Kitobni o'qish: «Ты пойдешь со мной?»

Предисловие

Это был очень тяжелый день. Чертовски тяжелый. Да еще и телефон никак не замолкает. Выбросить бы его к чертовой матери! Туфли не снимаются – застежку заело. В квартире темно, но свет я не включаю. Не хочу. Пусть будет темно. Наконец удается расстегнуть туфлю, и она летит прочь. Следом вторая. Господи, как же хорошо ногам. Я пошевелила затекшими ступнями, и по моему лицу растеклась блаженная улыбка. Бросила сумку в прихожей и прошлепала в зал.

– Здравствуй, мой родненький, мой мягонький. Скучал по мне? Я скучала… – и, упав на диван, я наконец-то почувствовала себя дома. Так тихо. Электронные часы показывают восемь утра – опять свет отключали. Однако встать, пойти в прихожую и достать из сумки телефон, чтобы точно узнать время, казалось сейчас абсолютно непосильной задачей. Хочу полежать. В конце концов, я и так знаю, что почти одиннадцать.

Каким же бесконечным показался мне этот день. Когда я уходила, Сашка еще сидела над курсовой. Собирается все выходные ею заниматься. В общем-то, мне бы тоже следовало. Сдача во вторник, а сегодня суббота. Осталось не так уж много времени, особенно если учесть, что готовность – всего две трети. Но после того, как я сломала ноготь, я поняла, что удача в ближайшее время ко мне не вернется, и поехала домой. Не буду я ничего делать. Я отдыхать буду, и плевать мне на все на свете и на курсовую в частности. Мои выходные принадлежат только мне. К сожалению. Или к счастью? Может быть, но пока счастливой я себя не чувствую. Есть хотелось безумно, но лежать в темноте и тишине было так приятно, что я себя уговорила – есть не хочу совсем. Снова завибрировал телефон. Нужно было его выключить. Неблагодарные спина и ноги заныли. Я лежала, чувствуя, как сон медленно накрывает меня: «Бог с ним, с ужином», – подумала я, бодрствующей частью сознания, соглашаясь со своей ленью в том, что, пожалуй, можно спать и так, не раздеваясь. Усну и буду спать до завтра. До двух часов дня, может и до пяти. И поем тоже завтра.

Резко завибрировал мобильник, и я, то ли от неожиданности, то ли от того, что уже успела задремать, вздрогнула и подскочила. Сердце колотилось, как сумасшедшее, собираясь вылезти через горло. Само собой, сон, как рукой сняло.

– Да чтоб тебя!

Я поднялась и зашагала в прихожую к своей «вибрирующей» сумке. Достав телефон, я приложила максимум усилий, чтобы не швырнуть мой неугомонный гаджет в окно. Разблокировала экран, на котором красовалось уведомление о пятнадцати пропущенных звонках и десяти сообщениях. Одиннадцать тридцать. Выключив телефон, я отправила его обратно в сумку. Ну что ж, раз поспать мне не удалось, будем есть.

Я пошла на кухню. Включив свет, минут пять стояла, зажмурившись, пока глаза не привыкли. Постепенно глазки–щелочки открылись, и я полезла в холодильник. Пока закипал чайник, микроволновка грела остатки пиццы, а кружка наполнялась сахаром и кофе, я разговаривала сама с собой:

– Ну что ему нужно от меня?

Чайник щелкнул. Я налила кипяток в кружку, и аромат кофе приятно заполнил мою истрёпанную и изрядно измученную голову, вытесняя, хоть и на мгновение, дурные мысли и желание впасть в истерику.

– Что вообще может быть нужно человеку после ТАКОГО?

Звякнула микроволновка. Я открыла дверцу и достала тарелку с двумя увесистыми кусками тонкого теста, томатного соуса, колбасы и сыра. Включила телевизор, нашла спортивный канал, и, усевшись поудобнее, продолжила рассуждения вслух:

– Вот если бы я кому-то изменила, зачем бы я стала звонить после этого? Собственно, для чего? Чтобы поинтересоваться, все ли я сделала для того, чтобы ты себя чувствовал полным ничтожеством, или есть еще простор для творчества? – но в ответ мой телевизор поведал мне, что к чемпионату мира сборная России по хоккею готова на двести пятьдесят процентов. О как! Я откусила внушительный кусок пиццы.

– Откуда у людей столько наглости? – и слезы снова предательски навернулись мне не глаза. Не то, чтобы я ждала от этого парня чего-то большого и вечного, совсем наоборот – мне он казался никудышным и безнадежным ухажером со скудной фантазией и ограниченным словарным запасом. Просто обидно понимать, что даже на такую бестолочь спрос больше, чем на умную и красивую меня. Не то чтобы пришла пора бить тревогу и начинать набирать первую десятку кошек, чтобы скрасить жизнь старой девы, нет, но и получить плевок в спину от человека, не способного сказать, в каком веке он сейчас живет, довольно обидно. И да, я прекрасно знаю, что вы скажете: «Чего так убиваться? Тебе всего девятнадцать лет? Невелика беда. Встретишь другого. Подумаешь…», – и, очевидно, будете правы. Но вот что я скажу – измена – это всегда мерзко. Вам не нравится слово «измена»? Считаете, из уст девятнадцатилетней девчонки оно звучит чересчур драматично? Ладно, заменим его словом «обман», если уж режет ухо. Обман, в каком бы возрасте вы его ни переживали, в девять, двадцать или пятьдесят два, всегда бьет по самому нежному и незащищенному. Просто чем ты моложе, тем острее ты переживаешь эту мерзость, потому что это твоя первая (ну максимум вторая) обида. Но чем старше мы становимся, тем меньше ранят нас обиды, и не только потому, что ты уже видел это сотни раз, но еще и потому, что и сам обижал неоднократно. Эта мысль немного угнетает. Совсем чуточку. Да сегодня не я поступила по-свински, не я обидела человека (в этот раз), и не мне сторицей вернется причиненная другому боль. Я – молодец. Но почему-то эта мысль совершенно не утешает меня.

– …и в овертайме ЦСКА все-таки забивает победный гол, увеличивая счет до 3 очков в общем зачете…

Пицца совсем сухая, но как говорится, на безрыбье…

– …были удаления, но тем не менее, многие сходятся во мнении, что эта игра была самой аккуратной, я бы даже сказал, осторожной, за весь период кубка…

Я молодец. Мо-ло-дец. Я умная и красивая. Больше умная, конечно, но и красивая тоже.

– …теперь питерцам поможет только чудо. Но практика показывает, что и чудеса случаются!

Я выключила телевизор. Ну вас всех! Пицца жесткая, кофе слишком горячий, курсовой не готов, ноготь сломан под корень. Хочется купить биту, пойти к своему теперь уже бывшему и узнать, не хочет ли он сыграть в бейсбол. Так. Все, стоп! Не хочу никаких принцев, курсовых и бессмысленных звонков. Никаких дурацких мыслей о кошках и обидах. И тем более никакого хоккея. Не хочу нечего! Где моя книжка?

Бабушка с дедушкой на все выходные уехали на дачу, и в квартире кроме меня не было ни души, а это, должна заметить – почти праздник. Я разделась, умылась и спустя пять минут уже лежала в кровати с книжкой в руках. Тот, кто придумал книги, был гением, добрым волшебником. Наверняка немного сумасшедшим, но кто не без греха? Сказка. Я их очень люблю, а эта – моя самая любимая. Я практически знаю ее наизусть, но все же раз в полгода перечитываю ее заново. Вот и теперь, лежа под одеялом, когда во всей квартире темно, и лишь ночник мягко освещает страницы, которые мелькают одна за другой, я не могу остановиться. И снова, как и в первый раз, реальность перестает существовать. Здесь волшебство и прекрасный принц, здесь чудеса и приключения, здесь любовь, вырванная из когтей зла, а потому искренняя, неподдельная и навсегда. Тут никто не спросит у тебя, сколько страниц занимает первая часть курсовой работы, никому нет дела до того, что на твоей юбке непонятно откуда взялось огромное пятно, и никто не прячет от тебя сочувствующих глаз, зная, что твой молодой человек только что уехал с какой-то блондинкой на ЕЕ машине. Это не со мной, это не про меня, это не моя жизнь! Моя жизнь на страницах зачитанной книги, которая скроет, спрячет меня. Возьмет за руку и поведет туда, где мое место. Оно спрятано среди горных хребтов, скрыто под облаками, а входы и выходы перекрыты бурными реками и безбрежными морями. Там леса и луга, там ветер и кристально-чистая, прозрачная, словно хрусталь, вода, и такие цветы, которые вы не сможете даже вообразить. Там, где ни одна живая душа не сможет найти меня. Где-то далеко, совершенно в другом мире, стрелки циферблата летят с бешеной скоростью, и мне отчаянно не хватает времени. Я отрываю глаза от книги – четыре часа ночи! Так и до утра досидеть можно.

Я горько вздохнула и выключила ночник. Еще долго книжное похмелье не дает мне уснуть, и я перебираю в голове любимые места, персонажи, события, слова, которых нет и быть не может в моей настоящей жизни. И так отчаянно захотелось, чтобы все, о чем я мечтаю, читаю, думаю, стало осязаемым. Чтобы можно было прикоснуться, ощутить запахи и тепло, увидеть собственными глазами, услышать, запомнить на всю жизнь, а потом, рассказывать своим детям, внукам, когда я буду настолько стара, что каждое мое слово будет восприниматься, как бред сумасшедшего. Как же не хватает этой сказки в обычной жизни. Почему бы не изобрести машину, которая сможет переносить человека в мир книги? Тогда, правда, придется держаться подальше от Кинга и Лавкрафта. Зато я без промедления отправлюсь в страну своей любимой книги, и, может быть, останусь там навсегда. Как же я хочу в сказку. Вот прямо сейчас.

Сон сморил меня резко, словно выключили свет, и был крепким, совершенно без снов.

Глава 1. Желания сбываются

Проснулась я от холода. Темно. Значит, еще ночь. Опять окно не закрыла! Зябко– то как. Мне очень не хотелось вставать, закрывать окно, и поэтому я всеми силами убеждала себя, что мне абсолютно комфортно, но получалось пока не убедительно. Сейчас полежу немного и снова засну. Сквозь сон я чувствовала пьянящий аромат травы, листвы и каких-то цветов. Все-таки есть плюс от открытого окна – днем никогда так не пахнет. Да и ночью, вообще-то, тоже. Странно. Я, конечно, не в центре живу, но и на окраине в так называемом спальном районе воздух ничуть не чище. Так откуда такой приятный аромат? Одеяло куда-то подевалось. Я потянулась, пытаясь нащупать его. Внезапно сон как рукой сняло, потому что моя рука прошлась по мягкой, слегка влажной траве. Я резко открыла глаза. Вот это да… Я не верила своим глазам. Картинка явно не совпала с моими ожиданиями. Вокруг меня, сколько хватало глаз, раскинулся ночной лес. Высоченные деревья уходили далеко вверх, закрывая кронами небосвод, густой подлесок. Земля, словно ковром, устлана мягкой, как шелк, травой, на которой я и лежала. Где-то очень далеко слышался шум воды, в кустах трещали сверчки. Луны видно не было, потому как ее полностью закрывало густой листвой деревьев, но там, где ей все-таки удавалось найти брешь, серебрились тонкие полосы света. Мне еще никогда не снилось ничего более реалистичного, такого настоящего на вид, на ощупь, на запах…

– Это сон, – тихо прошептала я, и тут до меня дошло, что, поскольку я сплю, то и бояться мне нечего. Я решила осмотреться. Медленно (сон сном, но ночью в лесу даже во сне жутковато), стараясь ничем не выдать себя, я поднялась на ноги. Но до чего же удивительный сон – холодно по настоящему, реалистичнее просто некуда. Зуб на зуб не попадает. Прохлада ночного леса пробиралась под кожу, заставляя мелко дрожать. Сейчас я была безумна рада, что не сплю голышом, но от пронизывающей сырости ночная рубашка, хоть и длинная, совершенно не спасала.

– Нужно двигаться, – сказала я себе как можно тише, дабы не привлечь внимание какого-нибудь хищника. Не хотелось превращать чудесный сон в кошмар. Я наугад выбрала направление и побрела, медленно переступая босыми ногами. Довольно быстро я поняла, что черепаший темп не греет, а только усугубляет ситуацию. Я остановилась и, обхватив себя руками, стала оглядываться в поисках какой-нибудь захудалой хижины или покосившейся деревянной лачуги. Избушка на курьих ножках тоже сойдет. Но все вокруг, сколько хватало глаз, занимал густой лес без начала и конца. Красиво, конечно, но очень холодно.

– Какой-то странный сон. Ничего не происходит, – успела пробурчать я, прежде чем услышала отчетливый шелест второй пары ног за спиной. Я оглянулась. Звук прекратился. Показалось? Да нет, не думаю. Я стояла, прислушиваясь и отчаянно вглядываясь в темные заросли. Тихо. Я попятилась, продолжая слушать и смотреть. Ничего не происходило. На всякий случай , я огляделась в поисках внезапно выросшего из – под земли крепкого деревянного домика. Его, само собой, не обнаружилось, но попытаться стоило. Осмотрев дерево, рядом с которым стояла, я прикинула, что при определенной сноровке смогу залезть на самую нижнюю ветку. Надо заметить, что в детстве я отменно лазила по деревьям. И хотя звук прозвучал довольно далеко от меня, я решила не искушать судьбу и перестраховаться.

Потратив пять минут неимоверных усилий, разорвав подол ночнушки и поставив пару ссадин на руках и ногах, я все же оказалась на нижней ветке. Тяжело дыша, я взобралась еще на пару ветвей повыше, пока не оказалась на прочной, толстой ветке, целиком скрывающей меня листвой от посторонних глаз. Усевшись поудобнее, я с удивлением пыталась понять, что же меня так напугало? К своему стыду, я понятия не имела чего ради забралась на дерево. Я вслушивалась, но ночь молчала. Время шло, а я мерзла. Ничего не происходило, и я уже совсем было собралась спускаться, как шорох повторился вновь. На этот раз ног было не две, а четыре. Теперь это слышалось очень отчетливо. Существо не спешило, медленно двигаясь в мою сторону. Не знаю, как это объяснить, но по звуку было совершенно ясно, что оно не крадется, а просто не торопится. То ли эта вальяжность сыграла со мной злую шутку, то ли это было совершенно естественно в данной ситуации, но в следующую секунду ледяной страх пронзил мое нутро ледяной иглой. Сердце подскочило к горлу, а потом ухнуло обратно в грудь и стало отплясывать, грозясь проломить собой ребра. Мне казалось, что его стук эхом разносится в лесной чаще, и что страшное «нечто», если не увидит меня, то услышит однозначно. И вот, шелестя травой и раздвигая кусты огромными косматыми боками, прямо под моей веткой возник огромный волк. Он был вдвое больше обычного волка, а его длинная густая шерсть лоснилась на откормленных боках в тусклом отблеске лунного света. Животное явно не голодало. Он был крепок, массивен и мускулист. Движения его были плавными и расслабленными. Он никого не боялся, явно чувствуя себя вольготно в собственном лесу. Меня затрясло, а на спине выступила холодная испарина. Колотило меня так отчаянно, что я боялась не удержаться на ветке. Я смотрела, как волк вертел остроносой мордой, а его бока поднимались и опускались. Я слышала его дыхание и, казалось, чувствовала его на своей коже. Огромная серая голова оглядывалась в разные стороны. Я знала – он ищет именно меня. Более того, я чувствовала, что он знает, где я. Он повернул голову и почти уткнулся огромным мокрым носом в ствол моего дерева. Он втянул воздух, пробуя на вкус ароматы ночного леса, ища среди них мой, пропитанный страхом и дрожью. Его голова медленно начала подниматься вверх. Еще секунда и он увидит меня. Ну все, пиши – пропало.

– Ты чего тут опять вынюхиваешь? – голос был молоденький и явно мальчишеский. – Пшелл вон отсюда!

Волк резко повернул голову, посмотрел туда, откуда голос звучал, и оскалился, обнажив огромные, белые клыки. Даже в скудном лунном свете они переливались, как жемчуг. Это было бы красиво, если бы не было так страшно. Я позабыла, как дышать, и лишь ждала, что же будет дальше. Шерсть на загривке волка поднялась дыбом, и из глубины его огромной груди послышался низкий рык, от которого все вокруг завибрировало.

– Рычать вздумал? Сейчас, подожди… – что-то зашуршало. Волк зарычал еще сильнее. Вдруг неожиданно для меня и, видимо, для мальчишки, волк пригнулся к земле, прижал уши и, словно молния, прыгнул в сторону парнишки. Я услышала лишь короткий вопль злости и неожиданности. Не знаю, что на меня нашло, но в следующее мгновенье я спрыгнула с насиженной ветки. Тело действовало отдельно от разума, который в тот момент мог лишь беспомощно вопить от ужаса. Я машинально огляделась и, подняв с земли самый тяжелый камень, я, что было сил, запустила его прямо в спину косматого, который в этот самый момент угрожающе навис над перепуганным парнем. Волк издал странный звук, словно поперхнулся. Огромная треугольная голова медленно повернулась в мою сторону, и я увидела большие угольно – черные глаза, которые влажно блестели во мраке. Но самым жутким было то, что они были абсолютно черны – ни белков, ни радужки, ни зрачка. Просто две огромные чернильные капли, всматривающиеся в меня, пробирающиеся до самого дна куда-то, где никогда не бывало даже мое собственное подсознание. Этот взгляд выворачивал наизнанку, скреб по моим нервам невидимой наждачкой. На меня накатили страх, злоба и какая-то ноющая, словно больной зуб, тоска. Скрепя зубами, я подняла и бросила еще камень. Он пришелся зверюге прямо в лоб. На какую-то долю секунды волк замер, словно задумался о чем-то, а затем, медленно переступая огромными, когтистыми лапами, двинулся ко мне. Движения его были медленными, грациозными, а черные глаза, по-прежнему не отрываясь, смотрели на меня, изучая от макушки до кончиков босых ног. В эти секунды я судорожно пыталась сообразить, чем же давать отпор. Очевидно, что камнями этому гиганту не навредить и даже не поцарапать. Был бы огонь… Но его не было. Да уж, не тем местом я думала, спрыгивая с дерева. На волка голыми руками! Но нужно было спасать мальчишку. Да только теперь и сама пропаду, и он не спасется. Хоть бы дал деру! Так нет же, сидит, смотрит. Мысли метались в голове, словно крысы на тонущем корабле. Ноги сами по себе отступали назад. Страх сменился ужасом. Частое, сильное дыхание застряло в горле, скованные льдом внутренности онемели и словно бы исчезли, оставив внутри пустоту, в которой эхом отдавалось сошедшее с ума сердце. А потом случилось нечто невероятное – страх смешался с неистовым желанием жить, и я почувствовала, как внутри рождается нечто, для меня совершенно новое. Это была ярость. Она бурлила, закипала, разгоняя застывшую кровь, наполняя меня огнем. Мышцы налились силой, адреналин взвинчивал нервную систему, легкие качали воздух. И тут я услышала громкий звериный рык, вырывающийся из моей груди, сотрясающий воздух, превращая в камертон стоящие рядом деревья, исходящий из меня, словно взрывная волна. Волк остановился в двух шагах от меня и замер. Он пригнул голову с прижатыми к черепу ушами и повернул ее, как это делают собаки, когда что-то удивляет их. Он принюхался. Застыв, он не решался подходить ближе. Странно, но он не был напуган. Он был удивлен. Бесконечно долгую минуту мы смотрели друг на друга. Я больше не боялась, я была готова драться, и наверное, именно это он прочитал в моих глазах, потому что, подняв могучую лапу, он сделал шаг назад. Затем еще один. И вот он уже пятится, чуть не затоптав оторопевшего, белого, как молоко, паренька. И лишь когда огромная серая спина затерялась в дальних кустах, я сделала громкий вдох. Голова моя пошла кругом. Ярость покидала меня вместе с силами. Я, как подкошенная, упала на траву. Все завертелось вокруг. В безумном хороводе кружились надо мной деревья и кусты. В глазах потемнело, и я медленно начала проваливаться в черноту. Но прежде, чем я отключилась, я успела услышать довольно странный вопрос, который задало молодое лицо, склонившееся надо мной: «Ты ведьма?»

***

Еще не открыв глаза, я почувствовала, что лежу в кровати. «Все-таки это был кошмар, – подумала я. – Обидно. А ведь так все хорошо начиналось". Я даже немного расстроилась. Слишком уж реальным, правдоподобным было все, начиная от леса с его запахами и полутонами и заканчивая огромной волосатой зверюгой. Я могла поклясться, что до сих пор чую запах его шерсти. От воспоминания о нем мерзкий холодок пробежал по моей спине. Кстати, о спине – все ужасно затекло. Сколько же я спала? Наверное, уже обед. И все же, как приятно просыпаться в теплой постели. Лес, каким бы прекрасным он ни был, не сравнится с чистым постельным бельем и мягким одеялом. Я потянулась и поняла, что ошибалась. Кровать, оказывается, не всегда самое приятное место, где можно проснуться, особенно, когда просыпаешься связанным. Я дернулась. Никак. Попытавшись пошевелиться, я поняла, что связана туго и, судя по затекшим конечностям, довольно давно.

Я открыла глаза. Утреннее солнце прямыми лучами падало из раскрытого окна на старый, потертый, но чистый деревянный пол. Никакого ковра, лишь плотно подогнанные друг к другу деревянные доски, нагретые солнышком. Стены из деревянного бруса, утеплённые чем-то похожим на солому, перемешанную со мхом, абсолютно голы – ни обоев, ни краски, ни картинок каких-нибудь. Потолок выглядел так же, как и пол, с той лишь разницей, что был наверху. Вся прочая обстановка в виде нехитрого, но прочного на вид стола, на котором громоздились скудные столовые приборы, стула с высокой спинкой и большого деревянного короба с тяжелыми дверцами, чем-то отдалённо напоминающего шкаф, но размером с комод, чинно стояла на своих местах. Венчала всю эту компанию выложенная из мелкого камня печка – маленькая и круглая, похожая на бочку с длинной трубой, уходящей в потолок. Приятный запах теплого дерева и каких-то неведомых мне трав наполнял домик. Именно домик, потому что размерами до полноценного дома он не дотягивал, да и язык не поворачивался сказать как-то иначе. Он был мал даже для сторожки лесника, но чистота и нарочитая простота делали его уютным. Если бы не тугая веревка поперек моего тела, я бы даже почувствовала себя как дома.

Тут входная дверь с мелодичным скрипом открылась, и в домик вошел тот самый мальчишка, который моими стараниями вчера ночью не был съеден. Он бросил в угол охапку дров, которые принес с собой, и хмуро уставился на меня. Я молча смотрела на него, ожидая благодарности за свое благородство и извинений за нерадушный прием. Спустя две минуты гробового молчания не последовало ни первого, ни второго. Надо запомнить – никогда, НИКОГДА не помогать другим! Понимая, что даже в такой неловкой ситуации как-то надо начинать знакомство, я набрала воздуха в грудь, но, не успев раскрыть рта, услышала негромкое:

– Кто ты такая?

– Лера, – подавилась воздухом я.

– Я не о твоем имени, – он изо всех сил старался выглядеть старше и как можно более грозным. – Ты ведьма?

В ответ я усиленно замотала головой и мяукнула «нет».

– Тогда как ты сумела прогнать Фоса?

Очевидно, Фосом парень называл волка.

– Понятия не имею. Как-то само собой получилось.

– Сама собой только изжога случается. Фоса невозможно напугать! – он не верил мне и начинал злиться. А я все меньше и меньше понимала, почему то, что зверь не сожрал нас этой ночью, так расстраивает этого парня.

– Слушай, не то чтобы я напрашивалась на благодарность, но, по-моему, тому, что волк вчера сбежал, можно только порадоваться, разве нет?

Он молча смотрел на меня, не то злясь еще сильнее, не то пытаясь найти подходящие к ответу слова. Одно было очевидно – такими темпами от веревок я освобожусь еще очень не скоро. Его брови прочно сошлись на переносице, а худощавое лицо стало еще более угловатым и нарочито серьезным. Он оказался гораздо выше и немного старше, чем мне показалось вчера. На вид ему было лет пятнадцать. Короткие ,как попало стриженые, волосы были взъерошены и так сильно выгорели на солнце, что их изначальный цвет было трудно распознать. Подростковая худоба и угловатость еще сохранились, но уже уступали принимающей свои очертания мужественности.

– Так ты ведьма? – снова задал он вопрос, никак не дающий ему покоя.

– Нет.

– Тогда кто же? Оборотень? Может, и вовсе – нежить…

Судя по тому, как парень на полном серьезе говорил о ведьмах, оборотнях и прочей нечисти, я начала догадываться, что мое желание попасть в сказку исполнилось. Ну или меня захватил в плен умалишенный. В любом случае обстановку нужно было как-то разряжать. И тут я, наконец, вспомнила, кто я.

– Я бухгалтер.

Я надеялась увидеть на его лице облегченную гримасу или что-то похожее на узнавание, но он лишь продолжал смотреть на меня, по-видимому, ожидая деталей.

– Бухгалтер – это счетовод (по-прежнему никакой реакции на суровом мальчишеском лице), – я вздохнула и с надеждой в голосе спросила. – Может быть, ты меня все-таки развяжешь? Очень уж неудобно.

– Мне удобно, – коротко ответил он.

– Ладно… Я еще только заканчиваю учебу, но в будущем я буду считать деньги. Сколько взяли, сколько потратили, на что потратили. Сколько денег есть и сколько понадобится в будущем. Понимаешь?

Он искренне пытался понять. Я видела это, но в то же время задавалась вопросом, что же это за глушь такая, где никто слыхом не слыхивал о бухгалтерах.

– Откуда взяли? – спрашивает он.

Ну что ж, это уже что-то.

– Оттуда, куда их положили.

– Кто положил?

– Ну, не знаю. Ты, например. Ты положил, а я взяла.

– С какой стати ты берешь то, что тебе не давали? – его взгляд стал еще суровее, а я подумала, что мне стоило попасть в сказку о русалочке. Иногда быть немой полезно.

– Я возьму на время, а потом верну.

– Зачем же брать что-то, чтобы потом это отдавать?

Отличный вопрос, который, надо заметить, даже меня сбил с линии повествования. Ну не рассказывать же ему краткий курс экономики?

– Слушай, я не ведьма! И не оборотень. И уж тем более не то, третье, что ты там называл… Я просто девушка. Ясно?

Он смотрел на меня, уже не хмурясь, но все еще сомневаясь.

– Откуда мне знать, что ты не врешь?

– Да даже если и вру, ты все равно никогда этого не узнаешь. Ну не будешь же ты меня держать здесь связанной вечно? – посмотрела на него и поняла – этот будет, и поспешила реабилитироваться. – Слушай, я уже рук не чувствую. Ну, сам подумай, для чего бы я вчера геройствовала? Чтобы сегодня превратить тебя в лягушонка и от души похохотать?

Он крепко задумался. Я же все никак не могла взять в толк, за что он так недоверчиво относится к людям. И тут два варианта: либо я не внушаю абсолютно никакого доверия, либо лес и вправду кишит всевозможной нечистью, так что шагу невозможно ступить, не наткнувшись на ведьму, вампира или представителя косметики. Но тут он прервал мои раздумья, подойдя к кровати, и со словами: «Смотри у меня…», – развязал веревку, да так ловко, буквально одним движением, и – voila – я свободна. Когда я села на кровати, потирая затекшие руки, он максимально строго, насколько это позволял мальчишеский голос, добавил:

– Имей в виду, я с тебя глаз не спущу.

– Я поняла, поняла…

Он насупился и принялся деловито ходить по комнате, орудуя нехитрым кухонным инвентарем. Видимо он собирался завтракать. Ну что ж, если мне посчастливится, я не откажусь от чего-то съедобного. И пока он ходил туда-сюда, я украдкой рассматривала его. Действительно, он был намного выше, чем я думала. Как минимум на полголовы выше меня. Худоба его не выглядела болезненной, скорее наоборот – жилистый и довольно крепкий. Движения скупые и отточенные, но, судя по некоторой скованности, я понимала, что мое присутствие смущает его. Честно говоря, больше всего меня удивила его одежда – на нем была самотканая рубаха, сшитая хоть и аккуратно, но слишком уж просто и незамысловато. Так просто, словно одежду на парня шила пятилетняя девчонка, и наверное поэтому больше напоминала светло-серый мешок, чем предмет гардероба. Кожаные штаны, очевидно, творение той же талантливой руки, что шила верх, и не имеют ни формы, ни какого бы то ни было конкретного размера. Весь этот, не побоюсь этого слова, ансамбль, выглядел на худом теле довольно забавно, и напоминал висящий на флагштоке, флаг.

Тем временем парень закинул пару поленьев в печку, а на импровизированную конфорку поставил что-то напоминающее чайник и кастрюлю одновременно. Он наполнил «чайник» водой и спросил:

– Есть будешь?

– Да, спасибо. Слушай, а где мы? Как называется это место? – спросила я, ожидая услышать что-то трудновыговариваемое.

– Понятия не имею, – сказал он абсолютно спокойно, без малейшего намека на шутку или сарказм.

– Ты не знаешь где мы?

– Сказал же, нет.

– Ты что, не живешь здесь?

– Живу, – кивнул он.

– Тогда как можно не знать, где живешь?

– Я знаю, что живу в лесу, но не знаю, как он называется. Да и не думаю, что у него вообще есть название.

– У всего есть название. Как можно жить где-то и не знать, как называется место в котором ты живешь?

– Очень просто. Без воды нельзя жить. Без еды. Без крова. А без названия живется так же хорошо, как и с ним.

Надо признаться, я не нашлась что ответить. Я вообще решила – почему бы мне не помолчать чуток? Говорят, для женщины это бесценное качество.

