Kitobni o'qish: «Современное язычество. Люди, история, мифология»

Name: Современное язычество. Люди, история, мифология
Author: Кирилл Королев
ISBN: 978-5-389-31292-0

Shrift:

Издательство Азбука ®

Предисловие
О чем эта книга?

Давайте вообразим, что мы познакомились с человеком, который называет себя язычником. Какой смысл он вкладывает в это слово?

Или посмотрим на ситуацию с другой стороны: о ком-то говорят, что он – язычник. Что при этом имеется в виду?

Или та же картина, но чуть под иным углом: пресса пишет о неоязычниках, возможно цитируя кого-то из представителей православной церкви. Правильно ли думать, что журналист, опубликовавший материал, и тот клирик, на которого он ссылается, подразумевают под язычеством одно и то же?

А о ком размышляют исследователи, выбирающие новое язычество предметом изучения? И насколько будут совпадать между собой точки зрения и оценки философов, религиоведов, культурологов, историков, социологов и социальных антропологов?

Все эти вопросы и сомнения неизбежно подстерегают всякого, кто проявляет интерес к современному язычеству, а уж тем более того, кто берется изучать его и описывать. Мнимая простота этого словосочетания на редкость обманчива, за ней скрывается разноликое, разнообразное, удивительно многогранное социальное явление, накопившее за годы своего становления чрезвычайно богатую мифологию.

Последняя фраза требует сразу двух уточнений. Во-первых, вместо «годы» следовало бы сказать «десятилетия», если не «столетия»: хотя это язычество принято именовать современным, свою историю оно ведет с эпохи Возрождения, но получило зримое воплощение и сделалось по-настоящему массовым, конечно, только в XX веке.

Во-вторых, «мифология» – вовсе не обидное определение. Наоборот, оно, как кажется, ставит современное язычество вровень с другими мифологическими мировоззренческими системами – древними и нынешними.

В самом деле, снисходительное отношение к мифам, или к «легендарному баснословию», как писал классик отечественной фольклористики Федор Буслаев, осталось в далеком прошлом: таким отношением могли грешить в ту пору, когда мифы считались детством человечества, благополучно преодоленным и «сданным в музей». Однако сегодня принято считать, что homo sapiens как таковой – существо мифологическое, что мифы и мифология – наш специфический способ познания мира и наш способ жизни, индивидуальной и коллективной. Так что под мифологией современного язычества понимается не набор «пустых выдумок и безудержных фантазий» – оставим эти и подобные им суждения на совести тех, кто их изрекает, – а особый взгляд на окружающий мир, особое мировоззрение, которого придерживается некоторая часть рода людского.

Эта книга рассказывает об истории современного язычества, о людях, которые эту историю творили и продолжают творить, и об языческих мифах, обладающих немалой притягательностью – и открывающих мир с неожиданной стороны.

Искренне благодарю коллег Екатерину Мельникову, Дарью Трынкину, Дмитрия Антонова, Константина Богданова, Алексея Гайдукова, Дмитрия Громова, Дмитрия Доронина, Александра Панченко и Романа Шиженского за обсуждения, споры, гипотезы, советы и подсказки. На многое мы смотрим по-разному, но идем в научном поиске к одной цели.

Моей жене Ольге, первому читателю книги, – отдельное спасибо за терпение и вообще за все; мы вместе, и это здорово.

Кирилл Королев,

март 2025 г.

Глава 1
Что такое современное язычество

«Битва на гороховом поле». – Понятие современного язычества. – Слово «язычник» и его значение. – Язычество древнее и нынешнее. – «Латинское» и «подлинное» язычество. – Народ, вера, национализм. – Язычество как религия. – Почитание природы. – Направления современного язычества. – Четыре языка язычества.

Тридцать первого мая 1985 года в лесу Сэйвернейк в британском графстве Уилтшир остановился на ночевку так называемый «Мирный отряд» (Peace Convoy) – 140 автобусов, фургонов и легковых автомобилей. В процессии участвовали, по разным сведениям, от 500 до 600 человек. Переночевав в лесу, рано утром 1 июня процессия двинулась к месту назначения в окрестностях города Солсбери – туда, где расположен знаменитый круг мегалитов Стоунхендж и где с 1974 года проводился в дни летнего солнцестояния Свободный фестиваль.

Приблизительно в 7 километрах от Стоунхенджа дорогу автоколонне преградил полицейский заслон, а шоссе вдобавок оказалось засыпанным грудой гравия. Попытки добраться до места по проселкам тоже не принесли успеха: наряды полиции стояли повсюду. Тогда, по утверждению полисменов, несколько машин из состава конвоя попробовали прорваться сквозь заслон, пешие же «паломники» начали закидывать полицейских комьями земли и палками; кто-то якобы бросил самодельный «коктейль Молотова». В ответ полиция пустила в ход дубинки, принялась бить лобовые стекла автомобилей и арестовывать всех подряд. Как писал со слов очевидцев корреспондент газеты «Обсервер» Ник Дэвис, полицейские «без стеснения лупили по головам даже беременных и матерей с маленькими детьми». Колонна рассыпалась, перепуганные люди кинулись в придорожные поля, однако за ними устроили погоню: тех, кого удавалось догнать, снова охаживали «для порядка» дубинками и брали под арест, а машины «отряда» полицейские громили и поджигали.

Итогом «битвы на гороховом поле» (Battle of the Beanfield), как впоследствии стали называть историческую стычку «паломников» к Стоунхенджу с полицией, оказались десятки пострадавших в больницах (из них 8 полисменов), 537 человек были арестованы – им предъявили обвинения в нарушении законодательства (Верховный суд запретил в том году проведение фестиваля – еще до «битвы»); это массовое задержание гражданских лиц считается крупнейшим в истории Великобритании со времен Второй мировой войны. Против полиции подали 24 иска, и почти все они были удовлетворены, но сумма денежной компенсации покрывала лишь, по сути, судебные издержки.

Фестиваль 1985 года в Стоунхендже, разумеется, не состоялся, а «безопасную зону» вокруг кольца мегалитов на дни солнцестояния полиция поддерживала еще добрый десяток лет (одного из тех, кто все равно рвался к древнему монументу, арестовывали и штрафовали каждый год – это был вожак британских новых друидов, принявший имя Артур Утер Пендрагон, «в миру» Джон Т. Ротвелл). Только в 1999 году Комиссия по историческим зданиям и памятникам Англии вновь открыла ограниченный доступ к Стоунхенджу в эти дни, однако вскоре разрешение отозвали. Понадобилось решение Европейского суда по правам человека, чтобы внести в местные законы те поправки, на которых настаивали желающие посетить монумент именно в дни солнцестояния.

С 2000 года действует «режим ограниченного доступа», и новые «солнечные» фестивали в Стоунхендже – вполне официальные и уже далеко не такие свободные, как в 1970-х, – собирают ежегодно от 10 000 до 30 000 человек.

Кем были те люди, которые так настойчиво пытались прорваться к Стоунхенджу в роковой для них день 1 июня 1985 года? Обобщая – и держа в уме то обстоятельство, что многие, по их словам, ехали в Стоунхендж, чтобы побывать в «прославленном месте силы», – этих людей можно смело причислить к современным язычникам. Сам местный фестиваль по духу был, скорее, ближе к идеологии хиппи, но вот конкретно эта группа, пострадавшая от полиции, – так называемые New Age travellers, или «нью-эйдж-путники» – принадлежала к искателям альтернативной духовности, желавшим «напитаться энергией» из места силы, то бишь к язычникам в широком смысле этого слова.

Нью-эйдж и современное язычество
Движение нью-эйдж (буквально: «новая эра») объединяет множество людей, ожидающих наступления «эпохи преобразований», которая будет лучше и совершеннее нынешней и в которую человек радикально изменится и «вырастет над собой». Чтобы подготовиться к наступлению этой эпохи, следует усиленно заниматься саморазвитием через всевозможные духовные и телесные практики.
Французский социолог Паскаль Буайе считает движение нью-эйдж утешительной религией. Британский религиовед Джордж Криссайдс видит в этом движении сеть духовных общин, объединенных рядом ключевых идей. Сторонники движения полагают, что ни одна традиционная религия не в состоянии ответить на все экзистенциальные вопросы, что себя нужно воспринимать оптимистически (вплоть до отождествления с Богом) и что человеку необходимо самосовершенствоваться.
Как мы увидим в главе, посвященной синкретическим направлениям современного язычества, у идеологии нью-эйдж действительно много общего с новой религией (прежде всего с виккой – популярнейшим синкретическим вероучением, о котором пойдет речь далее в тексте книги), поэтому неудивительно, что в некоторых научных работах, а тем более среди широкой публики нью-эйдж и новое язычество порой объединяются или что викку иногда причисляют к направлениям нью-эйдж.
Но в целом это два принципиально разных духовных пути – язычники смотрят, скорее, в прошлое, где лежит их «наследие», тогда как ожидания сторонников нью-эйдж связаны преимущественно с будущим; для последних чрезвычайно важно «метафизическое совершенство» человечества, а язычники обыкновенно говорят о полноте духовного и физического развития; наконец, практики нью-эйдж больше направлены на личное развитие и «просветление сознания», а язычники в своих обрядах славят богов. По выражению американского религиоведа Майкла Йорка, это «две соперничающих религии».

Уж тем более подпадают под определение современных язычников «новые друиды», которые, собственно, и добились от Европейского суда права посещать монумент в дни солнцестояния. В мотивировке судебного решения указывалось, что представители любой религии вправе совершать обряды в своих храмах, а Стоунхендж является святилищем для приверженцев «древних и новых религий».

Если коротко, вторая половина XX столетия ознаменовалась среди прочего всплеском «обновленной», по выражению социолога Хосе Казановы, религиозности, прежде всего в Европе и США, – причем значительную часть новых религиозных движений (НРД) составили именно движения языческого толка.

К истории становления и развития современного язычества мы обратимся в следующей главе, а в первую очередь необходимо разобраться с самим понятием и проследить, как оно складывалось.

Хотя современное язычество как общественное явление насчитывает минимум полвека, в научной литературе и в публицистике до сих пор нет согласия по поводу того, какого названия это явление более всего заслуживает и какое название точнее всего передает его особенности. Употребляются в качестве синонимов такие обозначения, как «новое язычество», «неоязычество», «младоязычество», «возрожденное», «реконструируемое» и «современное» язычество, «старая вера» и «древняя вера», а в совокупность новоязыческих практик включаются практически все религиозные, парарелигиозные, квазирелигиозные, общественно-политические и культурно-исторические (связанные с культурным наследием) практики: по словам одного из ведущих отечественных исследователей этой темы Алексея Гайдукова, от гаданий, колдовства и коммерческой магии до теософии, учений нью-эйдж и религиозного синкретизма. («Паломники» в Стоунхендж, столь ретиво рассеянные британской полицией, по своему вероисповеданию принадлежали как раз к последователям многочисленных духовных учений нью-эйдж.)

На страницах настоящей книги будет использоваться термин «современное язычество» (англ. modern paganism) – как наиболее нейтральный по своему содержанию и наименее оценочный или пристрастный.

Но даже такое нейтральное обозначение, нужно отметить, вызывает возражения у части современных язычников. Они заявляют, что, во-первых, такое определение не может считаться правильным: «у нас не религия, а вера» – вера в «исконных» или «родных» богов, а данное определение придумано «церковниками и учеными», которым «надо было как-то описывать нашу веру» (из интервью одного современного славянского язычника). Во-вторых, само представление о язычестве как таковом сложилось, по мнению сторонников «веры в родных богов», благодаря христианству и подразумевает, следовательно, мышление в христианской «системе координат», то есть ставит национальные верования в заведомо унизительное и подчиненное положение по сравнению с общепринятыми, традиционными мировыми религиями, хотя эти верования, не исключено, древнее того же христианства.

Словом, язычники не очень-то хотят именоваться язычниками – и предпочитают самоназвание по тому или иному этническому направлению современного язычества, по той или иной «национально-племенной» принадлежности: славянские родноверы, западноевропейские «новые друиды», германо-скандинавские асатруа (последователи асатру) и так далее. Поэтому нередко можно встретить применительно к современному язычеству обозначения «этническая религия», «нативистская религия» и даже «туземная, местная» (indigenous) религия.

Слово «язычник» и его значение
Согласно этимологическому словарю русского языка Макса Фасмера, слово «язычник» происходит от церковнославянского существительного «язык» со значением «народ». То есть определение «языческий» исходно означало «иноплеменной, нерусский, иной веры» (а раз понятие «русский», как закрепилось в общественном мнении с XV–XVI веков, равно понятию «христианин», то «языческий», соответственно, – это «нехристианский»). Это слово соответствует греческому ethnikos – народный.
В других славянских и иных европейских языках для обозначения поклонения идолам употребляется слово «поганый» (англ. pagan от лат. pagus – деревня, сельская община), которое в русском тоже бытовало, но довольно давно изменило свое значение на «отвратительный, мерзкий».
А слово «язычество», производное от «язычник», и вовсе является поздним по происхождению – оно появилось в русском языке только в XVIII веке; Владимир Даль в своем «Словаре живого великорусского языка» дает ему такое толкование, актуальное по сей день: «Идольство, кумирство, идолопоклонство, обожение природы или истуканов заместо (христианского. – К. К.) Бога».

Любопытно, кстати, что среди самих ученых, которым современные язычники ставят в вину произвольное и некорректное употребление слова «язычество», имеются серьезные разногласия по поводу того, что же скрывается за этим словом. Одни специалисты утверждают, что язычество – это целый комплекс религий, обособленных друг от друга, зато другие (их, правда, меньшинство) считают язычество единой и цельной религией, своего рода универсальной религией природы, которая дробится на несколько направлений.

Эти другие находят у всех языческих направлений общий элемент – по выражению религиоведа Майкла Стрмиски, «стремление возродить политеистические природные культы дохристианской Европы и адаптировать их к потребностям сегодняшнего дня». Историк Воутер Ханеграфф полагает, что все языческие направления опираются на два убеждения: будто «идолопоклонство», столь сурово осуждаемое христианством, некогда выступало в качестве полноценного религиозного мировоззрения и будто ритуалы и практики, связанные с этим мировоззрением, возможно и необходимо возрождать в современном мире.

Направления в язычестве признаются «отпрысками» или ветвями одного общего «ствола», и подчеркивается, что многие из них подверглись и продолжают подвергаться, если угодно, «перекрестному опылению»: испытывают сильное влияние других направлений и сами на них воздействуют (к вопросу взаимного влияния языческих вероучений мы будем неоднократно возвращаться в тексте книги на конкретных примерах). Эта точка зрения выглядит достаточно убедительной, особенно если совместить религиозную оптику с мифологической, то есть с представлением об общей «прамифологии» индоевропейских народов, из которой постепенно – воспринимая различные сторонние влияния и оказывая взаимное воздействие – «прорастали» многочисленные этнические варианты, как то: греческая, римская, кельтская, скандинавская, славянская и другие мифологии, одновременно близкие и далекие друг другу.

