла, переноску с Зорро и пакет самосы, было все равно что смотреть, как кто-то берет всю мою жизнь и складывает ее пополам, словно лист бумаги, соединяя две самые дальние точки. Сомневаюсь, что за все то время, которое папа проработал ветеринаром, к нам домой хоть раз приходил кто-то из пациентов, клиентов или даже его коллег.

Дело, впрочем, было не только в этом. Я никогда никого не приглашала в гости, потому что не знала, точно ли все пройдет хорошо, и мне не хотелось, чтобы кто-то был рядом в тот момент, когда, скажем, папе придется в очередной раз исчезнуть, а в холодильнике не окажется ничего, кроме кетчупа. Возникла бы куча вопросов, пришлось бы слишком многое объяснять.

А сейчас ко мне домой пришли Мэллорин, с которой у меня должны были быть исключительно рабочие отношения, и Зорро, чье появление из переноски напомнило мне, как много о жизни и работе своего отца я все еще не понимала или не знала. Они стояли в дверном проеме, и в этот момент мне показалось, что все важные детали моей жизни слились воедино так тесно, что на секунду стало трудно дышать.

– У меня обычно не бывает гостей, – сказала я.

– Что может быть лучше, чем знакомить новых друзей со своей странной семейкой, да? – подметила Мэллорин.

Она рассмеялась понимающе и непринужденно и погладила Зорро по голове. Я почувствовала, что напряжение внутри немного ослабло. Может быть, Мэллорин и правда была ведьмой.

Ровно в этот момент зазвонил ее телефон. Мэллорин глянула на экран, и лицо у нее помрачнело. Она глубоко вздохнула и ответила на звонок.

– Привет, – поздоровалась она. – Я жива, у меня все в порядке. Не звоните мне и не ищите меня. Я позвоню, когда буду готова.

Мэллорин повесила трубку и долго смотрела на телефон.

– Моя странная семейка, – сказала она наконец.

Мэллорин снова улыбнулась, убрала мобильник и опустилась на колени, чтобы погладить мех Зорро.

– Прямо сейчас вернуться домой я не могу. И наверное, не смогу в ближайшее время. Если ты когда-нибудь решишь, что мне лучше уйти – на день или навсегда, – я пойму.

Однако теперь мне совсем не хотелось, чтобы она уходила. После нескольких недель тишины чужой голос в этих стенах меня успокаивал.

– Я уверена, что этого не произойдет, – пообещала я.

– Спасибо, – поблагодарила Мэллорин. Она гордо выпрямилась, ее глаза блестели. – План такой: в Окленде есть один оккультный магазинчик. Они возьмут меня на работу, хотя еще и не в курсе этого. Когда у меня будет немного денег, я начну платить за аренду и отдам все, что должна за помощь Зорро. А еще я снова начну ходить в школу, чтобы у родителей не было неприятностей. Наверное, пойду в твою. Придумаю что-нибудь. Не волнуйся, ты на меня даже обращать внимания не будешь. У меня хорошо получается быть незаметной. А пока давай я займусь ужином.

И все. Теперь со мной жила Мэллорин Мартелл.

В свободной комнате наверху мы с папой складывали вещи, а потом благополучно про них забывали. Там хранилась одежда, которую никто не носил, коробки с бесполезными бумагами, старые домашки. В этой комнате я не была много лет. Вещи, оставленные там, никогда больше нам не требовались. Теперь же, перекладывая мешающие коробки с помощью Мэллорин, я почувствовала смутное беспокойство, словно что-то внутри меня выворачивалось наизнанку.

– Я бы отдала тебе вторую спальню, – сказала я. – Но она принадлежала моему отцу. И вроде как все еще принадлежит.

– Я понимаю. Мы здесь прекрасно устроимся, – ответила Мэллорин.

Зорро согласно замурлыкал. Мы разложили спальный мешок, я нашла для Мэллорин подушку. Лис свернулся в углу и положил хвост под мордочку. В его глазах были усталость и настороженность.

– А теперь, – объявила Мэллорин, – ужин.

Я показала ей кухню, поставила самосу в холодильник и, поднявшись наверх, подошла к двери в отцовскую спальню. Она больше не казалась неприступной. Это была обычная дверь – такая же, как и все остальные в доме. Ее можно было открыть или закрыть, когда заблагорассудится.

Мне стало легче, когда я перестала чувствовать за дверью мрачную тяжесть папиной комнаты. Дом теперь казался немного больше. Однако частью этой тяжести был сам папа, и, если ее давление ослабло, значит, он отдалился от меня еще немного, стал еще более призрачным.

С кухни донесся аромат чего-то вкусного. В последний раз там пахло настоящей едой весной после маминой смерти.

В тот год мы с папой пошли на празднование Навруза¹.

За год до этого персидский Новый год мы не отмечали – может, нас тогда никто не пригласил, – хотя, пока мама была жива, обычно ходили на такие вечеринки каждую весну. Я помню, что они ей нравились.

Мой отец знал много персов из Ист-Бэя, но ни с кем из них не сблизился по-настоящему. Думаю, ему просто нравилось говорить на фарси, быть собой настоящим. Папа радовался, что не нужно тратить много сил, пытаясь припомнить английские слова.

Как бы там ни было, в том году нас кто-то пригласил, и мы пошли.

Папа надел костюм, а мне купил новое платье. Праздник был в большом доме, полном музыки, шума, смеха и всевозможных запахов – шафрана, розовой воды, духов и сигар. Взрослые в костюмах и изысканных платьях танцевали и пили алкогольные коктейли. Те, что постарше, сидели на диванах, сплетничали, ели сладости и курили. Дети были одеты в блейзеры и платья. Они смотрели «Город героев» на огромном телевизоре, перед ними стояли тарелки, доверху наполненные рисом, кебабами и роскошным сладким рагу из гранатов и грецких орехов.

Через какое-то время несколько детей постарше пробрались за бассейн и стали запускать ракеты из бутылок, но потом на них накричали. Казалось, все друг друга знали. Дети обсуждали своих товарищей, о которых я слышала в первый раз; подпевали незнакомым мне песням; спокойно болтали на английском и фарси, вставляя то тут, то там словечки и шутки. В ту ночь я поняла, что, несмотря на иранские корни, абсолютно не разбираюсь в маминой культуре и не имею ни малейшего представления, как они живут.