Не успела я оглянуться, как на столе организовался нехитрый завтрак на двоих: хлеб, яйца и варенье. Причем желток у яиц оказался ярко-голубого цвета. Какая прелесть. Мне определенно начинает нравиться этот сказочный мир. Почему-то это заставило меня улыбнуться. Он это заметил и еще крепче сдвинул брови на переносице. Парень заварил чай, и как только он налил его в грубую берестяную кружку, по комнате разлился дурманящий аромат. Не знаю, как это объяснить, и уж тем более не имею ни малейшего понятия, что он туда добавил, но казалось, что каким-то образом ему удалось поймать и налить в кружку аромат утреннего леса, солнца и свежесть ручья, бегущего по горным перевалам. И как-то сразу стало спокойнее. То ли от ароматного чая, то ли от того, что меня хотят накормить, но мне стало комфортно, и я заулыбалась еще сильнее. Наверное, он думает, что у меня не все дома… Да и пусть думает. Тут еще не разобраться надо, чья крыша дальше уехала. Ведь, согласитесь, довольно странно выглядит парень пятнадцати, может четырнадцати, лет, живущий в крошечной лачуге один, посреди леса, не имея ни малейшего понятия, что это за места и как они называются. Он странно одет, у него диковатые манеры, он думает, что бухгалтер – это разновидность нечисти, и связал меня за то, что я пыталась его спасти.

Закончив со всеми приготовлениями, он, усевшись на единственный стул, принялся за голубую глазунью. На мгновенье мне даже показалось, что он просто напросто забыл о моем существовании, и по привычке сел завтракать в полном одиночестве. Но услышав глухое: «Чего сидишь? Приглашение особое нужно?» – сказанное набитым ртом, я поняла, что не забыта.

– Вообще, хотелось бы… – сказала я с лицом, преисполненным гордостью и чувством собственного достоинства.

В ответ он лишь закатил глаза и заработал челюстями в привычном темпе. Я посчитала, что в данной ситуации это вполне может сойти за приглашение, к тому же неумеренный выпендреж мог стоить мне завтрака, и я все с тем же гордым видом подошла к столу.

Глава 2. Похищение

Очнулась я от того, что кто-то брызнул мне в лицо холодной водой. Я открыла глаза. Надо мной склонилась полная, темноволосая женщина в темно-зеленом платье. Лицо ее было добрым, красивым и что-то совершенно неуловимое делало его очень притягательным. На вид ей было чуть за сорок, у нее была фарфоровая кожа и густые, блестящие волосы насыщенного темного, почти черного, цвета, заплетённые в сложную, красивую прическу. Темно-карие глаза, аккуратный, слегка вздернутый, нос и искренняя, приветливая улыбка.

– Ну как ты, милая? – я попыталась было открыть рот, но не успела произнести и буквы, как женщина заговорила вновь. – Ты в безопасности. Здесь тебе ничего не угрожает. Не беспокойся, я за тобой поухаживаю. – сказала она, подмигнув мне, и каким-то магическим образом одно это легкое, еле уловимое движение заставило меня улыбнуться ей в ответ. Она тоже улыбнулась и продолжила. – Я подумала, что ты захочешь переодеться в НОРМАЛЬНУЮ одежду и принесла тебе кое-что симпатичное. А еще есть чай и безумно вкусные булочки. Еще горячие, между прочим.

– Подождите, подождите… – спросила я тихо. – Где я? – и приподнялась на локтях.

– Тихо, не торопись. Ты только глаза открыла, а уже куда-то понеслась. Может, хочешь водички? – я отрицательно помотала головой. – Сейчас подам. – она протянула мне стакан. – Вот, моя хорошая, держи.

Пить мне не хотелось совершенно, но судя по всему, женщину это мало интересовало. Пришлось сделать пару глотков. – Ну вот и умница. Есть хочешь?

– Спасибо, нет. – сказала я максимально четко, дабы быть уверенной, что меня услышат.

– Ну не хочешь сейчас, захочешь потом. Не будем уносить булочки. Они никогда лишними не бывают. – я начинала понимать, что она была из тех женщин, которые все способны перевернуть так, как было нужно им и чей напор не уступает в эффективности асфальтовому катку. – Этим бабуинам, с кучей навоза между ушей, нужно голову с задницей поменять. Я думаю, так им легче думать будет. Надо же было! Так девчонку приложить, что та в сознание добрый час прийти не могла. Ну не волнуйся, Графу я все расскажу. Он им быстро объяснит… – она все говорила и говорила. Слова летели пулеметной очередью, но я не понимала и половины из того, что она говорит. Что за бабуины и кто такой этот Граф? И чем больше она говорила, тем сильнее я запутывалась. Единственное, что я уже прекрасно понимала, так это то, что переговорить эту женщину можно лишь в случае острого словесного поноса. В ее речи удивительным образом перемешивались ласковые слова и ругательства, и зачастую я не понимала – злится она или проявляет нежность. Но поскольку она довольно часто улыбалась, хихикала и кокетничала, я предположила, что бояться ее не стоит. Голос у нее был нежный, негромкий, и, наверное, поэтому бесконечный поток слов не раздражал, а, скорее, успокаивал и завораживал, словно журчание воды.

Я уже почти пришла в себя, и как только туман в моей голове окончательно рассеялся, я сразу подумала о Владе. Ох и попадет же мне от него! Воспользовавшись секундной паузой моей новой знакомой, я быстро и достаточно громко спросила, где я нахожусь.

– Ты в замке, моя дорогая. Ну, где же тебе еще быть? Здесь на многие километры нет ни одной живой души. Ну кроме зверья всякого, естественно. Но даже их тут довольно мало, знаешь ли… Мы все очень удивились, когда стражники наткнулись на тебя. – она поднялась с кровати, на которой я лежала, дав мне возможность наконец-то сесть. Она снова зашлась в безостановочной речи, а я оглянулась. Честно говоря , когда те "двое из ларца" схватили меня, я толком испугаться-то не успела, но где-то на задворках разума появилось понимание, что ничем хорошим это не может закончиться, и была подсознательно готова к любому исходу – темное подземелье, кишащее крысами, высохший колодец с мерзкими скользкими жабами, ну или, на худой конец, тюрьма, доверху забитая отпетыми мерзавцами. Но то, что предстало моему взору, удивило даже мое, богатое на фантазии, воображение. Огромная комната, посреди которой стояла громоздкая кровать, на которой лежала я, была настолько розовой, насколько это вообще возможно. Создавалось ощущение, что та же пятилетняя девчонка, что шила одежду для Влада, подрабатывала дизайнером интерьера в этом замке.

– Боже ты мой… – прошептала я.

Розовый никогда не был моим любимым цветом , но боюсь, после увиденного я не смогу смотреть на него еще очень и очень долго. Розовым во всех возможных его вариациях было все, начиная от потолка и заканчивая маленькими, аккуратными ручками небольшого комода. Светло-розовый, темно-розовый, насыщенно-ядовитый и поросячий, нежно-розовый. От такого обилия и разнообразия у меня зарябило в глазах и свело скулы.

– Нравится? – расплылась в счастливой улыбке женщина. Она уже несла поднос с двумя чашками чая и огромной горой булочек. – Я знала, что тебе придется по душе эта комната. Я сама выбирала. Такая красота, просто нет слов.

– Это точно… – я подняла голову вверх и увидела тяжелый бархатный балдахин, увесистыми складками свисавший откуда-то сверху, перевязанный лентами и толстыми веревками, естественно, розового цвета. Огромные окна заливали солнцем комнату, а высоченные потолки уходили так высоко, что прятались в собственном мраке, делая это безумие безграничным.

– Я настояла на том, чтобы тебя уложили именно сюда. Очень уж хотелось произвести на тебя хорошее впечатление.

– У Вас получилось.

– Ну, слава Богу. Я боялась, что будет недостаточно… нежно, что ли.

– Нежнее уже просто некуда…

Помимо буйства розового, все было еще и до предела девчачьим. Рюши, банты, ленты, сердечки и ангелочки были везде, где можно и где нельзя.

– Хватит любоваться. Вся эта красота теперь в твоем распоряжении, так что насмотришься еще. Давай перекусим. Вот чай. Он очень бодрит и придает сил. Они тебе, знаешь ли, понадобятся, милая, ведь с Графом иногда очень непросто найти общий язык. Но я уверена – ты справишься. Немного терпения и…

– Подождите, подождите… Кто такой Граф, и почему я должна с ним общаться?

Женщина поставила передо мной поднос, и до меня донесся аромат выпечки и свежего крепкого чая. Она ловко орудовала кружками, блюдцами и крошечными серебряными ложечками: – Граф – хозяин этого замка, ну и по совместительству правитель этих земель. Он приказал, как только ты проснешься, привести тебя к нему.

«Приказал», «привести»? Отлично! Беседа обещает быть занимательной. В лучших традициях сталинских репрессий. Женщина буквально впихнула мне в руки красивую чашку из тонкого фарфора, которая согрела руки, и наполнила нос дурманящими ароматами трав и ягод. И я вспомнила Влада. Не того, что не по годам взрослый и самостоятельный, а того, что до чертиков напуган своим собственным одиночеством. Того, который просил не бросать его.

Я вернула кружку на поднос и поднялась с кровати.

– Послушайте, я Вам очень благодарна за заботу, но Вашим бабуинам передайте, пожалуйста, что воровать людей нехорошо. Графу объясните, что меня сюда притащили насильно, и поэтому вместо того, чтобы встречаться с ним я, пожалуй, вернусь туда, откуда меня забрали, потому что там меня ждет мой друг, который меня уже, наверное, обыскался. Он волнуется и, возможно, уже не находит себе места. Он там совсем один. Напуган. Я должна вернуться к нему.

Женщина очень внимательно слушала меня, но, чем дольше я говорила, тем серьезнее становилось ее лицо. А затем, нахмурившись, спросила, где мой друг живет.

– Я не знаю. Я совершенно здесь не ориентируюсь, я ведь не отсюда, я… В общем, я из других мест. Кроме того, я понятия не имею, как далеко меня унесли Ваши ручные болваны. От той поляны, где они схватили меня, до нашего дома пять минут ходу. – сказав это, я немного смутилась от слова "нашего". Оно так естественно и непринужденно вылетело из меня, что я поняла – это стало правдой. За неделю с небольшим эта деревянная лачуга, которую с первого взгляда и домом то не назовешь, стала ДОМОМ, а Влад – родным. Как же быстро становишься близкими людьми, если вам суждено ими стать.

– Подожди, ты хочешь сказать, что у Вас неподалеку дом? – женщина была явно удивлена. Она смотрела на меня так, словно я только что опровергла все известные законы физики. Меня это смутило, но потом я подумала, что Влад тоже ничего не знал ни о каких замках, поэтому неудивительно, что никто здесь не знает о нем. Неизвестно как, но ни Влад, ни обитатели замка ничего не знают друг о друге.

– Думаю, не очень далеко отсюда. Если бы знать, как долго они тащили меня сюда.

– Ну, вот это как раз несложно. Охранники эти вышли около десяти утра. Я точно знаю, потому что видела их выходящих из дворца. Я как раз резала зелень в саду. А вернулись… – она мучительно закусила губу, пытаясь вспомнить время как можно точнее. – Где-то около… Да, да. Двенадцать. Я еще подумала, что слишком уж быстро… Погоди, милая. Я абсолютно уверена, что это невозможно. Они, конечно, быстрые, но не настолько. Если только… Нет, нет, этого не может быть.

– Чего не может быть?

– Они вернулись быстро, значит, были совсем рядом. Где-то поблизости.

– Ну и что в этом невозможного?

– Родная, – она посмотрела на меня с каким-то странным удивлением, словно я пытаюсь убедить ее, что плоская земля покоится на трех китах. – Ближайшая от нас деревня в трех днях пути. Я эти места знаю очень хорошо и уверяю тебя, что на добрую сотню километров никто не живет.

– Значит, вы ошибаетесь. Не можете же вы знать каждый квадратный метр наизусть. – я замолчала, задумавшись. – Он, в общем-то, и не в деревне живет, а один. Совсем один. В самой чаще леса, может, поэтому вы ничего о нем не знаете. Рядом с огромной скалой. Он ведь тоже живет в полной уверенности, что…

– Зайка, погоди минуточку. – то, с какой интонацией она говорила, заставило меня замолчать. Я посмотрела на ее серьезное лицо. – Дело не в том, насколько хорошо мы знаем окрестности, а в том, что жить тут никто не может. В принципе.

Она не шутила и больше не улыбалась. Я чувствовала, как начинаю злиться. Мало того, что меня наглым образом выкрали и приволокли в какой-то замок, черт его дери, так ведь еще никто не спросил, а вообще, в эту ли мне сторону. Никто ничего не объясняет, никто не говорит, что я тут делаю, так теперь еще и пытаются сделать из меня чокнутую, рассказывая мне, что всю неделю я жила в несуществующем доме с несуществующим человеком. Видимо , все мои мысли очень хорошо читались на моем лице, потому что женщина, сменив недоумение на решительность, заговорила со мной не как с полоумной, а как с человеком, который по совершенно глупому недоразумению пропустил какую-то важную деталь.

– Не злись, просто выслушай меня. – сказала она усаживая меня обратно на кровать. Я нехотя подчинилась. – Я нисколько не сомневаюсь в том, что ты в своем уме, и если ты действительно кого-то встретила в лесу, значит, так и было. Странно, конечно, но… допустим. Я вот к чему веду. Граф – очень могущественный волшебник, а у нас поблизости обитает очень опасный зверь и чтобы не подвергать опасности людей, случайно оказавшихся в этих лесах, он заколдовал все вокруг на ближайшие сто километров. Может, даже и больше. Не подумай ничего дурного – с человеком, забредшим в эти края, ничего страшного не случится, просто он, сам того не желая, будет сбиваться с намеченного курса и все время выходить из огороженной заклинаньем территории. Не знаю, что уж там за заклятье, да мне, в общем-то, и все равно, но жить здесь нельзя потому, что куда бы ты ни пошел, лес сам выведет тебя прочь, подальше от этих мест. Именно поэтому мы так удивились, когда охрана принесла тебя во дворец. Тебя там просто не могло быть.

Она замолчала, глядя на меня огромными карими глазами, пытаясь угадать, дошел ли до меня смысл сказанного. Или, если говорить проще, поверила ли я ей. Не знаю почему, но я поверила, хотя всем своим видом пыталась показать обратное, опять же не знаю – для чего. Все-таки многое не состыковывалось, а если говорить честно, то я практически ничего не знала ни об этих местах, ни об этих людях, поэтому и состыковывать было нечего. Но одно я знала наверняка – мне эта неделя не привиделась.

– Что ж, значит, Ваш Граф – не такой уж великий волшебник, как вы думаете.

– Ох, милая, ты, главное, при нем этого не скажи…

– Ничего, рискну. Заклинание его не работает. И, кстати, я видела этого зверя так же близко, как вижу Вас.

Она всплеснула руками и закрыла ими открывшийся в испуге рот. Я бы подумала, что она просто ломает комедию, если бы краска не сошла с ее лица. Она еле слышно прошептала.

– Как же ты…

– Как выжила?

Она кивнула, все еще не веря собственным ушам.

– Несуществующий парень, живущий в несуществующем доме в чаще леса, спас меня.

Она открыла рот и собиралась что-то сказать, но тут в дверь постучали. Женщина очень быстро собралась, понимая, что сейчас нет времени на пустое причитание. Она шепотом сказала мне.

– Это, должно быть, Косой. Ты мне все обязательно расскажешь, но позже. – сказала она, а затем громко крикнула. – Заходи.

Дверь открылась, и в комнату зашел очень странный человек. Правильнее было бы сказать, не зашел, а прохромал, так как одна нога у него была сильно короче другой. У него был очень мощный, но короткий торс, а непропорционально длинные руки свисали почти до самых колен, жидкие светлые волосы на слишком большой голове, лоб был слишком выпуклым, а подбородок, наоборот, практически отсутствовал. Он нес вешалку, на которой колыхалось платье, очевидно, предназначавшееся мне. Он молча прошел мимо нас, и я увидела, как сильно искривлён его позвоночник, напоминая букву "S", из-за чего его тело сильно кренилось вправо. Тот, кого назвали Косым, положил платье на противоположный край кровати.

– Спасибо, дорогой. Приходи через часик. Думаю, мы уже будем готовы.

Он молча кивнул, и вышел из комнаты, так ни разу и не взглянув на меня, но все же я заметила, что спокойные серые глаза не были косыми. Как только за ним закрылась дверь, женщина все тем же заговорщическим шепотом, заговорила.

– Это Косой. Он очень хороший парень.

Я кивнула, все еще находясь под впечатлением. Хороший – так хороший. Ей виднее. Лично у меня осталось очень неприятное впечатление. И дело было не столько в его внешности. Хотя что уж тут врать? Дело было именно во внешности. Так над ним поиздевалась матушка-природа, что на него жалко было смотреть. Жалко и неприятно. Весь его внешний вид отталкивал настолько, что ты уже и не вспоминал о его угрюмой молчаливости и отсутствии элементарной вежливости.

– Он же вроде не косой вовсе?

– Нет, – мотнула головой женщина – совершенно не косой.

– Тогда почему Косой?

– Потому что косина – пожалуй, единственное, чего у него нет. Поэтому и Косой.

Абсолютно логично!

– А как его зовут на самом деле?

– Понятия не имею, да и никто, наверное, не знает. – она поднялась, обошла кровать и бережно взяла в руки платье, придирчиво рассматривая его. – Но он не из обидчивых и спокойно реагирует на Косого.

Я окончательно запуталась в здешней логике, но потом решила, что и разбираться особенно не хочу. Не мое это дело. Я поднялась с кровати.

– Где у Вас тут выход?

Женщина посмотрела на меня, потом аккуратно отложила платье в сторону. Она подошла ко мне и взяла меня за руки. Ее руки были мягкими и теплыми, а от нее самой чувствовался легкий, еле уловимый запах ванили. Она долго смотрела на меня, пытаясь понять, что происходит в моей голове, пытаясь почувствовать, что чувствую я, пытаясь хоть как-то пробить мою оборону, обаять меня, не понимая, что давно это сделала. В этой женщине было столько тепла и непринужденной легкости, что она светилась изнутри. Она очаровывала с первых секунд. Но! Это никак не отменяло того факта, что Влад где-то там ищет меня. Я буду очень рада рассказать ему, что он не один, что совсем недалеко есть такая милая, прелестная женщина. Я думаю, что даже не столь прелестный и милый Косой будет замечательной новостью для человека, отчаявшегося найти хоть кого-то поблизости. Мне очень хотелось ему обо всем этом рассказать, мне очень хотелось обрадовать его. Но тут женщина озвучила то, что вертелось где-то на задворках моего сознания.

– Ну, куда ты пойдешь? Ты ведь даже не знаешь, куда идти. Не знаешь, где ты сейчас и в какой стороне ваш дом. Не знаешь, но собираешься идти? Куда?

– Понятия не имею, но пойду. Мне нужно вернуться.

– Упрямая! – сказала она, в сердцах сжав мои руки. – Ты не найдешь его! Поверь мне, там никого и быть не может.

– Послушайте…

– Ирма.

– Что, простите?

– Зовут меня Ирма.

– Очень приятно, меня Лера зовут.

– Лера… – она нежно повторила мое имя. – Такое светлое, сильное имя. – сказала она улыбаясь, и повторила снова. – Лера. Послушай, Лерочка…

– Лера. Просто Лера.

– Ну, хорошо, хорошо. Лера. Охрана не выпустит тебя из замка. Это приказ Графа.

Закипела я мгновенно.

– Да как он смеет!? Кто он, собственно, такой? Сначала похитил, теперь еще и приказы отдает…

Тут Ирма неожиданно обрадовалось, и, широко улыбаясь, сказала.

– Вот у него и спроси!

От неожиданной реакции и еще более неожиданного предложения, я, надо заметить, замешкалась, и как-то растеряла весь свой боевой пыл. Я нахмурилась и задумалась. В конце концов, получалось, что встречи с этим самым Графом мне не избежать. Что ж, тогда не будем оттягивать сей момент.

– Ладно. – пробурчала я. – Куда идти?

– Милая, в таком виде – никуда!

Она обняла меня за плечи и с нежной непринужденностью танка Т-90, потянула меня к маленькой розовой двери, находящейся напротив входной. Эта оказалась до неприличия огромная ванная комната, всем своим видом показывающая, что именно на ней зиждется существование всего сущего на земле. Пышная, яркая, броская, заставленная всевозможными банными удобствами и напичканная всеми мыслимыми и не мыслимыми бутылками, кремами, порошками в различной таре, она скорее напоминала небольшой бальный зал, в центре которого, по неведомым стечениям обстоятельств, расположилась огромная ванна размером с маленький бассейн, какого бы вы думали цвета? Совершенно верно!

Как бы я ни настаивала на том, что мыться буду самостоятельно, на Ирму это произвело тот же эффект, что и тогда, когда я отказалась от стакана воды. То есть – никакого. Бесконечными мне показались те полчаса, когда она с отчаянным рвением намыливала меня, смывала и снова намыливала. Затем в ход пошли какие-то порошки, сменившие друг друга бессчётное количество раз. Все это время Ирма без остановки говорила, не замолкая ни на секунду. И вот, когда мне начало казаться, что это не закончится никогда, банные процедуры, наконец, завершились. Судя по всему, Ирма поймала восходящую волну, так как потраченные на меня силы и время нисколько не утомили ее, а, скорее наоборот, раззадорили. Я, заметно посвежевшая и немного воспарявшая духом, обрадовала ее, как удачное полотно своего художника. В творческом порыве, со всей страстью вдохновленного творца, она еще полчаса одевала меня и укладывала волосы. И лишь когда все недочеты были исправлены и последние штрихи доработаны, она придирчивым взглядом окинула свое творение с головы до ног. Довольная своим результатом, она выволокла на середину комнаты огромное зеркало в тяжелой раме.

Надо сказать, результат поразил даже меня. Из зеркала на меня смотрела стройная молодая девушка в темно-изумрудном шелковом платье. Несмотря на то, что шея, руки и ноги до самых пят были закрыты, я отнюдь не выглядела как монашка на исповеди. Я выглядела как строгая, знающая себе цену дама, с хорошими вкусом и манерами. Я выглядела как королева. Волосы были собраны в невероятно сложный, но безумно красивый пучок. Но больше всего меня удивило то, что мои темно-каштановые волосы приобрели глубокий красноватый оттенок, который подчеркивал нежно-розовый оттенок кожи и карие глаза. Брови и ресницы вроде как стали темнее.

– Боже мой, Ирма… Как вы это сделали? Вы что, тоже колдунья?

– Нет, милая, я женщина. – она засмеялась, явно довольная моей реакцией. – Женщине, чтобы сотворить чудо, иногда достаточно просто куска мыла.

– И четыре тысячи разных порошков.

В дверь постучали.

– Вот и Косой. Заходи! Мы готовы.

Дверь открылась. Косой молча стоял в коридоре, даже не думая проходить в комнату.

– Он отведет тебя к Графу, моя хорошая. Ступай.

Напоследок она еще раз внимательно оглядела меня и, поправив складки моего платья, добавила: – Ты, главное, запомни, что Граф – не такой мрачный, каким хочет казаться. – она поправила выбившуюся прядь. – Старайся меньше говорить и больше слушать. Это очень важное качество для женщины (которое Ирма так и не сумела обнаружить в себе).

Я кивнула и поблагодарила ее. Она улыбнулась такой очаровательной улыбкой, что мне стало немного теплее.

– Ну, иди.

Я вышла в коридор. Косой молча ждал меня, не выказывая никаких признаков раздражения по поводу наших дамских сантиментов и долгих прощаний. Он казался целиком погруженным в собственные мысли, и мое появление рядом с ним не произвело на него ровным счетом никакого впечатления. Я же всем своим видом старалась изобразить вежливую приветливость, всячески скрывая свое отвращение к этому человеку. Очевидно, выглядело это так, словно меня мучает запор, но я стесняюсь спросить, где туалет. Подняв на меня глаза, он спросил, можем ли мы идти. Я кивнула. Он попросил следовать за ним, что я и сделала.

Практически сразу я напрочь потерялась, и если бы не сопровождающий, никогда в жизни не смогла бы ни дойти до места назначения, ни вернуться обратно. Длинная цепь коридоров петляла, периодически раздваиваясь, сменяясь еще более запутанной цепью точно таких же, совершенно похожих один на другой, коридоров. Один коридор был абсолютно таким же, как предыдущий, и одному Богу известно, как Косой тут ориентировался. Кстати, во всем остальном замке не было и намека на пошлый розовый. Наоборот, все было благородного, глубокого гранатового цвета. Светильники, испускающие тусклый, приглушенный свет, делали коридоры немного сумрачными, но в то же время какими-то уютными и успокаивающими. Под ногами мягкий, бархатный ковер полностью съедал звук шагов. Я подняла голову вверх и поняла, что не вижу потолка. То ли света было недостаточно, чтобы осветить высокий потолок, то ли стены уходили в никуда. Над головой был только мрак, и это создавало потрясающее ощущение бесконечности. По стенам тянулся сложный узор из золотых и черных линий, причудливо переплетающихся между собой в невероятно сложный узор. И тут мне показалось, что линии двигаются. Не знаю – почему, я протянула руку, провела по стене и чуть не вскрикнула от удивления – узор разбежался в разные стороны, словно круги на воде. Словно живой, он разошелся под моими пальцами, будто боясь меня, и как только я убрала руку, он снова заструился причудливыми линиями, то переплетаясь, разъединяясь, то становясь толще, то превращаясь в еле уловимую паутину. Рисунок двигался, словно живой. Иногда он рисовал самые настоящие картины, прекрасные, сложные и удивительные по своей красоте. Будто пытался удивить, заинтриговать меня. Как – будто живое существо красовалось передо мной, флиртуя, завораживая, как бы говоря – посмотри на меня, погляди, как я могу. И я смотрела.

Я потеряла счет тому, сколько коридоров мы прошли, сколько этажей миновали. Когда я уставала вертеть головой, я смотрела на идущего впереди меня Косого. Бедняга так заваливался на правый бок, что, казалось, вот-вот потеряет равновесие, но каким-то образом он ухитрялся не только не падать, но идти в довольно быстром темпе. Я несколько раз ловила себя на том, что не успевала за ним. Он ни разу не обернулся на меня, чтобы убедиться , что я по – прежнему иду за ним, не проронил ни слова, а лишь открывал и закрывал бесконечные двери, как две капли воды похожие одна на другую, поднимался по лестницам, петлял коридорами.

Наконец, мы пришли. Поднявшись на последний, самый верхний этаж, мы увидели небольшую, скромную деревянную дверь. Мы вошли, и я ахнула. Этаж вмещал в себя только огромный холл, также тускло освещенный сотнями неярких светильников, льющих нежный, приглушенный свет. Холл был настолько велик, что опытный пилот смог бы с легкостью посадить здесь небольшой самолет, а темнота вместо потолка делала его просто необъятным. Словно деревья в лесу, через равные промежутки стояли толстые колонны из красного камня, похожего на мрамор. Здесь царствовал тот же гранатово-красный, и тот же бархатный ковер под ногами создавал полную тишину, а причудливые черно-золотые узоры извивались, переливаясь под неярким светом. Где-то вдали, в противоположной от входа стене, виднелись огромные, тяжелые двери кабинета того самого Графа.

– Дальше Вам придется идти одной. – сказал Косой и, не дожидаясь моего ответа, скрылся за дверью.

Я глубоко вдохнула. Я осталась одна в бесконечно огромном месте, где тишина и ни единой живой души. Потолок, подразумевающийся где-то во тьме, мог и вовсе отсутствовать, и уходящие во мрак массивные колонны лишь подпитывали мою, больную на дурацкие мысли, фантазию. Идти совершенно не хотелось. Хотелось оказаться на поляне с моим Владом и слушать, как он оттачивает на мне свое остроумие, занудствует, да, черт возьми, пусть хоть просто сидит и молчит, но только рядом со мной. Лишь бы не быть такой крошечной и такой растерянной. Огромное помещение давило на меня своим величием, заставляя чувствовать себя муравьем. Но, стой тут хоть вечность, а необходимость встречаться с этим самым Графом сама собой не рассосется. И я пошла.

Огромное помещение должно было не просто отражать эхо, но и многократно усиливать его. На деле никаких звуков не было слышно вообще, наверное, поэтому из-за такого несоответствия ожидания с реальностью мне стало совсем уж не по себе. Может быть, это из-за ковра, а может, и колдовство какое-нибудь, но я поймала себя на том, что даже дышу в пол силы. Полумрак и звенящая тишина окончательно взвинтили и без того разыгравшееся воображение, которое любезно предоставило мне на выбор миллион и один вариант жутких монстров, прячущихся в недрах этой комнаты. Я совершенно отчетливо представила, как из-за очередной колонны за моей спиной за мной наблюдает жуткая тварь со скользкой, бурой кожей, длинными когтями и огромной пастью, полной острых, как иглы, зубов. Кто знает, что живет в закоулках этого замка и кого держит в качестве питомца Граф вместо чихуа-хуа. На всякий случай, шаг я ускорила. Чем ближе я подходила к двери, тем сильнее сдавали нервы. В голову лезло все то, что обычно приходит, когда в три часа ночи ты все еще не спишь, и такие чрезвычайно важные вопросы, как «можно ли сплести веревку из собственных волос», «чем питается выхухоль» и «когда же, наконец, посадят яблони на Марсе». Ну и, естественно, совет Ирмы о том, что говорить нужно меньше, а слушать больше казался мне легко выполнимым, потому что сейчас я вообще не смогу рта раскрыть. Ну если только Граф не подкован в вопросах о выхухолях… В конце концов, Ирма сотворила из меня настоящую красотку. Думаю, не каждый день к нему в кабинет заявляется красивая, молодая, обаятельная девушка, которая всегда найдет, о чем помолчать.