В настоящей книге под современным язычеством понимается совокупность (ре)конструируемых мировоззренческих и обрядовых практик, альтернативных и оппозиционных официальным (прежде всего авраамическим религиям), направленных на «возрождение» и распространение в обществе «исконной» этнической/национальной веры (культа асов и ванов в Скандинавии, почитания «Владимировых богов» на Руси и тому подобное). При таком определении из рассмотрения исключаются разнообразные оккультные и теософские учения, большинство духовных практик нью-эйдж и обновленческие религии, для которых, в соответствии с христианской заповедью, «нет ни эллина, ни иудея». Безусловно, современное язычество, как будет показано далее, многим обязано квазирелигиозному движению нью-эйдж и, как ни забавно, традиционным религиям, которые на словах решительно отвергаются, но в целом само это социальное явление можно охарактеризовать как одну из форм романтического национального духовного возрождения.

Главная, пожалуй, особенность современного язычества состоит именно в его современности. Конечно, многие его последователи часто утверждают, что они «поклоняются богам, как встарь», а сетевые языческие ресурсы пестрят заявлениями о древних знаниях, якобы унаследованных или каким-то образом обретенных нынешними «идолопоклонниками», но все же всерьез говорить о какой-либо преемственности культов и о непрерывности традиции с незапамятных времен до наших дней не приходится.

Наглядным примером здесь может служить язычество славянско-русское: о древнерусских языческих божествах не сохранилось никаких сведений, за исключением нескольких имен, а те немногочисленные подробности культа, которые известны сегодня, представляют собой лишь догадки разной степени произвольности и обоснованности. Традиция, очевидно, прерывалась, причем неоднократно – и благодаря распространению христианства, и под влиянием советского атеизма, – так что современное славянское язычество есть, по большому счету, лишь реконструкция, крайне слабо связанная с настоящим, дохристианским язычеством, о котором мы ничего не знаем.

То же самое справедливо даже для наиболее «исторического» среди направлений современного язычества – германо-скандинавского асатру. Приверженцы этого направления ссылаются, как правило, на старинные тексты о деяниях богов и героев – на «Старшую» и «Младшую Эдду», а также на скандинавские саги, где встречаются не только краткие, но и вполне развернутые описания языческих обрядов: мол, вот заветы предков, которые мы тщательно соблюдаем, и вот обряды, которые мы отправляем «как раньше». Однако дело в том, что все эти тексты были записаны уже значительно позже христианизации скандинавских земель; они неизбежно подвергались искажениям вследствие смены культуры (а еще вследствие человеческого фактора – ошибок переписчиков и так далее), а значит, прямую линию от язычества древнего к современному провести опять-таки невозможно.

Paganism, heathenry, gentilidad
В неславянской языковой среде восходящий к латыни термин pagan («язычник»; впервые использовано в этом значении в форме paganus в официальном документе 370 года) нередко предпочитают заменять германским по происхождению словом heathen с аналогичным значением, тем самым подчеркивая «исконность» и дохристианское («долатинское») бытование языческой веры.
Как считается, первым ввел в употребление слово «неоязычество» (neopaganism) в 1960-х годах американский язычник, сооснователь «Церкви всех миров» и «чародей» Тимоти Зелл (Timothy Zell; он же Оттер Г’Зелл, Оберон Зелл или Оберон Зелл Воронье Сердце). Со временем это определение, впрочем, стало признаваться в языческой среде неудовлетворительным – в первую очередь из-за греческой по происхождению приставки «нео-»; по той же причине стал отвергаться и латинский суффикс – ism в слове paganism – заявлялось, например, что этот «христианский» суффикс унижает истинных язычников.
Поэтому сегодня многие западноевропейские и американские язычники выбирают для общего обозначения своей веры английское слово (восходящее к прагерманскому) heathenry, а некоторые даже противопоставляют слова paganism и heathenry как указания на два принципиально разных явления: первое якобы подразумевает антихристианскую ересь либо синкретические культы наподобие викки, а вот второе, собственно, и является «подлинным именем» современного язычества.
В науке, вопреки возражениям языческого сообщества, чаще используется «уничижающий» термин paganism (и neopaganism) с пресловутым латинским суффиксом.
Еще можно встретить в значении «язычник» слово gentil и его производные – в частности, в переводах Библии на европейские языки, но это устаревшее и «книжное», а не повседневное обозначение.

Разумеется, одни направления современного язычества в чем-то более традиционны, чем другие. Скажем, марийское и мордовское язычество – почитание священных рощ, совместные молитвы под руководством жрецов-памов и тому подобное в сравнении с язычеством славянско-русским выглядит более аутентичным, ибо у марийцев, к примеру, традиция языческого культа не прерывалась, как кажется, со Средних веков.

Но если присмотреться, это впечатление окажется ошибочным, и быстро выяснится, что и тут имеются свои подводные камни: то марийское язычество, которое сегодня «изобретается», по метафоре историка Эрика Хобсбаума, то есть заново (вос)создается городскими энтузиастами с опорой на этнографические источники, сильно отличается от язычества «деревенского», существующего параллельно «городскому» и близкого к «крестьянской магии». Какое из этих двух язычеств нужно признать более правильным и «чистым»?

Оба направления на протяжении столетий испытывали воздействие внешних факторов, соприкасались с христианской, исламской и буддийской культурами, преображались народным просвещением в имперскую и всеобщим школьным образованием в советскую эпоху, поэтому «чистота» современного язычества и в этом случае видится довольно сомнительной, а непрерывность традиции вызывает вопросы.

В общем, современное язычество вряд ли может сколько-нибудь обоснованно притязать на право преемственности в отношении язычества древнего, и это обстоятельство нужно принимать во внимание всякий раз, когда из уст современных язычников звучат рассуждения о «древних знаниях» и «вере предков».

Как пишет исследовательница нового скандинавского язычества Штефани фон Шнурбайн, «приставка „нео-“, обычная среди ученых и широкой публики в применении к язычеству наших дней, не должна нас обманывать. Она предполагает существование древнего язычества, которое необходимо восстановить и возродить. На самом же деле все обстоит ровно наоборот: неоязычество – исключительно современное явление, оно конструирует идеализированное культурное и религиозное прошлое, представление о котором проецируется на настоящее исходя из тех скудных источников, что почти не содержат сведений о дохристианских культах».

Современное язычество воспроизводит в своих обрядах не подлинную «суть вещей», а представления человека наших дней об этой сути.

В принципе, это верно для любых утверждений о прошлом, в особенности отдаленном: мы приписываем предкам собственный образ мыслей, нам хочется думать, что они действовали из побуждений, понятных для нас, в том числе поклонялись богам и воспринимали мир так, как воспринимаем его мы, но это крайне смелое допущение, противоречащее законам человеческого развития и общежития. Наш современник при всем желании не способен «перевоплотиться» в предка – помешают и материальные (эволюция индивидуума и общества), и психологические (воспитание, базовое образование) причины. Следовательно, любая современная социальная практика, будто бы воспроизводящая ту или иную практику прошлого, является по своему содержанию новой, сколько бы она ни рядилась в старые одежды. И современное язычество ни в коей мере не является исключением из этого правила.

Прошлое – чрезвычайно полезный символический ресурс, к которому нередко обращаются для того, чтобы подкрепить – легитимировать – какие-либо действия в настоящем. Теоретики и практики современного язычества тоже охотно прибегают к такому способу подтверждения мнимой преемственности своих воззрений, но нужно помнить, что это язычество, несмотря на все заявления о древности и все упоминания об авторитете предков, создается здесь и сейчас, буквально на наших глазах.

Другая заметная особенность современного язычества – его преимущественно национальный и даже националистический характер: люди хотят чтить «своих» богов, а не «каких-то чужих и пришлых», как сказал один язычник-родновер в личной беседе. Такие представления о «своих» богах носят выраженную этническую окраску: либо речь идет о почитании богов конкретного народа («наши русские боги»), либо предполагается культ божеств целого этноса («славянские боги», «германские боги», «балтийские боги» и так далее). «Свои» боги признаются частью культурного наследия того или иного народа/этноса, а почитание этих богов приравнивается к доказательству принадлежности человека к кругу радетелей «подлинно национальной» культуры. Все перечисленное дает повод отдельным исследователям характеризовать современное язычество целиком как националистическое и экстремистское духовно-религиозное общественное движение, представленное разнообразными локальными вариантами.

Отчасти с этим утверждением можно согласиться, – действительно, от вероучений некоторых радикальных языческих общин рукой подать до рассуждений о расовом превосходстве и «чистоте крови»: например, известны скандинавские общины, допускающие в свои ряды только тех, в чьих жилах течет «северная кровь», – кто может доказать, что среди их предков были германцы. Однако безоговорочное отождествление всех современных язычников с националистами (и уж тем более с экстремистами) вряд ли правомерно.

Во-первых, на таком основании в националисты можно записывать вообще всех, кто интересуется, скажем, дохристианскими древностями на территории Европы, хотя людей привлекает всего-навсего сам факт наличия древних памятников, которыми можно гордиться как достоянием и наследием своего народа или этноса. А во-вторых, среди направлений современного язычества достаточно и тех, которые вправе именоваться универсалистскими и которые не предполагают внимания к национальной составляющей, – та же викка, к примеру, совершенно безразлична к вопросам «почвы и крови». Так что обобщать здесь не слишком-то уместно, пусть национальные направления в современном язычестве все же и преобладают.

Попробуем разобраться с тем, насколько справедливы упреки в национализме и экстремизме в сторону современных язычников на примере такого национального направления язычества, как славянское родноверие.

В 1990-х и начале 2000-х годов в прессе появлялось множество публикаций, посвященных русским националистам-язычникам, к которым относили всевозможных правых радикалов и скинхедов; отзвуки этих рассуждений слышны по сей день. Быть может, отдельные язычники в самом деле примыкали к той, по словам социолога Владимира Прибыловского, «квазирелигии национализма и ксенофобии», которая на короткий срок утвердилась на постсоветском социальном пространстве, но большинство родноверов не проявляло ни малейшего интереса к политике (а национализм есть, конечно же, форма политического участия масс). Более того, в 2002 году полтора десятка славянских языческих общин приняли Битцевское обращение (своего рода «декларацию» родноверия), в котором прямым текстом сообщалось, что родноверы осуждают «любые проявления национал-шовинизма»; это обращение было реакцией языческого сообщества на кампанию в прессе и на нараставшую в обществе моральную панику в отношении язычников.

Под моральной паникой в науке принято понимать волну общественной тревоги, связанную с той или иной группой, якобы угрожающей моральным устоям или безопасности общества; обусловленная различными фобиями и стереотипами восприятия, такая паника раздувается падкими до сенсаций СМИ и нередко приводит к социальным изменениям, в том числе к принятию соответствующих репрессивных законов. Опасаясь подобной моральной паники, родноверы не ограничились лишь одним декларативным обращением; многие руководители славянских языческих общин выступали против так называемых «Русских маршей» и прочих политических акций, а также призывали общинников избегать публичной демонстрации языческой символики и вообще воздерживаться от действий, которые могут быть сочтены радикальными.

В результате сегодня, два десятилетия спустя, славянское родноверие сделалось почти полностью аполитичным, – но пресса и отдельные ученые время от времени все равно извлекают (видимо, по инерции) из «чулана памяти» жупел русского языческого национализма, давным-давно устаревший и не соответствующий текущему положению дел в языческой среде.

Сходная картина наблюдается и в других национальных «секторах» современного язычества, будь то герма-но-скандинавское асатру, балтийское «родоверство» или та же марийская вера предков. При всей своей несомненной этнической составляющей современное язычество старательно отгораживается от политического участия и едва ли заслуживает тех обвинений в радикализме, которые обычно выдвигаются против так называемых проблемных социальных групп (вроде футбольных фанатов).

По классическому определению социального антрополога Эрнста Геллнера, национализм – признак «большой культуры обезличенного общества». Современные язычники в процентном отношении составляют очень и очень малую долю населения тех стран, где это явление отмечается; то есть усматривать в современном этническом язычестве, маргинальном по своему общественному статусу, националистическую угрозу – явное преувеличение.

Но даже если допустить, что такая угроза существует, нельзя забывать о том, что современное язычество как социальное явление многомерно, что у него существуют не только политическое, но прежде всего религиозное, а также культурное, историческое, психологическое и даже экономическое измерения, причем политика здесь как минимум второстепенна. Сводить почитание «родных богов» исключительно к политике – значит целенаправленно или неосознанно закрывать глаза на важнейшую из сторон язычества, а именно на его религиозную основу.

Исторически язычество в религиозном смысле представляло собой протест – своего рода контррелигию, духовное и обрядовое возражение против той формы религиозности, которая тогда господствовала в обществе. При таком понимании, сформулированном египтологом Яном Ассманом, первым практическим воплощением язычества можно признать государственный культ единого бога Атона, введенный египетским фараоном и религиозным реформатором Эхнатоном (1300-е годы до н. э.) вместо привычного древним египтянам многобожия.

Да и христианство, в культуре которого и сложилось, собственно, понятие язычества, тоже поначалу выступало как контррелигия. Но по мере христианизации Европы и других континентов это вероучение неумолимо становилось главенствующим, а представления о язычестве как об особом типе архаической религиозности, альтернативной и оппозиционной христианству, стали приобретать то значение, которым они во многом обладают по сей день.

Романтические воззрения на язычество соотносят эту религиозность с древнейшими человеческими культурами, «языческие пережитки» которых европейские интеллектуалы старательно искали в народных и «высоких» культурах собственных обществ на протяжении XVIII и XIX столетий. Только к середине XX века исследователи религии осознали, что эти воззрения ошибочны, что нельзя трактовать христианство и другие мировые религии как неизбежный поступательный шаг на пути религиозного развития – от «неразумного политеизма», цитируя священника Александра Меня, к заведомо более упорядоченной и стройной системе верований. Язычество, при всей своей разнородности, равноправно с «большими» религиями и сосуществует с ними; оно принадлежит не прошлому, а настоящему, и нужно поэтому не искать его «пережитки», а попытаться понять, каковы признаки языческой религиозности и чем она может быть предпочтительнее для человека при выборе веры.

Конечно, может показаться, что этот подход перебрасывает мостик от язычества прошлых веков к язычеству нынешнему и подразумевает непрерывность традиции, за которую так ратуют многие современные язычники. Но прямой преемственности между язычеством историческим и современным, как уже говорилось, нет и быть не может: в конце концов, каждое явление свойственно конкретной эпохе с конкретными социально-экономическими условиями, определяющими среди прочего и типы религиозности. Тем не менее у язычества прежнего и сегодняшнего имеется общая черта – то самое качество контррелигии, которое характерно для всякого духовного учения, явно или неявно соперничающего с общепринятыми вероисповеданиями.

Если христианство помещает Божество за пределы мироздания, то в язычестве бог или боги находятся внутри мира, воспринимаются и «проживаются» человеком вместе с миром, и в этом отношении язычество одновременно религиозно и – применительно к христианскому вероучению – контррелигиозно.

Любая религия есть, упрощая, усвоенное мировоззрение, подкрепленное (или отягощенное) моралью, и по этому признаку язычество, прежнее и нынешнее, целиком и полностью соответствует определению религии. Любая же контррелигия опирается на осознанный выбор человека, разочаровавшегося по какой-либо причине в том вероисповедании, которое главенствует в современном ему обществе (тут можно вспомнить, к примеру, европейских протестантов, русских старообрядцев XVII столетия или «моду» на буддизм в христианских Европе, Америке и России/СССР в XX веке), и здесь язычество выступает наглядным образцом духовного нонконформизма для двухтысячелетней христианской эпохи.