В следующую секунду дверь, до которой мне оставалось шагов десять, с оглушающим грохотом распахнулась, и из нее вылетела женщина, чуть не сбив меня с ног. Я еле успела отскочить в сторону, когда она, ругаясь на чем свет стоит, пролетела в паре сантиметров от меня. Из ее слов самыми литературными были: "К черту эти твои предсказания! И тебя самого – туда же!" Тут женщина заметила меня. Резко остановившись, она развернулась и пригвоздила меня гневным взглядом, безо всякого стеснения разглядывая с ног до головы. Ну что ж, может Графу везет не каждый день, но сегодня ему посчастливилось крупно, и уж если сравнивать, то она – многомиллиардный выигрыш в Лас-Вегасе, а я – десять рублей в лотерее "Спортлото".

Она была в бешенстве, но даже это не затмевало ее поистине нечеловеческой красоты. Высокая и стройная, она была грациозна даже в ярости. Свет из открытых дверей четко очерчивал каждую линию тела, кричащего о своей женственности. Все, от изящных рук с тонкими, ювелирно выточенными пальцами, до тонкой талии, плавно переходящей в округлые бедра и стройные ноги, было создано захватывать дух, сбивать сердце с правильного ритма и будоражить самые тайные, самые сокровенные фантазии. Дышала она часто, нервно кусая губы от невысказанной злобы, которую не излить ни одним, самым грязным в мире, словом. Гнев делал ее высокие скулы белыми, длинные ресницы трепетали в негодовании, а тонкий точеный нос вдыхал и выдыхал прохладный воздух. Кожа и длинные, густые волосы были одного цвета – матово-белого, с серебряным отливом. Длинное черное платье, тонкое, словно паутина, струилось по изгибам. Несокрушимая уверенность в своем превосходстве светилось в ней, и исходила от нее волной, как аромат духов. Но самыми удивительными были ее глаза – радужка цвета серебра переливалась миллионами крошечных бриллиантов. Если на Вас никогда в жизни не смотрела женщина с алмазными глазами, знайте – это невозможно забыть, от этого, в прямом смысле, кружится голова. Это больше похоже на гипноз, чем на взгляд женщины, в привычном смысле этого слова. На какое-то мгновенье я забыла, где я и что тут делаю. Но тут она заговорила, и ее голос, низкий, бархатный, с легким привкусом презрения и ледяной ненависти, зазвучал тихо, властно и от того невероятно притягательно.

– Так значит это ты – пленница? – спросила она.

Я судорожно пыталась найти ответ достойный, с юмором и в то же время не лишенный естественного обаяния и легкости.

– Ага. – ответила я.

Она не сказала больше ни слова. Видимо, мой исчерпывающий ответ ее вполне удовлетворил. Она лишь окинула меня снисходительным взглядом, словно откатила ведром ледяной воды и, повернувшись, скрылась во мраке.

Ее взгляд, ее злость, ее неземная красота и грация окончательно сбили меня с толку. Чего ждать от этой встречи мне, если ТАКАЯ женщина выходит из кабинета, ругаясь последними словами, злая, как тысяча чертей. На какую-то долю секунды я была уверена, что со словами «Да к едреней матери все это!», я сейчас же развернусь и пойду из этого замка куда глаза глядят. Лишенная звания красивейшей девушки сегодняшнего вечера, свергнутая с трона и морально раздавленная, я хотела только одного – быть как можно дальше отсюда.

Я в самых ярких красках представила себе этого Графа – преклонного возраста, взрослый, во всех смыслах этого слова, мужчина, для которого нет границ собственного величия и для которого красивая (да что уж там, головокружительная!) женщина, вроде той, что пулей вылетела отсюда, не имеет поблажек и снисхождения. На что же рассчитывать мне? Только на твою милость, Господи. Я повернулась, и со словами "десять рублей в спортлото, Ваш выход", зажмурилась и шагнула в квадрат света.

Глава 3. Великий и ужасный

Проснулась я от грохота, сотрясавшего весь замок. Глухие удары, ритмичные, словно неторопливые шаги огромного великана. Пол, стены, вся мебель отзывались скрипучим и звенящим эхом.

Я открыла глаза и прислушалась. Может, показалось или приснилось? Было еще темно, спать хотелось нестерпимо, и я уже снова начала проваливаться в дрему, как новый удар, глухой и сильный, заставил меня вздрогнуть. Я села на кровати. Нет, точно не показалось.

Поднявшись, я набросила на себя халат и наскоро запахнула его. Сонное тело слушалось плохо, а потому найти пояс и завязать его удалось лишь с третьего раза. Наконец, справившись с обмундированием, я открыла дверь и вышла в коридор. И тут из-за угла со скоростью и прытью, которую довольно сложно было от него ожидать, вылетел и пронесся мимо Косой. За ним следом – трое охранников. На ходу он крикнул мне:

– Оставайся в комнате!

– Ага. – кивнула я и тихонько добавила – Сейчас же…

Дождавшись, пока последний охранник повернет за угол, я побежала следом. Я преследовала их, стараясь оставаться незамеченной, и пока мне это удавалось. На одной из развилок я чуть было не потеряла их, но вовремя успела сориентироваться. Вскоре мы вышли к огромной, шикарной по своим размерам и красоте лестнице, которая, раздваиваясь, спускалась в огромный холл первого этажа. Здесь исполинские колонны подпирали сводчатый потолок, который уходил высоко вверх, а широкий балкон на уровне второго этажа брал свое начало у одного крыла лестницы и заканчивался другим ее крылом, опоясывая весь зал. Незаметно пробравшись на этот самый балкон, я спряталась за одной из колонн.

Все жители замка собрались внизу. Они стояли напротив огромных, невероятно массивных деревянных дверей в высоту не меньше трех этажей, которые сотрясались от мощных ударов, прогибаясь и треща так, словно были сделаны из картона. Напуганные, они смотрели, как двери гнулись, стонали, но все же сдерживали натиск. Люди, их было человек тридцать, молча смотрели на происходящее, очевидно не в силах что-то сделать, и все, что они могли – это держаться друг за друга. Большие обнимали маленьких , сильные – слабых, бесстрашные – напуганных до полусмерти, изо всех сил стараясь не поддаваться панике. Храбро, как самые настоящие воины, кухарки и горничные, садовники и конюхи, вооружившись лопатами, граблями, тяжелыми чугунными сковородами и прочими средствами ближнего боя, были готовы отражать натиск невидимого врага. Никто не плакал, не кричал. Закусив губу и нахмурив брови, они ждали, когда же, наконец, не выдержат двери. Первый раз я видела толпу, которая не вела себя, как дикое, обезумевшее стадо. Все, как один, они готовы были принять бой, и, судя по всему, хотели принять свою участь с высоко поднятой головой. Я видела Ирму с растрепанными ото сна волосами, крупными локонами спадавшими по плечам и спине. Она обнимала за плечи худенькую, совсем еще молоденькую девчушку. Бледная, та дрожала так сильно, что даже отсюда мне было видно, как ходят ходуном ее кулачки. Косой подошел к ним. Удивительно, но акустика холла донесла до меня каждое слово.

– Где Лера? – спросила Ирма.

– У себя в комнате.

Она удовлетворенно кивнула и отошла с девочкой вглубь толпы.

Косой тем временем, собрав вокруг себя самых крепких, раздавал ценные указания на случай самого худшего. Его слушали очень внимательно. Никому и в голову не приходило возражать, и мне стало абсолютно понятно, что уже давным-давно никто не обращает внимания на его внешность, и то, как я восприняла его изначально, было скорее исключением, чем правилом. Мне стало бы стыдно за себя, если бы не было страшно. И все же я восхитилась тем, как непринужденно, как естественно получалось командовать у этого нескладного, несуразного человека, как беспрекословно слушали его огромные и складные мужики, на две головы выше его. И вот, готовые занять свои боевые позиции, они уже было собрались разойтись по боевым постам, как на лестнице послышались быстрые, легкие шаги. Полы снежно-белого щёлкового халата развивались, как крылья, а черные волосы торчали в разные стороны. Лицо было сердитым, а темно-синие глаза сверкали знакомой ледяной яростью. Он не был напуган, он был в бешенстве. Следом за ним, никуда не торопясь, вышагивала та самая длинноногая блондинка, с глазами из бриллиантовой крошки. Казалось, ей нет абсолютно никакого дела до происходящего, словно ее это не касалось. Она смотрела на все, словно зритель в кинотеатре, которому фильм этот наскучил еще с первых кадров. Даже сейчас, поднятая посреди ночи, она выглядела так, словно готовилась к этому моменту всю жизнь. Ночная рубашка, вышитая камнями, причудливые узоры кружева и ярко-красный шелк, струящийся по фарфоровой коже. Да я на свой выпускной не выглядела и на треть так же сногсшибательно, как эта женщина , поднятая по тревоге. Она оглядела людей, столпившихся внизу, и по лицу пробежала легкая рябь раздражения. Но на нее никто внимания не обратил. Все смотрели на Графа, который в несколько огромных прыжков оказался внизу.

Он бросился к своей свите. И тут, вместо того, чтобы гордо и бесстрашно возглавить свое маленькое войско, он перегородил им дорогу к воротам, а затем повернулся и громко крикнул:

– Что за сборище?

Все молча смотрели на него, а он буравил их взглядом, которым можно было бы обезглавить, будь на то его воля. Никому и в голову не пришло и рта раскрыть, и теперь уже было сложно понять, кто пугал их больше – тот, кто за воротами, или тот, кто перед ними. Сквозь оскаленные зубы слышалось гневное дыхание, прерываемое глухим рычанием. В злости он был прекрасен, и я в который раз, отдавая себе в этом полный отчет, залюбовалась тем, какой красивой бывает природа, воплощенная в мужчине. И дело было не столько в сильном, высоком и удивительно гармонично сложенном теле. Он горел. Он полыхал изнутри, и жар его пламени обжигал всех вокруг, заставляя его самого сиять и искрить. Вы знаете, что такое ледяное пламя? Огонь, который обжигает пронзающим холодом? Это его глаза. Они сияли, и клянусь Вам, я забыла обо всем на свете, глядя на синий пожар. Насколько грациозен бегущий гепард, как прекрасен в прыжке лев, как быстра и смертельно красива большая белая акула в момент атаки, настолько же завораживающим может быть человек, сгорающий в пламени своей ярости. Если вы никогда не видели этого собственными глазами, поверьте мне – это незабываемо.

Очередной удар, обрушившийся на двери, вырвал меня из моего очарования, и вернул к реальности, в которой весь замок содрогнулся под силой неведомого, пытавшегося ворваться в замок. Граф, словно бы тоже отрезвлённый грохотом, громко выругался. Наверное, я бы тоже была в бешенстве, если бы тридцать человек, включая десяток непомерно здоровых охранников, не смогли справиться с врагом, заставляя его светлость самолично выполнять грязную работу. Но тут он, закрыв глаза и с силой выдохнув, вдруг заговорил голосом, полным нежности. Он говорил с ними тоном, каким строгий отец ругает своего нерадивого, несмышленого, но горячо любимого ребенка.

– Что вы тут делаете, сумасшедшие?

Взгляд Графа все еще был рассерженным, но уже становился мягче и словно бы глядел с немым укором. Гром удара снова прокатился по замку, но Граф словно и не обращал на него внимания.

– Какого черта вы все тут собрались? Это что, грабли? Господи, кто дал Анюте грабли? Анюта, отдай их охране. Аккуратнее… Боже мой, да заберите их у нее, она же сейчас покалечит кого-нибудь! Ирма, ради Бога убери сковороду. – и тут лицо Графа изменилось до неузнаваемости, став нежным, почти ласковым. – Глаза б мои вас не видели… Где вы все должны быть? Что я вам говорил на такой случай?

– Мы не собираемся отсиживаться в комнатах, пока это чудовище громит наш дом! – крикнул мужской голос из толпы. Граф закатил глаза и развел руками:

– А что вы можете сделать? Закопать его вот этой лопатой, или может, причесать граблями? Или надеялись, что он сам умрет от смеха, когда увидит вас и ваше вооружение? Вы же знаете, на него даже не все заклинания действуют, а собрались в бой, вооружившись зубочистками.

– Граф, что происходит?

– Почему он пытается проникнуть сюда?

– Он никогда так раньше не поступал. Он ведь даже к воротам близко не подходил?

– Что ему нужно? – вопросы сыпались один за другим, но Граф остановил их движением руки.

– Я не знаю. – сказал он, и тут я совершенно четко поняла, что он врет. Не знаю как, понятия не имею почему, но я просто знала это. Намного тише, чем говорил до этого, он сказал. – Но я знаю, что если вы сейчас не уберетесь отсюда, я вас отправлю задавать ему эти вопросы лично.

– Не сердись, милый, мы просто хотели помочь. – раздался голос Ирмы откуда-то с задних рядов.

– Ну, так помогите мне! Останьтесь в целости и сохранности. Больше от вас ничего не требуется. Амалия! – он повернулся к той самой блондинке. – Проследи, чтобы все они разошлись по своим комнатам. – потом он снова обернулся к людям и сказал. – Заприте засовы, забаррикадируйте двери всем, чем можно, и чтобы я никого из вас не видел в коридоре, пока я не разрешу.

Женщина кивнула и окинула взглядом людей. Еще какое-то время они молча стояли, терзаемые сомнениями, пока Граф не рявкнул.

– Идите!

Народ нехотя потянулся к лестнице, переговариваясь и оглядываясь на оставшихся в холле Графа и Косого. Я не смела даже пошевелиться , так и застыв в своем укрытии. Думаю, сейчас не самый лучший момент, чтобы застенчиво выйти из-за колонны и пытаться всех убедить, что на самом деле я не подслушивала, а подсматривала. Решила улизнуть, как только представится возможность. Когда Граф и Косой остались одни (по крайней мере, они так думали), Граф тихо попросил Косого принести книгу. Тот молнией кинулся по лестнице, не говоря ни слова.

Граф остался один. Вот тут-то и случилось самое интересное. За дверью наступила гробовая тишина, замок перестал содрогаться, и все стало так, будто ничего и не было. Все стихло. Граф застыл посреди холла. Он склонил голову, словно думал о чем-то, и казалось, внезапно наступившие затишье его ничуть не удивило. Словно он знал, что так будет. Словно он этого ждал. В наступившей тишине было что-то гораздо более пугающее, чем громовые раскаты и прогибающаяся под тяжестью ударов дверь. Да, это было затишье перед бурей. В воздухе чувствовалась наэлектризованность. Каким-то неведомым образом было ясно, что тот, кто стоял за дверью, никуда не ушел. Он по-прежнему был там и никуда не собирался. Более того, я знала кто там, я его чувствовала кожей, и те жуткие ощущения, который он рождал во мне, я не перепутаю ни с чем и никогда. Я знала, что это он, еще с того момента, как проснулась в своей комнате, просто знание это сидело так глубоко, что всплыв на поверхность стало откровением даже для меня самой. Это был Фос.

Граф повернулся. Он пошел к деревянным дверям медленно, задумчиво, осознавая неизбежность происходящего. Он остановился в шаге от нее и замер. Он смотрел на дверь так, словно видел того, кто за ней, будто дерево было прозрачным или вовсе не существовало, а он пытался заглянуть в глаза, того, кто был за ней, пытался прочитать в них что-то. Он поднял руку и медленно, нерешительно, словно боясь обжечься о деревянное полотно, прикоснулся к двери. В первую секунду у меня мелькнула совершенно сумасшедшая мысль – я была уверена, что сейчас Граф откроет эту чертову дверь, и огромный зверь войдет. Именно войдет, а не ворвется, медленно и вальяжно, как к себе домой, водя носом по сторонам и медленно покачивая боками. Но в следующее мгновенье эта мысль вылетела у меня из головы, потому что увидела то, что удивило меня сильнее всего за всю эту ночь. Его рука дрожала. Я глазам своим не поверила. Подалась вперед, чтобы разглядеть поближе, убедиться, что мне не показалось. Нет, не показалось. Рука ходила ходуном, и даже с такого большого расстояния я прекрасно видела, как крупная дрожь сотрясает все его тело. Боже мой, да он же боится!

Я стояла и смотрела, как мужчина, еще минуту назад являвший собой образец мужества, самообладания и, просто нечеловеческой храбрости, стоял, прислушиваясь к тишине за дверью. Он не хуже меня знал, кто там, и… боялся его. Граф прислонился лбом к двери, и я услышала, как он тихо шепчет что-то. Я не разбирала слов, но интонация… Он обращался к чудовищу за дверью, и то, как он говорил, напоминало просьбу. Нет, скорее мольбу, молитву. Он уговаривал, умолял чудовище. Говорил он быстро и горячо. Шепот его лился нескончаемым потоком, словно слова, так долго копившиеся в нем, прорвали дамбу, и теперь хлынули, заливая огромный холл, неся с собой отчаянье. Граф все говорил и говорил, но вдруг оглушительный рык взорвался по ту сторону. Граф отпрянул от дверей. Я чуть не завизжала, с трудом сдерживая себя. Замок тряхнуло, да так сильно, что застонал камень в стенах. А в следующую секунду ледяной ужас пронзил меня до костей. Из-за двери послышался смех. Низкий, приглушенный, сдавленный, он лишь отдаленно напоминал человеческий, но все же это был смех. Чудовище смеялось, насколько это вообще позволяла звериная пасть, и в смехе этом было столько злорадного восторга, что я окончательно перестала понимать, что же за создание стояло по ту сторону. Слишком уж по-человечески оно ликовало. И смех этот хлыстом больно ударил по самолюбию Графа.

Гнев, вспыхнувший, в нем в одно мгновенье разогнул его спину и расправил плечи. В одну секунду он стал выше на голову. Граф поднял голову. Я не видела, каким решительным стало его лицо, как ледяной огонь вспыхнул в его глазах, а губы стали тонкими и бескровными. Он произнес короткое заклинание на непонятном мне языке, и внезапно я почувствовала, как меня сшибает с ног потоком сильного воздуха, и я едва успеваю обхватить руками колонну, стоящую рядом. Словно огромная, сильная ударная волна разлетелась от Графа в разные стороны, с легкостью проходя сквозь стены и дверь. Снова затрясло, залихорадило замок. Фос больше не смеялся.

Послышались торопливые шаги, и через несколько минут на лестнице появился Косой с книгой в руках. Удар застал его в лабиринте коридоров, и, судя по тому, как разгорался на лбу синяк, застал врасплох. Но Граф не обратил на это внимания, не было у него времени и на извинения, а может, и вовсе не было такой привычки. Он взял книгу и в буквальном смысле слова, подвесил ее в воздухе. Шепнув ей что-то, как старой подруге он, молча смотрел, как раскрывшаяся книга сама перелистывает страницы в поисках нужного места и, найдя его, останавливается. На том же совершенно непонятном и довольно странно звучащем языке Граф начинает читать сложное, запутанное заклинание, которое льется, словно музыка, из его уст, и каждое слово плавно переливается из одного в другое. И вдруг я чувствую, как воздух вокруг становится холодным и густым. Становится все плотнее и плотнее и давит на каждую клеточку моего тела. И тут уже знакомое мне до этого чувство наполняет мое тело. Ноги отрываются от земли. Ну нет, ну пожалуйста, только не это! Я схватилась руками за ускользающую от меня колонну и мертвой хваткой вцепилась в холодный гранит. Отвратительное чувство – эта невесомость, и хоть сама я накрепко прилипла к колонне, внутренности мои плавали внутри меня, как овощи в тарелке супа. И кстати, о еде. Если все это продлится дольше трех минут, нам с моим ужином придется расстаться. Дышать стало тяжело – вязкий воздух никак не хотел заходить в легкие. Я, как рыба, раскрывала рот, жадно глотая воздух, уже не беспокоясь о том, что мои хриплые, рваные вздохи могут выдать меня. Сейчас мне хотелось просто не лишиться чувств. Да и бояться было некого. Граф и Косой были полностью поглощены происходящим. Они вместе со мной поднимались в воздух в центре холла вместе с книгой, с которой Граф по-прежнему читал льющиеся водоворотом слова, сгущая воздух, топя все сущее в невесомости. Он больше не слышал, не видел, не ощущал ничего вокруг себя. Он стал частью заклинания, ретранслятором той силы, которую несли с собой слова, преобразуя то, что лилось в него из ниоткуда, в силу столь могущественную, что я чувствовала ее всем своим телом. В одну секунду я осознала себя крошечным жучком, мелкой, ничего не значащей, не имеющей веса и какого-либо смысла крупинкой из тех, что кружатся в лучах солнца в пыльной комнате. А Граф все говорил и говорил, становясь все сильнее и сильнее. Голос его звучал монотонно , но сама речь сверкала невероятными переливами, и если бы можно было превратить слова в цвет, то вся комната залилась бы сиянием цвета морской волны, переливающимся в синий, фиолетовый, белый, лазурный, бирюзовый и снова окрашивающимся в цвет морской волны, чтобы опять повторить этот круг заново.

А потом все исчезло. Не стало ни потолка, ни пола, ни стен, ни колонны, за которую я держалась, ни неба, ни земли, ни луны, висящей высоко в небе. Вокруг стало темно, холодно и безвоздушно. Я задержала дыхание, понимая, что надолго меня не хватит, и огляделась. Мы словно висели в космосе, с той лишь разницей, что не было ни звезд, ни солнца, а единственным источником света в кромешной мгле было раскаленное от волшебства тело Графа, льющее ровный ярко-голубой свет, но и его было достаточно, чтобы увидеть, как зависли в невесомости четыре фигуры. Я посмотрела на плывущего в пустоте Косого, пытающегося удержаться на плаву, стройную, вытянутую фигуру Графа, а потом посмотрела туда, где еще секундой раньше были двери. Там был Фос. Замер в хищном оскале. Огромный, тяжелый зверь все еще был в полной боевой готовности. Невесомость застала его врасплох. Тяжелые лапы , не чувствуя опоры, ощетинились длинными, как лезвия, когтями, а белые, острые клыки, сверкавшие в оскале (или улыбке?), разомкнулись , пытаясь вдохнуть кислород, которого не было. Я увидела лишь, как сверкнули его черные, как капля чернил, глаза в ненависти, переходящей в недоумение, как вдруг выяснилось, что невесомость держала не всех. Ошарашенный, сбитый с толку зверь начал медленно проваливаться вниз. Для него гравитация существовала и упрямо тянула его на дно. Он буквально тонул в плотном киселе, задыхаясь и барахтаясь. Глаза округлились, огромные лапы заметались в поисках земли, пасть открывалась и закрывалась, а тело неестественно вывернулось, пытаясь поймать баланс. В это же время заныли мои легкие. Я метнула взгляд на Косого – тому тоже было нехорошо. Он был белее мела, но взгляд его не выдавал ни паники, ни смятения, лишь полная сосредоточенность и готовность в любой момент сделать все, что от него потребуется. Граф был в трансе, но при этом дышал он спокойно и ровно. Одному Богу известно, откуда он брал кислород. У меня закружилась голова, а перед глазами все поплыло, но Фосу было гораздо хуже. Он вертелся, как уж на сковороде, все ниже и ниже погружаясь во мрак. Его растерянность сменилась гневом и перед тем, как пропасть поглотила его, он издал громкий, вибрирующий рык, который утонул вместе с ним в темноте. И тут все закончилось.

Реальность вспыхнула вокруг меня и ослепила так же, как ослепляет резкий яркий свет, зажжённый в темной комнате. Замок, во всем его великолепии, воплотился вокруг, оглушая меня светом, запахами и гравитацией. Последняя, кстати, довольно болезненно напомнила о себе, пнув меня по заднице мраморным полом. Приземлилась я неудачно, больно ударившись не только задом, но и спиной, и, по-моему, что-то хрустнуло либо там, либо там. Зато воздух, сладкий как никогда, хлынул в легкие, разгоняя мрак в голове. Я лежала на полу и дышала, наслаждаясь тем, что могу это делать. Понимание того, как прекрасно, просто иметь возможность дышать, становится ясным лишь после того, как у тебя эту возможность забирают. Я лежала и вспоминала Влада. Почему именно сейчас? Его слова о том, что Фос – не волк, звенели в моей голове, как колокола. Фос и правда, не был волком. Фос был огромным черным медведем.

– Ну и как представление? Понравилось? – прозвучал за спиной знакомый бархат низкого, властного голоса, полного холода и плохо скрываемой злобы.

***

Мы сидели в кабинете Графа и молчали. Наверное, мне следовало бы начать разговор первой, но я не находила нужных слов, кроме тех, что сказала еще в холле и повторила по дороге сюда – я не специально и я не собираюсь никому ничего рассказывать. Я, чуть было, не ляпнула крылатое "я – могила", но вовремя спохватилась, испугавшись, что Граф может понять эти слова буквально. Я честно пыталась найти подходящие слова, но все они куда-то разбежались и попрятались. Да и что вообще можно сказать, когда тебя застукали за шпионажем? Правильно, ничего. Но молчание затягивалось, становясь неловким.

Граф всеми силами пытался сдерживать свой гнев, но получалось у него не очень. Раскаленное железо кипело внутри него, и это было видно по частому дыханию и вздутой жилке на шее. Но, несмотря на это он пытался изобразить хладнокровие, а я не смотреть ему в глаза.

Я прекрасно понимала, что привело его в бешенство. Наверное, я бы тоже, мягко сказать, разозлилась бы, если бы кто-то увидел, как я прошу милостыню у своего врага. Но как еще я могла объяснить, что у меня и в мыслях не было становиться свидетелем подобного. Все из-за любопытства, будь оно не ладно. Но кто в это поверит? Я бы не поверила. Да-а-а… Как-то не заладилось наше общение с Графом.

Я мельком бросила не него быстрый взгляд. Он сидел за огромным столом, такой же большой и значительный, раздутый от злобы и собственного уязвленного эго. Он усиленно тер переносицу большим и указательным пальцами левой руки, да так усердно, что я побоялась, что он сломает себе нос. Наконец, он тяжело вздохнул и поднялся. Он подошел к окну. Там ночь неохотно уступала место предрассветным сумеркам. Он заговорил нарочито тихо, словно боялся, что любое неосторожно сказанное слово, может разорвать тонкую нить, с огромным трудом сдерживающую его гнев.

– Ты нашла своего друга?

Этого вопроса я не ожидала, а потому слегка оторопела.

– Простите, я не поняла?

– А тебе и не надо ничего понимать! Тебе нужно отвечать на вопросы, которые я задаю!

Я совсем растерялась. Все монологи, что я готовила в своей голове, к этому вопросу не подходили.

– Нет. А причем тут…

– Откуда ты пришла?

Я вообще перестала что-либо понимать. Он повернулся ко мне, и вот тут-то мне стало по-настоящему жутко. На каменном лице темно-синим огнем полыхали глаза. Гримаса ледяной злобы напоминала лицо статуи с живыми глазами, пытающимися пронзить меня насквозь. Он не просто злился, он ненавидел меня, и я никак не могла понять – за что. Нет, я понимаю, что сегодняшний инцидент сложно причислить к списку моих хороших поступков, но и ненавидеть из-за этого просто не имело смысла. В конце концов, ничего настолько страшного не произошло. Все живы и здоровы, кроме Фоса, возможно. Так что же НАСТОЛЬКО злит Графа, что я начинаю мелко дрожать под его взглядом. Поймите, есть огромная разница, между злобой и ненавистью, и я ее вижу. У злости, какой бы сильной она ни была, есть предел. Ненависть может быть безгранична.

– Как ты оказалась в моем лесу? – процедил он сквозь зубы.

– Я уже говорила Вам…

– Тогда где твой друг? Можешь показать мне его дом?

– Я не знаю, я не нашла…

– Ты не нашла его лишь потому, что это все вранье! От первого до последнего слова!

– Неправда.

– Не смей врать мне! – закричал он, да так громко, что хрустальный бокал на столе завибрировал, отзываясь тонким звоном, а огонь в камине взвился, словно в него подлили масла.

Я замолчала. Граф, дыша, словно разъярённый дикий зверь, прошагал к противоположной стене, где огромный стеллаж с бессчётным количеством книг возвышался до самого потолка, потом развернулся и вернулся на прежнее место. Потом он проделал это еще раз. И еще. Пока он метался по комнате, я судорожно соображала, почему мы снова говорим о Владе, а не о моем подлом (будем называть вещи своими именами) поступке. И что мне теперь со всем этим делать? Положение мое безрадостное, как ни посмотри. Ведь если объективно, то получается сущее безумие. Влада я не нашла, а потому логично предположить, что он – лишь плод моего воображения, кроме того, я бессовестно подглядывала, и была в этом уличена. Но, с другой стороны, все, что произошло сегодня в холле, случилось так быстро, что у меня не было времени на то, чтобы благородно выйти из тени. Но я-то знаю, что Влада я не выдумала, и будь у меня возможность, не стала бы бессовестно подглядывать. Вот только как это доказать? На моей стороне только слова, пустые и ничего не значащие.

– Послушайте, не было у меня коварных замыслов. Я правда…

Но тут Граф остановился и, повернувшись ко мне, буквально взорвался.

– ЗАМОЛЧИ! – зарычал он. – ТЫ ОБМАНУЛА МЕНЯ! – кричал он, да так громко и зло, что сердце мое зашлось и полетело вскачь. Я посмотрела на него и остолбенела. Его глаза, полные ненависти, предательски заблестели. Не веря своим глазам, я открыла рот, но не смогла вымолвить ни слова. Я была напугана, но еще больше я была удивлена. Граф увидел это, прочитал на моем лице мое замешательство, удивление и понял, как в сотые доли секунды стал беззащитен передо мной. Стена его величия рухнула, и ничто больше не отделяло нас друг от друга. Это и стало последней каплей. Он взревел, как раненый зверь, схватил со стола бокал, что было сил, метнул его в стену. Тот взорвался сотней мелких осколков, с мелодичным звоном разлетаясь в разные стороны.

– ВОН! – заорал он, нечеловеческим голосом. – ВО-О-ОН!!!

Я подскочила, а в следующую секунду, вслед за бокалом полетела чернильница, кувыркаясь в воздухе и очерчивая выливающимися чернилами круги вокруг себя. Рванув к двери что было сил, я краем глаза увидела, как поднялись в воздух книги, словно их подбросило взрывной волной, как взлетели со стола бумаги. Услышала треск дерева за своей спиной и звериное рычание, от которого меня бросило в пот:

– УБИРАЙСЯ!!!