Словом, язычество – в первую очередь тип и форма человеческой религиозности, в чем-то, разумеется, наивные и не такие утонченные, быть может, как «большие» религии, но вполне самоценные и самодостаточные.

Еще нужно выделить такую особенность современного язычества, как его, выражаясь научным языком, природоориентированность: почитание и даже обожествление природы составляют одну из главных его нравственных ценностей. Причем это почитание практически одинаково свойственно всем новым языческим направлениям, на какую бы национальную/этническую или культурную мифологическую традицию они ни опирались. Поклонение природе неразрывно связано со смутными представлениями о «золотом веке» далекого прошлого, когда человек жил в истинной гармонии с одушевленной природой; он приспосабливался к природе, а не приспосабливал ее к своим потребностям, поэтому современным людям, сберегающим «веру предков», необходимо возрождать «первобытный экоанархизм» (Роман Шиженский), ту самую первоначальную гармонию.

Даже если почитание природы не декларируется напрямую, как в культах земли-Гайи (earth-based cults, Gaia religion), то в манифестах и в сочинениях теоретиков различных языческих движений обыкновенно указывается, что мир вокруг погряз в «индустриальной скверне», губительной для природы, и язычникам предстоит переломить эту ситуацию, чтобы вернуть древнее блаженное единство с природой. В отдельных случаях «индустриальная скверна» переименовывается, как у одного из основоположников славянского родноверия волхва Велимира (Николая Сперанского), в глобальную потребительскую культуру, но и здесь спасением признается возвращение к природе, ведь, как писал Велимир в «Книге природной веры», человек – не хозяин природы, а ее составная часть и должен относиться к ней соответственно, потребляя ровно столько, сколько нужно для «достойного бытия».

Тут можно вспомнить знаменитую метафору классика социологии Макса Вебера, который рассуждал о «расколдовывании» мира в рационалистическую эпоху. Поклоняясь природе, язычники, по сути, стремятся «заколдовать» мир обратно, желая восстановить прежний естественный порядок. Этот порядок, конечно, не столько восстанавливается, сколько воображается – вполне в духе характерных для философии Просвещения представлений о «благородном дикаре». Как бы то ни было, единение с природой – несомненный языческий идеал, и поэтому, кстати, современные язычники нередко участвуют в различных экологических движениях и инициативах.

Производным, если можно так выразиться, от поклонения природе («родящей Земле») является языческий культ Великой Матери, или Богини, – самостоятельное направление в современном язычестве и часть идеологии многих других направлений. Шведская феминистка Моника Шьо (или Сьо, как транскрибируют ее фамилию в некоторых российских изданиях), активистка «движения Богини», утверждала, что, вопреки Зигмунду Фрейду, главным преступлением человеческого рода выступает не убийство отца, а изнасилование матери, шиллеровское «обезбожение Земли»: под матерью она понимала «вечную женственность, подвергаемую поруганию» в патриархальном, капиталистическом и христианском мире. Славя Богиню, язычники тем самым прославляют любовь, природу и саму жизнь.

Вообще, природа в разнообразии своих ипостасей может служить олицетворением современного язычества. Близость к природе, понимаемая очень широко, оказывается, если присмотреться, краеугольным камнем большинства языческих вероучений: «дух природы», «служение природе», «места силы» (преимущественно природные объекты) – все это значимые составляющие языческой экологии сознания.

Выше не раз упоминалось о том, что язычество, прежнее и современное, чрезвычайно разнообразно, что в нем имеется множество направлений. При беглом взгляде может показаться, что это обилие направлений из-за своего содержательного разнообразия едва ли поддается какой-либо классификации. Однако попытки внести порядок в мнимый хаос многочисленных языческих движений все-таки предпринимаются, причем как религиоведами, так и самими язычниками.

Например, американский язычник Айзек Боневиц, бывший друид и приверженец викки, предложил делить историю язычества на три этапа и распределять языческие направления по этим трем этапам. Первый этап – палеоязычество, или политеистические природные культы древних племен, причем сюда же относятся, по Боневицу, некоторые «большие» религии – классический индуизм, даосизм и синтоизм. (Занятно наблюдать такую трактовку этих религий в духе культурного империализма и гегелевской религиозной иерархии, по которой вероучения и вероисповедания Востока и Юга просто обязаны, в представлениях «белого человека», выглядеть архаическими и даже маргинальными.) Второй этап – мезоязычество, оно предполагает реконструкцию лучших вероучений и практик из палеоязыческого наследия и мировых религий; тут находится место таким общественным движениям, как масонство и розенкрейцерство, теософия и спиритизм, а также африканским в своей основе культам вуду, сантерии и кандомбле наряду с оккультным вероучением Алистера Кроули и ранними формами викки. Наконец, третий этап – неоязычество (neopaganism), или духовные движения 1960-х годов и более поздние, «очищенные» от налета монотеистических религий и «подверженные влиянию современного плюрализма»: Церковь всех миров Тимоти Зелла, друидизм, асатру и «либеральная викка».

Схема Боневица подчеркивает идею преемственности языческих вероучений (что ничуть не удивительно для современного язычника, которому для подтверждения собственных верований необходим авторитет прошлого) и оказывается крайне широкой: по сути, в эту схему не составит труда включить фактически любое эзотерическое учение, от древнегреческого культа Элевсинских мистерий до сегодняшних «сенсационных открытий» вроде славянской рунической тайнописи или «надиктованных инопланетянами» откровений. Однако несомненное достоинство этой схемы заключается во «взгляде изнутри»: это взгляд деятельного участника современного языческого сообщества, отражающий, насколько можно судить, представления современных язычников – во всяком случае, американских и западноевропейских – на развитие языческой религии и состав языческого движения.

Наука идет другим путем. Религиовед Майкл Стрмиска разделил все многообразие современного язычества на две крупные категории – язычество синкретическое (эклектичное) и язычество реконструкционистское.

Под синкретическим язычеством подразумеваются направления, которые заимствуют элементы вероучения и культа из разных источников. Таковы прежде всего викка и ряд учений нью-эйдж; кроме того, к этой же категории относятся, пусть и с оговорками, такие направления, как российское движение «анастасийцев», к примеру учение «Живой этики», американский «христопаганизм», псевдовосточный тенгризм и так далее.

Что касается язычества реконструкционистского, то здесь декларируется «возрождение» веры предков на основании этнографических, исторических и иных (нередко придуманных) источников. Таковы национальные по своему содержанию языческие вероучения – славянское родноверие, германо-скандинавское асатру, кельтский друидизм, армянский гетанизм, прибалтийские ромува и диевтуриба и пр.

Эта классификация тоже не лишена недостатков – скажем, она не учитывает возможность перетекания того или иного направления из одной категории в другую, как произошло с друидизмом, который из исходно национального британско-французского все больше становится синкретическим, – но все же она позволяет сориентироваться в пространстве языческих вероучений и составить первоначальное впечатление о «символах веры» современного язычества.

Другая схема, принятая в науке, исключает из современного язычества все учения нью-эйдж и прочие духовно-оккультные направления; в ней находится место только для трех собственно языческих категорий, довольно широких, впрочем, по своему охвату. Первая категория – это викка, или опыт личного развития и самосовершенствования через взаимодействие с иными, «потусторонними» планами бытия. Вторая категория – друидизм, под которым понимаются все религиозно-обрядовые практики, так или иначе связанные с воображаемой кельтской традицией («воображаемая» она в том смысле, что в этих практиках подлинная традиция, как правило, не столько восстанавливается, сколько придумывается – на основании современных представлений о ней). Третья же категория – это «исконное язычество» (heathenry), то есть реконструируемое язычество Северной и Восточной Европы: германо-скандинавские одинизм и асатру, славянское родноверие, финно-угорский шаманизм и тому подобное.

В таком обособлении «настоящего» язычества от всего того, что может казаться языческим прессе и широкой публике, но на самом деле таковым не является, имеется рациональное зерно – по крайней мере, с точки зрения современных язычников. Для них очень важно обозначить границы «своей» территории, обосновать религиозную истинность язычества и отделить свою веру от коммерческой эзотерики, популярной в современной массовой культуре, и от квазинаучных дилетантских фантазий.

Британский религиовед Колин Партридж предложил называть все обилие эзотерических представлений, бытующих в обществе, оккультурой (неологизм из двух английских слов, понятных без перевода: occult и culture). Это удачное определение распространяется на различные «девиантные идеи и практики» новой религиозности. Пусть язычество занимает в современном социуме маргинальное положение, оно все-таки вправе считаться коллективным мировоззрением, а сами язычники, разумеется, не согласны признавать свои убеждения «девиантными» и потому прилагают немало усилий к очищению языческих вероучений и обрядов от сомнительного содержания.

Недаром, например, современные русские язычники столь усердно открещиваются от любых связей с «псевдородноверием», к которому они относят расхожие домыслы по поводу «славянских рун», «славянских вед» и «новой хронологии». Все эти теории, как заявляется, ни в какой степени не близки «подлинному» славянскому язычеству и лишь дискредитируют родноверие.

В 2009 году общины «Круг языческой традиции» и «Союз славянских общин Славянской Родной Веры» даже выступили с совместным заявлением «О подменах понятий в языке и истории славян и псевдоязычестве»: из заявления следовало, что язычники категорически против того, чтобы в их ряды записывали последователей и сторонников «славянского руноведения» Валерия Чудинова, радикально-экстремистских «арийского космизма» Николая Левашова, «праславянской древности» Геннадия Гриневича или «славянского мироздания» Алексея Трехлебова (отдельные сочинения Левашова и Трехлебова включены Минюстом РФ в федеральный список экстремистских материалов). Правда, это заявление прошло фактически незамеченным, и сегодня в журналистских материалах и сетевых публикациях между настоящими родноверами и всей остальной отечественной оккультурой нередко ставится знак равенства, что продолжает беспокоить язычников. Отчасти именно поэтому родноверие вызывает порой достаточно острую негативную реакцию общества, чреватую новой моральной паникой с непредсказуемыми для движения последствиями.

На страницах этой книги совмещаются обе научные схемы описания язычества, вследствие чего к кругу рассматриваемых языческих направлений, вероучения и обряды которых составили материал для изложения, относятся следующие:

– асатру и одинизм, или германо-скандинавское язычество;

– ведовство и викка, или общеевропейское и американское «магическое» язычество с обилием условно кельтского наследия;

– друидизм, или кельтское язычество;

– культ Богини, включая сюда также поклонение Исиде и Гекате как проявлениям Великой Матери;

– «южные» направления язычества: кеметизм, условное древнеегипетское язычество; элленизм (именно так, в отличие от эллинизма как культурного явления) и римская вера (греческое и итальянское язычество); армянский гетанизм и семитское язычество;

– нативистские (этнические) религии и шаманизм;

– политеизм, европейско-американское почитание «всех богов»;

– родноверие, или язычество славянских и балтийских народов;

– уфология и прочие «религии человека наших дней» (по Карлу Густаву Юнгу).

Разумеется, задача дать сколько-нибудь полное описание всех без исключения языческих направлений в их историческом развитии и текущем состоянии нами не ставилась. Для решения такой задачи, во-первых, потребуется не одна книга, а во-вторых, современное язычество, как и всякое другое живое социальное явление, крайне динамично, и описание, верное, казалось бы, еще вчера, нередко оказывается ошибочным в наши дни, а уж завтра и подавно станет историей. Те же родноверы на раннем этапе развития движения и вправду склонялись к ультраправым воззрениям, но сегодня они в большинстве своем вообще аполитичны. Поэтому задаваться целью исчерпывающего описания попросту бессмысленно.

Также не рассматриваются многочисленные «околоязыческие» гипотезы и сенсационные «открытия», в изобилии представленные в сегодняшней массовой культуре, но лишь использующие «бренд» язычества для собственной популяризации.

Современное язычество и без того чрезвычайно разнообразно, так что любая попытка объять необъятное обречена на провал.

Даже беглый обзор новоязыческого вероучения позволяет осознать, насколько неоднозначно, противоречиво и разнородно это явление. Неудивительно поэтому, что любая попытка описать его более или менее последовательно сопряжена со значительными трудностями. Иногда складывается впечатление, будто между отдельными направлениями современного язычества нет ничего общего, что каждое из них возникает и развивается локально, без взаимодействия – хотя бы опосредованного – с другими. Однако это впечатление ошибочно, и сегодня в науке крепнет мнение, что разные новоязыческие религии составляют все же аморфный, но единый религиозно-культурный «текст», в котором вполне возможно проследить общие черты.

Британский историк Рональд Хаттон, автор нескольких книг о друидизме и викке, предложил для анализа современного язычества модель описания, которую он назвал «четырьмя языками»: это четыре способа «говорить о язычестве как явлении человеческой культуры» и, можно добавить, как режиме человеческой религиозности.

Первый язык, по Хаттону, «язык великого искусства, литературы и поэзии», то есть возведенная в статус непререкаемых шедевров античная классика. Это древнее язычество, которым следует гордиться, по заветам европейских классицистов-филэллинов XVIII столетия. Пример такого язычества – бесчисленные отсылки к античным мифологическим образам в литературных произведениях, восторг перед греческими и римскими статуями в музеях, восхищение сохранившейся античной архитектурой. Сегодня на таком языке говорят порой не только об античности, но и о народных дохристианских культурах, которые почти автоматически причисляются к «языческим».

Второй язык можно назвать негативным: «Язычники – люди, которые поклоняются идолам, приносят кровавые жертвы, их религия отражает первобытную степень дикости и невежества». На этом языке обычно рассуждает о современном язычестве духовенство мировых религий, и на нем же обыкновенно предпочитает изъясняться массовая пресса, подкрепляя такие материалы обвинениями в антиобщественном поведении в адрес язычников.

Третий язык сопоставляет современное язычество с интересом к древней мудрости и древности как таковой. Еще в эпоху Ренессанса в Европе среди интеллектуалов велись беседы об «изначальном богословии» (prisca theologia) и «вечной мудрости» (philosophia perennis), якобы существовавших в дохристианскую эпоху и впоследствии «растоптанных» и «забытых». Поиски древних народных «корней», свойственные многим нынешним культурам Европы, Азии и Америки, нередко приводят к тому, что ищущие начинают изучать языческие верования (в их историческом и современном воплощении, если не «пересказе»), чтобы лучше узнать ту или иную национальную/этническую культуру. По замечанию Хаттона, этот язык крайне важен для становления европейского нового язычества; если присмотреться к славянскому родноверию, нетрудно убедиться, что и на славянской почве язык древности вполне востребован.

Наконец, четвертый язык описания язычества – язык романтический: это язык поклонения природе и антицерковных (в том числе и антихристианских вообще) высказываний, язык прославления «благородных дикарей», проживавших в органической среде, которую не успели опорочить индустриальное развитие и «мракобесная теология».