Я летела к двери, не чувствуя ног и секунды, что понадобились мне, чтобы преодолеть расстояние от софы до двери, застыли, превращаясь в смолу. А за спиной у меня трещало дерево, звенело стекло, рвалась и горела бумага, и все, что было не прибито к чему-либо, воспарило в воздухе в жуткой пляске магии и ненависти. Я слышала проклятья и чувствовала, как вибрирует воздух от вспышек волшебных заклинаний, проносящихся мимо меня, озаряя полутьму кабинета.

Вылетев за дверь, я понеслась во весь опор, боясь даже обернуться. Успеть бы унести ноги, пока какое-нибудь заклинание не отрикошетило мне в спину. Бежала я так быстро, что не успела опомниться, как оказалась у крошечной деревянной двери, той самой, которая вела к спасительному выходу. Я схватилась за ручку и рванула дверь на себя. Оказавшись в коридоре, я не забыла захлопнуть за собой дверь, чтобы быть уверенной, что между мной и хаосом, сотворенным из пустяка и дурного характера, есть надежное укрытие в виде старого, ссохшегося куска дерева. Я побежала вниз по ступенькам, даже не понимая, куда бегу. Но сейчас перспектива заблудиться пугала меня куда меньше, чем быть испепеленной в порыве гнева. Очутившись в коридоре, я все еще не могла заставить себя остановиться, и бежала, наугад выбирая направление в развилках бесконечно одинаковых коридоров. Сердце, как сумасшедшее, колотило ребра, а воздух свистел, входя и выходя из легких, но ноги все никак не могли остановиться. И лишь когда мне показалось, что я вот-вот упаду в обморок, я остановилась, облокотилась спиной о стену и сползла вниз, усевшись на прохладном полу. Пять минут я просто дышала. Перед глазами плавали круги, но я всеми силами держала свое сознание при себе.

Наконец, сердце успокоилось, а руки перестали трястись. Я облизнула пересохшие губы. Водички бы. Ну да ладно. Сейчас меня радует уже то, что над головой не свистят пули. Я оглянулась, чтобы понять, куда меня занесло.

Прямо передо мной возвышались исполинские, метра четыре в высоту и почти столько же в ширину, резные, деревянные двери. Неземной красоты узоры, причудливо сплетались между собой, с легкой руки мастера, открывая взору, совершенно невероятные, по тонкости исполнения, узоры. Тут были и единороги, и феи, фавны, странные, но очень красивые, птицы, со стрекозиными крыльями и манящие серены. Две огромные и, наверняка, очень тяжелые, дверные ручки были отлиты в виде огромных распустившихся лилий. Почему-то у меня не возникло абсолютно никаких сомнений. Я поднялась и подошла к двери. Положив руку на медную ручку, я почувствовала холод металла, запах дерева и лака, и, потянув дверь на себя, ни секунды не сомневалась, что там меня ждет что-то прекрасное. И не ошиблась.

Тяжелые двери неохотно поддались, с лёгким недоверием открывая мне то, что прятали. Что это была за комната, я поняла еще до того, как увидела ее. По запаху, когда воздух, немного душный, но такой узнаваемый, коснулся моего лица. Этот запах вы знаете и, так же как и я, ни с чем не спутаете его. Сухой, ненавязчивый, но пряный, со своим неповторимым оттенком, он отливает золотом, и не похож ни на что другое на свете. Вдохните поглубже. Чувствуете аромат? Старая бумага, картон и кожа, типографская краска, пыль и солнечный свет, нагревающий деревянные стеллажи. Это аромат фантазии, смелой и безграничной, желания, неистового и необузданного, это непередаваемая атмосфера предвкушения чего-то неземного, настолько свободного от всего, что нельзя, чего не существует, не бывает, невозможно. Это лёгкий шлейф волшебства и тонкий оттенок вседозволенности, как бы странно это ни звучало для тех, кому не знакома эта магия. Те, кто ни разу здесь не был или был так давно, что уже и не вспомнит этого места, знайте, что все самые смелые идеи и самые отчаянные личности обитают именно здесь. Здесь, в этой комнате, все возможно, все разрешено и все может быть. Именно тут живут самые смелые путешественники и бесстрашные покорители далеких галактик , отсюда стартуют космические корабли на Марс и Венеру, здесь обитают ужасные твари, живущие в морской глубине, там, где нет ни крупинки света, и именно тут любят великие, умирают и снова возрождаются бесстрашные, и жизнь предстает пред вами такой, какой ВЫ хотите ее видеть. Здесь ваша фантазия унесет Вас туда, куда вы пожелаете, и ничего невозможного нет. Порталы в бумажных переплетах откроют перед вами миры, о которых вы боялись мечтать. Они заставят Вас смеяться и плакать, любить и ненавидеть, переживать и, нервно кусая губы, нетерпеливо перелистывать страницу за страницей, глядя, как перед Вами разворачивается целая вселенная со своими запахами, звуками, красками. Вы полюбите людей, живущих в этих мирах, будете плакать, прощаясь, и уже никогда, НИКОГДА не сможете их забыть. Здесь на полках дремлет магия слова, сонно потягиваясь пушистыми лапами, в ожидании Вас, и Вы всегда сможете найти ее здесь. Она никого не оставит равнодушным, если Вы сумеете ее разглядеть. Своенравная и нежная, всегда нетерпеливая, но такая ручная и податливая, она станет для Вас тем, кем вы захотите. Нужно всего лишь захотеть. Лишь захотеть.

– Высокомерной?

– Хм… Пусть будет высокомерной.

– Не понимаю. – сказала я складывая тарелки в глубокий шкаф. – Она такая красивая. Я не видела женщин красивее, чем она. Как можно не влюбиться в нее?

Ирма как-то неоднозначно покивала головой. Получилось нечто среднее между "да" и "не совсем да".

– Она, безусловно – создание прекрасное, и я согласна с тобой, красивее женщин не видела и я, а я видела много больше твоего. Но здесь для меня загадки нет. Красота здесь не играет никакой роли.

– Я понимаю, должен быть характер, ум, чувство юмора, воспитание, в конце концов.

– Да нет, нет, родная. Я говорю именно о притягательности, и все что связанно именно с этим аспектом. Первом впечатлении, если можно так выразиться. Человек должен быть привлекательным, но люди часто путают привлекательность с красотой, полагая, что это одно и то же. На самом же деле, это мало того, что не одно и то же, а зачастую, это абсолютно противоположные явления.

– То есть, внешний вид совсем не важен?

– О, как раз наоборот.

– Ты меня запутала!

Ирма засмеялась.

– Аккуратность и чистоплотность всегда будут для женщины жизненно важны. Это аксиома, и тут даже говорить не о чем. Ухоженная женщина всем своим видом показывает, что она любит себя. В хорошем смысле этого слова. А это очень, очень важно! Но! Эта лишь одна из сторон привлекательности, коих бесчисленное множество, и напирать лишь на нее, рассчитывая, что она сотворит чудо – значит, очень плохо разбираться в людях вообще и в мужчинах в частности. Привлекательность – это сумма всего того, что есть в тебе, и если к единичке за красоту не прибавится больше ничего, то в сумме ты и получишь единичку. Поэтому в тебе должно быть столько единичек, чтобы мужчина сбился со счету. Но и тут нужно знать меру. Идеальная женщина, так же, как и идеальный мужчина, существуют лишь в наших фантазиях. Пусть там и остаются. На деле лишь несовершенства делают нас уникальными. Сложно, да? – я кивнула. Она – тоже, и продолжила. – Ведь что такое несовершенство? Некоторое отклонение от нормы, что-то, чего быть не должно, или наоборот, отсутствие того, что быть должно. Так вот именно эти отклонения, какого бы характера они ни были, делают нас уникальными, неповторимыми. Лишь отклоняясь от нормы, мы становимся теми, кто мы есть. В стерильности нет жизни. В отклонении от общего рождается индивидуальность. Только пойми меня правильно. Я не имею в виду, что нужно бриться наголо только потому, что это необычно, или пришивать себе третью ногу только потому, что до тебя этого никто не делал. Человек индивидуален по своей внутренней сути, а твоя задача – это просто найти. Раскопать в себе. Человек, нашедший это, и становится привлекательным. В нем появляется что-то неуловимое, еле заметное, и с первого взгляда порой и не разглядишь, в чем дело. А потом присматриваешься и понимаешь, что у него удивительная, совершенно неповторимая улыбка, или взгляд – живой, ненасытный, любопытный. А может, наоборот, с поволокой, обездвиживающий, проникающий куда-то так глубоко, что все твои тайные желания становятся видны как на ладони. И вот ты уже сам не замечаешь, как стараешься сесть поближе, смотришь чаще и сбиваешься с дыхания, когда этот кто-то проходит мимо тебя. Рано или поздно все, что внутри тебя, просачивается наружу, становясь таким же очевидным, как цвет глаз или изящность рук. Поэтому так важно следить за тем, что творится внутри тебя.

– Ну, тогда Косой должен быть самым уникальным человеком во всем замке.

– Он, действительно, уникален. И не только в этом замке. Он удивительный человек.

– Ты хорошо его знаешь?

– Хотелось бы лучше. Он слишком молчалив, чтобы знать его хорошо.

– Да, я заметила.

– Он не только с тобой не разговаривает, так что не принимай это на свой счет. Он в принципе такой.

– С самого детства?

– Не знаю, и, думаю, никто не знает. Он пришел сюда уже взрослым.

– Пришел?

Ирма посмотрела на меня рассеяно, явно думая о чем-то своем. Мой вопрос вернул ее к реальности, и она даже немного растерялась.

– Никто не родился в этом замке. Мы все, так или иначе, пришли сюда откуда-то.

В кухне повисла тишина. Я видела, как Ирма все больше и больше погружается в собственные мысли. Любой воспитанный человек в этот момент молча занялся бы своими делами, оставив ее наедине со своими мыслями. Я считаю себя человеком воспитанным, но удержаться не смогла.

– Ирма, а как ты здесь оказалась?

Она выпрямилась, вытерла руки о передник и посмотрела мне в глаза. На мгновение мне показалось, что сейчас она отшутится, скажет какую-нибудь нелепость и отправит меня спать. Но она опустила глаза и негромко сказала.

– Я приползла сюда побитой собакой в надежде, что придусь ко двору.

Я растерялась, опешила. Слова застряли у меня во рту. А Ирма разглаживала складки своей юбки пухлыми, ухоженными пальцами, не поднимая глаз.

– Ты думаешь, что Граф – беспринципный подлец и самовлюбленный хам, чьи желания сводятся лишь к тому, чтобы издеваться над беззащитными, и оттачивать свое мастерство в мелочных заклинаниях. У тебя есть полное право так думать. – она подняла глаза и посмотрела на мой платок. – И это правда. Нрав у него дурной, тут спорить не приходится. Но это – не вся правда. Этот нахал стал нам близким, родным человеком. Тебе сейчас трудно будет в это поверить, но со своими проблема и бедами мы все идем к нему. Все до единого. И еще не было случая, ни одного, чтобы он не помог. Не отмахнется, не сделает вид, что забыл или занят. И когда я пришла сюда, он не отвернулся и даже вопросов особо не задавал. Он просто дал мне то, что другие отняли.

Глава 4. История побитой собаки

– Когда я пришла к замку, за мной тянулся такой шлейф проклятий и брани, что будь он настоящей тканью, его хватило бы, чтобы одеть всю деревню. Бабка моя была колдуньей. Настоящей, унаследовавшей свою силу по крови, от матери. И кровь эта была жгучей, багрово-красной. Я осиротела еще крохой. Она забрала меня и растила, как свою дочь. Родителей своих я не помню. Совсем. А вот ее лицо помню четко, до самой мелкой морщинки в уголках глаз. Помню густые соболиные брови и ореховые глаза, помню стройный силуэт. Знаешь, она всегда ходила с прямой спиной.– голос Ирмы дрогнул и поплыл. Несколько секунд она молчала, мужественно борясь со слезами. Я посмотрела на нее, и мне показалось, что она мгновенно постарела на десять лет. Но вот она качнула головой, промокнула уголки глаз передником, улыбнулась виновато, словно извиняясь за минутную слабость, и снова стала молодой и прекрасной.

– Характер у бабушки был сложный, но не заносчивый. Говорила она лишь тогда, когда была крайняя необходимость, но если уж говорила, то честно, открыто, не интересуясь, нравятся кому-то ее слова или нет. В деревне ее откровенно побаивались, что не мешало, однако, всем тем, кто боялся, исправно приходить за помощью. Не было в деревне ни одного взрослого человека, кто не приходил к нам хотя бы раз. Многие бывали гораздо чаще. Кому скот от мора спасти, кому раны залечить (и не только телесные), кто за оберегом для ребенка придет, а кому и вовсе комары докучают, спасу нет. Бабка не отказывала никому, кто приходил с хорошими намереньями, и даже тогда, когда для помощи и магии-то не нужно было. А вот тех, кто приходил просить дурное, не пускала даже на порог. Не знаю, как, но она чувствовала намеренья людей задолго до того, как они подходили к нашему дому. Человек только вышел из-за угла и шел по нашей улице, а бабушка уже выходила из дому и встречала человека у калитки. И когда человек подходил, отправляла туда, откуда пришел. Иногда – не стесняясь в выражениях. Говорила – нельзя в дом зло нести, словно это была зараза, вроде грибка.

Мы с ней жили душа в душу. Она напрасно не ругалась, а уж кричать – никогда вообще. Я, в свою очередь, не пакостила и всегда слушалась. Даже когда пришел переходный возраст, и гормоны требовали бунта против всего на свете, я была замечательным ребенком. Я не хвалюсь. Это чистая правда. Она приучила меня к труду. Это она объяснила мне, как это важно – быть полезным. Она показала мне собственным примером, как необходимо быть кому-то нужным. Она говорила, что человек счастлив лишь тогда, когда в нем нуждаются другие. Я плела ей косы. Знаешь, у нее до самой старости были густые волосы цвета крепкого чая и ни одного седого. Ведьма, что скажешь… – последние слова Ирма сказала со смаком и удовольствием.

– Со мной тогда особо никто не дружил. Боялись, что унаследую от бабки ее силу. Но мне в наследство досталось кое-что гораздо более ценное – любовь к жизни и невероятный оптимизм. И когда со мной начала общаться Лариска, да еще открыто, никого не стесняясь, откровенно гордясь нашей дружбой, я была вне себя от счастья.

С Лариской мы сразу нашли общий язык и общались очень близко. Виделись каждый день, ходили, друг к другу в гости, делились тайнами и секретами. Знали друг о друге все, и были так честны, что считали себя сестрами. Но иногда я замечала, как хмурится бабушка, когда Лариска приходит к нам в дом. А однажды после ужина она села напротив меня и говорит: "Лариска – злой и завистливый человек. Ты еще маленькая и не видишь, как пылает ее зависть. Брось ее, или она сожжет тебя."

Я не послушала ее. Может быть, впервые в жизни. Я так радовалась, что хоть кто-то общается со мной, что посчитала ее слова опасениями старого человека. Вот только бабка моя никогда старой не была.

Все случилось в августе. Почти в самом конце. Мне тогда было шестнадцать. Я влюбилась. Без памяти, без оглядки. Знаешь, как это бывает, вы сначала играете вместе в салки, кидаетесь снежками, а потом ты словно открываешь глаза и видишь, что из всех мальчишек у него – самые добрые глаза, самые яркие веснушки и теплая улыбка, а волосы – цвета пшеницы. И все становится кристально чистым, таким ясным и отчетливым, так понятным и правильным, что ты удивляешься, как ты не замечал этого раньше.

Я набралась смелости и призналась ему в своих чувствах. Представь, каково же было мое счастье, когда он сказал, что влюблен в меня уже очень давно. Господи, как же это было волшебно! Мы не расставались ни на день, и каждую свободную минуту проводили вместе. Когда я выкраивала для подруги время, то рассказывала Лариске, как сильно влюблена и как счастлива. Лариска радовалась за меня, за него, за нас обоих. Какой же безоблачной была моя жизнь.

А через неделю я слегла. За всю свою жизнь я не помню, чтобы мне было так же плохо, как было тогда. Боли не было, но казалось, что каждую мышцу, даже самую маленькую, завязывают в узелок. Каждый орган внутри гудел и вибрировал, сухожилия тянуло, а зубы звенели и чесались. Можешь себе представить каково это? Зубы чешутся? Я была уверена, что умру. В ту ночь бабушка сидела у моей постели, не отходя ни на шаг. Ту ночь я никогда не забуду. Да и следующую тоже.

Всю ночь бабушка сидела со мной. Она читала молитвы. Она говорила и говорила, не замолкая ни на секунду, и как только заканчивала одну молитву, тут же начинала новую. Ее шепот я слышала сквозь бред, но мне казалось, что ее слова обволакивают меня, проникают сквозь мою кожу, текут по венам. Странное было чувство. Лишь однажды она остановилась. Посмотрела на меня, по щекам ее текли огромные, прозрачные слезы, одна за другой, а он все шептала и шептала:

– Прости меня, милая моя. Я не доглядела, не уберегла. Я же знала, что она сожжет тебя. Знала. Надо было гнать ее в шею… Но ты была так счастлива… Дура старая! Старая дура!!!

Что говорила ей тогда, не могу вспомнить. Наверное, просила ее не винить себя, ведь она, действительно, ни в чем не виновата. Но она лишь мотала головой, а потом снова начала быстро шептать незнакомые строки, одну за другой. Я тогда утонула в бреду. Ее лицо маячило передо мной размытым белым пятном. Но я все еще помню застывшую в ее голосе болезненную смиренность и слезы.

А утром я встала. Ожила, в буквальном смысле этого слова. Осталась лишь легкая слабость, как напоминание о том, что ночь эта мне не приснилась, и смерть, действительно, приходила ко мне. Я встала и нетвердой походкой пошла искать бабушку. Она была в огороде. Не работала, просто стояла и смотрела на небо. Этой ночью, она сделала все, что смогла, и теперь ей оставалось лишь ждать. И она ждала. Молилась и ждала. Я шла к ней, шатаясь, словно пьяная, клонясь то влево то вправо. Она обернулась, увидела меня, подбежала, обняла и зарыдала, горячо шепча: "Отмолила… Господи, спасибо тебе! Отмолила…" Мы стояли посреди огорода и плакали, и никого на целом свете не было счастливее нас. Уже успокоившись, мы еще долго не разнимали объятий. Наконец, она отстранилась от меня, осмотрела, провела теплой рукой по волосам и поцеловала в лоб. Я с ужасом увидела, как она постарела. Словно десять лет пролетели за одну ночь. Лицо покрылось сетью тонких морщин, а в волосах расцвели седые локоны.

– Пойдем пить чай. – сказала она. И мы пошли.

Пока мы завтракали, я спросила ее, что со мной случилось. Она сказала мне, что Лариска прокляла меня.

– Но ведь она же не колдунья?

– Нет, конечно. Но не надо быть колдуньей, чтобы искренне и всей душой ненавидеть и желать зла. Знаешь, как полыхает в людях злоба, как ненависть сыплет искрами. А ты была так открыта ей, что вспыхнула, как сухая бумага. – мне нечего было ответить. Бабушка предупреждала, я не поверила.

После завтрака она ушла в церковь. Сказала, что хочет сказать спасибо. Она была там почти до обеда.

Я была в кухне, когда услышала, как скрипнула калитка. Побежала встречать бабушку. Но это была не она. Лариска шла к дому тихо, словно кошка. Кралась, не издавая не единого шороха. Я стояла и смотрела на нее, и тут увидела то, о чем говорила бабушка – огонь в глазах, гримасу ненависти, просвечивающую сквозь маску благожелательности, и кожей чувствовала жар, исходящий от ее души.

На ногах я все еще стояла неустойчиво, но чтобы не показать слабину, оперлась о дверной косяк входной двери.

– Здравствуй, Лариса.

Она дернулась, словно лиса, которую застали в курятнике. Увидела меня и застыла. Я читала ее словно раскрытую книгу. Все, зачем она пришла, было написано у нее на лице. И вдруг мне стало легко. Вот так просто раз – и все стало ясно, очевидно и совершенно равнодушно. Я смотрела на нее и понимала – нет дружбы, и никогда не было. Передо мной стоял абсолютно чужой мне человек. Я медленно, насколько позволяли силы, спустилась с крыльца, гордо глядя ей в глаза. Она попятилась. Совершенно не в таком состоянии она ожидала меня увидеть.

– Выкарабкалась… – прошептала она сквозь зубы.

И тут за ее спиной показалась моя бабушка. Никогда в жизни я не видела мою родную, любимую в таком состоянии. Глаза ее впились в Лариску с такой неистовой силой, что та вскрикнула, словно от укола и обернулась. Бабушка медленно шла на нее. Она была похожа на львицу, преследующую свою добычу. Собранная, сильная, молодая. Сосредоточенный, немигающий взгляд намертво вцепился в жертву, и ледяная, пронзительная тишина зловеще повисла над нами, предрекая что-то страшное.

Ноги Ларискины покосились, и она плюхнулась задницей на землю, продолжала пятиться, отталкиваясь ногами и руками от земли. А бабушка шла на нее, мягко, неслышно преступая ногами по земле. С лица Лариски сошла краска, оно стало белым и безжизненным, и только огромные глаза смотрели на хищника, понимая, что жить ей осталось пару минут. И тут она прошелестела высохшим от испуга языком.

– Пощади.

Бабушка застыла, глядя на нее глазами, полными огня. Почему-то в этот момент я представила, как же красива была моя мать.

– А с какой стати? – тихо спросила бабушка. Голос ее был натянут, как струна. Но тут, к моему собственному удивлению, заговорила я.

– Не стоит, бабушка. Не бери на душу грех.

Лариска быстро метнула взгляд на меня, потом снова на бабушку, высматривая перемену в ее лице. И перемена произошла. Лицо бабушки стало спокойным, и гнев уступил место холодному презрению. Она ровно держала спину, словно ей восемнадцать лет, и смотрела на змею, лежащую у ее ног. Дыхание ее стало ровным и спокойным.

– Такой грех мне не страшно будет взять на себя, но я с большим удовольствием беду смотреть, как возвращается тебе – твой. И помни – когда беда , которую ты не в силах будешь унести, свалится тебе на плечи и поставит тебя на колени, когда вернется тебе твое же зло и согнет тебя пополам, когда горе, которое ты пожелала моей внучке, возвратится к тебе и будет рвать твою душу, а боль – лишать разума, я приду к твоему дому и буду смотреть, как горит твоя черная душа. Ну а пока – пошла прочь.

Лариска, неловко перебирая руками и ногами, подскочила и понеслась к калитке. Уже вылетев на улицу, она обернулась, сверкнув ненавидящим взглядом, и убежала прочь.

Тем вечером я впервые видела, как бабушка не может найти себе места. Она ходила из комнаты в комнату, и на лице ее застыло странное выражение задумчивости и собранности. Я не понимала – почему, ведь все осталось позади. Мы вышли из беды с гордо поднятыми головами. Но бабушка словно не могла сидеть на одном месте. Сядет, посидит немного и снова встает. Наконец, она скрылась в другой комнате. Ее не было минут пять, а потом она появилась с маленьким свертком в руках. Она подсела ко мне и развернула грубую хлопковую ткань. Там оказался кулон. Удивительной красоты золотое украшение на длинной цепочке столь тонкой работы, что не представлялось возможным даже подумать, что это – дело рук человеческих. Сам кулон – не больше ногтя на большом пальце. Золотые нити – тоньше волоса – причудливо переплетались, скрывая внутри себя огромный, ярко-красный камень. Грани его сверкали огнем. У меня дыхание перехватило, но бабушка жестом приказала успокоиться и послушать.

– Этот кулон поможет тебе не умереть с голоду. Он недешевый, и где бы ты ни оказалась, поверь мне, за него дадут очень большие деньги. Ты сможешь жить, ни в чем не нуждаясь. По крайней мере, у тебя точно будет крыша над головой.

С этими словами она расстегнула замочек и повесила кулон мне на шею.

– Береги его и никогда никому не показывай.

– Бабуля, что происходит?

– Пока ничего, но случится очень скоро. Сегодня кулон не снимай. Если я попрошу тебя, ты будешь делать то, что скажу. В любое время дня и ночи. Без споров, без разговоров. Быстро и тихо. Поняла?

Я испугалась. Не на шутку испугалась и отчаянно замотала головой. Но бабушка нежно взяла мое лицо своими теплыми руками, заставив смотреть прямо ей в глаза. Голос ее был спокойным, но напряженным.

– Послушай меня, это очень важно. Я чувствую, как надвигается гроза. Я знаю теперь уже точно, что случится беда. Не знаю только, когда и откуда ее ждать. Не знаю, сколько времени у нас. Однажды ты меня уже не послушала. Помнишь, что из этого вышло? – я кивала. – Не заставляй меня брать на душу грех, за который мне уже никогда не получить прощения. Поэтому делай так, как я скажу. Поняла? Обещай мне. Обещай! – слезы катились по моим щекам. Я согласно кивала. – Не реви. – сказала она. – А теперь иди спать.

Это был наш последний разговор.

Ночью я проснулась от того, что она трясет меня. Спросонок я не могла понять, что происходит, но потом быстро опомнилась. Подскочила. А бабушка заговорила так быстро, что я еле успевала ее понимать.

– Я решила больше не ждать, потому что чувствую – их слишком много. И я не собираюсь сидеть, ожидая, пока они придут.

– Кто придет?

– Не перебивай. Одевайся и выходи в огород. Перелезай через забор и беги прямиком в лес. Беги, сколько сможешь и не вздумай останавливаться. Не оборачивайся и не жди меня.

– Я без тебя никуда не пойду!

– Мне нужно убедить их, что я в доме и ничего не подозреваю. Мне нужно, чтобы меня увидели, а иначе они пойдут за нами лесом и тогда уже точно не отпустят живыми.

– Кто?

– Люди.

– Зачем?

– Одевайся!!!

Она вылетела из комнаты. Я быстро накинула на себя первое, что попалось под руку. А потом я услышала этот странный гул. Я не сразу поняла, что это было. Словно ветер воет в трубе, но не рвано, не порывами, как обычно, а ровный протяжный, нарастающий с каждой минутой. В комнату снова влетела бабушка. Она все еще была в ночной рубашке.

– Не думала, что придут так быстро. Думала, еще есть время. Оделась? Быстро, в окно.

– Я не хочу без тебя…

– Если любишь меня – беги со всех ног.

– Бабуля…

– Живо!!! – рявкнула бабушка и буквально вытолкнула меня наружу. На дворе была глубокая ночь. Почему-то я до сих пор помню лик луны и рисунок звезд на безоблачном небе. Могу хоть сейчас их нарисовать. Я обернулась к окну. Бабушка нагнулась ко мне, поцеловала в лоб и сказала.

– Никогда не возвращайся сюда. – и одним резким движением закрыла окно прямо перед моим носом, задернув шторы.

Я оказалась на улице. Позади нашего дома был небольшой огород, а за оградой – поле, где трава росла высокая и густая. Сразу за полем начинался лес.

Я добежала до забора и со страху с невиданной легкостью перемахнула через него. По полю бежать было не так легко, и, сделав пару шагов, я остановилась. Я оглянулась и увидела, как на наш дом ползет огонь. Шум, тот, что я приняла за вой ветра, теперь совершенно четко выстроился в полчище нестройных людских голосов, громко говорящих, кричащих, сыплющих бранные слова. Тысячи фонарей и факелов текли потоком к нашему дому, а людей было столько, что они наводнили всю улицу. Вся деревня, три с лишним сотни людей, не раз приходившие в этот дом с бедой, теперь шли сюда казнить ведьму и ее внучку.

Как бабушка это узнала? Не могу сказать. Думаю, что-то во взгляде Лариски было для нее настолько очевидным, что она ни секунду не сомневалась, что та захочет отомстить. И оказалась права. Лариска прибежала домой со слезами на глазах и принялась рассказывать, как обезумела от собственной власти старая ведьма. Как опорочила ее своими подозрениями, а она, Лариска, ни в чем не виновата. Как опьяненная собственным могуществом колдунья чуть не разорвала ее, несчастную, в клочья. Собиралась превратить в курицу, обезглавить, а тушку принести ее же матери в качестве подарка к ужину. И все это время не переставала рыдать и мелко трястись. Чудо, что успела унести ноги. И конечно не забыла упомянуть, что старуха, в бреду величия, пообещала всей деревне страшные муки и проклятье до седьмого поколения всем, кто не признает в ней владычицу местных земель. – тут Ирма горько усмехнулась. – Вот подданные и пришли вручить ей корону.

Людям, всю жизнь прожившим в страхе неважно перед чем, нужно лишь обозначить врага. И чем сильнее был размыт страх перед неведомым, тем яростнее будет ненависть к тому, кого сделают олицетворением этих самых страхов. И как только неведомое, а потому заранее опасное, становится очевидным, ощутимым, осязаемым, нужна совсем крохотная искра, чтобы вспыхнуло пламя. И оно вспыхнуло.

Я слышала, как ломают нашу входную дверь, как разъярённые, лишенные разума голоса, кричащие "ведьма", врываются в наш дом, видела, как один из факелов приземляется на нашу крышу и та занялась огнем, как заплясали языки пламени на старых брусьях, как огонь легко набирает силу, озаряя ночное небо. А толпа сходила с ума, превращаясь в дикого зверя, становясь все неистовей с каждой минутой.

Я тогда чуть не рванула обратно. Но не побежала , а просто стояла и смотрела, как горит все, что было самым важным в моей жизни. Я задыхалась от страха, отчаянья и собственного бессилия. Меня разрывало на части от боли. Единственный любимый мой человек был в беде, и я не знала, как ей помочь. Я стояла и тряслась. Слезы лились по щекам. Вся моя жизнь полыхала, а я лишь смотрела на зарево. Уже было шагнула назад, но вспомнила, что велела бабушка.