Первые два языка в модели Хаттона – языки внешние, или этные, если воспользоваться рабочим термином современной социальной антропологии (англ. etic), то есть способы описания явления снаружи, при стороннем взгляде. Тогда как два остальных языка – языки внутренние, или эмные (англ. emic) по той же терминологии, характерные для самих участников явления, взгляд изнутри. (Термины etic и emic как производные от слов phonetic и phonemic предложил в 1950-х годах американский лингвист Кеннет Пайк; по-русски иногда говорят также об «этическом» и «эмическом», но тогда возникает неизбежная путаница, ибо термин «этический» начинают связывать с этикой.)

В целом эту модель можно признать достаточно удобной и подходящей в первом приближении для обсуждения современного язычества. В настоящей книге этные и эмные точки зрения будут регулярно сравниваться, дабы нагляднее проявлялись их сходства и несовпадения; таким образом получится, хочется надеяться, развеять некоторое количество мифов, окружающих современное язычество, и сорвать, перефразируя Дмитрия Мережковского, «завесу немоты» с «молчанья страшного языческого бога».

Глава 2
Становление современного язычества: краткая история до середины XX века

Язычник Ницше. – Предыстория: от Возрождения до романтизма. – Кельтомания и «тевтонская старина». – Друидизм. – Балтийское язычество. – Фёлькиш и «тевтонский дух». – Арманические руны. – Ранний одинизм. – Язычество в германском нацизме.

Кажется, стоило Фридриху Ницше провозгласить, что Бог умер, как по всей Европе стали появляться разнообразные новые религиозные культы, притязавшие на право потеснить и даже искоренить «опорочившее» себя христианство. Конечно, антихристианские выпады Ницше, при всем неоспоримом влиянии этого философа на просвещенную европейскую публику, не являлись побудительной причиной для такого развития событий. Уже с эпохи Реформации среди образованных людей вызревало мнение, что христианство нуждается если не в замене, то хотя бы в обновлении, и чем крепче становилось это чувство, тем охотнее люди брались за поиски альтернатив.

При этом для самого Ницше язычество – будь то религия Диониса или Заратустры, нападки на «помышления рабов» или прославление «белокурой бестии» – было скорее метафорой, нежели осознанным отказом от привычной религиозности. В конце концов, недаром он называл своего «Заратустру» пятым евангелием и рассуждал о новом пришествии благой вести. Однако так уж совпало, что эти философские упреки в сторону «религии угасания и смерти» дополнительно удобрили европейскую религиозную почву и дали многим мыслителям-традиционалистам, от Германа Вирта до Алена де Бенуа, лишний повод призывать к восстановлению язычества как религии, не затронутой «христианской пагубой».

Ниже мы увидим, что возврат к язычеству – разумеется, возврат условный, скорее вымышленный, чем реальный, – начался в Европе задолго до знаменитых слов Ницше. В каждом отдельном случае за стремлением вернуть «веру предков» стояли совершенно конкретные обстоятельства и убеждения, но все-таки возможно выделить в этой пестрой картине социальных взаимодействий некоторые общие черты, которые позволят понять, почему Европа после полутора тысяч лет господства христианской веры не просто взялась перенимать чужую религию, а вспомнила о давно как будто забытой вере собственной.

Предыстория: от Возрождения до романтизма

Древнее язычество, некогда процветавшее в античной Ойкумене, окончательно пало приблизительно в VI веке нашей эры, когда византийский император Юстиниан объявил жесточайшие гонения на все вероисповедания империи, за исключением христианства.

Этому событию предшествовал, если ограничиться лишь рамками нашей эры, краткий миг торжества двумя столетиями ранее, когда при императоре Юлиане Отступнике язычество стало равноправным с прочими религиями, но до образования полноценной языческой «церкви» дело все же не дошло.

Впрочем, и после гонений Юстиниана христианские священники в проповедях не переставали громить языческие обряды и суеверия, вкладывая в слово «языческий» самое разное содержание, – вплоть до того, что объявляли язычеством те варианты христианства, которые в чем-либо отличались от принятых в конкретном государстве (христианский канон еще сложился не до конца). Европейские хронисты сообщали о походах против «язычников», имея в виду то народы Северной Европы, то балтов и славян, а то и мусульман. Более того, в Великом княжестве Литовском язычество считалось допустимым до принятия христианства правителем Ягайло в конце XIV века.

Конечно, это были принципиально разные язычества, и уравнивать средиземноморские культы, испытавшие вдобавок сильное ближневосточное влияние, с языческими культами севера и востока Европы вряд ли правомерно. Однако такое «подспудное» и почти всеобщее бытование язычества даже после утверждения христианства, пусть в совершенно различных социальных условиях, подталкивает некоторых исследователей к рассуждениям о длительном существовании языческой Европы. Многие теоретики современного язычества охотно подхватывают эти рассуждения, подкрепляя ими собственные взгляды на непрерывность традиции. Вот только непрерывность при внимательном рассмотрении оказывается мнимой – на рубеже XIV–XV столетий «старое» язычество исчезло по всей Европе и превратилось из живой религии в наследие древних народов, в культурный и символический ресурс.

Осознание этого факта состоялось в эпоху Возрождения. Демонизированные было христианством античные языческие боги вернулись – уже как возвышенные аллегории Любви, Красоты, Порядка и прочих добродетелей. Византийский философ Гемист Плифон в своем трактате «О законах» и вовсе предложил принять новую государственную религию, отличную от христианства и ислама, – религию олимпийских богов, избавленную от кровавых жертвоприношений. Другие мыслители приступили к поискам «изначального богословия», будто бы свойственного древним народам; по замечанию историка Воутера Ханеграффа, «язычество словно достали из закромов».

Кроме того, в ту эпоху европейцы активно осваивали территории за пределами привычного круга земель, устанавливали новые торговые отношения и рассылали христианские миссии в отдаленные края; эти контакты с новооткрытыми культурами заставляли задумываться о том, насколько универсально европейское мировоззрение, в том числе в религиозном выражении, и справедливо ли отвергать все нехристианские верования как языческие и подлежащие искоренению. Да и в самой Европе все отчетливее ощущался интерес к национальному прошлому, благодаря чему языческое наследие, причем не только античное, постепенно становилось предметом изучения – и даже модным увлечением.

Именно это произошло, к примеру, с культурным наследием кельтов. В XVII–XVIII столетиях Западную (и отчасти Восточную) Европу охватила так называемая кельтомания: просвещенная публика отказалась от уничижительных насмешек в сторону «диких кельтов» и принялась наперебой восхищаться доблестью «славных галлов», сражавшихся некогда с римлянами, скупать и коллекционировать старинные рукописи и предметы кельтского – ирландского, шотландского, валлийского и бретонского – быта, искать «стародавние камни», интересоваться кельтской музыкой и кельтскими языками. Причина была проста: в кельтах вдруг увидели своих предков, наследие которых стало осознаваться как значимое для складывания современных наций.

Дополнительно «кельтоманию» подстегнула публикация в 1761 году «Поэм Оссиана» шотландского поэта Джеймса Макферсона – одной из наиболее известных в истории литературы мистификаций. Довольно долго читатели пребывали в уверенности, что Макферсон в самом деле отыскал и просто перевел на современный английский язык сочинения легендарного ирландского барда III века Оссиана, сына Фингала.

«Оссианизм» стремительно распространился по Европе; Гёте вложил в уста своего героя Вертера такие слова: «Оссиан вытеснил из моего сердца Гомера», и с Вертером наверняка бы согласился любой европейский интеллектуал той поры; поветрие достигло и России, под чарами «Поэм Оссиана» побывали едва ли не все русские стихотворцы того времени, от Державина до Пушкина.

О кельтах в России
Один из пионеров отечественной любительской фольклористики Григорий Глинка (1776–1818) утверждал, будто скандинавские «Эдды» «повествуют о чине, порядке и происхождении цельтийских (кельтских. – К. К.) богов». Вальхалла была для Глинки «цельтийским раем», а Одину служили «цельтийские жрецы». Эти представления, отчасти обусловленные политическими соображениями, разделяли не только в России, но и в Европе, где среди германских народов – точнее, среди германоязычной элиты – кельтская древность довольно долго трактовалась как общее языческое наследие и лишь позднее уступила место древности «тевтонской».
Забавно, кстати, что в сочинении Глинки «Древняя религия славян» (1804) мимоходом упоминался историософский миф, популярный сегодня среди некоторых российских язычников и сторонников теории «русского приоритета»: «Славяне жили в соседстве с теми и другими (с греками и кельтами. – К. К.), и станется, в своих мечтаниях подражали и тем и другим, а может быть, и подлинниками в оном (в поклонении богам. – К. К.) обоим были».

А поскольку эти якобы древние тексты рассказывали о деяниях богов и подвигах героев, «кельтомания» затронула и религию: языческие культы кельтских богов старательно описывались по обрывочным сведениям в античных и средневековых хрониках – или и вовсе придумывались и выдавались за подлинные, как было с «Поэмами Оссиана» или с «монотеистической религией друидов» (см. ниже).

С тех самых пор «кельтомания», то ослабевая, то вновь усиливаясь, сделалась одной из составляющих общеевропейской культуры; в этом качестве она проникла и в новую религиозность современной эпохи, о чем свидетельствуют, в частности, такие новоязыческие направления, как друидизм и викка.

На севере Европы в XVII веке разворачивались иные процессы: в Швеции, например, усиленно конструировался готский миф – провозглашалось, что древние готы, покорители Рима, были выходцами из Скандинавии, следовательно, «варварское» северное наследие, вообще-то, древнее христианства, и этим наследием нужно гордиться. Натуралист Олав Рюдбек ничтоже сумняшеся заявлял, что Скандия (нынешняя Скандинавия) – прародина большей части человечества, колыбель культуры и веры: дескать, именно от «древних северян» греки и римляне заимствовали свою поэзию и мифологию, а египетские языческие культы были основаны «странниками из Маннхейма» («людского дома», то есть Скандинавского полуострова). Когда были опубликованы «Старшая Эдда» и «Младшая Эдда» и некоторые северные саги, где действовало племя геатов, эти тексты в Швеции признали лишним доказательством готской древности и исконности «готской веры».

В Германии интерес к национальному прошлому в значительной степени обострился после выхода в свет работы философа Иоганна Г. Гердера «Идеи к философии истории человечества» (1784–1791), где много говорилось об особом предназначении германцев, которые, в отличие от сентиментальных кельтов, издавна «сосредоточены на деяниях». Духовные наследники Гердера, братья Гримм, видели в христианстве «наносное явление», под которым скрыто исконное немецкое языческое наследие. Якоб Гримм свел результаты изучения этого наследия в фундаментальную реконструкцию под названием «Германская мифология» (1835) – настоящий свод немецкого фольклора с привлечением материалов из других народных традиций, по сей день востребованный среди современных язычников.

В остальной Европе, где в начале и середине XIX столетия властвовал немецкий романтизм, на смену увлечению кельтской стариной пришла мода на «тевтонскую древность», а сравнительно недавние поиски кельтских корней для европейских народов сменились поисками корней германских.

Причем постепенно «германское» как таковое стало отделяться от общего «северного» наследия: если Якоб Гримм заявлял, что немцам «принадлежат англосаксонские поэмы и скандинавская поэзия», то со временем сложилось представление, что есть старинная англосаксонская поэзия («Беовульф» и другие тексты) и есть поэзия эддическая («Старшую Эдду» обнаружили в 1643 году, а «Младшая Эдда» известна с XIV века), но поэзия германская – словом «поэзия» обозначали все древние сочинения независимо от жанра – отличается от той и другой. Пожалуй, своего предела эти прогерманские настроения достигли в «Кольце Нибелунга» Рихарда Вагнера (премьера 1876), где боги и герои носят не «северные», не скандинавские, а германизированные «континентальные» имена (Вотан, Вала, Зигфрид), а сценой событий оказывается долина Рейна.

Разделение на сугубо германское, скандинавское и англосаксонское наследие перешло впоследствии и в современное язычество, где имеется, с одной стороны, общее почитание северных богов (или «богов викингов»), без этнического их разделения, но, с другой стороны, куда более популярны скандинавское асатру, германский вотанизм и англосаксонский одинизм.

На протяжении XIX века романтические воззрения на народность и народный дух, на связь этого духа с природой, на наследие древности и национальное язычество как неотъемлемую часть такого наследия – «обломок древней правды», по выражению Евгения Баратынского, – продолжали укрепляться и развиваться. Немалый вклад в это развитие вносили этнография, предоставлявшая широкой публике доступ к описанию народных традиций, и сравнительное языкознание, открывавшее широкий простор для лингвистических спекуляций. Кроме того, в европейских обществах наблюдалась заметная тяга к эзотерике, находившая выражение в модах на спиритизм, теософию и антропософию, оккультизм, астрологию и алхимию, каббалу и псевдовосточную мудрость. Под влиянием всех этих обстоятельств в Европе складывалась та самая оккультура, которая и послужила плодородной почвой для «прорастания» современного язычества.

Друидизм

Европейская «кельтомания» создала среди прочего символический образ, по сей день чрезвычайно популярный в массовой культуре и воплотившийся наяву в одном из направлений современного язычества, – образ друида, величественного старца в белых одеждах, знатока «древней магии» и повелителя сил природы. В средневековых хрониках друидов обыкновенно описывали как колдунов-варваров, отправлявших человеческие жертвы, но в эпоху Возрождения эти «варвары» стали переосмысляться как хранители «исконной мудрости», ведуны и даже герои кельтского (а если шире, то общеевропейского) языческого сопротивления. В стихах немецкого поэта Конрада Цельтиса, поклонника «друидической добродетели», друиды представали теми самыми бородатыми и седовласыми мудрецами в белых одеждах, какими их сегодня изображает обычно кинематограф. Они служили «тевтонским богам» и оберегали вековой жизненный уклад:

В дикие те времена жрецы попадались нечасто,
А чужеземных богов вовсе не знали у нас;
Лишь по священным лесам друиды тевтонскому богу
В песнях, угодных ему, громкую пели хвалу.
Знать никто не хотел и не знал италийских пенатов,
Сами они несли в наши урочища дань.
Наш же бог был один, прозвание давший народу
И по заветам отцов чтимый из рода и в род.
Он не просил для себя от нас ни яиц и ни сыра,
Масла животного нам тот не навязывал бог…¹

В Англии же друидов объявили жрецами «патриархальной религии». В особенности преуспел в этом антиквар и археолог-любитель Уильям Стьюкли, первым описавший мегалиты Стоунхенджа и Эйвбери. Себя этот врач по образованию и член Королевского общества, а также член лондонской масонской ложи и друг Исаака Ньютона именовал «архидруидом Хиндонаксом» и был, по утверждению Рональда Хаттона, «крайне склонен к мистицизму». Самих друидов Стьюкли считал «остатками восточной колонии» финикийцев, якобы осевших на Британских островах в период между Всемирным потопом и сроком жизни Авраама. Возглавлял этих людей будто бы Геракл, а островное положение колонии позволило друидам сохранить в неприкосновенности «истинную веру, что имелась еще до Потопа».