Я услышала, как толпа начала обходить дом по краям. Если меня увидят, мне не жить.

"Если любишь меня – беги со всех ног" – пронеслись в голове ее слова.

И я побежала.

Я бежала, не оглядываясь, не разбирая дороги, и единственным ориентиром для меня было то, что деревня должна быть позади. Страх гнал меня так быстро, что я перестала чувствовать боль, отчаянье, усталость. Лишь стук моего сердца и шёпот травы под ногами. Страх выгнал из меня все эмоции, сделав пустой. Я бежала, не понимая – куда, да мне было все равно, лишь бы подальше оттуда, где моя трусость позволила мне бежать, оставив мою бабушку совсем одну. Я много раз пыталась убедить себя, что была еще совсем девчонкой, и все случилось так быстро и выглядело так страшно, что мне ничего другого не оставалось. Но сама себя я так и не убедила. – Ирма бросила гневный взгляд в окно и поджала губы. С минуту она молчала. Потом, выдохнув, продолжила.

– Никто не погнался за мной, не пустился в погоню. Я долго скиталась по лесу в поисках другой деревни. Не против я была бы и встретить какого-нибудь отшельника, затерявшегося где-то в глуши леса. Но спустя месяц скитаний (может – больше, может – меньше), ни одной живой души мне не встретилось. Я питалась, чем придется, в основном тем, что находила на земле, деревьях, кустах. И в какой-то момент я просто отчаялась и перестала искать. Бесцельно бродя по лесу, я совершенно случайно вышла на огромную поляну. Представь мое удивление, когда я увидела замок, который гордо возвышался на фоне голубого неба. Тогда он был в два раза меньше и ниже, чем сейчас, но уже был прекрасен. Гордый, неприступный, сверкающий стеклами окон, словно редкий драгоценный камень. Знаешь, почему-то у меня не было ни секунды сомнения. Да и терять мне было уже нечего.

***

Я поняла, что сижу на кухонном табурете и вытираю слезы. Я ненавидела это обезумевшее стадо. Я подошла к Ирме и обняла. Ее тело было таким теплым и так нежно пахло ванилью.

– Дикие звери. – прошептала я. – Нелюди.

– Да, наверное… Как и все мы, впрочем. Просто люди. Не спеши винить их за то, чем мы с тобой от них не отличаемся.

Она сказала это тихо и спокойно, словно выбилась из сил.

– Как это понимать? Ты, что простила их? Они же…

– Они просто защищали то, что им дорого, только и всего. Пусть тебя не смущают их методы. В свое время, когда родятся твои дети, еще неизвестно, на что пойдешь ты, защищая их.

– Вы же не сделали ничего плохого?

– Верно. Не сделали. – сказала Ирма. – Но так уж устроен человек. Он боится всего, что не в состоянии контролировать, мало кому удается победить этот страх. Еще меньше тех, кто считает, что вообще есть смысл его побеждать.

Честно говоря, я ничего не поняла. Она тихонько отстранилась от меня и посмотрела. Никогда не умела читать по лицам, никогда не понимала подтекста, не умела читать между строк. Вот и сейчас я смотрела на Ирму, и мне казалось, что в глазах ее была благодарность. Вот только за что? Она улыбнулась мне, отвела глаза и поднялась со стула.

– Все это было так давно, а я все еще не научилась воспринимать все это, как прошлое. – она поднялась со стула и теперь ходила по кухне и собирала мокрые полотенца, а потом развешивала их на длинной деревянной жердине. Потом она встрепенулась и улыбнулась. – Я это к чему? В тот момент, когда я в этом нуждалась больше всего, Граф помог мне.

И тут мне стало интересно, как давно это было? Сколько ему лет? Я спросила у Ирмы.

– Не знаю, моя хорошая. Это было очень, очень давно. Но вот что я знаю точно, что с той поры он не изменился. Сейчас он выглядит так же, как в тот вечер, когда открыл мне двери.

– А сколько тебе лет?

– Не знаю.

– То есть, как – не знаешь?

Ирма засмеялась, а потом посмотрела на меня, и глаза ее, такие живые, блестящие, полные шарма и такой неуловимой притягательности, тоже смеялись.

– В тот день, когда Граф дал мне крышу над головой и защиту, в качестве небольшого сувенира, он заколдовал меня. Узнав, что мне всего шестнадцать, он тогда очень удивился. Сказал, что что бы со мной ни произошло, оно отняло у меня, по меньшей мере, лет тридцать. Сама-то себя я не видела, да и не до того мне было, но я знаю, что он не соврал, потому что чувствовала я себя и того хуже. Помню, как сейчас – он наклонился и поцеловал меня в лоб, а потом сказал, что отныне я забуду про возраст. И я забыла.

Я раскрыла рот от изумления.

– Что, даже приблизительно не знаешь?

Она помотала головой, блеснув загадочной улыбкой.

– Не знаю, и знать не хочу. Может шестьдесят, а может шестьсот. С тех давних дней много воды утекло. Кто ж знает? – она улыбалась мне, как улыбается женщина, прекрасно знающая, как она хороша. – И знаешь, что?

– Что? – засмеялась я.

Она перешла на шепот, лукаво улыбаясь мне.

– По-моему, это самый лучший подарок, который можно сделать женщине. Заставь женщину забыть о возрасте – и старость никогда не придет к ней, – она подмигнула мне и показала язык.

– Ведьма… – улыбнулась я.

– А то… – засмеялась она.

Ирма набрала полный чайник воды и поставила его на огонь.

Повисло молчание, но оно не было неловким. Оно было необходимым. Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем внутри меня все улеглось. Мне снова захотелось говорить с Ирмой. О чем угодно, лишь бы просто слушать ее голос.

– А что, все остальные пришли так же, как и ты? – спросила я.

– В смысле, всех ли гнали вилами и факелами? – засмеялась она – Нет, не все. Но многие, к сожалению. Или к счастью? Одна из служанок осиротела, другая пришла сюда вместе с годовалым сыном, спасаясь от варваров, спаливших дотла ее деревню. Есть те, кто уходил из дома в поисках новых приключений или лучшей жизни. Просились переночевать, да так и оставались навсегда.

– И Граф никого не выгоняет?

– Нет. – помахала головой Ирма. – Он говорит, что замок притягивает лишь хороших людей. И знаешь, он прав. За все время, что мы живем здесь, никто ни разу не почувствовал себя чужим в этом доме. Бывают ссоры, бывают обиды, ведь без них никуда не денешься. Но никто ни разу не обидел кого-то нарочно, никто не говорил гадостей за глаза, и уж если случалось обидеть кого-то, то никто не считал зазорным подойти и извиниться. Мы все живем, как семья. Ну, по крайней мере, так было до появления Амалии.

Я вспомнила холодную красавицу, которой неведомо хорошее настроение, и подумала, что с ней так просто чай с печеньками не попьешь. Мне стало странным образом ее жаль, ведь как ни крути, но даже Косой на ее фоне не выглядел невоспитанным грубияном, а всего лишь молчуном, вечно погруженным в собственные мысли. Граф, с его пристрастием менять настроение, как девица – платья, и тот вызывал симпатию честностью и умением смеяться, несмотря на весьма своеобразное чувство юмора (да, да, я именно о своих ушах). Мне показалось удивительным, что такое прекрасное творение может быть столь холодным и …

– Безжизненная. – сказала Ирма, садясь напротив меня с двумя кружками чая и внушительным тазиком печенья. – Пожалуй, это самое подходящее для нее слово.

– Я сейчас подумала о том же!

– Вот-вот. Это уже становится очевидным. Что-то в ней есть… Хотя правильнее будет сказать, чего-то в ней нет. Не хватает чего-то человеческого, что ли.

Мы еще долго сидели на кухне и разговаривали обо всем на свете. Мы пили чай, ели печенье и смеялись. Далеко за полночь мы решили, что хорошего – помаленьку и стали собираться спать. Ирма очень удивилась, узнав, что я собираюсь ночевать в библиотеке, а не в розовом кошмаре, но особо противиться не стала и проводила меня до самых дверей.

– Точно хочешь ночевать здесь? Пасмурно тут как-то…

Я кивнула.

– Ну что ж, тогда – до завтра? – Она обняла, поцеловала меня в лоб – Спи, мой котенок. – и развернулась, собираясь уходить.

– Ирма. – остановила ее я. – А Косой?

Она обернулась. – А что Косой?

– Как он тут появился?

– А, ты об этом? Ну, не знаю, откуда, но пришел он гораздо позже всех нас. Правильнее, наверное, будет сказать, незадолго до тебя. Знаешь, мы тоже ахнули, когда он впервые переступил порог нашего замка, и поначалу кривились так же, как и ты. Но очень быстро поняли, что он человек удивительный. Странно, но Граф знал это изначально и с самого первого взгляда увидел в нем что-то. Отлично помню, как они стояли внизу в холле. Граф что-то спросил, Косой ответил – и все. Граф пожал ему руку, сказал, что ему здесь рады. Так Косой и остался. Знаешь, он очень умный.

– Граф?

– Косой. В уме Графа сомневаться не приходится.

– Ну точно… Просто кладезь премудрости.

Ирма улыбнулась.

– В этом замке я не знаю никого, кто был бы так же умен, Граф. Просто вы пока не нашли общий язык.

– Довольно сложно найти общий язык, когда тебе заклеивают рот.

Ирма захохотала.

– Спокойной ночи, родная.

– Спокойной ночи, Ирма.

Глава 5. Призраки прошлого

Весь следующий день я провела каморке с подзорной трубой. С самого утра, очень удачно поймав в коридоре Косого, я с его помощью оказалась в крохотной комнатке наедине с собой. Косой предупредил, что через полчаса подадут завтрак, но я отказалась. А через сорок минут он принес поднос, на котором ютились чашка аппетитной каши из неизвестной мне крупы, кружка с ароматным чаем и два кекса. Он молча поставил сие великолепие на деревянный ящик и, не дожидаясь слов благодарности, вышел, плотно притворив за собой дверь. Ровно через три минуты на подносе остались лишь пустая тарелка и наполовину полная кружка. Да, да, я отчаянный оптимист. Довольно поглаживая полный живот, я мысленно благодарила Косого и его молчаливую, суровую доброту. Казалось бы, ну что такого? Ну, подумаешь, принес завтрак – и только. Но ведь мог бы и не приносить. Как же приятно!

Я напевала себе под нос старую песенку из какой-то рекламы. Удивительно, откуда в голове внезапно берется давно забытая песня, которую ты не слышал уже лет сто? Прильнув к телескопу, я принялась прочесывать лес, просматривая каждый уголок сквозь волшебные линзы. Снова ничего. Ни единого следа Влада и вообще кого бы то ни было. Лишь исполинские сосны, ели и густой подлесок, сотканный из всевозможных разновидностей кустарника и высокой травы. Верить в то, что мой друг мне привиделся, мне отчаянно не хотелось, но хорошее настроение, что уж тут говорить, начинало портиться. Мысли мои были так сосредоточены на поисках, что я не сразу поняла, что в комнате кроме меня есть кто-то еще. И лишь когда ощущение чужого взгляда начало припекать спину, я обернулась. Снова, как и в первый раз, ее красота обездвижила меня, заставляя забыть о правилах приличия и бессовестно рассматривать плавно струящиеся изгибы ее тела. Она стояла, прислонившись спиной к стене, и смотрела на меня сверху вниз (во всех смыслах), даже не пытаясь скрыть высокомерие, граничащее с брезгливостью. Красивая, манящая… Руки сами тянулись к ней, и я с трудом сдерживала желание прикоснуться, убедиться, что она настоящая. Сотканная из алмазных нитей и лунного света, она казалась порождением совсем другой реальности, но в то же время, сейчас она была так близко, что я видела тонкие нити вен на ее запястьях. Она так же беззастенчиво разглядывала меня, а глаза ее переливались россыпью бриллиантовой крошки, сверкающей всеми цветами радуги, отражая падающий из окна солнечный свет.

– Здравствуй. – сказала она.

Я не смогла вымолвить ни слова, а потому просто кивнула, закрыв отвисшую челюсть.

– Занята? Я помешала тебе?

Я замотала головой, чувствуя, как под ее пристальным взглядом, все женское во мне съеживается, прячась куда-то глубоко внутрь меня. Голос ее, низкий, бархатный, почему-то вызывал ассоциации с дорогим сортом темного пива – терпкий, почти черный, пьянящий…

– Я случайно подслушала ваш разговор с Ирмой. – она с наигранной стыдливостью опустила глаза, и я почувствовала, как стало легче дышать – И решила помочь тебе.

Амалия выпрямилась и грациозно, явно играя на публику в лице меня, прошла мимо к маленькому окну. Она заглянула в него и, не найдя ничего для себя интересного, снова повернулась ко мне. Все ее действия отдавали некоторой театральностью, и я с тревогой ожидала кульминации, гадая, к чему она ведет. Могу поспорить, она чувствовала, как трепещет мое нутро, как натягивается звенящей струной мое эго, грозясь лопнуть в любую секунду, получая удовольствие от моего оцепенения.

– Есть волшебница. Она живет в лесу, возле Хрустального водопада. Она знает все. Умеет колдовать, но главное – она видит будущее. Я уверена, что она сможет помочь тебе найти то, что ты ищешь. Или кого. – сказав это, присела, аккуратно подбирая подол юбки, ненавязчиво оттеснив меня в сторону, заглянула в телескоп, повернула его правее, градусов на пятнадцать, посмотрела и, убедившись, что настроено верно, сказала.

– Вот здесь. Посмотри.

Я заглянула в глазок и увидела огромную скалу, с которой по горным уступам, как по ступеням, струилась кристально прозрачная вода. Внизу зеленела крошечная полянка. Водопад образовывал небольшое озеро, из которого вода узкой, но быстрой речкой, исчезала где-то в недрах лесной чащи.

Я оторвалась от телескопа и посмотрела на Амалию. Даже вблизи она была идеальной. Гладкая, словно бархат, матовая кожа, серебряные нити волос, чувственные губы холодного малинового цвета. Она смотрела на меня своими сверкающими глазами, и на секунду мне показалось, что она пытается загипнотизировать меня, хотя на самом деле я совершенно отчетливо понимала, что просто растворилась в сверкающем калейдоскопе ее глаз. Армат от ее кожи исходил просто удивительный, но нечеловеческий – так пахнет воздух перед грозой. Она поднялась на ноги, расправляя подол юбки, и сказала.

– Я буду признательна, если ты никому не расскажешь о том, что я тебе показала. Сама знаешь, меня не особо жалуют здесь, и я могу поплатиться многим, помогая тебе. Ты уж не подведи меня.

Последнее она сказала, уже держась за дверную ручку открытой двери. Она бросила на меня прощальный взгляд из-за плеча, и вдруг совершенно неожиданно для ее обыденного высокомерия, но в той же неповторимой манере, слегка улыбнулась и игриво подмигнула мне, словно закадычной подруге. Шах, мат и полная капитуляция. В ту же секунду я поняла, что никому, ни за какие сокровища в мире я не выдам ее.

Бесшумно она скрылась за дверью, а я осталась одна в тишине каморки, чувствуя себя так, словно по мне проехал каток. Искать никого не хотелось, да и не осталось сил. Этот короткий разговор обессилил меня, превратив в измочаленное нечто, всей душой желающее доползти до кровати и проспать неделю, может быть даже две.

***

Несмотря на то, что обед только начался, я уже медленно погружалась в дрему, провалившись в мягкий, уютный диван, зарывшись в подушки и теплый плед. Очевидно, никто в замке не утруждал себя чтением, потому как за все время, что я пряталась здесь, ни одна живая душа (по крайней мере, из плоти и крови), не появлялась здесь. Меня это определенно радовало. Сквозь сгущающийся туман сна, все гуще застилающий мое сознание, еще мелькали тонкие лучики мыслей, блуждающие в молочном мареве, в надежде быть замеченными. И я их замечала. Мысли эти были разные – о волшебнице, живущей где-то там, у водопада, о том, за что так ненавидит меня Граф, где сейчас Влад, и как же мне помочь мальчику-тени. Потом одна мысль смешалась с другой, зацепила третью, перевернула четвертую, они смешались воедино, создавая радужный калейдоскоп. Они переплелись в моей голове, соединяясь в причудливую, разноцветную картинку, расплывчатую и размытую, словно акварель. Одна мысль незаметно превращалась в другую, создавая причудливые образы – узоры моего подсознания, пока в конце концов, все не поглотила тьма.

Я видела сон, настолько реальный и осязаемый, что чувствовала запахи и прикосновение ветра. Но в то же время я прекрасно понимала, что сплю.

Кругом был темный ночной лес – спокойный, тихий, погруженный в сон могучий великан, который еле слышно шелестел деревьями-легкими. Я сразу узнала это место. Здесь я проснулась, здесь впервые встретила Влада и Фоса. Между двух исполинских сосен стояла крошечная фигурка. Она стояла ко мне спиной, и я не видела лица, но затылок со светлыми волосами, рубашка с коротким рукавом и шортики обрисовывали знакомый мне силуэт. Это был мальчик-тень. Не полупрозрачный призрак, а мальчишка из плоти и крови. На вид ему было лет пять, не больше. Он стоял, словно оцепеневший, не двигаясь и еле дыша. Он вертел головой, силясь понять, что это за место. Я чувствовала – ему страшно. Странным образом я ощущала все, что чувствовал он – мурашки, пробежавшие по его телу и испарину на спине, мелкую дрожь и сердечко, бьющееся как сумасшедшее. Губы его сжаты и белы, как мел. Он теребит верхнюю пуговицу своей рубашки холодными ручками.

И вот он делает шаг. Нетвердый, совершенно не уверенный в том, куда и зачем, но все же его нога медленно переносит его хрупкое тело вперед. Вторая нога становится рядом и замирает. Он слушает лес, ждет, что тот ответит ему на столь смелый ход. Лес молчит. Мальчик делает еще шаг. Затем еще. И вот он уже бежит во весь опор, не зная куда именно бежит, лишь чувствуя, что направление верное. Крошечные ножки мелькают в траве, оставляя позади мрачный лес, дышащий ему в спину. Он не смеет остановиться, не смеет даже обернуться. Воздух обжигает легкие, сердце колотится, глаза отчаянно высматривают то, к чему он бежит, повинуясь шестому чувству, толкающего его в спину. И, наконец, видит.

Лес обрывается резко, словно его рубанули тяжелым тесаком, и ребенок оказывается на большой поляне, со всех сторон окруженный стенами из гигантских елей, которые, склоняя верхушки к центру, образовывают купол из самих себя. В центре стоит огромное дерево очень похожее на дуб с размашистой кроной, высотой с трёхэтажный дом. У него странные ветви – вьются, словно завитки неведомого кружева, создавая удивительные узоры. Каждый листик на них слабо светится, и поляну заливает нежный, светло-зеленый свет. Кора испещрена глубокими бороздами, как лицо старика морщинами, выдавая древность, вросшую корнями в само время. Мальчишка пытается охватить взглядом исполина, но дерево такое огромное, что затмевает собою все, заявляя себя хозяином этого места. И тут я понимаю, что оно живое. Не могу объяснить, как, но просто чувствую, что передо мной существо разумное. Внутри дерева струится, растекается, собирается и, снова распадается колоссальная энергия, густая и темная, как человеческая кровь. Мальчик, так же как и я, слышит его дыхание, отдающее легким шорохом листьев, и всем телом ощущает пульсирующую в нем жизнь. Он подходит к дереву и долго стоит рядом неподвижно, то ли собираясь с мыслями, то ли прислушиваясь, но потом хрупкая ладошка ложится на теплую морщинистую кору. И вдруг дерево отвечает ему. Оно не говорит, но в голове у ребенка возникают картинки и образы, словно отпечатки слов, но не сами слова. Они безмолвны, но предельно ясны.

Дерево спрашивает у мальчика, чего он хочет. Я не слышу его слов, не понимаю, что именно он говорит. А мне очень нужно понять. Дерево вздохнуло, словно приготовилось очень глубоко нырять, словно раздуваясь и становясь еще больше, еще нереальнее. Жизнь искрится в его листьях, а по стволу бегут золотые нити. Энергия, невероятная сила, совершенно нечеловеческая, неземная и она закипает внутри дерева, грозясь разразиться взрывом. Она бурлит, она жжет кожу и заставляет воздух вибрировать, и я чувствую, что сила эта недобрая. Внезапно мне становиться ясно, что сейчас случится что-то нехорошее. Я пытаюсь закричать, пытаюсь предупредить мальчика, но мой голос беззвучен, словно вязнет в каком-то киселе. Я вижу, как мальчишка шевелит губами – он говорит что-то дереву, но я не слышу его. Дерево отвечает. Вижу, как мальчик кивает головой в знак согласия. Я кричу громче, пытаюсь перекричать звенящую тишину между нами, пытаюсь пробить этот светло-зеленый кокон, скрывающий его от меня. Бесполезно. И тут сон начинает выталкивать меня. Контуры, до того четкие и яркие, начинают расплываться, стирая границы между предметами, рвется хрупкая нить, связывающая меня с этим видением. Теперь я вижу лишь крохотную фигурку в центре размытых пятен, сливающихся в светло-зеленый фон. Вижу, как он смотрит на свои руки, сложенные ковшиком. Он улыбается, он счастлив, глядя на крохотный белый комочек, дрожащий в его руках.

Дерево подарило ему мышь.

Яркая вспышка обжигает глаза огненно-белым светом, заполняя весь мир, сметая все на своем пути, стирая краски, запахи и ощущение абсолютной реальности происходящего, неся пустоту и оставляя ничто после себя. Ударная волна бьёт меня в грудь, сбивая с ног. Я просыпаюсь от боли и отчаянья, лежа на полу и чувствуя, как начинает ныть отбитый копчик. Одеяло обвило ноги, словно расплющенный шерстяной питон, копчик ныл все сильнее, а затекшую руку начинали колоть крошечные иголочки. Я поднялась и села, оперевшись спиной о диван. Сон мгновенно выветрился, словно его и не было, не оставив даже послевкусия, как это бывает от кошмаров, чей дым еще долго остается у тебя в голове. Я даже подумала, не привиделось ли мне все это. Нет, это точно был сон. Лицо мое было мокрым от слез, а горло саднило. Видимо я кричала во сне.

Я оглянулась в поисках случайно забредшего сюда, стакана воды. Кругом было темно. Камин давным-давно погас, и в воздухе висела прохладная ночь. Лунный свет, льющийся из окна, четко обрисовывал контуры комнаты. Нет, воды здесь нет.

Нет, все-таки сон оставил кое-что после себя. Внутри ерзала, пытаясь улечься поудобнее, холодная, колючая тоска. Я вздохнула и закрыла лицо руками. Ощущение того, что это не сон вовсе, становилось все сильнее и отчетливее. Вернее, что-то во мне, где-то глубоко внутри, было абсолютно уверено, что я каким-то образом сумела перенестись в прошлое и стать невольным свидетелем того, что произошло, возможно, многие десятилетия, а может и столетия, назад. В памяти стояло белое от страха личико с огромными глазами, жадно ищущими помощи, трясущиеся ручки, маленькие ножки, тонкая полоска бескровных губ. Боже мой, как же он был напуган! И его неподдельная, такая искренняя радость при виде крохотного зверька. Сердце мое сжалось от боли при мысли о том, насколько же нужно быть одиноким, чтобы так радоваться мыши. Я поднялась с пола, поднимая скомканный плед, и кладя его на диван. Я снова легла в надежде, что смогу заснуть. Была глубокая ночь, и идти с моими переживаниями мне было не к кому. Наконец, когда я успокоилась, я смогла рассуждать трезво, насколько вообще умела это делать. Я решила, что Ирма наверняка знает о волшебнице, и сможет помочь мне выбраться из замка и найти ее. Завтра, сразу после завтрака. Эта мысль убаюкала меня, и я снова уснула.

***

Утром Ирма не пришла разбудить меня, как делала это обычно. Меня разбудили топот и постоянное бормотание, перемежающееся хихиканьем. Вероятно, беготня за моей дверью происходила уже давно, потому как иначе я бы и ухом не повела.

Я открыла глаза. Солнышко пробивалось сквозь тяжелые портьеры библиотеки, так и норовя прорваться сюда. Снова мимо дверей пробежали служанки, хихикая и бормоча о чем-то, что приводило их в щенячий восторг. Меня же это, как и любого, кого будят насильно, раздражало безумно. Я бросила взгляд на часы на каминной полке. Шесть сорок утра. Отлично! Я перевернулась на другой бок и постаралась снова уснуть, но топот небольшого поголовья юных газелей, лихо проносящихся за дверью, кого угодно мог свести с ума. Я стала подумывать, а не придумал ли Граф очередную забаву для любимой гостьи. Я совершенно легко представила себе, как он, шикарный и томный, сидит за своим огромным столом и тоном властелина мира приказывает своим горничным, устроить соревнование по скоростному бегу в коридоре, но обязательно в той его части, что примыкает к библиотеке. Форма одежды – свободная, начало в пять утра.

Окончательно потеряв настрой на сон, я поднялась с дивана. Надеясь, что мое гневное причитание будет услышано, я оделась и открыла двери. Никого. Ха. Я бы даже сказала «ха-ха». Ни единой живой души. Сговорились они, что ли? Я вышла, закрыла за собой дверь, и тут меня чуть не сносит с ног Анютка. Та самая, которую я впервые увидела с граблями в руках.

– Ой, Лера, простите, Бога ради, я Вас не заметила. – быстро затараторила она. На этот раз в руках у нее была стопка небольших полотенец, которые рассыпались по полу, когда она брала меня на таран.

– Все нормально. – сказала я, присаживаясь и помогая ей собрать ее ношу с пола. – Помочь тебе донести?

– Ой, что Вы?! Я сама! Ни в коем случае!

– Ладно.

Мы собрали гору полотенец и водрузили их обратно в ее хрупкие ручки. Я поняла, что подобные тяжести, очевидно, не были для нее в новинку, глядя на то, как она лихо перехватила огромную охапку, и налегке понеслась прочь, попутно извиняясь и желая мне доброго утра. Я не стала говорить ей, что утро мое уже не может быть добрым, и ее стараниями в том числе. Я стояла и смотрела на опустевший коридор, пытаясь проснуться, как вдруг меня осенило, что Анютка, будучи созданием искренним и бесхитростным, не смогла бы глаз отвести от "подарочка" Графа, но она на меня даже не посмотрела. Я потрогала свои уши и чуть не взвизгнула от восторга – они приняли прежний размер и форму. Ну что же, возможно, это утро еще можно спасти.

Я нашла Ирму на кухне. Она была в прекрасном расположении духа и напевала себе под нос незнакомый мотивчик. Увидев меня, она удивленно вскинула брови, а потом широко улыбнулась.

– Привет, дорогая. Что-то рано ты сегодня. Не спится?

– Очень даже спится. Просто сегодня в коридоре соревнование по скоростному топотанию.

– Не знаю, о чем ты, зайка.

– Что происходит? Почему с утра все носятся, как заведенные?

– А… Так сегодня же бал!

Теперь я удивленно вскинула брови и уставилась на Ирму в ожидании пояснений.

– Ты же не знаешь. – она достала огромных размеров кастрюлю откуда-то из под стола и водрузила ее на плиту, пыхтя и отдуваясь. – Каждый год к нам приезжают друзья. Строго говоря, это друзья Графа. Если быть совсем точной, то это и не друзья вовсе.

– Ну теперь все стало понятно.

Ирма засмеялась и продолжила.

– Все, кто приезжает на этот бал, по разным причинам считают Графа скорее покровителем, чем другом.

Я закатила глаза. Ирма отдала должное моему скептицизму, но все-таки возразила.

– Можешь мне не верить, но Граф хороший.

– И правда, с чего бы мне в этом сомневаться…

– У вас с ним не заладилось. Вы никак не можете… – она задумчиво подняла глаза, пытаясь отыскать подходящее слово, но, очевидно не найдя такового, махнула рукой. – Неважно. Люди, которые приедут сегодня, в разное время разными способами получили от Графа огромную помощь. И они приезжают сюда, чтобы отблагодарить его. Ну и поплясать от души.

Ирма налила мне чаю и достала, неизвестно откуда, чашу, в которой огромной горой громоздились свежеиспеченные кексы. От них по всей кухне разошелся удивительный аромат, а рот мой сразу наполнился слюной. Я втянула носом и взяла один кекс – он был еще теплым. Этого было достаточно, чтобы губы мои сами разъехались в счастливой улыбке. Ирма посмотрела на меня с материнской нежностью во взгляде, а потом, совершенно удивительно, но очень приятно для меня, наклонилась и поцеловала меня в лоб.

– Дитя. – произнесла она шепотом. – Совсем еще дитя. – и с улыбкой осмотрела меня еще раз. Щемящая нежность разлилась внутри меня, и я почувствовала, как защипало глаза. Удивительно, как эта женщина могла вот так просто дарить тепло другим. Не стесняясь этого, не видя в этом ничего необычного и не требуя ничего взамен. Одним движением и парой слов.

– Так о чем я? Ах да! Так вот… – она снова принялась за готовку, достав огромную охапку какого-то овоща, похожего на большую фиолетовую морковь, и рьяно принялась за чистку. – Они всегда приезжают в прекрасном настроении, в бальных одеждах, с подарками и такими счастливыми лицами, что, помяни мое слово, ты легко поверишь, что Граф хороший, только глядя на то, как светятся их глаза, как только он входит в комнату.

– Поверю тебе на слово.

– Почему?

– Потому что присутствовать при этом я не буду.

Удивленные брови Ирмы взлетели вверх, требуя немедленных объяснений.

– Ты действительно не понимаешь, почему меня не будет на этой ярмарке тщеславия, посвященной худшему представителю рода человеческого, где каждый будет восхвалять его, петь оды в его честь, а он будет делать вид, что ему это совершенно не льстит?

– О, как загнула…

– Я еще и не так могу. Вот выспалась бы…

– То есть не пойдешь?

Я отрицательно мотнула головой.

– Но Граф уже распорядился найти для тебя платье. Я полночи перебирала гардероб, пока не нашла нужное! О, милая, оно прекрасно. Нежно-голубое, с вышивкой из камней и серебра. Ты даже не представляешь, как оно тебе пойдет…

– Какое еще платье? – кекс чуть не застрял у меня в горле.

– Нежно-голубое, говорю же…

– С чего он вообще решает, куда мне идти? И тем более в чем. Что мне вообще делать на празднике, где все восхваляют и без того раздутого от любви к самому себе болвана, который не в состоянии прожить и суток, чтобы не нагадить кому-нибудь.

– Не кому-нибудь, а тебе. – вставила Ирма.

– Вот именно!

– Он не самовлюбленный, а циничный.

– Мне решительно без разницы, каким словом его можно обозвать, лишь бы как можно обиднее.

Ирма посмотрела на мое гневное лицо так, словно ни капли не удивилась, и сказала.

– Он знал, что ты так скажешь. Поэтому просил передать, что это не приказ, а приглашение, и что, если ты не захочешь, можешь не приходить. – она смотрела на меня выжидательно и улыбалась, глядя на то, как мой праведный гнев сходит на нет, совершенно против моего желания. Я попыталась разозлиться снова, но что-то внутри меня угасло и больше не хотело разгораться. Исподлобья я смотрела на Ирму, которая еле сдерживалась от хохота. Я старательно изображала из себя обиженную, а она из кожи вон лезла, чтобы напустить на себя сочувствующий вид. Но чем дольше мы старались, тем смешнее все это выглядело. Первой не выдержала я и захохотала. Она подключилась ко мне, и мы смеялись, пока меня не разобрала икота.

– И все же я не пойду. – сказала я, икая, но продолжая уплетать кексы.

– Ну смотри, зайчик, дело твое. – из ее косы выбилась прядка волос и теперь свисала прямо перед кончиком носа. Она заправила ее обратно. – Но не забывай, что до самого утра все будут веселиться, и я в том числе. Компанию составить тебе будет некому.

– Ничего страшного. Есть же целая библиотека.

Я позавтракала, поблагодарила. Предложила ей свою помощь, но она отказалась, сказав, что у нее на кухне сегодня целая рота. Я сказала ей, что если понадоблюсь, она знает, где меня найти. Она кивнула и подмигнула, бросив напоследок.

– Если ты все же надумаешь, я жду тебя у себя в комнате к восьми.

Я отправилась в библиотеку с твердым намереньем провести там весь день и отправиться спать пораньше. Про свой сон я напрочь забыла и, само собой, ничего не узнала о волшебнице, живущей в лесу. Решила, что сделаю это завтра, первым делом. А пока, меня ждут книги.

Каково же было мое собственное удивление, когда без пяти восемь, я стояла у двери комнаты Ирмы. Она отрыла мне двери и улыбнулась.

– Я знала, что ты придешь.

– Честно говоря, я пока еще не совсем уверена, что…

– Никаких разговоров! У нас не так много времени.

Она принялась за меня с таким рвением, что я побоялась, как бы в итоге не получилось нечто, похожее на ребенка, добравшегося до маминой косметики и одежды. Но в итоге получилось прекрасно. Ирма сделала мои каштановые волосы темно-каштановыми с удивительно красивым холодным, серебристым отливом, заплела их в очень сложную, красивую косу и украсила шпильками с небольшими сверкающими камнями. Косметики на мне почти не было, но травы, которыми она давала мне умыться сделали мои глаза блестящими, кожу – матовой, цвета слоновой кости. Единственное, что она добавила – немного помады цвета спелой малины. Ну и конечно же, нежно-голубое платье, которое мы отправили обратно в шкаф, до более подходящего момента. Оно было сплошь усыпано камнями и вышивкой, да так усердно, что если им как следует махнуть, можно было бы сшибить кого-нибудь с ног. Но в этом же шкафу я заметила шелковое темно-синее платье, которое сразу же пришлось мне по душе. Ирма возмущалась, что слишком простое, но скорее так, для вида, а когда платье оказалось на мне, призналась, что выглядит оно шикарно. На себя же Ирма потратила всего полчаса, но когда она закончила, была выше всех похвал – ярко-красное платье, темные, почти черные волосы, собранные в пучок, и шикарный макияж, хоть и немного яркий, на мой взгляд. Но она заявила, что вечерний макияж и должен быть самую малость «ярковат». Она вытащила из ящика стола комплект – сережки-капельки и тонкое ожерелье из сверкающих бриллиантов. Я упиралась, говорила, что не надену, но она настаивала, а еще очень удивилась, узнав, что из тех мест, откуда я "родом", это стоит целое состояние.

– Ну, не знаю, милая. Я ничего не понимаю в камнях и их стоимости. Мне их Граф подарил. А мне и без того есть, что надеть. Он часто мне дарит подобные безделушки.

Я посмотрела на "безделушки", которые переливались разноцветной радугой, и улыбнулась – странно, но сейчас и для меня россыпь бриллиантов, тяжело лежавших в моей руке, не имела особой ценности. Уже перед самым выходом она вручила мне перчатки – короткие, из черного шелка.

– Зачем они мне?

– Так нужно. Это традиция.

– Перчатки?

– Да. Все будут в перчатках.

– А в чем смысл этой традиции?

– В традициях нет смысла, есть подтекст. Идея.

– Так… И в чем идея перчаток?

– Видишь ли, бал – всегда флирт, и под каким бы величественным предлогом он ни проводился, это всегда праздник влюбленности и ухаживаний. А что главное во флирте?

– Не знаю…

– Во флирте главное, при всей кажущейся близости, оставаться немножечко недоступной. Быть совсем рядом, но всегда чуть-чуть не дотягиваться. Быть на расстоянии вытянутой руки, но не прикасаться. Быть настолько близко, насколько ты никогда бы не позволила себе в обыденной жизни, но при этом всегда, подчеркиваю – ВСЕГДА – в полушаге друг от друга. Это важно. Это и делает флирт – флиртом. Понимаешь?

– Да. То есть, нет. Не понимаю, при чем здесь перчатки?

Ирма вздохнула и покачала головой.

– Дитя… Перчатки – это то, что всегда отделяет твою руку от руки партнера. Даже в танце, который сам по себе означает близость, между вами всегда есть что-то, что не дает вам быть слишком близко друг к другу. Эта и есть та самая грань. Дымовая завеса, без которой пропадает волшебство. Это препятствие, пусть тонкое и весьма символичное, к тому, чтобы вы стали СЛИШКОМ близки.

Она многозначительно посмотрела на меня и поняла, что ничего из того, что она сказала, до меня не дошло.

– Просто надень их. – сказала она и вручила мне тонкие лоскутки. Я надела и их и удивилась, до чего же красиво они сели. Руки мои словно покрыли черным шелком, который стал моей второй кожей, и это было непривычно. Я даже не знала, что простые перчатки могут так изменить облик. Даже не облик, нет. Ощущение. Странным образом, хоть не поняла и половины из того, что Ирма объясняла мне про загадочность и дымовую завесу, я почувствовала себя женственной и таинственной.

Мы вышли из комнаты в десять часов вечера. За окнами уже стемнело, и луна подглядывала за нами свозь неплотно прикрытые портьеры.

– А куда мы идем?

– Бал будет в столовой.

– А как гости приехали? Я имею в виду Фоса. Неужели никто не побоялся?

– Все приехали днем. Ты, сидя в своей библиотеке, все пропустила. Меньше читать надо. Днем Фос не приходит, ты же знаешь. Ну, а в замок Фосу не пробраться.

– Ну как сказать. Ведь совсем недавно ему это почти удалось.

– Ну не удалось же. Кроме того, странно, но именно в ночь бала Фос и сам старается сторониться замка. Ходит в округе, но близко не подходит.

Так за разговорами мы не заметили, как пришли. Уже подходя к столовой, я услышала гомон сотен голосов – их смех, их радость, их удивление, смешанное с восторгом. Я никак не ожидала, что людей будет так много. Честно говоря, уже в этот момент у меня возникло постыдное желание развернуться и отправиться прямиком в библиотеку, на ходу снимая с себя украшения и перчатки, но твердая рука Ирмы, лежащая на моей спине, отрезала мне путь к отступлению.

– Не бойся. – шепнула она мне на ухо.

– Я и не боюсь.

– Трясешься, как заяц. – тихонько хихикнула она.

– Мне все это кажется совершенно дурацкой затеей. Зря я пришла сюда.

– Абсолютно не зря, мой трусливый зайчик. Я скажу тебе больше – эту ночь ты не забудешь никогда. Я смело, со всей ответственностью, берусь утверждать, что больше нигде и никогда ты не увидишь того, что будет сегодня. – я лишь кинула на нее взгляд, полный немого крика о помощи, но увидев в ее глазах знакомый огонек, который уже видела однажды, когда мы подняли на уши целую кухню, поняла, что она уже ни за что не даст мне уйти.

Не успели мы вплотную приблизиться к дверям, как они распахнулись, впуская нас в полумрак крошечного коридора, служащего вестибюлем столовой. Сейчас здесь было темно из-за окружавших нас портьер, которыми было завешано и без того крошечное пространство, создавая ощущение маленькой пещеры, в темноте которой горели две свечи. Они были в руках встречающего нас человека в маске с огромным длинным носом и закрывающей лишь верхнюю половину лица.

– Добрый вечер. – произнес он тихо, и губы его растянулись в широкой улыбке. – Сердечно рады видеть Вас. Пожалуйста, внесите свой вклад.

– Вклад? – удивилась я. – Но у меня нет денег.

Глава 6. В погоне за невидимым

Замок утонул в тумане ночи. Глядя на гигантские и, очевидно, безумно тяжелые двери я гадала, как смогу открыть их, да еще и так, чтобы не сбежалась вся охрана на скрип огромных стальных петель, от которого сводит зубы.

За спиной послышались неторопливые шаги. Я юркнула за ближайшую колонну и притаилась.

С мраморной лестницы вальяжно, никуда не торопясь, спускался огромный человекообразный бабуин, именуемый здешними не иначе, как охрана. Еще в тот день, когда меня силой притащили сюда и до того, как я успела изрядно испугаться, я заметила, что охранники удивительно похожи друг на друга. Одинаковый рост, невероятно широкие спины и плечи, руки с ладошками размером с хорошую садовую лопату и крошечные головы. Словно их всех создавали по определенному шаблону, для пущей убедительности одевая их совершенно одинаково – темно-коричневые, почти черные, бесформенные балахоны и повязки, закрывающие лица до самых глаз. Глаза были самым жутким – почти прозрачные, неопределенного цвета, они смотрели всегда угрюмо и совершенно безучастно ко всему происходящему. Не удивлюсь, если эти создания – дело рук Графа. Они вселяли в меня ужас. Правда, не настолько сильный, чтобы отказаться от возможности догнать Влада.

Верзила прошагал мимо моей колонны, повертел крошечной головой, осматривая холл, а затем так же лениво прошел к противоположной стороне, где скрылся за какой-то маленькой дверцей. Еще с три минуты я отсиживалась в своем убежище, дабы убедиться, что обратно он не собирается, а затем выбралась и подбежала к двери. Мешкать, определенно, не стоило.

Огромные дверные ручки явно не предназначались, для таких тщедушных, как я, но выбирать не приходилось. Я осторожно, как можно медленнее, потянула дверь на себя. Естественно, тяжелое дерево и не думало сдвигаться с места. От страха у меня вспотели ладошки. Я представила себе, как почти открыв дверь, рука моя соскальзывает, и огромная деревянная створка, с грохотом возвращается на место. Охранники, с их бессмысленно-злобными глазами, толпой высыпают сюда, окружая меня, спускается вечно недовольная, Амалия, чтобы смерить меня презрительным взглядом, Граф и гости прибегут узнать, что это за шум – и начинается. Крики, ругань, колкие высказывания и море теплых пожеланий засунуть свои ручонки куда-нибудь, откуда их будет очень непросто достать. Хорошо бы обойтись без всего этого.

Я покрепче перехватила ручку двумя руками, уперлась одной ногой во вторую створку дверей, и что было сил, рванула ее на себя. Медленно, сантиметр за сантиметром, без единого звука, дверь начала двигаться на меня. Прошла целая вечность, прежде чем она открылась настолько, чтобы мне хватило места протиснуться в узкую щель, и я проскользнула в нее. С тем же неимоверным усилием я закрыла дверь за собой. Оказавшись по ту сторону баррикад, я обернулась и встретилась лицом к лицу с темной, прохладной ночью.

Влада нигде не было. Меня это не останавливало, ведь я точно видела его, а значит, он где-то поблизости. Далеко он не мог убежать. Передо мной расстелилась дорожка из мелкой гальки, с обеих сторон огороженная рядами густого кустарника, ухоженного и искусно постриженного, за которым возвышался ряд плотно посаженных друг к другу деревьев, а за ними по обе стороны тянулся дворцовый сад. Короткая, широкая дорога упиралась в каменную арку с такими же тяжелыми, деревянными створками дверей, что и те, что сейчас были за моей спиной, только эти были в два раза ниже. По обе стороны от арки тянулся высокий забор из тех же крупных серых камней, что и сам замок.

Я сделала пару робких шагов, прислушиваясь к тихому шороху гальки под ногами, но потом напомнила себе, что меня могут хватиться, так что времени на малодушие и драматические отступления у меня совершенно нет. Стараясь быть беззвучной, как ниндзя, я все-таки больше походила на пьяного бегемота, поэтому перестала стараться, и пробежала к воротам. Потратив еще десять минут на борьбу с ними, все же сумела оказаться за пределами замка. Передо мной раскинулась огромная поляна, окольцованная плотной стеной леса. Мне предстояло пересечь ее и, добравшись до леса, идти, куда глаза глядят.

Я огляделась по сторонам. Тихо. Ночное небо было усыпано мириадами звезд, а луна пряталась за замком, но ее свет разливался кругом, превращая все в незнакомые, посеребренные силуэты. Я залезла в карман и вытащила крохотный мешочек, подняла его над головой и высыпала на себя, стараясь, чтобы порошок обсыпал меня всю.

Несмотря на безоговорочное доверие к Ирме и ее, нехитрым, но надежным знаниям азов магии волшебных снадобий, все же сложно было поверить, что горстка порошка, сильно смахивающего на печную золу, способна сделать меня невидимой для Фоса. Но Ирма, давая мне мешочек, на «всякий пожарный», была абсолютно убеждена, а значит, хоть и с огромным трудом, верила и я. "Действует безотказно, – говорила она – но только полчаса. Не больше!". По моим, даже самым пессимистичным прогнозам, пятнадцать минут – более чем достаточно, чтобы пересечь поляну и добежать до лесной чащи на противоположной стороне. Дальше – проще. Среди деревьев спрятаться от Фоса легче. В конце концов, можно просто залезть на ближайшую ель и надеется, что Фос не сможет повторить этот трюк.

Я сделала решительный шаг, затем второй, пятый, пятнадцатый. Чем дальше я удалялась от каменных стен, тем сильнее кружила голову внезапно нахлынувшая свобода. Откровенно говоря, я не верила, что смогу осуществить такое сложное мероприятие, как побег, ведь нередко даже поход за чаем на кухню оборачивался полным фиаско, в силу совершенно непреодолимых препятствий в виде лени и вечно прячущихся домашних тапочек, без которых пол ну очень холодный. Я часто ловила себя на мысли, что если бы я не была такой лентяйкой, то точно весила бы не меньше тонны, а потому в том, что лень моя не знает границ и, зачастую, бывает сильнее чувства голода, есть свои плюсы. Но оказалось, что сбежать довольно легко. Даже слишком. Но сейчас я не хотела даже думать о том, что Граф в эту самую секунду глупо хихикает, глядя на меня из окна, давая мне уйти на достаточное обидное расстояние, чтобы потом натравить на меня своих обезьян. Если это действительно так, что ж, «c`est la vie». Но попытаться все-таки стоит, потому как, даже самая призрачная, возможность снова увидеть Влада, не оставила мне выбора. Сидеть на месте я просто не смогла бы. Позвать кого-то на помощь? Но кто пойдет помогать мне, если все в этом замке считают Влада плодом моего воображения?

Я шагала легко и свободно. Вдруг мне пришла в голову мысль – а что бы сказал Влад, узнав, какая я смелая и решительная? Когда найду его, обязательно все ему расскажу! Я шла, оглядываясь по сторонам в поисках Влада, или хоть каких-нибудь следов, указывающих на то, что он был здесь всего несколько минут назад, но ничего не находила. Ничего и никого. Влад как сквозь землю провалился. А я все смотрела и смотрела, и чем дольше я вглядывалась в кромешный мрак ночи, тем страшнее мне становилась. Затея с ночной вылазкой постепенно стала казаться огромной глупостью. Становилось очевидным, что Влада я упустила, а мысль о том, что где-то поблизости бродит огромное, хищное животное, заставляла меня мелко дрожать. Все дальше от замка и все меньше уверенности, что я поступила верно. И куда же мне идти? Я остановилась и стала смотреть на стену леса, окружавшую поляну со всех сторон. Я собираюсь идти наугад. Я совершенно не знаю, в какой стороне дом Влада. Кроме того, сколько бы ни искала его в волшебную подзорную трубу, я никогда не находила ни дома, ни его самого. То есть, возможно, что куда бы я ни пошла, я могу прийти в никуда. Но я же его видела! Я знаю, что это был он. Я его узнала. Так где же он сейчас? Как сумел скрыться так быстро? Да и зачем вообще? И тут меня осеняет – мне нужно найти волшебницу. Ведь Влад, где бы он сейчас ни находился, сможет позаботиться о себе, а вот мне явно нужна помощь. Где она находится, я хоть и примерно, но все же догадываюсь, и скорее всего, найти смогу. Кроме того, я обещала помочь мальчику-тени. Странно, конечно, что ему понадобилась именно моя помощь, потому как помощник из меня обычно – как спасательный плот без весел – вроде и ко дну не идем, но и с места не сдвинуться. Но что ж делать, назвался груздем… Увлеченная собственными мыслями, я направилась к ближайшим деревьям, взяв немного севернее, и почти добралась до кромки леса. Оставались считанные десятки метров, когда судьба повернулась ко мне тылом.

Внезапно, словно материализовавшись из воздуха, из темноты леса вырос Фос. Огромный зверь просто возник из ниоткуда. Меня парализовало. Я не просто испугалась, я остолбенела от ужаса, чувствуя, как ноги врастают в землю, а воздух превращается в камень, и я не могу сделать вдох. Губы мои побелели, глаза раскрылись и я, не в силах даже моргнуть, смотрела на огромное чудище, идущее мне навстречу. Он шел прямо на меня, и странно, но в моем заледеневшем от ужаса мозгу, самой первой вспыхнула мысль о том, до чего же прекрасен этот зверь! Если бы я сейчас не была ходячим куском мяса перед голодным хищником, я бы залюбовалась этим зрелищем. Огромные мышцы перекатывались под кожей, плавно перетекая друг в друга, словно волны. Черная шерсть, густая и длинная, отливала холодным серебром. Она лоснилась, выдавая сытое, здоровое, сильное животное. Огромная голова размером с половину моего тела льнула к земле, словно он принюхивался, а взгляд угольно-черных глаз из-под тяжелых бровей был пронизывающе хладнокровным, властным и царственным. От его тяжелых, неспешных шагов содрогалась земля. Косые лапы заканчивались длинными черными когтями. Я слышала тяжелое дыхание с характерным для больших животных фырканьем. В голове звенела пустота, сотрясаемая быстрыми ударами сердца.

Я попятилась назад, судорожно вспоминая, сколько же времени прошло с того момента, как я обсыпала себя невидимым порошком, но память трусливо молчала, а фантазия рисовала совершенно невообразимые цифры. Зверь приближался, стремительно сокращая расстояние между нами. Я запнулась и шлепнулась на задницу. Вся моя храбрость мгновенно испарилась, оставив меня совершенно беззащитной перед диким ужасом. Мне ничего не оставалось, кроме как съежится в комочек, в ожидании неминуемой гибели. Я зажмурилась, всем телом чувствуя, как сотрясается земля под тяжелыми лапами, слыша тяжелое дыхание и чувствуя мускусный запах хищника, приближающегося ко мне. Время замерло. Секунды превратились в густой кисель, медленно перетекая друг в друга. Одна, две, три… Пусть все произойдет быстро – так, чтобы сознание быстрее покинуло тело, прежде, чем оно успело хоть что-то почувствовать. Семь, восемь, девять… Сердце сейчас взорвется. Я умру от разрыва сердца. Двенадцать, тринадцать, четырнадцать… От страха я ничего не чувствовала, не слышала, не воспринимала, а лишь считала секунды, периодически сбиваясь и теряя ритм. Двести три, двести четыре…

Погодите! Все давным-давно должно было случиться. Но я все еще жива. Очень даже. Голова кружится, сердце – словно отбойный молоток, а спина – в холодном поту, но снова вернулись ощущения и обоняние. Да, я определенно жива.

Я открыла глаза. Передо мной расстилались поляна и стена леса, совсем рядом. Фоса не было. Я все еще слышала его дыхание, чувствовала запах, который теперь не забуду никогда, но его самого не было. Робко оглянувшись, я увидела огромную косматую фигуру, неторопливо идущую к воротам замка. Тяжелая поступь и косматая длинная шерсть, колыхавшаяся в так его шагам. Он становился все меньше, постепенно сливаясь с окружающей ночью.

Все еще не до конца веря своим глазам, я тихо выдохнула. Спасибо Ирма. Спасибо, родная!

Только сейчас я почувствовала, какими деревянными стали мышцы, как слилось все тело в единый монолит и стало каменным. Меня снова обдало холодным потом от макушки до пяток. Мелкая дрожь пробрала все тело, а кровь резко отхлынула от головы. Не хватало еще упасть в обморок! Я опустила голову вниз, заставляя кровь бежать туда, куда нужно. Сейчас категорически нельзя валяться без сознания, ведь Фос может и вернуться, и тогда мое чудесное спасение обернется катастрофой. Все равно, что выжить, играя в русскую рулетку и, прыгая от радости, нечаянно упасть с обрыва.

Стало легче, и я, недолго думая, поднялась на ноги и кое-как побежала к лесу, ведь одному Богу известно, сколько еще удача будет на моей стороне, и испытывать Его терпение совершенно ни к чему.

***

Еще в замке, глядя в волшебный телескоп, я отметила для себя несколько ориентиров, достаточных для того, чтобы не сбиться с пути и не потерять нужное направление. Я уже миновала огромное высохшее дерево и, найдя взглядом возвышающееся над вершинами деревьев острие высокой, одинокой скалы, двинулась к ней. Дойдя до нее, нужно будет взять немного левее, а там, по руслу реки, вверх к водопаду. Все просто.

Я шла и думала о Фосе. Нет, я не боялась погони. Почему-то я была совершенно уверена, что ее не будет. Но из головы он никак не шел.

Почему медведь? Ведь я же совершенно уверена, что прежде он был волком. Перепутать было невозможно – этот зверь вызывал внутри чувства, которые ни с чем сравнить нельзя, и уж тем более перепутать. Еще до того, как включатся инстинкты, а мозг безошибочно выдаст слово "опасность", внутренности мгновенно пронизывает лед, и они становятся каменными, сердце замирает, легкие не дышат, и ты в считаные доли секунды перестаешь существовать. Страх на несколько миллисекунд прерывает твою жизнь. И лишь когда внутрь врывается паника, ты понимаешь, что страх этот рождается не внутри тебя. Он приходит снаружи. Этот зверь умеет передавать страх на расстоянии, как электричество, как радиоволну.

Даже сейчас, когда я чувствовала себя в безопасности, мысли о Фосе выворачивали мой желудок наизнанку. Огромный, косматый, он как минимум вдвое больше любого, даже самого крупного медведя. Его идеальные пропорции создают то волшебное равновесие силы, ужаса и красоты, которые манят к себе, несмотря на смертельную опасность. Он будит во мне то странное чувство, когда ты смотришь на хищника в зоопарке – находясь в безопасности, глядя на тигра в клетке, хочется его погладить, прикоснуться. Наверное, это желание стать частью чего-то столь сильного, не поддающегося контролю, пробуждает в нас самих древние инстинкты, ставшие для нас атавизмами, которые почти атрофировались, но все же еще живы. Они будят зверей в нас.

Я не сразу услышала гул воды. Точнее, слышала его краем сознания, но не понимала, что это. Где-то, совсем уже близко, шумел водопад. Деревьев стало меньше, подлесок тоже заметно редел, а звездное небо все чаще проглядывало меж крон. Впереди замаячила заветная поляна. Пробираясь меж огромных стволов, я думала, что волшебница, если она действительно обитает здесь, наверняка спит, и есть подозрение, что она мне не обрадуется. Может, подождать до утра? Ну уж нет. Такова твоя волшебная доля, и раз уж судьба наградила тебя таким даром, придется, так сказать, работать внеурочно. С этими мыслями, выпутываясь из высокой травы и паутины, я вышла на поляну. Крошечная – она скорее была маленьким окошечком посреди густой лесной чащи под звёздным небом. Водопад, действительно, был небольшой и не оглушал, а скорее нежно мурлыкал. Он образовывал небольшую речку, вода в которой, кристально чистая, звенела и переливалась. Воздух, прохладный и влажный, пах водой и хвоей. Река тонким потоком спускалась в низину и убегала в чащу леса, скрываясь за деревьями. Ее дно было устлано камнями, большими и не очень. Камней здесь вообще было очень много – они валялись по всей поляне. Бросив быстрый взгляд на это уютное место, я немного забеспокоилась – я ожидала увидеть маленький уютный домик, в стиле доброй колдуньи или загадочную пещеру в скале, да что уж там, избушка на курьих ногах была бы тоже очень кстати. Все же лучше, чем то, что я увидела – поляна была совершенно пуста. Никаких, абсолютно никаких следов человека.

Я растерянно оглядывалась в поисках хоть каких-то намеков на колдунью – шалаш, костер, котелок с зельем, сушеные мышиные хвостики, маринованные почки червей, мизинцы носорога… Хоть какой-то намек на то, что моя дорога была не напрасной. Но все мои поиски были тщетны. Никого тут не было. Повинуясь внезапному порыву нести добро, преодолевая бесчисленные препятствия, я как-то забыла уточнить, как именно я буду это делать. Где эта волшебница, как ее найти и как она вообще выглядит – все эти вопросы пришли в мою голову лишь тогда, когда их НЕКОМУ задавать!

Подбирая самой себе самые обидные прозвища, я обошла полянку, в поисках хорошо спрятанного секретного лаза или расщелины в скале. Завершая третий круг, я была вынуждена констатировать, что весь испытанный мною страх по дороге сюда был пережит абсолютно впустую и вернусь я в замок с повинной, в надежде, что Граф не настолько зол, что испепелит меня еще на подходе к воротам. Я была так зла на себя, что будь на то моя воля, вывернулась бы наизнанку, и чем дольше я ходила среди этого тихого великолепия, тем хуже мне становилось. Я подхватила с земли камень и что было сил, швырнула его в речку. Он возмущенно булькнул и опустился на дно. Я оглянулась вокруг в поисках очередной жертвы моей истерики, но камни поблизости были слишком большими, их мне не поднять. А вот там, в паре шагов, очень даже примечательный камушек. Я шагнула, но тут же споткнулась, и рухнула на землю, больно ударившись коленями. В приступе беззубой ярости, я набрала воздуха в легкие, и уже совсем было собралась громко и изобретательно ругаться, как вдруг отчетливо услышала возмущенный, сонный голос.

– Ну как можно быть такой растяпой? Эй, там! Аккуратнее!

Я не просто замерла, я застыла, не смея шевельнуться или моргнуть. Одними глазами я обшаривала поляну в поисках источника голоса, и возможно, единственной разумной здесь жизни. Скрепя каждым шейным позвонком в отдельности я повернула голову. Никого. Только камни. Боль от ушибов прошла мгновенно, а вот по внутренностям пробежал мерзкий холодок, неприятно перетряхнув все мое содержимое. Я знаю, что вы скажете – путешествие ночью, в волшебный лес, населенный магическими аборигенами, сам по себе сулит неприятности на всем известное место, но очень уж не хочется возвращаться в замок под злорадный хохот Графа, и смотреть, как он живот надрывает от смеха, глядя на мою седую голову и штаны, полные отработанной храбрости. Я взяла себя в руки и голосом овцы, которая всю свою жизнь курила исключительно «Беломор», прохрипела.

– Кто это?

В ответ лишь нежное журчание воды и стрекот сверчков. Я еще раз громко гаркнула: «Кто здесь?», чем, скорее всего, до икоты перепугала местных белок. Но никто мне не ответил. Я подумала, что в этом месте умом тронуться можно – то тебе говорят, что реальный человек из крови и плоти – всего лишь плод твоего воображения, то рот заклеивают, то слышатся голоса из ниоткуда. Точнее, не совсем из ниоткуда. Голос, явно женский, звучал глухо и очень близко, так, словно говорили из-под земли. От этой мысли мне стало совсем дурно, и затряслись колени. Я уперлась ногой в камень, об который споткнулась и собиралась подняться, но вскрикнув, отдернула ногу, потому что камень гневно заорал.

– Да перестань же топтаться по мне, глупая девчонка! Сейчас такое заклятье нашлю, что свои не узнают!

Я уставилась на камень – нет сомнений, голос шел оттуда. Разум мой отказывался верить глазам и ушам своим, но факт оставался фактом – камень только что наорал на меня и нахамил.

– Вы что, внутри камня?

– Ты с ума сошла? Придет же в голову… Я и есть камень!

– И правда. Это же совершенно логично.

– К твоему сведенью, я не просто говорящий камень. Я, помимо всего прочего, – Великая Волшебница. – последние слова она (оно? он!?) произнесла подчеркнуто надменно и величественно.