Эти идеи Стьюкли по поводу друидов и их свершений – именно он выдвинул предположение, что Стоунхендж и другие древние монументы на островах возведены друидами, – нашли отклик среди соотечественников. Некоторые из них настолько прониклись этими идеями, что тоже стали называть себя «друидами» и учреждать общества по изучению древней истории. Первым в 1772 году появилось «Друидическое общество на острове Англси», чуть позже сложилось валлийское «Общество друидов Кардигана», желавших всего-навсего, как пишет Хаттон, «вместе посещать литературные пикники», а в лондонской таверне был основан в 1781 году «Древний орден друидов» во главе с «архидруидом» Генри Херлом, плотником по профессии.

Впрочем, на собраниях ордена дискуссии о политике и вере запрещались (от участников общества лишь ожидалось, что они «станут одеваться, как подобает друидам… следовать заповедям древних друидов и блюсти такие добродетели, как справедливость, благожелательность и дружелюбие»), поэтому многие современные язычники не считают это общество собственно языческим – хотя религиоведы чаще всего ведут историю друидизма именно от него.

Другие общества подобного рода тоже представляли собой, скорее, не квазирелигиозные организации, а этакие кружки по интересам, объединявшие любителей местной истории, «разыгрывавших» ее в повседневной жизни, – по сути, предшественников нынешних реконструкторов. Религиозное же содержание в исторический друидизм внес валлийский поэт и антиквар-националист, урожденный Эдуард Уильямс, больше известный как Йоло Моргануг (Iolo Morganwg).

Это имя, означающее «Нед из Моргануга» (то есть из древнего края Гламорган в Уэльсе), было «бардовским псевдонимом»: по утверждению Йоло, у валлийцев в старину имелись барды, жрецы и одновременно поэты, которые распространяли среди местного населения дохристианскую религию «бардизма». Одним из таких жрецов-бардов был легендарный Талиесин, волшебник и пророк, знакомый средневековым хронистам и даже ставший героем валлийских народных сказаний и некоторых историй о короле Артуре (в этом качестве, кстати, Талиесин как хранитель сакрального знания нередко встречается в современном фэнтези). Для Йоло Моргануга бардизм олицетворял национальную валлийскую древность и «изначальную веру»:

Бардизм, или, как оный обыкновенно именуют, друидизм, есть сугубо монотеистическое и богословское учение, чистейший образец патриархальной религии, каковая была первейшей на свете… Оный не просто состоит в гармонии с сей религией, но и подтверждает, что… по Промыслу Божьему во все времена и во всех краях вера эта никогда не терялась².

В Гламоргане, где будто бы сохранились отдельные тексты старинной поэзии, неофитов после длительного обучения издавна посвящали в друиды, поэтому там и должен быть возрожден горседд – церемониальное собрание бардов, мероприятие одновременно светское и религиозное. Как последний посвященный и последний бард, Йоло и вправду возродил ритуал горседдов, а в 1792 году провел сразу три публичных церемонии в Лондоне и объявил их древними друидическими обрядами. Церемонии состоялись в середине лета, на осеннее равноденствие и в день зимнего солнцестояния. Каждый обряд проводился в круге камней, жрец воздевал над головой рог-хирлас, символизировавший изобилие, вкладывал в ножны клинок, призывая к миру, и славил равенство людей, «заповеданное» первыми бардами.

Совмещение этих обрядов с астрономическими датами в церемониях бардизма побуждает предполагать, что именно Йоло Моргануг является «изобретателем» так называемого колеса года, или годичного цикла праздников, крайне популярного среди современных язычников. Йоло утверждал, что древние барды проводили собрания-горседды по равноденствиям и солнцестояниям, а также могли встречаться на «четверные» (quarter) дни – то есть четыре дня в году приблизительно между солнцестояниями и равноденствиями – для обсуждения каких-то насущных вопросов. Подробно современный языческий календарь мы рассмотрим в соответствующей главе, пока же просто отметим, что это, безусловно, позднейший конструкт, которому едва ли можно отыскать соответствия в древних обрядовых летосчислениях.

По учению Йоло, друиды делили мироздание на три части – Абред, или мир людей, растений и животных; Гвиннвид, или мир свободы, любви и совершенствования; и Аннун, мир духов. Такое трехчастное деление вообще характерно для мифологических систем и современных языческих воззрений: вспомним, к примеру, скандинавские Асгард, Мидгард и Утгард (упрощая, области богов, людей и демонов) или славянскую триаду Правь, Явь и Навь, пусть сконструированную, но уже вошедшую даже в нынешнюю отечественную культуру.

Путь друида, по Йоло, – это путь ненасилия, творчества, морального самосовершенствования и помощи ближним. Своих последователей Йоло Моргануг посвящал в бардов и оватов («вдохновенных»), а сам оставался среди них единственным друидом. Со временем возрожденные им горседды сделались как состязания поэтов органической частью фестивалей валлийской поэзии и культуры – айстедводдов, лишенных религиозного значения, а образ барда превратился в символ валлийского культурного наследия.

Однако нашлись и те, кому оказалась близка религиозная сторона бардизма. Так, валлийский священник Эдвард Дэвис взял за основу сборники местной средневековой поэзии, составленные Йоло Морганугом, и попытался по фрагментам этих стихотворений «восстановить» языческую религию друидов. По его мнению, друиды почитали под разными именами мужское божество – солнце, а также богиню-мать, воплощение всего живого и «родящей Земли». При этом он считал, что «язычество не имело собственного основания и опиралось на великие исторические истины, изложенные в Священном Писании».

В средневековых стихах встречались упоминания о потопе, а потому мужское божество друидов Дэвис отождествлял с библейским Ноем и давал ему «общее» имя Ху Гадарн, которое заимствовал из «Валлийских триад» Йоло Моргануга. Этот могучий герой якобы привел бриттов на Британские острова, научил своих спутников пахать землю и сложил первые песни, чтобы «крепить память и вести счет дням». (В двадцатом столетии британский мифолог Роберт Грейвс, один из основоположников современного языческого мифа о Богине, тоже использовал в своих сочинениях фигуру Ху Гадарна, видя в нем локальный вариант Рогатого бога, и с тех пор этот «бог» вошел в культ ряда новоязыческих общин.)

Богине-матери Дэвис дал кельтское имя Керридвен. В валлийском предании о барде Талиесине так зовут злую ведьму, которая ополчилась на барда. У Дэвиса же Керридвен – настоящая богиня, олицетворение женственности, луны и земного шара, с которого сошли воды Всемирного потопа.

В 1850-х годах горседды часто проводились в городке Понтипридде чуть севернее Кардиффа, все на той же территории графства Гламорган, поблизости от «качающегося камня» Маэн-Хвив. В 1856 году последователь Йоло Морган Мивир заявил с этого камня на очередном горседде, что откровение, явленное богами древним друидам, старше еврейского, поэтому все население планеты должно учить валлийский язык, чтобы лучше понимать собственную веру. Стараниями Мивира вокруг камня Маэн-Хвив соорудили каменный круг, где славили солнце (Ху Гадарна) и богиню Кели, создательницу солнца, луны и звезд (сам Мивир соотносил ее с индуистской Кали). В этом синкретическом по духу культе нетрудно разглядеть зачатки многих более поздних новоязыческих учений, связанных с поклонением природе.

В Понтипридде же подвизался и «величайший валлиец всех времен» (все цитаты в этом абзаце – из упомянутой книги Р. Хаттона, который цитирует британскую прессу XIX века), «радикал» и «эксцентричный джентльмен» Уильям Прайс, доктор медицины, «бардист», любитель древностей и «сын верховного божества». Среди горожан он прославился крайне экстравагантным поведением – в частности, ходил по городу в «форме друида», которую сам же и придумал: зеленые брюки, куртка с красными галунами, лисья шкура вместо шапки на голове. О сути его вероучения известно мало, хотя молился он публично, поклонялся солнцу и луне, и его считали «природным шаманом», а обряды Прайса, «верховного жреца друидических пророчеств», как он сам выражался, неизменно привлекали зевак. Вряд ли будет преувеличением сказать, что основной вклад Прайса в развитие друидизма заключается в том, что этот человек своим поведением на публике заставил говорить о друидах всю Великобританию.

Возможно, эта слегка скандальная известность в какой-то мере способствовала тому, что самозваным друидам, конкретно – «Древнему ордену друидов», в 1905 году разрешили провести свой обряд среди мегалитов Стоунхенджа. Правда, пресса высмеяла собравшихся: мол, две сотни мужчин зачем-то нарядились в ночные рубахи и щеголяли в накладных бородах.

Зато другие друидические общества уделяли больше внимания содержательному наполнению, а не внешнему облику движения и заодно выводили друидизм за пределы сугубо локального, сугубо валлийского национального культа. В 1909 году был основан «Британский круг всеобщей связи» – это религиозное движение исследователи считают важнейшим связующим звеном между начальным друидизмом и язычеством XX столетия. Основатель «Круга» Джордж У. Макгрегор Рейд хотел создать новую универсальную религию – синтез ислама, буддизма, индуизма и зороастризма, но довольно быстро стал рассуждать о необходимости изучать и беречь «британские ценности и британское наследие».

С 1913 года «Круг» регулярно проводил обряд встречи летнего солнцестояния в Стоунхендже, который был объявлен «храмом» движения, а прежние заявления о «всеобщей вере» сменились призывами следовать друидизму – «единому корню религиозной жизни», способу «разглядеть бога природы через природу».

Чтобы название движения лучше соответствовало новым религиозно-культурным целям, Рейд в середине 1910-х годов переименовал свою группу на кельтский (гэльский) манер – она стала называться An Druidh Uileach Braithreachas, то есть «Друидическое братство всеобщей связи», – а к своему полному имени добавил кельтское «Макгрегор». По замечанию Рональда Хаттона, который ссылается на очевидцев событий, публичные обряды группы в Стоунхендже со стороны напоминали при этом англиканские литургии – совершалось причастие хлебом и вином, пелись церковные гимны и так далее.

Один из участников братства так сформулировал языческое кредо друидизма:

Язычник – тот, кто любит землю и природу, ценит красоту жизни, а значит, все, кто любит природу, – в какой-то степени язычники… Друидизм призван пробуждать любовь к природе у всех вокруг.

Братство старательно мифологизировало и «удревляло» собственную историю. Макгрегор Рейд утверждал, что истоки братства восходят к «стародавнему Гемскому обществу», членом которого якобы являлся знаменитый философ (и тайный друид) Фрэнсис Бэкон, а антиквар Уильям Стьюкли, тот самый, кто прославлял «патриархальную религию» друидов, был в числе председателей этого общества. К участникам друидического братства причислялись в прессе многие видные фигуры британской и мировой истории – Чарльз Диккенс, Уильям Моррис, Данте Г. Россетти, герцог Кентский (отец королевы Виктории), а также Йоло Моргануг и Уильям Прайс. Друидизм, по словам Макгрегора Рейда, представлял собой «осколок старейшей на свете религии» и «единственный способен обеспечить мир на земле».

Этот человек – самопровозглашенный «архидруид» – заслужил от прессы и от своих биографов множество противоречивых оценок. Его называли махинатором и шарлатаном, визионером и духовным гигантом, религиозным реформатором и безумным мечтателем. При всей неоднозначности фигуры Макгрегора Рейда не подлежит сомнению тот факт, что именно его группа, «Друидическое братство всеобщей связи», перебросила мост от местной культурной эксцентричности бардизма и друидизма валлийских энтузиастов к друидизму как одному из главных направлений современного язычества, в том числе в форме викки.

Конечно же, на «Друидическом братстве всеобщей связи» кельтский друидизм отнюдь не закончился – он продолжил развиваться, в новых обличьях и на новой идеологической и научной основе, уже после Второй мировой войны (поэтому применительно к послевоенному друидизму употребляется порой обозначение «неодруидизм», чтобы отделить его от друидизма романтического).

Но кажется уместным прервать здесь краткую историю этого направления, ведь по горькой иронии судьбы друиды Макгрегора Рейда, как верно подметил Рональд Хаттон, «пришли в Стоунхендж как раз тогда, когда археологи принялись изгонять оттуда исторических друидов». Археологические раскопки позволили установить, что все громкие заявления о друидах железного века, якобы проводивших обряды на древних мегалитах, – не более чем любительские фантазии, что возраст этих сооружений намного старше, и, следовательно, культ любительского друидизма, связанный с этими монументами, превратился, по большому счету, в фикцию. Деятельность «Друидического братства» стала своего рода водоразделом между друидизмом, так сказать, классическим и новейшим, к истории которого мы обратимся в следующей главе.

Теперь же перенесемся с берегов Северного моря на берега моря Балтийского, где складывалась собственная версия баснословного языческого прошлого и настоящего.

Балтийское язычество

Народы и племена, обитавшие на южном и юго-восточном побережьях Балтийского моря, достаточно долго сопротивлялись христианизации: раннесредневековые немецкие хроники пестрят сообщениями о битвах с язычниками, о насильственном крещении покоренных местных племен и разорении языческих храмов. Со временем на территории между нынешними Гамбургом и Нарвой христианство все-таки утвердилось, однако даже после многих столетий торжества «немецкой» и «латинской» веры язычество не забылось – точнее, не забылись (или были придуманы) представления о славном дохристианском прошлом, к которым в Балтии и обратились, едва выпал подходящий случай.

О судьбах язычества в Польше речь пойдет в главе, посвященной славянскому родноверию, а в этом разделе будут рассмотрены национальные языческие движения, притязавшие на восстановление исторического и культурного наследия древних балтов и пруссов.

Романтические поиски «народных корней», которыми Европа изрядно увлеклась с конца XVIII столетия, захватили и прибалтийские территории. Так, польский историк-любитель Теодор Нарбут опубликовал многотомную историю Литвы, первый том которой рассказывал о местной мифологии. Составленный в духе романтической этнографии той эпохи, этот том содержал множество произвольных фольклорных и мифологических реконструкций, а порой автор и вовсе не чурался откровенных выдумок, стараясь, как было тогда заведено, предъявить читателям стройную мифологическую систему, подобную греческой и римской, и доказать тем самым, что местная политеистическая вера ничуть не уступала в значимости античному наследию.

Классический образец
На заре возникновения этнографии и фольклористики многие европейские исследователи (в современном понимании научности все они были любителями и дилетантами, а не специалистами) пытались выстраивать национальные мифологии своих и чужих народов по той схеме, которую раскрывало глубокое знакомство с мифологией античной – прославленной и фактически вознесенной на пьедестал в эпоху Возрождения, и, разумеется, с Библией.
Тем же правилом руководствовались авторы исторических хроник и первые историки, старавшиеся вписать местные события в общемировую историческую канву. Поэтому многие хроники начинались с библейских родословных, и конкретный народ выдавался за потомков кого-либо из сыновей патриарха Ноя. Древнюю же духовность описывали по упомянутому античному «шаблону».
Приведем лишь один из множества возможных примеров: поляк Ян Длугош (1415–1480), чье сочинение «Анналы, или Хроники великих королей Польши» долго признавалось достоверным источником – лишь во второй половине XIX века его достоверность поставили под сомнение, – составил длинный список имен славянских божеств («список Длугоша») и подыскал этим местным богам и богиням полные соответствия в греческом и римском пантеонах. В представлении самих ученых и читателей той эпохи такое сопоставление придавало местным божествам необходимый авторитет «подлинного наследия».
Склонность к «любованию греческим баснословием» не обошла и отечественных авторов, у которых на протяжении едва ли не всего XIX столетия восточнославянские и вообще славянские боги тоже выступали как подобия богов Античности.