– Боже мой! Ведь именно Вас я и ищу! – я встала на четвереньки и подползла к камню как можно ближе. – Я сюда ради Вас и пришла! Точнее, к Вам, ради мальчишки и Влада, но обо всем по порядку. Мне очень, очень нужна Ваша помощь! Я потеряла Влада, а еще… в замке мальчик. Он потерял мышонка, и только я, то есть только Вы можете помочь найти его. А мышонок – не просто мышонок, это… Боже мой! Я только что бросила один из камней в воду! Это не Ваш коллега? Он же захлебнется! Подождите, я пойду, достану его…

– Это был просто камень. Живая здесь только я.

– Слава Богу, а то жутко было бы представить…

– Да погоди ты! – перебил меня камень с нескрываемым раздражением. – С чего ты вообще решила, что буду помогать тебе?

Я опешила. В моем представлении Волшебницы видели смысл своего существования в том, чтобы помогать (или вредить, в зависимости от того, кому что нравится) человечеству. По крайней мере, во всех книжках так было написано. Но оказывается, современные колдуньи задаются вполне логичным вопросом – какой мне прок от помощи вам? И тут, надо признаться, мне нечего было ей предложить.

– А… Разве вы не помогаете людям просто так?

– Нет.

– Хм. Ну… Может, я что-то могу сделать для Вас? Может перенести Вас на место потеплее? Здесь довольно прохладно…

– Нет, спасибо.

– Ну, а чего Вы хотите?

– Ничего. А что, собственно, ТЫ можешь дать МНЕ?

– Знаете, прозвучало довольно обидно.

– Знаю. Так и задумывалось.

Я замолчала. Я думала, что же мне делать? Остаться без Влада, похоронить единственную, за последнее время, возможность снова найти его? Вернуться в замок и сказать мальчику-тени, что единственная волшебница, которая могла мне помочь, оказалась на редкость неприятной особой с манией величия и полным отсутствием сострадания? Идти искать Влада самой? Или отправиться на поиски мышонка? Пройдет не один десяток лет, прежде чем я найду нужного. Но даже если он прямо сейчас появится передо мной, как я узнаю, что он – именно тот мышонок, которого я ищу? Чем он отличается от миллионов других? Я сверлила гневным взглядом камень в надежде на то, что ей (ему?) станет стыдно за свою чёрствость, во всех смыслах этого слова, но камень лежал спокойно, без каких-либо признаков угрызения совести. В сердцах, но совершенно искренне я заговорила, поднимаясь с земли и отряхивая колени.

– Я думаю, если Вы лежите здесь и ничего не делаете, то никакая Вы не Волшебница, а просто камень.

Я медленно повернулась и пошла, обходя стороной валуны под ногами.

– Подожди. – послышалось за моей спиной. Я остановилась и повернулась. Камень замолчал, явно о чем-то думая, но потом сказал. – Я помогу тебе. Но с условием.

– Каким?

– Ты останешься моим должником.

– И что это значит?

– Значит, что когда-нибудь ты сделаешь что-то для меня.

– Но что именно?

– Не знаю. Пока. Придет время, и мы обе это узнаем.

Я судорожно пыталась сообразить, что в волшебной стране может значить – быть кому-то должной. Что это будет – вечное рабство или стакан воды принести? Звучит весьма загадочно, кроме того, я этот камень впервые вижу. Что там у нее (него…) на уме? Ох, Ирма, как же мне не хватает твоего совета. Но тут я вспомнила крошечную фигурку на фоне светящегося дерева. Он согласился смело. Безрассудно? Возможно. Но смело. Сколько бы я ни гадала, сколько бы ни пыталась просчитывать варианты, я все равно не решу уравнения, не зная и половины переменных. Какой смысл искать выгоду, совершая доброе, хоть и совершенно безрассудное, а возможно, и вовсе провальное дело? Я уже пришла сюда, и сейчас, пройдя такой путь, развернуться и уйти?

– Я согласна.

Камень молчал, и я испугалась, что думала слишком долго. Но потом тихий и уже не такой заносчивый голос сказал.

– Ну, рассказывай, что там у тебя случилось.

Красочно, насколько это позволяло время, я рассказала обо всем. Она с каменным лицом (ха-ха) выслушала меня, ни разу не перебив, а когда я закончила, долго молчала. Знаете, довольно сложно общаться с камнями – вы не видите ни выражения лица, ни жестов, а потому понятие не имеете, думает ли он над вашими словами, или уже минут пять, как спит. Прошло добрых десять минут, прежде чем волшебница спросила.

– Так ты живешь в замке Графа?

– Нет, я там была заключенной.

– Ты не особо-то похожа на человека, которого держали против его воли.

– Будь моя воля, я осталась бы с Владом.

– Влад?

Я рассказала ей о том, как Влад спас меня от Фоса, о летучих ягодах, о собаке – заклинании и амбалах, служащих Графу, о том, как не смогла отыскать Влада, когда представилась такая возможность. В общем-то, на этом можно было и остановиться, но слова сами понеслись, и я рассказала, как скучаю по Владу, и как мне хочется, чтобы он знал, что я жива и у меня все хорошо. Я так увлеклась собственным рассказом, что не заметила, как слезы бегут по моим щекам, а когда непрерывный поток слов внезапно иссяк, всхлипнула и горько разрыдалась. Я всеми силами старалась успокоиться, закрывала рот руками, пыталась снова заговорить, но без толку – тоска внутри меня распоясалась и теперь безжалостно жгла меня, да так, что дышать не хотелось. Внезапно, в одну секунду, я почувствовала себя безумно одинокой, крохотной частичкой в огромной вселенной, которой до меня ровным счетом нет никакого дела.

– Про… Простите… – захлебывалась я – Я… Я… Я сейчас… успо… успокоюсь… – ревела я, продолжая заходиться плачем.

Не то, чтобы я сильно нуждалась в словах поддержки и сочувствия, но каменное молчание моей собеседницы уж слишком сильно контрастировало с огнем, бушевавшим внутри меня. Наконец, одиночество и страх вышли со слезами, и мне стало легче. Тяжело вздохнув, я окончательно взяла себя в руки.

– Простите. – на меня навалилась усталость и чувство стыда. – Я, обычно, не такая плаксивая.

– Да ладно. Я часто смотрю, как тут рыдают. Я уже привыкла.

– Да? Так значит, я не первая, кто льет слезы на глазах у почтенной публики?

– И не последняя.

Мы замолчали. Неловкую тишину приятно заполнял шум воды и стрекот сверчков. Она заговорила первая.

– Я сейчас скажу то, что тебе, судя по твоим рассказам, не очень понравится, но сделать нужно именно то, что я скажу. Поняла?

– Пока не очень.

– Сейчас поймешь. Тебе нужно забыть и Влада и, тем более, мальчика-тень. Им ты сейчас ничем не сможешь помочь. Помогать нужно Графу.

– Графу? А чего ему помогать – то?

– Ты этого не видишь, не понимаешь, но ему очень нужна твоя помощь.

– Да он не нуждается вообще ни в чьей помощи!

– Найди его любимую. Найди ту, которую он всем сердцем любит, и верни ее ему. И тогда все встанет на свои места. Каждый получит свое, головоломка соберется, и ты отправишься домой. А если все сделаешь правильно, то и еще кое-кого заберешь.

– Вы знаете, откуда я?

– Ну конечно!

– Кого? Какая головоломка? Я не понимаю, о чем Вы? О какой любимой идет речь, если…

– О девушке, которую он всем сердцем любит. Он всю жизнь ищет ее.

Надо сказать, меня что-то неприятно кольнуло в самое сердце. Не сильно, но ощутимо. В общем-то, какое мне дело? Но, судя по всему, меня это все же задело. Удивительно и довольно неприятно.

– Он был у Вас?

– Да. Он искал ее, и приходил не только ко мне. Он тогда меня не послушал, сделал по – своему и сделал несчастным не только себя, но и ее.

– Кого – ее? Любимую?

– Исправь то, что он натворил, и ты сделаешь счастливыми сразу нескольких.

– Я вообще перестала что-то понимать.

– Просто сделай так, как я говорю! Не спорь. Я вижу будущее, я знаю, что будет…

– Так скажите мне, где она! Где мне ее искать?

– Не могу.

– Почему!?

– Да потому, что слишком много знать иногда хуже, чем не знать ничего вообще. Все сложится, если мысли твои будут чисты, если разум не будет затуманен. Порой не знать – величайший дар, который я могу дать. Все приходят ко мне, чтобы узнать, а иногда знать не нужно. Иногда нужно слепо идти, не видя, но веря! Понимаешь? Нить судьбы тянется, связывается и переплетается, я не могу вмешиваться. Но я могу указать направление. Чаще всего мой дар тратится на самое сложное – невмешательство. Я вижу будущее, я точно знаю, что будет, и ИМЕННО ПОЭТОМУ я прошу довериться мне.

Я молчала. Вот уж кому-кому, а Графу помогать мне захотелось в самую последнюю очередь, и уж совсем сомнительным мне казалось то, что я буду искать человека, в то время как Волшебница прекрасно знает, где этот человек. Странно было услышать, что существует на свете девушка, которую он любит и ищет всю жизнь. Ведь этой ночью… Что все это значило? Улыбки, подмигивания, танец… Я почувствовала себя обманутой. И вроде бы, никто никого не обманул, ведь никто ничего не обещал, но… То, что слегка кольнуло меня прежде, хорошенько дало о себе знать снова, и на этот раз было больно. Все было таким странным, таким… личным. Очевидно, прочитав все это на моем лице, Волшебница заговорила, грустно и тихо.

– Когда Граф приходил ко мне за помощью, он так же, как и ты, услышал то, чего не хотел слышать. Но, вопреки моим словам, он сделал по-своему. Гордыня, гнев и отчаянье затуманили его разум, и он не послушал меня. Получив, как ему казалось, то, что сделает его счастливым, он стал заложником в собственном замке, потому что Фос ждет его снаружи. Знаешь, Фос ведь охотится именно за ним. Он ждет его. И получается, что он пришел ко мне за свободой, а получил тюрьму.

– Не понимаю, каким образом Фос и его любимая связаны?

– Меньше вопросов. – она вздохнула и добавила. – Я устала убеждать людей, что они – не центр мироздания, и что им нужно лишь идти за своей судьбой, задавая как можно меньше вопросов.

Мы снова замолчали. Я не видела ее лица, но ее голос, его интонации, давали мне все, что нужно было знать. Странно, но теперь я совершенно спокойно могу вообразить, как люди годами общаются, не видя друг друга. Сейчас не пишут писем, не звонят по заказному межгороду. Сейчас люди так просто могут поговорить друг с другом, что это обесценивает это самое общение, поэтому, наверное, так сложно представить себе, что оно может быть таким разным. Сейчас я прекрасно видела лицо Волшебницы – уставшее, задумчивое, обязательно красивое, с залегшей морщинкой на переносице, тонким, острым носом и глубокими, умными глазами, никогда не глядящими на тебя дольше минуты, немного скучающими, чуточку хитрыми. Удивительно, как много может рассказать о нас один только голос.

– Хорошо. Но с чего же мне начать?

– Возвращайся в замок.

– И что мне делать там?

– Просто возвращайся.

– Как загадочно… Ладно. – сказала я, поднимаясь на ноги.

– Подожди. Куда ты?

– Как куда? В замок… – пробубнила я, застыв в крайне неудобном положении.

– Ну не сейчас же. Ночь на дворе. Фос тебя слопает, стоит тебе нос из леса высунуть. Подожди до рассвета.

Я снова уселась на землю. До рассвета было несколько часов. Заняться мне нечем, и я решила, что не каждый день встречаешь Волшебницу, а потому заговорила нарочито небрежно, делая вид, что мне не так уж любопытно. – Ладно. Ну… Раз уж мы с Вами тут застряли… Вернее, я застряла, может, вы расскажете мне о себе немного больше. Все же не каждый день…

– А просто помолчать вместе мы разве не можем?

– Хм… Нет.

Хмуро промычав что-то невнятное про назойливость и неумение усмирять свой язык, она спросила: – Ну, так что же тебя интересует?

– Ну, хотя бы… как Вас зовут на самом деле?

– Да Волшебницей и зовут. Знающие добавляют "Великая", ну а такие неучи, как ты, просто Волшебницей.

– Ладно, поняла. Великая Волшебница. А меня Лера зовут.

Великая Волшебница вздохнула: – Лера, так Лера.

– А у Вас разве никогда не было, ну… человеческого имени?

– Ну, не больно-то я смахиваю на человека в этой жизни.

– В этой? Она у Вас что, не первая?

– И не последняя, я надеюсь.

Тут мое показное равнодушие, как рукой сняло. – Боже мой! Сколько же жизней Вы прожили?

– Уже и не помню. После шестидесятой и считать перестала.

– И каждую Вы помните?

– Ну конечно!

– Как же это возможно?

Еще один глубокий вздох.

– Объяснять это сложнее, чем оно есть на самом деле. Если коротко, то в какой-то момент моя жизненная линия преломилась и пошла параллельно временному потоку, в то время, как ваши так и остались перпендикулярно. Это и дает мне возможность видеть прошлое, настоящее и будущее, как единое. Наверное, не очень понятно.

– Да нет, понятно, просто очень неправдоподобно. Простите, конечно.

– Да ничего. Это совершенно нормально.

– А когда она преломилась?

– Не помню. Это было ОЧЕНЬ давно, даже для меня.

– И Вам неинтересно узнать?

– Не особо, не вижу в этом необходимости. Для чего знать, с чего вдруг на тебя свалилась манна небесная? Нужно просто наслаждаться ею и все.

Я настояла, и Великая Волшебница рассказала мне о себе подробнее. Мы долго разговаривали о предыдущих жизнях. Она рассказывала мне о временах, когда она была людьми. Временами она перевоплощалась в зверей. Жизнь в неодушевленном предмете была впервые, но ей, по ее словам, очень нравилось.

– Самой короткой была жизнь морской черепахи – по дороге к океану кто-то слопал. После этого и решила перевоплотиться в камень. Все подольше, чем все прочие. Перевоплощение – не самая приятная процедура. Вот уже вторая сотня лет пошла. Скучно? Скажешь тоже. Тихо и спокойно, пока не появляются посетители, вроде тебя.

Мы не заметили, как пролетело время. На востоке забрезжил рассвет. Я понялась, разминая затёкшие ноги.

– Подожди немного. – устало и немного грустно сказала она. – Солнце еще не встало.

– Мне до замка по лесу идти не меньше часа, это точно.

– Не выходи из леса, пока не убедишься, что Фос ушел.

– Конечно, конечно.

Помахав на прощенье рукой, я покинула поляну. Торопиться мне было некуда, кроме того, после длительного просиживания штанов мои ноги, спина и особенно копчик затекли так, что я получала томительное удовольствие просто от того, что иду. По дороге меня не отпускала мысль о том, что Великая Волшебница, возможно, и сама не отдает себе отчета в том, как тоскливо ей стало в этом лесу за пару сотен лет добровольного заточения. Послышалась ли мне тоска в ее голосе, когда мы прощались? Наверное, показалось. Хотя…

Не знаю, как это случилось, но уже через пятнадцать минут я смогла различить силуэт замка сквозь редеющие стволы огромных сосен. Неужели я настолько потеряла счет времени? Нет, в небе висели предрассветные сумерки, и лишь бледно-розовое марево на востоке говорило о том, что близится утро. Ох уж этот волшебный лес. Черт знает, что творится в нем, и пойди разберись, как это воспринимать. Я оглянулась на густую чащу за моей спиной, словно бы что-то там должно было разъяснить ситуацию. Но нет. Не разъяснило.

Аккуратно, стараясь ничем не выдать своего присутствия, я выглянула из-за дерева и осмотрела поляну. Она, хоть и была огромной, но просматривалась отлично. Фоса нигде не было видно. От кромки леса и до самых входных ворот было пусто. Я осторожно вышла из укрытия, озираясь по сторонам как полевая мышь. Никого.

Меня подмывало со всех ног броситься к воротам. Желание поскорее оказаться в безопасности, чувствуя, как камень и дерево надежно скрывают меня от бед, жгло пятки, заставляя меня топтаться на месте, словно необъезженную лошадь.

Нужно дождаться рассвета! – напомнила я сама себе.

Ну, так почти уже рассвело… – стонало мое взбудораженное сознание.

Не мели ерунду! – отвечала я ему – Ты знаешь, что именно имелось в виду. Фос не приходит днем. Нужно дождаться, когда станет светло.

Ну никого же нет… Я хочу в безопасное место! – упрямо твердило сознание.

Нет! – говорила я – Нужно ждать!

Ну, вот ты стой и жди, а я побежало! – бодро скомандовало оно, и рвануло мое тело вперед, дав команду приплясывающим ногам, которые понесли меня вперед.

Ах ты, бесхребетная скотина!!! – успела подумать я, на ходу понимая длинную юбку, путающуюся в ногах.

Еще никогда в своей жизни я не бегала так быстро. Спортом я никогда не увлекалась, а потому не приученное к таким смелым физическим нагрузкам тело уже через пару минут возмущенно закололо меня в правый бок, и стало потихоньку жечь легкие. Добежав до середины поляны, я бросила быстрый взгляд назад и убедилась, что точка невозврата пройдена. Теперь, что бы ни случилось – только вперед. Я прибавила ходу. Как же медленно приближаются ворота! Господи, успеть бы! Сердце бешено пульсирует в ушах. Ноги превратились в чужеродный моему телу механизм, который молотит по земле, ничего не чувствуя. В кровь выбросился адреналин, и открылось второе дыхание. Откуда во мне столько прыти? Я не знала, что могу быть такой легкой, такой быстрой. Словно пуля, я летела, почти не касаясь земли, чувствуя, что стоит мне расправить плечи, раскинуть руки – и я взлечу!

Ворота уже близко!

Ну же! Еще чуть-чуть!

Еще секунда, и я спасена!!!

Господи, я сделала это! – успела подумать я, а в следующую секунду меня захлестнуло, до боли, знакомое ощущение – ледяная рука схватила меня за позвоночник и прокатилась волной холода по позвонкам. Я взвизгнула от неожиданности и отчаянной злобы. Фос позади!

Медведь догонял меня, сотрясая огромными лапами землю, вспарывая дерн острыми, как лезвия, когтями. Огромное мускулистое тело локомотивом неслось на меня, обнажая в хищном оскале жемчужные клыки. Я услышала частое, сильное фырканье, и внезапно горячее дыхание обожгло мою спину. Время замедлилось и превратилось в удушающий кисель, и в отчаянной попытке разорвать его я завопила из последних сил

– ПОМОГИТЕ!!!

Над моей головой пронеслось что-то большое, яркое и горячее, а в следующее мгновенье, оно взорвалось за моей спиной. Взрывная волна подхватила меня. Я пролетела до самых ворот, приземлившись на солнечное сплетение. Воздух в горле стал твердым и встал поперек. Перед глазами все поплыло и стало темнеть. Мир закружился, погружаясь в хаос, теряя четкость и разрываемый гулкими ударами сердца.

Я слышала скрип ворот, взволнованный гомон нескольких голосов, чувствовала, как чьи-то руки, крепко схватили меня и подняли с земли. Дыхание со свистом ворвалось в мои легкие, и прежде, чем сознание покинуло меня, я обернулась туда, где еще секунду назад меня должны были разорвать на части – высокое, стройное тело застыло в боевой изготовке, готовое отразить удар, каждый мускул напряжен и натянут, как струна, жаждущий драться. Прекрасное лицо с правильными чертами искажено звериным оскалом, обнажая снежно-белые зубы, а в синих, как море, глазах – ледяная решимость. Он бросается на зверя как раз в ту секунду, когда медведь заносит огромную, мощную лапу, с когтями – лезвиями.

Глава 7. Чувство вины

Я открыла глаза и увидела огонь. Сумерки заполнили библиотеку серо-синим, расступаясь перед светом, льющимся из камина. Было совершенно непонятно, смеркается или рассветает. Я укрыта пледом, который уже успел полюбиться мне и, судя по всему, проспала довольно долго, потому как шея и левая рука затекли чрезвычайно. Дремота все еще клубилась в моей голове, затуманивая мысли, и я никак не могла вспомнить, как вчера ложилась спать. Внезапно, как это бывает спросонок, дымку полусна сдуло резким порывом вчерашних воспоминаний, и я подскочила со словами:

– Боже мой, Граф!

– Успокойся, милая. Граф жив. – тихо сказала Ирма, сидящая у меня в ногах. – Как ты себя чувствуешь?

– Господи, Ирма, как же я рада тебя видеть! – я откинула плед и бросилась в ее объятья. Она засмеялась. Теплая, нежная она гладила меня по спине и говорила, что я дома, и теперь все будет хорошо. И я верила ей, успокаиваясь под звуки ее тихого голоса и сильного сердца.

– Я думала, он убьёт меня.

– Мы тоже так думали, но слава Богу, Граф успел.

Она отстранилась от меня, накинула плед на мои ноги и расправила его, заботливо укутывая меня. Она взяла с маленького кофейного столика кружку и протянула ее мне. Чай все еще был горячий, но не обжигающий. Я сделала глоток, и тепло прокатилось по горлу, согрело желудок и отдалось эхом мурашек по телу.

– Уверена, что Фос тебя не задел?

– Нет, нет. Все нормально. Что с Графом?

– Он жив.

И тут, несмотря на неважное освещение, я вижу, как она прячет глаза.

– Ирма, что с Графом? – спросила я, понимая, что дело плохо. Знать бы – насколько? И тут вижу, что все ОЧЕНЬ плохо, потому как Ирма на грани истерики. Она не в силах скрывать слезы, лишь отчаянно машет головой, закрывая лицо руками, словно сама не желает слышать то, что нужно сказать.

– Ну, говори же.

Но говорить она не может – слезы душат ее, не давая сказать ни словечка.

– Где он?

Ирма подняла на меня глаза, полные слез и на какое-то мгновенье я вижу в них сомнение. Но оно мгновенно сменяется решимостью, и она говорит: "Идем".

Бесконечные коридоры и двери замелькали перед нами. Я не помнила точной дороги, но сомнений быть не могло – мы шли к кабинету Графа. Всю дорогу я проклинала себя за ночную вылазку, которая обошлась так дорого. Да только платить по счету приходится Графу и всем тем, кто любит и нуждается в нем, а значит, всем жителям замка. Мне было горько и стыдно. Я боялась осуждающих взглядов и гневных проклятий, но больше всего я боялась такой реакции, как у Ирмы – ни тени упрека, ни слова, ни жеста, и даже строго взгляда, красноречиво говорящего, что все, что произошло с ее хозяином – моя вина. Ничего. Только тихие, горькие слезы, от которых душу выворачивает наизнанку. Мне было так тошно, что я не поднимала глаз. Наверное, со стороны могло показаться, что Ирма ведет меня не к больному, а на смертную казнь. Отчасти так и было, потому как сложно предсказать реакцию свиты, оставшейся без любимого короля. А уж о том, как поведет себя Амалия, я даже подумать боюсь.

К тому моменту, как мы подошли к дверям кабинета, я была чуть теплее трупа, с мокрыми от пота руками и белыми губами, на бескровном, как мел, лице остались лишь глаза побитой собаки. Наконец, Ирма взялась за массивную ручку и потянула на себя, и пока двери впускали нас в окутанную полумраком и согретую камином комнату, все мое нутро сжалось до размера яблока. Очень холодного и тяжелого.

В комнате никого не было. К своему стыду, я испытала облегчение, ненавидя себя за трусость еще сильнее. Но где же все?

Ирма не стала ждать, пока я приду в себя, а по-хозяйски уверенно пошла к кушетке, широкая и высокая спинка которой закрывала от меня лежащего на ней человека. Но не нужно было быть гением, чтобы догадаться, что нигде больше в целом мире Граф не пожелал бы быть. Рядом с кушеткой стоял невысокий табурет, а на нем тазик с непонятного цвета жидкостью. И только теперь, когда я увидела этот таз, я почувствовала выразительный запах, висевший в воздухе. Сложно его описать, так как ни на что мне знакомое он не похож, но аромат был терпким, травянистым и довольно приятным, хоть и резким. От него странно вязало во рту.

Ирма взяла кусок чистой ткани, которая была аккуратно сложена рядом, и запустила руки в таз, полностью смачивая тряпку. Ткань стала ярко-красной, и это окончательно сбило меня с толку относительно происхождения этой жидкости. Но, чем бы она ни была, она была нужна, чтобы помочь человеку на кушетке, а это – главное. Она достала ткань и, отжав совсем слегка, занесла над кушеткой, где ее скрыла от моего взгляда пресловутая спинка. По моему личному опыту все, что лечит, должно приносить боль, так уж устроен мир, но человек на кушетке не произнес ни слова, ни звука, ничем не выдавая свою боль. Эта гробовая тишина и заставила меня сдвинуться с места. Осторожно, нерешительно, я обошла кушетку. Сначала, я увидела лишь ноги и тело до пояса, остальное скрывалось за спиной Ирмы, усевшейся на край кушетки. Ирма обтирала лицо мягкими движениями, но при этом Граф лежал молча и неподвижно. Я не слышала даже его дыхания в звенящей тишине комнаты, изредка нарушаемой потрескиваньем поленьев в камине. Я сделала еще два шага и сдавленно ахнула, закрывая рот руками.

Ирма обернулась и посмотрела на меня:

– Ты как?

– Нормально. – выдавила из себя я, стараясь не показывать, что вот-вот упаду в обморок.

Ирма на мою напускную храбрость не купилась, но сделала вид, что поверила и не заметила, как затряслись мои пальцы.

А я ведь готовила себя, я сгущала краски и рисовала в воображении жуткие картины, но теперь… Я смотрела на него и понимала, что оказалась абсолютно не готова.

Белое, неестественно матовое лицо было спокойно, казалось, потеряло внутренний свет, и почти погасло, замерев в одном мгновении от смерти. Неподвижное, оно не застыло в гримасе боли, а по-прежнему было прекрасно. Правильные черты, манящий контур губ и волны темных волос, еще сильнее подчеркивающих бескровность лица. Было непонятно, спит он или без сознания, но красивое лицо было безмятежным и если тело и испытывало жуткую боль, то оно никак её не выдавало. И на фоне этого умиротворенного, снежно-белого лица, совершенно неуместно, абсолютно неестественно, словно плохо наложенный грим, и оттого еще более ужасно, горели багрово-красным три глубокие, рваные борозды. По левой щеке, шее и правой части груди тянулись параллельно друг другу линии разодранной плоти. Края были неровными, словно вспаханная плугом земля и оттого казались нереальными – не может человек с такими ранами выжить и уж тем более, спокойно лежать. Удар пришелся по касательной. Это было понятно по тому , как тонкие линии на щеке обрывались под подбородком, снова появляясь на шее, резко переходя в широкие и глубокие – на груди, оставляя лишь тонкий серп на правом боку. Глядя на грудь Графа я увидела, как он дышит – редко, слабо, еле заметно. Но самым ужасным и странным было то, что рана выглядела свежей. Она не затягивалась, кровь не сгущалась и не закрывала ее – ни одного признака начинающегося заживления, словно ее сделали минуту назад.

Я попыталась спросить у Ирмы, почему рана не зарастает, почему то тут, то там тонкой змейкой сбегает кровь, и почему он до сих пор не перевязан, но слова застряли в горле. Я лишь стояла, тяжело дыша, и цеплялась за реальность, как за улетающий от меня воздушный шар. В один момент все происходящее показалось мне фальшью, плохой игрой, дешевой постановкой, в которой я, по какому-то странному стечению обстоятельств, принимаю участие. Кирпичные стены – тонкий картон, плохо прокрашенный и мерзко освещенный, костюмы, огонь в печи и этот нелепый, уродливый грим – все это – фасад чего-то, в реальности не существующего, и сейчас самое время проснуться или услышать громкое и недовольное "Стоп! Снято", и смахнуть с себя ужас, прилипший ко мне, как уличная грязь. Ирма промокала лицо Графа тряпкой молча и уже без слез. Мне хотелось закричать ей: "Ирма! Ирма! Посмотри, ну ПОСМОТРИ же на меня!". Мне хотелось впустить ее внутрь себя и показать ад, полыхающий в моей душе. Мне отчаянно хотелось, чтобы она знала – я не просто стою и молчу, ИРМА, Я ГОРЮ! Мне дико больно, и я знаю, ты никогда не скажешь мне этого, но ЭТО Я ВО ВСЕМ ВИНОВАТА! Но она, конечно же, ничего не говорила, а я не смела раскрыть рта. Я смотрела на то, как Ирма промокает рану, и даже не отдавала себе отчета в том, что вижу, как странно ведет себя порез под красной тканью. Видела, но не понимала, как рваные края сходятся вместе, кровь перестает течь, а вывороченная наружу плоть прячется под белой, бумажной кожей. Я смотрела на это, как на фильм, который просто мелькает разноцветными картинками, совершенно не понимая, о чем он, и думая совершенно о другом, но потом меня внезапно пронзает.

– Ирма, она затягивается… Рана заживает.

– Да, да… Это временно, солнышко. На несколько часов. Фос оставляет раны, которые не так-то просто победить. Временно можно сдержать его магию, но потом рана откроется снова, словно и не заживала никогда.

В это время дверь кабинета неслышно отворилась, и в комнату вошел Косой. Он поднял на меня быстрый взгляд и снова уткнулся в книгу, которую нес. Я уже видела ее. Вблизи книга заклинаний казалась менее загадочной и куда сильнее потрепанной временем. Косой не удивился моему присутствию, очевидно, считая это само собой разумеющимся, и ничем не выдал своих эмоций, какими бы они ни были. Он прохромал мимо меня и с трудом уселся на пол перед камином. Не отрывая взгляда от книги, он сказал негромко, но в зловещей тишине было прекрасно слышно каждое его слово.

– Все, как я говорил. Трижды проверил. Есть все, кроме, естественно, слезы водяного. Заклинание сложное, но в целом я уверен, что справлюсь. Осталось решить, как добыть слезу.

– Отправить бабуинов – и дело с концом. Тут и думать нечего, – тихо сказала Ирма, которая аккуратно сложила использованный лоскуток ткани на край табурета и теперь развернулась к нам.