Схожих взглядов на древнюю литовскую/балтийскую духовность придерживался и «первый историк Литвы» Симонас Даукантас (1793–1864), чьи произведения широко распространялись в рукописях, а философ и поэт Видунас (Вильгельм Сторост, 1868–1953) не переставал повторять в стихах, публичных выступлениях и статьях, что христианство чуждо «балтийскому берегу», что нужно «вернуться к божественному огню, который чтили и которым клялись предки».

Именно поэтому современные литовские язычники считают Видунаса основателем этнорелигиозного движения ромува (по названию прусского языческого святилища, ныне на территории Калининградской области), которое возникло в начале XX века и продолжает, пусть с перерывами, вызванными политическими обстоятельствами, действовать по сей день. «Первожрецом» и «исповедником старой литовской веры» официально стал в 1915 году князь Йонас Бержанскас-Клаусутис, называвший себя потомком Гедиминовичей, правящей династии Великого княжества Литовского.

Любопытно, что первоначальное религиозное содержание этого движения было, скорее, универсалистским, а не чисто «балтийским». Во всяком случае, один из первых теоретиков движения Домас Шидлаускас (1878–1944) предлагал сочетать исконные балтийские верования, как он их сам понимал – и воображал, с элементами индуизма и буддизма. Позднее от этих элементов стали избавляться. Сам Шидлаускас, кстати, построил недалеко от Вильнюса «новую Ромуву» – святилище, где проводились языческие обряды.

В соседней Латвии поиски национальных «корней» и исконной национальной религиозности тоже начались приблизительно во второй половине XIX века. В 1858 году была опубликована статья философа Юриса Алунана (1832–1864) «Боги и духи, которых некогда почитали древние латыши». Автор называл два десятка богов, имена которых были преимущественно придуманы им самим. Поэт Аусеклис (Микелис Крогземис) и его литературный кружок столь восторженно восприняли эту статью, что даже ввели в обиход в своем кругу вместо фразы «по воле Божьей» фразу «по воле Прамшана» (по Алунану, якобы верховного бога древних латышей).

Впрочем, эти игры интеллектуалов не затрагивали широкую публику. Все изменилось в 1925 году, когда увидела свет книга полковника и «ревнителя старины» Эрнеста Брастыньша «Возрождение латышской диевтурибы». С этой даты и принято отсчитывать историю латышского современного язычества.

По признанию одного из ранних участников движения, со стороны рождение диевтурибы «было едва заметным: сошлись двое мужчин и решили организовать братство диевтуров. Но с каждым годом число диевтуров увеличивалось». В июле 1926 года Министерство внутренних дел Латвии зарегистрировало «Общину латышских диевтуров», а в следующем году «Объединение общин диевтуров» получило регистрацию в качестве религиозной организации.

Само слово «диевтуриба» было придумано Брастыньшем. Его можно перевести как «верность Диевсу» (верховному богу) или «почитание Диевса». В публичном пространстве диевтуриба неизменно преподносилась как «своя латышская религия».

Между тем в книге Брастыньша «древнее» вероучение представало своего рода синтезом народных верований, сведения о которых извлекались из народных же песен-дайн или по ним реконструировались, и бытовавших среди образованных людей того времени представлений об «арийской мифологии». Как писал диевтур Айварс Гоба, «у латышей были самые тесные связи с предками наших арийских народов и с нашим арийским светом. Латыши последними отпали от своей религии и первыми к ней возвращаются». Эта «арийская мифология» выводилась из ведических текстов и теософских сочинений, каждое «исконное» божество получало свою индуистскую пару: Диевс – Вишну, богиня судьбы Лайма – Лакшми, покровитель коней Усиньш – боги-близнецы Ашвины и так далее. Нужно отметить, что подобное увлечение «арийской» и вообще «восточной» духовностью было свойственно практически всем европейским националистам предвоенной поры.

Обряды «латышской веры» следовало отправлять в храмах Диевса и в рамавах – священных лесах и рощах. По словам самого Брастыньша, рамавы – «места успокоения, леса с божественными местами, где погребали (успокаивали. – К. К.) усопших»; это слово – явно производное от того же названия древнепрусского святилища, что и литовское «ромува». О храмах Диевса сообщалось, что «в старину это были тенистые места, обсаженные кленами и дубами… только позднее там стали возводить здания». За отправлением обряда полагалось следить выборным вицеям (буквально: «руководителям») – ни жрецов, ни священников в диевтурибе не было.

Постепенно влияние диевтуров в латвийском обществе становилось все заметнее, ячейки организации появлялись в учебных заведениях, языческие по содержанию материалы довольно часто публиковались в прессе, но основатели и участники движения не переставали сетовать на «косность» населения, которое не торопилось «освобождаться от духовного ига» и обращаться в «латышскую веру». Брастыньш в конце 1930-х годов восклицал: «Мы боролись десять лет – и чего достигли? Нас всего около пятисот!.. Я говорю: латыши – негодные! Нас всего пятьсот, а где остальные?»

В 1940 году, накануне присоединения прибалтийских республик к СССР, он подвел итоги своей языческой деятельности: «Мы не жалуемся… Такова уж человеческая природа. Если диевтуриба не распространилась настолько широко, насколько мы того желали, в том нет нашей вины… Будем ждать других людей и другие обстоятельства».

Эти слова оказались в известной мере пророческими – запрещенная при советской власти, диевтуриба переместилась за океан, а в Латвии возродилась на рубеже 1990-х годов.

В последней из балтийских стран, Эстонии, язычество заявило о себе в 1920-х годах, когда было создано антихристианское новоязыческое движение таарауск – «вера в Таару». Об этом божестве грома и молнии как верховном боге жителей острова Сааремаа упоминалось еще в хронике Генриха Ливонского (XIII век), его нередко сравнивали с финским Укко и со скандинавским Тором. У истоков движения стояли офицер-эстонец Густав Утусте и его жена, писательница Марта Лепп.

Сторонники движения считали, что Таара – единый бог, который обнимает собой все мироздание и проявляется во множестве ипостасей. Славить Таару следовало в священных рощах – хийсах, а жрецы «возрожденной» религии звались хийсларами. Главная заповедь этой религии гласила: «Я верю в завтрашний день, верю, что завтра будет лучше, чем сегодня, если у меня получится этому содействовать и если Таара мне поможет».

К 1940 году число приверженцев движения таарауск достигало, как утверждается, нескольких тысяч человек, но Вторая мировая война подвела черту под развитием этой эстонской религии; впоследствии ей на смену пришла другая новоязыческая вера, о которой мы поговорим в следующей главе.

Все эти вероучения ставили себя выше христианства и отвергали христианство как позднюю «импортированную» религию, более того, как религию семитскую и «рабскую», «недостойную» распространения в «истинно арийских» землях. Эта, перефразируя Владимира Ленина, детская болезнь «арийскости» вообще свойственна большинству новоязыческих вероучений; если одни со временем благополучно ее преодолевали, то другие так и застывали в своем развитии на этапе восхваления «древнего арийского духа». Ничуть не удивительно в исторической ретроспективе, что в наиболее явном виде культ всего «арийского» получил признание в предвоенной Германии.

Фёлькиш и «тевтонский дух»

Во второй половине XIX столетия в Германии и Австрии началось почти повальное, обусловленное в том числе разочарованием в традиционной религии, увлечение оккультизмом и теософией, спиритизмом, гипнотизмом и прочими эзотерическими и «мистическими» направлениями; по замечанию историка Николаса Гудрик-Кларка, «за системами астрологии, френологии и хиромантии, за доктринами теософии и квазинаучными концепциями животного магнетизма и гипнотизма, за архаическими текстами розенкрейцеров, каббалистов и алхимиков стояло отчетливое желание примирить результаты современных естественных наук с религиозным взглядом на мир». Это желание усугублялось к тому же романтической ностальгией по славному прошлому и «тевтонской древности», в которой видели образец для подражания и пример подлинной, а не «наносной» религиозности.

Из сочетания обоих устремлений среди немцев и австрийцев и родилось этнорелигиозное социальное движение, которое принято обозначать как фёлькиш (от нем. Völkisch – народный). Из самого названия этого движения следует, что его идеология опиралась на понятие «народ». Под «народом» (точнее, «германским народом») подразумевалась этническая общность Центральной и Северной Европы, превосходящая своих соседей в различных добродетелях и в близости к природе. Доказывалось, что этому народу нисколько не нужна инородная христианская религия, что он должен жить по заповедям «изначальной» германской веры.

В 1912 году начало свою деятельность Общество германо-немецкой религии, куда входили среди прочих художник Людвиг Фаренкрог и публицист Вильгельм Шванер. В следующем году это общество, после объединения с союзом «Вотан», переименовали в «Сообщество германской веры». В «Немецкой книге» (1921) Фаренкрога утверждалось, что «высочайший и благороднейший бог – тот, который открывается в бытии истинного немца», а потому «наше знание о богах… является источником нашей веры в высокое предназначение тевтонов». К 1920-м годам у «Сообщества» имелись отделения во многих городах Германии.

Конкуренцию «Сообществу» некоторое время составлял основанный в 1911 году «Немецкий орден», учрежденный Отто Реттером, который в своих сочинениях проповедовал «завет Зигфрида»: «Наша религия – религия воинов света, славных подвигами!» В 1913 году появилось вольнорелигиозное «Общество верующих по-немецки», призывавшее к утверждению в Германии «истинной веры». В 1920-х возник союз «Нордунген», выступавший за чистоту германской расы, а затем и Общество нордической веры, исходившее из тех же установок. В 1932 году было объявлено о создании Нордического религиозного рабочего общества, которое ставило целью объединить все малые и крупные союзы и «ячейки» движения фёлькиш.

Объединиться и сплотиться звало единомышленников и «Движение немецкой веры» (Deutsche Glaubensbewegung; сам он заявлял, что слово Deutsche в названии движения нужно переводить на другие языки как «германская», потому что так передается стремление свести вместе «все индогерманские» нации) индолога Вильгельма Хауэра. Хауэр зачислял в ряды своего движения всех, кто публично отказывался от традиционной религиозности, вот почему у него выходило, что численность движения составляет около 200 000 человек. Он сформулировал «Десять заповедей германской религии», среди которых были призывы «Почитай своих предков и потомков» и «Почитай великих людей своего народа»; впрочем, для понимания сути «германской религии» лучше подходят опубликованные в 1934 году «25 тезисов тевтонической веры» философа и религиоведа Эрнста Бергмана. Бергман превозносил «нордического светозарного героя, воплощение героического начала мужественности» и «священный и мягкий образ всеблагой матери», который обязательно «должен присутствовать в тевтонической церкви… если только эта церковь желает стать церковью народа».

В отличие от многих других культов, «Движение немецкой веры» не строило храмов – все обряды и встречи проходили либо на открытом воздухе, либо в частных домах.

Хауэр открыто сотрудничал с нацистами, а в годы Второй мировой войны трудился в немецком министерстве пропаганды.

Пожалуй, самые известные группы среди многочисленных немецких и австрийских фёлькиш-сообществ – это эзотерические «ордена», учрежденные австрийским оккультистом Гвидо фон Листом (1848–1919) и его соратниками. Эти «ордена» нередко объединяют под зонтичным термином «ариософия».

Подобно многим другим теоретикам движения фёлькиш, Гвидо фон Лист отрицал «семитское» христианство и призывал к возвращению древней «арио-германской» религии. Эта религия представлялась ему почитанием бога солнца в обилии ипостасей, в которых он видел символические воплощения легендарных правителей древней Германии – арманов, царей-жрецов, «наследников солнечного правителя». От арманов доктрина фон Листа и получила название арманизм, причем доктрина делилась на две части – эзотерическую (собственно арманизм) с тайными мистериями для посвященных и экзотерическую (вотанизм), предназначенную для всех остальных.

Вообще в истории «арио-германского» человечества, как считал фон Лист, имеется особая категория людей (Armanenschaft, общество арманов): в древности они подвизались учителями, жрецами и судьями, направляя остальных к великой цели единения с мирозданием, но из-за преследований христианских миссионеров многие из них бежали на север, в Скандинавию, где поэтому и сохранилась «скальдическая мудрость». Те же, кто остался в самой Германии, вынуждены были скрываться, но из века в век передавали «арманическое знание»; более того, в VIII веке они поделились этими знаниями с евреями Кёльна, благодаря чему и появилась каббала.

По утверждению фон Листа, исконные мифы и обычаи сохранились до наших дней под «завесой христианства», и требуется только их «обнажить», чтобы вернуть подлинную германскую веру. В этом должно помочь умение толковать руны, в которых зашифровано древнее сокровенное знание. В 1914 году он опубликовал книгу «Протоязык арио-германцев», где излагал способ «мистически-оккультного» истолкования рунического алфавита.

Согласно учению арманизма (в форме вотанизма, для непосвященных), человек един с богом и с природой, но сам того не осознает, так что человеческому «я» суждено пройти через последовательность перерождений, чтобы обрести это единство. «Тогда, несчетные поколения спустя, все люди сделаются эйнхериями (отважными воинами Вотана-Одина. – К. К.)… и будет обретено состояние блаженной свободы, равенства и братства».

В 1908 году восторженные и состоятельные, последнее немаловажно, последователи австрийского оккультиста учредили Общество Гвидо фон Листа для поддержки его исследований. Среди членов этого общества было немало немецких политиков и промышленников. Сам Лист выделил в новой организации особую группу – Высший орден арманов, который представлял собой фактически нечто вроде масонской ложи для посвященных; с этими посвященными он совершил несколько паломничеств по «святым местам земли [подвластной богине] Остара, где еще жив дух Хари-Вотана». Предполагалось, что члены Высшего ордена со временем помогут создать «новую духовную Германию».

К числу избранных потенциальных строителей новой Германии принадлежал и ученик фон Листа Йорг Ланц-Либенфельс, автор, кстати сказать, слова «ариософия», которое буквально переводится как «арийская мудрость». Еще в начале 1900-х годов он выдвинул теорию о происхождении «ариев» от звездных божеств (теозоев), которые размножались электричеством; все же прочие народы Земли объявлялись плодами скрещивания «арийского племени» с обезьяночеловеками (антропозоями). Будучи потомками богов, «арии» обладали паранормальными способностями, однако смешение с «дикими» привело к тому, что эти способности изрядно ослабли. Исправить положение поможет массовая кастрация «обезьяноподобных», которая со временем вернет «арийской расе» былую чистоту породы.

В те же годы Ланц-Либенфельс учредил «Орден новых тамплиеров» (Ordo Novi Templi), призванный распространять учение «теозоологии», или «арийского христианства». Чуть позже были приобретены развалины замка Верфенштайн на Дунае, в окрестностях города Линца, там должна была появиться «твердыня нового ордена». Это событие позволило Ланцу-Либенфельсу объявить себя потомком древнего рыцарского рода, и с тех пор он неизменно добавлял к своей фамилии аристократическое обозначение «фон» (в этом они были схожи с Листом, который тоже принадлежал по происхождению к мещанам, но позднее якобы отыскал среди своих предков рыцарей и стал именоваться «фон Листом»).

Новые тамплиеры первыми в довоенной Германии стали использовать свастику в качестве «арийского символа»: обычно ее изображали красным цветом, развернутой вправо и в окружении четырех бурбонских лилий, на золотисто-оранжевом поле; золотистое поле символизировало вечность, лилии – расовую чистоту, а сама свастика – пришествие «арийских героев».

В 1915 году случилась своего рода терминологическая революция – Ланц-Либенфельс ввел в употребление термин «ариософия», под «теозоологией» стали понимать историю происхождения и вырождения «ариев», а в целом этнорелигиозное движение за чистоту крови получило немногим позднее обозначение «арио-христианство».

Оставаясь главой своего ордена, Ланц-Либенфельс вступил в Высший орден арманов фон Листа, а фон Лист ответил ему взаимностью. Вместе с двумя этими орденами немецкую оккультуру того периода, все больше тяготевшую, по выражению Николаса Гудрик-Кларка, к «предельно националистическому крайнему правому мистицизму», активно развивали «Рейхслига молота» и Тевтонский орден убежденного антисемита Теодора Фрича, а также отколовшийся от Тевтонского Германский воинский орден Святого Грааля. К последнему примкнул и быстро выдвинулся в вожаки богатый масон, поклонник учений фон Листа и фон Ланца-Либенфельса по имени Рудольф Глауэр.

В 1918 году Глауэр, мастер баварской ложи «Ордена Святого Грааля», сумел договориться с орденской «группой изучения германского наследия», которая носила название «Общество Туле» (в честь мифической «северной земли» античных географов). Он переименовал всю ложу в Общество Туле, а сам стал зваться Рудольфом фон Зеботтендорфом по фамилии приемного отца. Эмблемой общества выбрали кинжал и свастику в обрамлении дубовых листьев.

Общество, среди членов которого было немало будущих нацистских вождей и чиновников – например, Рудольф Гесс и, возможно, Альфред Розенберг, – занималось поисками «места рождения арийской расы», каковым признавалась легендарная северная Гиперборея, описанная некоторыми античными авторами. Кроме того, общество интересовалось всевозможными оккультными практиками и паранормальными явлениями; по большому счету, все произведения современной массовой культуры, в которых нацисты ищут древние и могущественные сокровища, – вспомним хотя бы голливудские фильмы об Индиане Джонсе – так или иначе опираются на слухи и легенды, окружавшие деятельность «Общества Туле».

Среди последователей фон Листа и сторонников «Общества Туле» был и Рудольф Горслебен, который в 1925 году основал собственную мистическую группу – Эддическое общество. Религиозным идеалом был объявлен арманизм, а общая цель ясно излагалась в описании ежемесячного журнала «Арийская свобода», который издавался обществом: «Арийское познание божественности и мироздания, духовное очищение, интеллектуальное и физическое развитие через обретение нужного знания и мудрости, труд и становление, размышления и обсуждения, созерцание и творение, помощь и исцеление… ради торжества жизни».

Арманические руны
В 1930 году Рудольф Горслебен опубликовал работу «Высший обряд человечества», посвященную изучению рун. Эта книга по сей день признается классикой «арманического руноведения». Автор, обращаясь к «Младшей Эдде» и к Библии, сумел, как он сам утверждал, отыскать «изначальное начертание, произношение и тайное значение рун».
Вообще, если присмотреться к тем рунам, которые Гвидо фон Лист и его последователи объявили священными и «исконно арийскими», то не составит труда убедиться, что по начертанию они очень близки скандинавскому младшему футарку (позднему руническому алфавиту из 16 символов). Арманисты лишь добавили к этому алфавиту две новых руны, причем последняя обликом схожа с историческим знаком вольфсангеля, позднее вошедшим в число символов нацизма и идеологии ненависти.
По преданию, арманические руны явились мысленному взору фон Листа в 1902 году, когда австрийский оккультист временно ослеп. Эти руны приобрели в довоенной Германии и Австрии широчайшую популярность, именно из «корпуса фон Листа» была заимствована в качестве символа СС двойная руна Сол (или Зиг).
После Второй мировой войны немецкий оккультист Карл Шписбергер реформировал руническую систему фон Листа – Горслебена, придав ей «пансофическое» содержание. В остальном же арманические руны сохраняют популярность и даже считаются сегодня, особенно в новоязыческих и эзотерических кругах, более подлинными, нежели скандинавские старший и младший футарки.

Как очевидно из этого краткого обзора, в движении фёлькиш, чрезвычайно разнообразном по своим проявлениям и все же направленном к единой цели – которая сводилась, в общем-то, к формулировке «Германия превыше всего», преобладали националистические и расистские мотивы. Идеализированная древняя Германия провозглашалась колыбелью и оплотом человечества, средоточием истинных знаний и светочем сокровенной мудрости. «Арийская вера», «изначальная германская религия», служила прославлению героической этики и превознесению «арио-германской расы». Эти учения довольно широко распространялись по межвоенной Европе и даже достигали отдаленных уголков планеты, примером чему является «Первая англиканская церковь Одина» в Австралии.

Ранний одинизм

Культ Одина-Вотана как главного «индогерманского» бога считается олицетворением тех умонастроений, а также религиозных и квазирелигиозных воззрений, которые были характерны для «белой расы» между Первой и Второй мировыми войнами. В 1936 году Карл Густав Юнг откликнулся на «одержимость Вотаном» в современном мире статьей, в которой называл божество воплощением современного furor teutonicus («тевтонского гнева»). Почитание Одина приравнивалось к отказу от «чужеземного иудейского христианства» и служило признаком «подлинной» религиозности.

Во всяком случае, так думал Александр Р. Миллс, австралийский адвокат, поборник «британской расы» (этакий аналог «арио-германской расы» в ариософии) и убежденный антисемит. В 1930 году он побывал в Европе, встречался с Гитлером и со своими единомышленниками из числа ариософов, а по возвращении в Австралию в 1934 году основал Одинистское общество Мельбурна и «Англиканскую церковь Одина». Северные боги, разъяснял Миллс, суть символы божественных идей, а Один среди них символизирует Всеотца (этому прозванию Одина, одному из многих его имен в «Эддах», в раннем одинизме явно придавался метафизический смысл).

Только одинистам, по мнению Миллса, суждено сохранить «нашу расу» и однажды воскресить нацию. В книге «Религия одинизма» (1939) говорилось, в частности: «Я – белый; я – германец; я – британец; я чту бога, от которого веду свой род… с ним иду в вечность. Хвала тебе, Вуотан!»

В мае 1942 года Миллса арестовали за сочувствие нацизму и отправили в лагерь для интернированных, но вскоре освободили, и он продолжил свою проповедь одинизма. Конечно, крах Третьего рейха не мог не ослабить влияния и притягательности этой религии, которую многие современники Миллса считали теперь нацистской, но все же у «Англиканской церкви Одина» (сам Миллс признавался, что создал эту церковь, чтобы «соблюдать заповеди фашизма, не опасаясь преследований») сохранялось какое-то количество «прихожан». После смерти Миллса в 1964 году они подали запрос генеральному прокурору Австралии о защите прав одинистов, и им подтвердили, что они могут и впредь свободно отправлять культ и распространять свои убеждения.

Современные одинисты считают Миллса своим «духовным отцом», и к его учению обращались в 1960-х и 1970-х годах наиболее радикальные западноевропейские язычники. В самой Австралии в 1980 году появилась «Церковь Одина» – «община только для белых», причем «без иудейской крови». Впрочем, сегодняшний одинизм, как будет показано в одной из следующих глав, все-таки куда менее радикален, чем одинизм ранний, привлекавший немало европейцев «арийской расы».

Язычество в германском нацизме

В религиозной и политической публицистике порой встречаются утверждения, будто современное язычество неразрывно связано с нацистской идеологией: мол, новые язычники тоже отстаивают расовую чистоту, выказывают явный антисемитизм и отвергают христианство (во всяком случае, «иудейские элементы» христианского вероучения). Эти утверждения, мягко говоря, несправедливы и применимы разве что к праворадикальным и экстремистским группам, не столько религиозным, сколько политическим по своей направленности.

Кроме того, путаница, как представляется, во многом объясняется и тем, что в публицистических материалах современное язычество нередко понимается очень широко и отождествляется с оккультизмом, а «оккультные корни» нацизма давно уже вошли в число стереотипов массовой культуры. По тем примерам, которые приводились выше, нетрудно заметить, что в ариософии и раннем одинизме, а уж тем более в арманическом руноведении, преобладала именно оккультная, а не религиозная составляющая – стремление обрести «тайное знание» и применить его к собственной выгоде. Язычество же, как и всякая другая религия, есть мировоззрение, система ценностей, а не совокупность знаний, приемов и технологий. Поэтому отождествлять язычество с оккультизмом не следует.

Словом, нацизм и язычество – социальные явления разного порядка, и исторические параллели с нацизмом для современного язычества неуместны.

Если же вернуться к истории европейской оккультуры довоенного периода, то мы увидим, что нацисты, придя к власти, начали преследовать тех, кто еще недавно ратовал за «германскую веру» и «арийскую мудрость». По разным оценкам, нацистский режим за годы своего существования истребил в Германии и Австрии до 200 000 «масонов и прочих эзотериков», которых обвиняли в «содействии еврейскому заговору». В 1935 году был принят антимасонский закон, по которому оказались под запретом почти все этнорелигиозные группы и «ордена» движения фёлькиш – в частности, арманисты фон Листа, новые тамплиеры Ланца-Либенфельса, Германский орден друидов.

Правда, в том же 1935 году по личному указанию рейхсфюрера Генриха Гиммлера была создана организация «Аненербе» («Наследие предков»), полное название которой было таково: «Немецкое общество по изучению древней германской истории и наследия предков». В основу деятельности этой организации легла вульгарная историко-культурная гипотеза этнолога Германа Вирта о «нордической духовной расе», с самой зари человечества противостоящей «южным дикарям, или антилюдям».

В гипотезе Вирта Гиммлер усмотрел повод наконец-то реализовать свою давнюю мечту о «нордической академии» и предложил этнологу возглавить «институт доисторических исследований». Официально Вирту и его сотрудникам предстояло, во-первых, «искать наследие предков современных немцев сугубо научными методами» и, во-вторых, «извещать о находках немецкий народ», но на практике, по замечанию историка Хелен Прингл, «все свелось к искажению истины и подбору фактов в подтверждение расовой теории Гитлера». Для этой цели сотрудники института вели археологические раскопки, изучали мифологию и фольклор, толковали руны, штудировали античные тексты – и в значительной степени воспроизводили идеи движения фёлькиш. Можно сказать, что вплоть до падения Третьего рейха институт, будучи, по большому счету, личной игрушкой Гиммлера, продолжал разрабатывать и развивать довоенную оккультуру, в известной мере новоязыческую.

Среди сотрудников «Аненербе» выделялся офицер СС по имени Карл Мария Вилигут – австрийский оккультист, один из ближайших порученцев Гиммлера и его духовный наставник. Он называл себя «потомком древних германских королей», увлекался ариософскими идеями фон Листа, принимал непосредственное участие в придумывании символики и ритуалов СС – а еще составил собственный рунический алфавит (вместо «неправильного» арманического) и собственную реконструкцию истории, мифологии и религии древних германцев. Для этой религии он предложил особое название – «вера Ирмина», или «вера Великого».

По Вилигуту, история германцев начиналась за 200 000 лет до нашей эры, когда на небе светили три солнца, а Землю населяли великаны, карлики и другие мифические существа. После того как люди покорили своих сверхъестественных соперников (приблизительно за 12 000 лет до нашей эры), им было откровение «ирминистской веры в бога Криста», которая с тех пор и стала религией германцев. Лишь позднее приверженцы Вотана обманом сумели сделать главным своего бога, а около 1200 года до нашей эры разрушили основное святилище ирминистов. Именно ирминисты составили в незапамятные времена «исконную» Библию, которую впоследствии похитили и извратили семиты.

Еще в 1920-х годах Вилигут сочинил 38 духовных стихов из «священного» текста «Речения Хальгариты», якобы запомненного им в детстве. Член Эддического общества Вернер фон Бюлов перевел и откомментировал эти стихи. Под номером 27 значилось «благословение солнцу», будто бы произнесенное жрецами 20 000 лет назад:

Sunur saga santur toe Syntir peri fuir sprueh Wilugoti haga tharn Halga fuir santur toe.

В комментарии фон Бюлова говорилось: «Сантур – сгоревшее солнце, еще видимое на небосводе во времена Гомера… источник могущества гипербореев». А сама фраза получала развернутый перевод: «По преданиям, два солнца, сменяющих друг друга, Ур и Солнце, подобны были перевернутым песочным часам, и победа доставалась одному. Значение божественной вести: бродячая звезда из круга пламени явилась Земле в языке огня, открылась райскому племени. Чтящие бога вожди ведут к свершениям, блюдя всеобщий путь, что открывается и прячется. В воображении людском полюс смещается от Ура к Солнцу в жертвоприношении угасания, и в святом огне Сантур двойственно искрит, но правит, победоносный, к блаженству».

Несмотря на всю экзотичность ирминизма, «вероучение» Вилигута сохранило популярность до наших дней.

Вторая мировая война и крах нацистской Германии стали тем водоразделом, который словно рассек новое европейское язычество на две части. Прежде всего это верно, разумеется, для таких направлений, как германское и вообще «северное» язычество, однако пострадали и другие языческие направления национального и националистического толка. Фактически новое язычество пришлось создавать заново, отказываясь от многих привычных положений, которые вдруг стали неудобными с точки зрения общественной морали. По сути, новое язычество нуждалось в перезагрузке – и таковая действительно состоялась.

Глава 3
Язычество для всех: синкретические направления

Американские боги. – «Церковь Афродиты». – Фераферия. – «Церковь всех миров». – Пришествие викки. – Ведовство как религия. – Гарднерианская викка и другие направления. – Викка в Америке. – «Поп-викка». – Феминистические культы. – Движение Богини. – Белая богиня. – Триединая богиня. – Культ Гекаты. – Эко-паганизм. – Политеизм.

Те новоязыческие движения, которые сумели уцелеть в Европе, несмотря на преследования нацистов и других политических режимов, вели после Второй мировой войны полуподпольное существование. Но все-таки «альтернативная» религиозная жизнь не замерла окончательно.

Так, в Германии, где продолжали действовать официально запрещенные новые тамплиеры и арманисты, уже в начале 1950-х годов стали появляться новые языческие организации. Бывший эсэсовец Вольфганг Куссеров в 1951 году учредил Сообщество германской веры «Народное общество», в которое поспешили вступить участники многих довоенных «нордических орденов». Символика этой группы наглядно отражала ее антихристианскую позицию: изображение орла, держащего в когтях рыбу, прямо толковалось как отрицание христианства (рыба – традиционный символ Христа); впоследствии это изображение и вовсе зарегистрировали как официальную эмблему группы.

В других европейских странах язычники тоже осторожно напоминали о себе. В Венгрии, к примеру, нашлась «пресвитерия» «Ордена новых тамплиеров». Литовская ромува, по агиографической легенде, пережила советские трудовые лагеря, где сторонники «балтийской веры» будто бы ухитрялись молиться богам предков и исполнять языческие обряды. «Британский круг всеобщей связи» в 1946 году на зимнее солнцестояние объявил о переименовании в «Орден друидов» и уточнил, что намерен впредь блюсти «исконную веру» и что никакая другая организация не вправе притязать на преемственность с друидическими движениями XVIII и XIX столетий.

Двум членам этого ордена, Джеральду Гарднеру и Россу Николсу, уже в ближайшем будущем предстояло радикально изменить представления современного язычества о собственном смысловом наполнении – и сделать это аморфное движение полноценной частью современной массовой культуры.

Но в целом европейское язычество находилось в заметно ослабленном – по сравнению с довоенным периодом – состоянии. Зато в Северной Америке оно стремительно развивалось, не в последнюю очередь благодаря тому, что именно в США перед войной эмигрировали многие европейские язычники. Например, в 1947 году эмигрант Арвид Брастыньш, брат главы латвийской диевтурибы Эрнеста Брастыньша, расстрелянного пятью годами ранее, заявил, что диевтуриба возрождается, и провозгласил себя «великим вождем» латышской языческой общины, которая «однажды вернется домой».

Вдобавок послевоенная Америка, цитируя журнальную статью тех лет, буквально купалась в религиозности (религиозный ландшафт Северной Америки – это вообще отдельная история). Христианский Бог и божества множества других религий, казалось, фактически переселились на берега Атлантики из «обезбоженной» Европы и «охваченной коммунистическим атеизмом» России. (Как тут не вспомнить знаменитый роман современного фантаста Нила Геймана «Американские боги», где эта картина «божественного переселения» в Америку со всех континентов доводится до абсурда.) Католики, многочисленные протестантские деноминации, православные, разнообразные обновленческие христианские движения, буддисты, даосы и все остальные – каждому находилось место в этом калейдоскопе, и каждый норовил воспользоваться случаем привлечь новую паству – или хотя бы отрекламировать свое вероучение. Конечно, не остались в стороне и язычники, тем более что в Америке еще до войны успели познакомиться с первыми новоязыческими культами, произросшими, так сказать, на американской почве.

Американские боги

В 1938 году русский эмигрант Глеб Боткин, потомок лейб-медика императора Николая II Евгения Боткина и сторонник Анны Андерсон (авантюристки, выдававшей себя за великую княжну Анастасию Романову, которой будто бы удалось избежать расстрела), учредил в США «Лонг-айлендскую церковь Афродиты». По словам самого Боткина, судья Верховного суда штата Нью-Йорк, выдавший ему свидетельство о регистрации, сказал: «Думаю, это все же лучше „Христианской науки“» (либерально-протестантского движения, возникшего в Америке в конце XIX века и получившего широкую известность).

Афродита в понимании Боткина – богиня любви, красоты и милосердия, создательница мироздания, «таинственная божественная женщина и великая космическая мать». В позднем трактате «В поисках реальности» (1967) Боткин утверждал, что любовь является энергией, порождаемой «божественным организмом»; поскольку же к рождению способна только женщина, верховным божеством должна быть «Мать Богиня».

Отталкиваясь от традиционного толкования имени Афродита как «явленная из пены», Боткин писал, что это имя как нельзя лучше подобает богине, «открывшей себя миру в огненной пене взрыва, сотрясшего первородный хаос»: она принесла в этот мир порядок и гармонию, утвердила красоту и одушевила косную материю.

Религия Афродиты есть истинная религия, подразумевающая «восприятие правды о божестве». Эту богиню, по мнению Боткина, человечество почитало с незапамятной древности под разными именами – Кваннон в Азии (видимо, отсылка к японской богине милосердия Каннон), Ашторет на Ближнем Востоке и так далее; «ей молились крестьяне в глухих деревнях и тайные общества в городах». Христианская церковь объявила Афродиту демоном, но мир нуждается в богине, и потому необходима посвященная ей церковь, которая «восстановит открытое почитание Афродиты в христианском мире».

В христианстве Боткин видел «религию смерти», но не отрицал сверхъестественной сущности Христа («не еврейского монаха, а афродизианского помазанника»), которого ставил в один ряд с Осирисом, Гором, Дионисом, Орфеем, Адонисом и Кришной как жреца богини любви и красоты.

В научных работах и в публицистике, религиозной и светской, довольно общим местом является описание язычества, древнего и нового, как религии политеистической. Однако боткинский культ Афродиты в этом отношении тяготеет как раз к строгому монотеизму – несколько упрощая, нет и не может быть иного божества, кроме богини. «Кто почитает Верховное Божество, – говорилось в заповедях вероучения, – под любым образом или именем, тот почитает Афродиту, а кто взывает к Верховному Божеству, тот взывает к Афродите».

Вообще, по замечанию религиоведа Дэвида Уолдрона, который видит в культе Афродиты отголосок движения за возрождение эллинского язычества, популярного среди интеллектуалов 1930-х годов, «организация Боткина сильно отличалась от привычных языческих деноминаций»; в ней имелись выверенная иерархия (деление на священников и мирян), «строгое перечисление пунктов веры» и продуманная литургия. Богослужения проводились четыре раза в неделю перед алтарем, на котором стояла гипсовая копия Венеры Медицейской, а символом новой церкви выступало «венерино зеркало» – астрономический знак планеты Венера, по толкованию Боткина, означавший «достижение бессмертия через любовь».

Круг прихожан в церкви Афродиты начал складываться в конце 1950-х годов, в пору американского религиозного возрождения и накануне «неоязыческого ренессанса». По воспоминаниям одного прихожанина, на службы приходило до 50 человек. Но в переписке Боткина с близким другом Филипом Проктором упоминается такой эпизод: на рубеже 1960-х к «архиерарху» церкви Афродиты прибыла военная комиссия из Вашингтона, собиравшая сведения о религиозных организациях США, и один из офицеров сказал Боткину: «Знаете, а ведь у вас миллионы последователей по всей стране. Вы говорите ровно то, что хочет услышать большинство американцев». Правда, этот эпизод больше похож на образчик приятного самообмана, когда желаемое выдают за действительное; скорее всего, «афродизианская» паства была действительно немногочисленной.

Вероучение Боткина как минимум на поколение опередило появление феминистического языческого культа Богини, о котором речь впереди. Божественная женственность как объект почитания была своего рода откровением для сторонников язычества. Пусть церковь Афродиты не пережила своего основателя (после смерти Боткина в 1964 году об этой церкви ничего не слышно), сам Боткин вошел в историю новоязыческого движения в Америке как пионер «истинной веры». Его сравнивали и сравнивают с британцем Робертом Грейвсом, автором хрестоматийного для нескольких направлений современного язычества сочинения «Белая богиня» (1948). По словам религиоведа Чеса Клифтона, «Роберт Грейвс, возможно, создал бы церковь Афродиты, избери он путь религиозного, а не литературного творчества».

В середине 1950-х годов о божественной женственности как «революционной истине» задумался и знакомый с идеями Грейвса и Юнга американский студент-оккультист Фредерик Адамс. По его собственному признанию, ему явилась богиня Кора – греческая Персефона, в юнгианской психологии архетип женственности, необходимый человечеству для возвращения к природе. В 1957 году Адамс основал утопическое «Гесперийское содружество», целью которого являлось создание пасторального «райского общества» с храмом богини, садами и водоемами для омовений. Это общество предполагалось строить в окружении дикой природы, вдали от цивилизации, «подвергающей поруганию природу как высшую ценность религии и жизни».

Адамс воображал матриархальное общество, которое мечтал воссоздать, как жизнь в единении с природой, в теплом климате и среди садов и храмовых комплексов – словно, в его представлении, на древнем Крите; в таких обществах люди будут поклоняться Коре, возделывать землю и заниматься художественным творчеством. Если человечество не согласится добровольно изменить нынешний образ жизни, случится экологическая катастрофа, которую нашлет богиня.

Десять лет спустя Адамс и его жена Светлана Бутырина учредили религиозную общину «Фераферия» (от лат. fera – дикое и feria – праздник). Эта некоммерческая организация, зарегистрированная в штате Калифорния, считается одной из старейших новоязыческих организаций США. Членам общины вменялось в обязанность чтить «святую деву Кору» и «волшебную плоть диких просторов», трудиться на «благоуханном лоне земли» и радоваться «дикой жизни и любви».

Поклонение Коре – языческое боголюбие, как выражался сам Адамс, – объявлялось истинной религией, а все прочие религии порицались за то, что они чрезмерно сосредоточены на мужской фигуре и «забывают о богине-матери, а в особенности о богине-дочери». Свое начальное, восходящее к Юнгу суждение о Коре Адамс развил до углубленной теологии: исконным божеством человечества он признал Несказанную Деву (Арретос Корэ), которая и творит мир посредством «приданных богине» (Goddess-given) божеств – Матери, Отца, Сына и Дочери. Последняя – «небесная нимфетка» (роман Владимира Набокова «Лолита» был опубликован в 1955 году), «безымянная невеста древнего Элевсина». По Адамсу, век Дочери рано или поздно наступит и «принесет воссоединение материнской целостности божественной семьи».

Свои воззрения Адамс пытался воплотить в повседневности, выстраивая «обитель Коры» у подножия калифорнийских гор Сьерра-Мадре. Община «Фераферия» не стремилась к широкому привлечению участников, количество ее официальных членов не превышало ста человек. Но слава об этой общине – быть может, из-за той экзотичности, которая окружала природный культ Коры, – распространилась далеко за пределы Калифорнии. Хотя супруги Адамсы уже ушли из жизни, община продолжает действовать по сей день.

На год позже «Фераферии», в 1968 году, получила официальную регистрацию «Церковь всех миров» (ЦВМ) Тимоти Зелла – еще одна чисто американская по своему происхождению новоязыческая община. Любопытно, что основной ритуал ЦВМ – разделение воды, или причащение водой – был заимствован из романа американского фантаста Роберта Хайнлайна «Чужак в чужой стране» (1961), где этот обряд описывался как «первый марсианский обычай». Еще одним заимствованием из романа стал глагол «грокнуть» (to grok) со значением «вникать в суть»; по словам одного из членов общины, «мы понимали это слово как такое расширение собственной личности, которое позволяет слиться с другой личностью или предметом».

Зелл определял язычество как «жизнеутверждающую религию без сверхъестественных элементов», а целью ЦВМ называл «празднование жизни, полнейшее развитие человеческого потенциала и достижение предельной индивидуальной свободы в гармоничных эко-психических отношениях с целостной матерью-Землей».

Если первоначально в доктрине ЦВМ не было ничего оккультного – она строилась на современной фантастике и открытиях парапсихологии, – то после личного знакомства с Фредериком Адамсом и вероучением «Фераферии» Зелл стал обожествлять природу и Землю. Он ссылался на собственный опыт: якобы в октябре 1970 года Земля предстала ему в видении «единой живой богиней».

В книге «Триумф луны» Р. Хаттон указывает, что это представление о «живой Земле» сделалось популярным среди интеллектуалов и «публики, чувствительной к темам культуры, религии и экологии», благодаря так называемому «принципу Гайи» – гипотезе о Земле как динамичной саморегулирующейся системе с биосферой. Гипотезу выдвинул британский климатолог Джеймс Лавлок, считавший планету синергетическим суперорганизмом, и такое понимание Земли как живой сущности очень хорошо отвечало смутным представлениям «искателей духовной истины» (позднее оформилось и особое синкретическое учение «гайанизм», почитание живой Земли-Геи).

Зелл в своей статье «Рождение Богини» (1971), уже вполне проникнутой, кстати говоря, викканскими мотивами, сравнивал Землю с Богиней, обретающей самосознание. Нужно, добавлял он, стараться изменить сознание человечества, этой «раковой опухоли, отравляющей целое», ради возникновения общепланетарного сознания, которое только и способно уберечь планету от экологической катастрофы (жена Зелла Диана Мур высказалась по этому поводу образно: «Выбор невелик – либо апофеоз, либо апокалипсис»).

В манифесте под названием «Новое язычество: старая религия для нового века» (1970) Зелл рассуждал о насущной необходимости возродить «первобытную» религию человечества, которую на протяжении тысячелетий угнетали «откровенческие вероучения». Монотеизм он приравнивал к геноциду, но заверял, что новые язычники «отыскали божественность там, где она всегда и находилась, – внутри нас самих». Язычество «естественно и органично», в отличие от искусственных «откровенческих» религий, оно возникает спонтанно и продолжает развиваться как живой организм.

Для Зелла было очевидным, что «у языческой веры нет пророков-основателей или спасителей. Она прорастает вместе с народом, ее истоки теряются в туманной дали человеческой истории». При этом он признавал, что современное язычество принципиально отличается от «старой веры», что не следует смешивать одно с другим.

Главные особенности современного язычества, по Зеллу, таковы:

– личная ответственность человека («в язычестве не бывает первородного греха и искупления»);

– восхищение природой («экология прямо раскрывает религиозное отношение к миру»);

– естественность мыслей и действий («с Эпохи костров [то есть со времен охоты на ведьм. – К. К.] естественное подавлялось и лишь в XVIII веке нашло воплощение в романтическом искусстве, музыке и литературе»).

Эти три признака открывали возможность причислять к современному язычеству самые разные духовные направления и вероучения – цитируя Зелла, «от возвышенного художественного видения и воссоздания античных языческих мистерий в „Фераферии“ до астрологических предсказаний… от языческого пути мифов и ритуалов, как в викке, до мифологии, основанной на научной фантастике и глубинной экологии в „Церкви всех миров“». В первой главе книги мы уже говорили о том, что большинство современных язычников против столь широкого определения, да и сам Зелл сегодня склонен сужать понятие «новое язычество», однако в пору «неоязыческого ренессанса» 1970-х годов такое обобщение было, наверное, оправданным – оно позволяло обозначить целое, которое потом можно было членить и уточнять.

Все новязыческие культы и вероучения, которые исходно сложились в США и считаются поэтому условно американскими, справедливо отнести к культам синкретическим: они не направлены на восстановление/возрождение какой-либо конкретной национальной «родной веры», в них свободно сочетаются элементы различных мифологических и философских систем, истинная религия в их понимании – это религия всего человечества.

Конечно, рассуждения о «самостоятельном» возникновении таких обществ и церквей выглядят довольно наивно, ведь тот универсалистский пафос, которым они пронизаны, опирается на обилие заимствованных национальных традиций.

Тем не менее эти учения отражали важную перемену в общественных умонастроениях послевоенной эпохи – вместо прежнего европейского разлада, когда один народ или одна раса принципиально ставились выше остальных, в том числе и с точки зрения воображаемой древней религиозности, наступала пора взаимодействия.

Наглядным образцом совместного духовного поиска, чуждым этнических различий, стала в современном язычестве европейская и американская викка.

1
«К Эльзуле, забывающей о древних и святых нравах Германии», перевод Ю. Шульца; «один бог» – по всей видимости, Герман, божество-эпоним германцев.

[Закрыть]

2
Цитируется по книге Р. Хаттона «Кровь и омела: история друидов Британии».

[Закрыть]

Bepul matn qismi tugad.