– Бабуинов? Ты соображаешь, что говоришь? Это как полоть сорняки атомной бомбой. Эффектно, конечно, но толку никакого. Они водяного до смерти замучают, но слезы так и не добьются.

– Да, верно… Но! Если дать им четкие указания? Они, конечно, безголовые, но приказы выполнять умеют.

– Ты, похоже, совсем забыла про историю с синими лисами.

– Ой, не напоминай.

– Нужен кто-то другой. Ваньку отправим?

– Да как же он пойдет, со сломанной ногой?

– Заклинание скрытой боли.

– Да побойся Бога!

– Ладно. Тогда мы могли бы отправить Римму. Она сильная, ни одному мужику не уступит.

– У Риммы – дети. Уж лучше я сама.

– Дорогая моя, с твоей кормой ты, боюсь, наверх не всплывешь.

– Хам бесстыжий.

– Я пойду. – вмешалась я. – Скажите куда идти. Я все сделаю.

Ирма охнула и разразилась: – Сумасшедшая девчонка! Не знает куда, а просится.

Косой ничего не сказал, а лишь посмотрел на меня. Но в его взгляде я не увидела ничего, что говорило бы о том, что я сказала что-то совершенно смешное и невыполнимое. Он отвел глаза, а я так и не поняла, значило это "да" или "нет". Я стояла и ждала. Ждала, что эти двое, наконец-то, выскажут мне все, что думают. Но они не произносили ни звука. Ирма засмотрелась на огонь, и взгляд ее стал отрешенным, а Косой, увидев, что тема исчерпана, снова полез в книгу с заклинаниями. И тогда не выдержала я:

– Да что же вы молчите? Почему ничего не скажете мне? Господи, ну это же невыносимо – это ваше молчание! Лучше уж накричите, чем Ваша смиренная тихая скорбь, она наизнанку выворачивает. Так нельзя… – зарыдала я, уже не в силах сдерживать своей истерики. Слезы – горячие, обжигающие катились по щекам, а слова рвались наружу, и я никак не могла их унять. Я вытирала слезы ладонями и сотрясалась в плаче. А потом тихий и жесткий голос Косого произнес.

– Ну, во-первых, сейчас уже нет смысла.

– Кричать?

– Лить слезы. Орать – занятие бессмысленное, в принципе, – говорил он настолько жестко, что моя истерика остановилась на полном ходу. Я подняла на него красные от слез глаза. Он смотрел на меня прямо и спокойно. В его взгляде было спокойствие, граничащее с жестокостью, и если бы мы не были на одной стороне, я подумала бы, что так смотрят на самого презренного врага, того, кто не достоин даже жалости и вызывает лишь стойкое отвращение. Я не понимала, как интерпретировать его взгляд, и это окончательно заставило меня прикусить язык. Увидев, что я перестала рыдать, он продолжил, понизив голос до еле различимого, но все же в тишине комнаты я слышала каждое слово ясно и отчетливо.

– Я знаю, зачем тебе нужен скандал. Тебе кажется, что если тебя отругали, как девчонку, наказали, наговорили гадостей, то вроде как мы квиты, и это снимает с тебя вину, дает право закрыть рот твоей совести, которая так мучает тебя.

Я удивленно раскрыла рот, чтобы узнать, откуда ему известно об угрызениях совести, как он продолжил.

– Да, да. Поверь, это так же очевидно, как и то, что на дворе ночь. Так вот я спешу тебя огорчить – истерика, какой бы обоснованной она ни была, еще никогда ни с кого не снимала ответственности за содеянное. Ты ушла из замка, ни с кем не посоветовавшись! Даже секунды не подумала о тех, кто будет волноваться за тебя. Ирма тебе это не скажет, но ее чуть удар не хватил, когда мы поняли, что в замке тебя нет.

Я молча кивнула, чувствуя, как жар стыда заливает мое лицо.

– Ладно, Косой, перестань, – вмешалась Ирма. – Хватит с девчонки и этого.

Косой бросил быстрый взгляд на Ирму, а затем уткнулся в книгу. Сказать мне было нечего, и я просто молчала, давясь жалостью к себе и заставляя свое уязвленное эго занять свое положенное место и заткнуться. Звенящую тишину нарушила Ирма.

– Нам нужно решить, что делать со слезой.

– Лучше всего будет пойти мне. С рассветом выйду и постараюсь управиться до заката. Авось, Фос утихомирится. – сказал Косой.

– Не утихомирится, и ты это знаешь. – с горечью сказала Ирма. – Ты единственный, кто сдерживает его натиск, без тебя тут все обречены. – Ирма злилась. – Знает, зверюга. Чувствует, что Граф обессилен, вот и рвется…

– Я пойду! – сказала я.

Они переглянулись. Не было в их взгляде ни облегчения, ни радости, лишь безнадега, помноженная на необходимость. Больше идти было некому, мы все это прекрасно понимали. Нужно лишь, чтобы кто-то признался в этом во всеуслышание.

– Садись. – Косой кивнул на пол напротив себя – Я объясню.

– Поторопиться бы. Действовать надо! – сказала я.

– Ты уже надействовала тут… Не разгребешь. – пробурчал Косой. – К тому же, пока не рассветет, из замка тебе не выбраться. Порошок тот был последним. Нет больше.

– Но Граф – он же…

– Мы помогаем Графу, чем можем, а если Фос таки доберется до тебя, станет хуже, чем есть сейчас. А сейчас уже хуже некуда. Ему не становится лучше, но и хуже тоже не станет. Он так и будет в этом состоянии, пока не изготовим противоядие от колдовства Фоса.

Я посмотрела на бледное лицо Графа. За все время, что мы сидели здесь, он ни разу не пошевелился, не издал не единого звука, и мне все отчетливее казалось, что он почти не дышит. Сейчас он больше напоминал прекрасную статую, изуродованную вандалами, чем живого человека. Признаюсь, после истории с ушами я, конечно, много раз желала ему недоброго, но сейчас смотреть на него, такого покорного и тихого, было выше моих сил. Наверное, поэтому я так торопилась – мне отчаянно хотелось сбежать, чтобы не видеть его таким, хотелось вернуть все на круги своя. Я уселась на пол, а Ирма поднялась.

– Пойду, принесу чаю, – сказала она и вышла из комнаты. Как только дверь за ней закрылась, Косой повернулся ко мне и тихо сказал.

– На самом деле времени у нас не так много. Он молод и силен и лишь поэтому еще не отправился к праотцам, но силы его истощаются. Я ничего не говорю Ирме, она и так держится с трудом. И тебе не советую. Странно, но чем слабее становится Граф, тем злее, тем сильнее становится Фос. С того момента, как ты появилась в замке, он с легкостью отражает все наши попытки борьбы с ним. Я никогда не видел его таким сильным, таким яростным.

– Хочешь сказать, я виновата в этом?

– Хочу сказать, ты как-то влияешь на него. Знать бы – как… Единственная причина, почему он до сих пор не ворвался сюда – заклинание купола, которое я держу. Именно поэтому я не могу покинуть замок. Но я не такой сильный, как Граф, долго мне не выдержать, а потому очень прошу тебя не терять времени даром. Есть древний рецепт, и, как я уже говорил, для него необходима слеза водяного. На севере есть озеро. В этом озере живет водяной. Нам нужна его слеза.

– Хорошо. И как мне добыть ее?

– К сожалению, самый надежный способ стар, как мир, но крайне неприятен для вас обоих.

Косой достал из-за пазухи складной нож. Лезвие раскрылось, светясь в отблесках огня тонким серебряным лучом. Он протянул его мне. Я послушно взяла, ощутив тяжесть металла в своих ладонях. Я подняла на Косого глаза.

– Нет, нет, убивать никого не нужно, – быстро сказал он. – Поэтому мы и не хотим отправлять никого из охраны. Нужно причинить боль, только и всего. (Только и всего!?) Небольшой, но ощутимый укол. Поняла?

Я смотрела не Косого и не могла поверить, что он говорит о боли так просто, так равнодушно. Всего лишь ткнуть живое существо ножом и ждать, пока оно зарыдает от боли? Косой ответил на мой немой вопрос так же быстро, словно я задала его вслух.

– Не смотри на меня так, – сказал он холодно. – Мне не по душе этот план, но другого у нас нет. Когда приходится выбирать из двух зол, люди всегда выбирают того, кто осмелится озвучить то, что сами они сказать не в состоянии. А потом? Они делают из него козла отпущения, вешая на него ярлык тирана, но в душе искренне радуясь, что этот "кто-то" – не они сами. Самому мерзко от того, что говорю, но если выбирать между жизнью Графа и небольшим порезом, который зарастет и не оставит после себя следа, я выберу Графа. Я хочу, чтобы Граф жил. А ты?

Глава 8. Чудовище

Я стояла совсем рядом с кромкой озера. От воды меня отделяло полшага. Прозрачная, она словно жидкий хрусталь, отражала на своих гранях утреннее солнце. Каменистый пологий берег плавно переходит в мелководье, создавая ощущение очень мелкого озера. Но пусть Вас не обманывают кристально чистая вода и камни, россыпь гальки, где до любого камня рукой подать. На самом деле, озеро бездонно, и в недрах его голодной пасти скрывается чудовище.

Я поежилась при одной только мысли о том, зачем я пришла сюда. Нож непомерной тяжестью лежал в руке, оттягивая ее, и вызывая жгучее желание выбросить его. Вдали ударил гром. Я подняла голову и стала смотреть, как прозрачное голубое небо затягивает сине-серыми тучами. Их было так много, и ползли они так быстро. "Сейчас хлынет" – подумала я.

Озеро, со всех сторон окруженное плотной стеной леса, почти не продувалось ветром, и лишь легкая рябь бежала по водной глади, размывая отраженную в ней надвигающуюся стихию. Мне стало холодно от одной только мысли о том, какой ветер сейчас бушует над вершинами деревьев. Здесь, в низине, было тепло, и даже влажность от озера не была промозглой.

Я ждала, пока подействует микстура, которую мне дал Косой. Прошло всего пять минут. Он сказал, что действует она быстро. Сделав пару шагов, я оказалась по щиколотку в воде. Она была теплой. Стояла звенящая тишина. Небо над головой быстро становилось серым и грозило разразиться ливнем в любую секунду. Я и природа – мы обе застыли в ожидании того, что вот-вот должно произойти. И оно не заставило себя долго ждать.

В тот момент, когда первая крупная тяжелая капля, разбилась о мой нос, я поняла, что дышу часто и не глубоко. Воздух стал вязким, как кисель, и каждый последующий вдох давался все труднее. "Как только почувствуешь, что задыхаешься – сразу ныряй и глубоко вдохни. Страшно, но чем быстрее сделаешь это, тем лучше" – говорил мне Косой, вручая крохотный красный флакон. Посмотрела бы я, как смело ОН пошел бы топиться. Я уже зашла по пояс в воду и тщетно уговаривала себя, что мне всего – то и нужно, что нырнуть и сделать резкий вдох – просто пережить этот кошмар, ставший явью, но страх не давал мне даже согнуть колени. Воздух почти не попадал в легкие, и голова моя пошла кругом. Тело отказывалось мне подчиняться, ведь всю свою жизнь оно дышало воздухом и теперь отказывалось верить, что может быть как-то иначе. Дождь обрушился резко и сильно. Капли, крупные и тяжелые, хлестали меня по лицу и груди, а я ловила ртом воздух, который застревал где-то в горле. Руки затряслись, все вокруг стало вращаться, и я потеряла сознание.

Открыв глаза, я увидела перед собой водную гладь, кипящую от дождя, и подумала, что, наверное, так же чувствовала себя Алиса, попав в Зазеркалье. За рябью воды бушевало небо, разливаясь серой лавой, сколько хватало глаз. Я дышала часто и глубоко, чувствуя, как унимается дрожь в руках и ногах, глядя, как прямо перед моими глазами проплывает стайка мальков. Я услышала слабый гул в ушах и кожей почувствовала едва уловимые колебания воды, ее волнения, еле ощутимые течения. Я приподнялась на локтях и оглянулась. Вокруг меня простиралось мелководье, на которое я еще совсем недавно смотрела сверху, и лишь десяток сантиметров отделяют мою макушку от поверхности воды. В паре метров от моих ног мелководье резко обрывалось. Я перевернулась на живот, подползла к краю и заглянула. От изумления я раскрыла рот. Все озеро оказалось огромной карстовой воронкой. Идеально круглой трубой диаметром около километра она уходила глубоко вниз. Дно ее скрывалось где-то в темноте. Эта темнота смотрела на меня с вызовом, спрашивая, рискну ли я, решусь ли спуститься. Я вглядывалась, силясь увидеть там, внизу, хоть что-нибудь, но темнота там словно становилась жидкой и концентрированной, заливая собой каждую щелочку. Если слишком долго смотреть туда, никогда не решишься спуститься вниз. А потому, не дожидаясь момента, когда трусость моя возьмёт верх, я оттолкнулась и полетела.

Я медленно падала вниз, удивляясь, как глубоко проникает свет – там, где, мне казалось, уже должна наступить непроглядная мгла, я совершенно отчетливо видела каменистые стены, местами покрытыми илом и цветными водорослями. Свет проникал сюда еще многие метры. Не знаю, сколько я спускалась – километр или десять, но вскоре тьма все же сомкнулась над моей головой. Она смешала все ориентиры, и теперь я с трудом понимала, где – верх, где – низ, и я уже сомневалась, падаю я или поднимаюсь. Удивительно, но страшно мне не было – непонятно, непривычно и напоминало скорее сон, чем реальность, но не страшно, даже несмотря на то, что я понятия не имела, что ждет меня там, внизу. Неожиданно ноги мои уперлись в мягкий песок. Первое, о чем я подумала, что в воде, как и на земле, в разных местах дышится по-разному. Здесь дышать было легче, словно вода сама входила в твои легкие. Наверху множество слабых запахов, перемешиваясь, сливались в невесомый коктейль. Здесь не пахло ничем, кроме… Странно, но здесь, под толщей воды, на дне, витал еле уловимый запах сирени! Не так ярко и не так приторно, как наверху, скорее – легкий шлейф, искаженный водой, но от этого еще более загадочный и удивительно приятный. Неужели на дне самого загадочного озера на свете растет сирень? Разглядеть бы хоть что-нибудь. Но я не видела даже своего собственного тела. Я ждала, думала, что глаза привыкнут к темноте, и я разгляжу хотя бы контуры, но спустя пять, десять минут ничего не менялось. Я не могла сдвинуться с места, потому просто не знала, что вокруг меня, но ощущение мягкого теплого песка под ногами почему-то давало невероятное спокойствие. Наверное, так чувствует себя ребенок в утробе матери. А потом меня заполнило странное чувство пустоты и апатии. Странным оно было потому, что я совершенно точно знала, что хоть одно чудовище здесь есть, не говоря уже о хищниках поменьше. Так почему я не боюсь? Пустота внутри меня разрасталась, словно я превращалась в огромную водоросль, которая подчиняется легкому течению воды. Я закрыла глаза, все равно толку от них сейчас никакого, и просто повисла, подчиняясь воде. А в следующий миг все изменилось.

Невероятным образом все мои чувства перемешались, переплелись, а затем, разъединившись, заняли новый порядок. Это было настолько восхитительно, что я с замиранием сердца следила за происходящим во мне чудом. Зрение здесь было не нужно, и оно просто выключилось. Зато с кожей стало твориться нечто невероятное – она стала слишком чувствительной. С каждой секундой, с каждым новым вздохом она все сильнее, все тоньше чувствовала малейшее движение воды, перемену тепла – я поняла, что вода здесь неоднородна, и теплые течения перемешиваются с холодными. Но то, что случилось дальше, было еще удивительнее. Моя кожа начала чувствовать… запахи. И не только запахи, но и вкусы. Я чувствовала, как в воде перемешиваются все ее химические составляющие, вплоть до мельчайших молекул. Соли, металлы, органические вещества – все это стало таким очевидным, что я с легкостью могла бы расписать всю химическую составляющую этой воды до сотых грана. Мозг мой взрывался от переполнявших меня ощущений. В следующее мгновенье я ощутила легкие электрические разряды, прокатывающиеся по моей коже на плече, на шее, на колене, левой пятке, кончику носа, словно миллиарды крошечных иголочек нежно щекотали меня. Я улыбнулась, потому что поняла – я чувствую проплывающих мимо меня рыбок, ракообразных и прочую мелкую живность. А потом случилось совершенно невероятное – сердце, которое билось спокойно и размеренно, сделав очередной удар, испустило слабый импульс. Крошечную взрывную волну, которую я почувствовала, а в следующую секунду, она вернулась ко мне, и мир вспыхнул вокруг меня, обретая очертания. На сотую долю секунды я увидела песок под ногами. Затем снова тьма. Еще удар – слабый узор, окружавших меня стен, и снова темно. "Да это же эхо-локация!" – подумала я, и пружина восторга распрямилась во мне, взвинчивая пульс. Сердце бешено зашлось, и мир расцвёл вокруг меня, обретая четкость. Ясно, как днем, я видела песчаное дно под своими ногами с редкой россыпью мелких и крупных камней, каменную трубу стен, уходящих далеко вверх. Я подняла голову и попыталась увидеть там хоть что-то, но теперь верх оказался бесконечной бездной, теряющейся где-то далеко в черноте. Теперь низ был вверху. Я прекрасно знала, что там, на поверхности, солнце и тепло, но мне туда совершенно не хотелось. Я слилась с водой, став частью подводного мира, и мне это нравилось. Я огляделась и увидела расщелину справа от себя, оттолкнулась, и вода подхватила меня, сделав легкой и невесомой, поведя за собой.

Поначалу довольно узкая, расщелина становилась шире, открывая передо мной просторный коридор, извивающийся, словно водяная змея. Я плыла по нему, чувствуя, что вода держит меня так же крепко, как земля. Вода заполняла меня – каждую клеточку, становясь электрическим импульсом, превращаясь в мысли и действия внутри меня. Я не сопротивлялась этому. Я наслаждалась этим.

Я наблюдала, как каменный потолок плавно перетекает в стены, а стены – в пол, и так по кругу, и чем дольше я плыла сквозь это каменное великолепие, тем более естественным мне казалось то, что я вижу на триста шестьдесят градусов одновременно. Словно какой-то проектор передавал картинку прямо в мою голову, да так, что я видела АБСОЛЮТНО ВСЕ, что окружало меня – спереди, сзади, справа, слева, сверху снизу и по диагонали одновременно. Ни одна крохотная деталь не укрывалась от меня. Словно так было всегда, настолько естественным это казалось моему телу. Восторг переполнял меня, заставляя забыть обо всем, и я просто отдалась течению воды.

Меня взбудоражил мощный электрический разряд. Импульс невероятной силы вырвал меня из нирваны, заставив вспомнить– кто я и зачем я здесь. Разряд такой силы мог принадлежать лишь очень большому животному, и я поняла, что тот, кого я ищу, совсем близко. Я чувствовала, как он огромен и силен, а еще я ощущала, как сильно отличается его жизненная энергия – от моей. Не знаю, как это объяснить, но когда ты весь превращаешься в ощущения, это становится очевидным. Это была энергия зверя.

Длинный коридор закончился, и я оказалась внутри огромного каменного купола. Исполинская пещера полусферой раскинулась передо мной. И тут я увидела его. Он ждал меня. Как и я, он чувствовал мое приближение. Гигантское, оно напоминало саламандру размером с двухэтажный особняк. У него были огромные глаза и длинный хвост. Не знаю, есть ли у саламандры зубы, но у этого зверя было два ряда длинных, острых зубов, плотно смыкающихся друг с другом. А вот чего я не ожидала, так это густой, длинной шерсти, которая слабо переливалась от малейшего движения воды. Странно, но отчасти он казался похожим, скорее, на огромного кота, чем на ящерицу, правда без ушей и носа. Он смотрел на меня, не моргая, и не отрывая взгляда двух огромных глаз. Я зависла у входа в пещеру, не смея пошевелиться. Мы застыли в ожидании, разглядывая друг друга. Животное дышало редко и глубоко. Его огромные бока понимались и опускались в такт глухому стуку его сердца. Оно пыталось прощупать меня, прочувствовать, чтобы понять, с чем я пришла, но по-видимому, ничего, кроме восторженного страха, не ощущало. Я же, рассматривая его, все больше поддавалась растущему внутри меня любопытству, смешавшемуся с благоговейным трепетом. У него были перепончатые лапы с пятью пальцами, заканчивающиеся острыми когтями. Этот зверь – определенно, хищник, но как и все, кто находится на вершине пищевой цепи, не лишен благородной медлительности. Он знал, что сильнее меня, так же как и любой другой твари в этом озере, поэтому он просто наблюдал за мной.

И надо же было мне именно в этот момент выронить нож. Тяжелый, он медленно спланировал, упав на белое песчаное дно пещеры. Вот тут – то животное и показало, насколько обманчиво его ленивое спокойствие. Резко сорвавшись с места, оно с проворством, которое трудно было ожидать от такого огромного зверя, бросилось на меня, недвусмысленно обнажив острые зубы. Тело мое среагировало быстрее, чем голова, и я, абсолютно инстинктивно, нырнула вниз, прижимаясь к песчаному дну. Водяной пролетел в нескольких сантиметрах от моей макушки. Следовавший за ним водяной поток подхватил меня, оторвав от дна, и потащил. Кувыркаясь через голову, я отчаянно пыталась остановить свое тело, но меня остановила стена. Удар был внезапный и сильный. Перед глазами поплыли черные круги, а дыхание сбилось, заполняя всю мою голову звуком из последних сил работающих легких. Не знаю – как, но я удержала свое сознание, и когда рассеялась черная пелена перед глазами, я увидела, как чудовище, грациозно разворачиваясь, заходит на второй круг. Сейчас оно убьёт меня. И вдруг я сделала то, чего совсем от себя не ожидала.

– СТОЙ! – заорала я что было сил, поднимая руки над головой. Мои раскрытые ладони, повернутые к нему, были моими белыми флагами. Звук моего голоса разлетелся по всей пещере и звучал удивительно – словно из-под подушки, но при этом очень громко. Чудовище, резко изогнув тело и хвост, остановилось на всем ходу, обдав меня волной, которая чуть не припечатала меня к стене снова. Он подплыл ко мне совсем близко, а его огромная голова опустилась ко мне. Он приблизил морду, и сердце мое зашлось, отчего каждая линия его головы стала такой отчетливой, словно я смотрела на него в солнечный, безоблачный полдень. Каждый волосок не его морде, зубы – словно кинжалы, а главное – бездонные глаза, словно два огромных колодца, в которых не было ни радужки, ни зрачков. Только бесконечная темнота, уходящая куда-то очень глубоко. Он шумно выдохнул.

– Ты боишься, – констатировал он без единой эмоции в голосе.

Настала моя очередь удивляться. Я совершенно не ожидала, что животное это настолько разумно, что разговаривает.

– Боюсь, – кивнула я. Скрывать очевидное нет смысла, равно как и говорить это вслух, но что-то нужно было сказать.

– Ты – ничтожное, трусливое существо, как и все те, кто приходил сюда до тебя, – голос его был до невыносимости низким и больно вибрировал по барабанным перепонкам, отчего где-то глубоко в моей голове, все резонировало в такт его словам. – Вы приходите ко мне с оружием в руках и страхом в сердце, но все же надеетесь подчинить меня себе.

– Я не хочу.

– Не хочешь чего?

– Подчинять.

– Я знаю, зачем ты пришла, – крикнул он, и на мгновенье мне показалось, что голова моя вот-вот взорвется. Тут он развернулся, медленно и величественно, и поплыл туда, где лежал до того, как я пришла. Странно, но движения его не имели ничего общего с кошкой или ящерицей. Все его существо в движении напоминало акулу. Хищно, элегантно, но немного сонно. Когда оно улеглось, я услышала, как оно тихо говорит мне.

– Я не дам тебе того, что ты хочешь. Сама ты это взять не сможешь. Уходи.

Он зевнул, закрыл глаза, а потом обернулся собственным хвостом, совершенно так же, как делают все домашние коты. Такой огромный пушистый кот, который только что чуть не сожрал меня. А теперь он лег и, кажется, уснул.

Я застыла на месте, не зная, что мне делать. Действительно, что я могу? Крошечная, я слабее, медленнее и, похоже, намного глупее, чем он. Ко мне медленно начинало подбираться отчаянье. Ведь когда противник борется, есть шанс, хоть и мизерный, выиграть, но когда он уходит, не боясь повернуться к тебе спиной – ты однозначно проиграл. И вот теперь мне оставалось лишь развернуться и отправиться в замок с пустыми руками. Но этого сделать я не смогу. Я вспомнила глаза Ирмы, тоскливые и смиренные. Нет, в замок ни с чем я ни за что не пойду.

– Послушайте, – тихо заблеяла я, подозревая, что чудовище уже успело прикорнуть. Собрав последнюю смелость в кулак, я заговорила громче. – Я предлагаю обмен.

Животное приоткрыло один глаз, выглянув из-за своего пушистого хвоста. – Обмен? – в голосе его звучало удивление. – И чем же мы будем меняться?

– Желаниями.

– Как это?

– Ну, что мне нужно, мы оба знаем. А чего бы хотели вы? Ты… Хм… Ну, в общем, у каждого есть желания.

Зверь шумно выдохнул, и это сильно напоминало снисходительный смешок.

– Насекомое… Возвращайся туда, откуда пришло, – сказал он и снова спрятался.

– Я серьезно. Вы сказали, что все, кто приходил, хотели обидеть. Я предлагаю иное. Я хочу дать Вам то, что сами вы получить не в состоянии.

– Ничтожное двуногое, как ты можешь дать то, что даже я сделать не могу?

– Не смотрите на мой рост и слабость. Иногда трус, когда очень нужно, становится отважным. Тем более, вы ничего не теряете. Ну же! Я смогу!

Я замолчала. Молчал и зверь. То ли он думал, то ли уснул. Удивительно, но мне мои слова казались убедительными настолько, что на мгновение я и сама поверила в то, что говорю. Слова застыли между нами, и только одному чудовищу было известно, о чем оно думает.

– Если у меня ничего не выйдет, я просто уйду, как вы и хотели. Но если у меня получиться…

Зверь открыл один глаз, затем второй. Он долго рассматривал на меня, не говоря ни слова, лишь огромные бока поднимались и опускались, а когда заговорил, вибрация снова больно ударила меня по барабанным перепонкам.

***

Одежда на мне все еще была мокрой и неприятно липла к телу. Наверное, нужно было раздеться и оставить платье на берегу, но как-то не хотелось являться к королю подводного мира в чем мать родила. К тому моменту, как я выбралась из озера, уже стемнело, и полная луна висела над головой. Мне уже начинало казаться, что я заблудилась, как над верхушками деревьев показалось острие горы, от которой до поляны рукой подать. Я прибавила шагу. Наконец, добравшись до водопада, я отдышалась. Найдя Великую Волшебницу, благо, теперь это было нетрудно, я подбежала к ней, упала на колени и заговорила громко, как могла.

– Великая, мне нужна Ваша помощь. Срочно!

Я ждала. Камень молчал.

– Але! Слышите меня?

Тишина. Мне никто не отвечал. Еще несколько раз я звала Волшебницу, но камень оставался беззвучным, словно это был просто камень и ничего больше. Я начала сомневаться, а не перепутала ли я ее. Да нет же, это именно тот камень, что был мне нужен. Прошли долгие две минуты, в течение которых мне приходили в голову разные мысли – одна другой краше. Но больше всех меня пугала та, в которой я очень явственно представляла себе, как сразу после моего ухода Великой вздумалось сменить физическую оболочку, и теперь она беззаботно строила плотину (почему бы и нет?) на ближайшей реке. И теперь мне ни за что не отыскать одно единственного, нужного мне, бобра среди сотен точно таких же, ничуть не бобрее, чем все остальные.

– Ну, помогите…

– Бога ради! Кто там горло дерет? А… Опять ты?

– Слава Богу! Как хорошо, что Вы не бобер.

– Бобер? С чего бы…

– Я звала Вас, Вы не отвечали. Я страшно испугалась, что вы…

– Я спала вообще-то! Ночь на дворе.

– А… Хм… Камни спят?

– А что еще делать, лежа без движения на одном месте? Спать, конечно.

– Ну… Да. Наверное… Да не важно. Выручайте! Умоляю Вас…

– Да перестань ты тарахтеть. Успокойся и объясни, что нужно.

Я, как могла подробно, но быстро, рассказала ей о Водяном, о том, как он чуть не слопал меня, и том, что мы заключили сделку.

– И чего он хочет?

– Вы не поверите, но, оказывается, подводное чудовище больше всего на свете хочет увидеть рассвет! – я сделала паузу для фанфар, но восторгов и умиления так и не последовало. – Но подняться на поверхность оно не может, потому как…

– Да поняла я.

– Правда? Я вот не сразу…

– Не сразу поняла, что ему нечем дышать? – она сказала это таким голосом, что без труда угадывалось между строк, что я – девушка не самого светлого ума.

– Да не сразу. Между прочим я не знаю, что умеют Водяные, а что – нет. – сказала я обиженно. – Ну, не суть. Вы поможете мне? Может, есть какая-нибудь травка, или ягода, ну или обряд какой-нибудь. Сплясать на восходящую луну или, может, потрясти задом против часовой стрелки над муравейником… – я болтала безумолку, лишь бы она не успела вставить что-то вроде "Зачем мне это?", или "С чего это я буду помогать тебе?", но к моему удивлению, когда словестный запас мой полностью истощился, она лишь сказала.

– Ничего особенного. Простое заклинание. Невелико колдовство.

– Так Вы поможете?

– Отчего нет?

Вот уж воистину, странная дама! То уговариваешь ее до мозолей на языке, то она сама рвется в бой, самоотверженно и безвозмездно. Но вслух я сказала лишь.

– Отлично! Что нужно делать?

– Что, Что? Отнести меня к нему.

Я кивнула и вцепилась в камень обеими руками. Но не тут – то было. То ли я такая щупленькая, то ли Великая Волшебница такая тяжелая, но у меня было впечатление, что я пытаюсь столкнуть с места плотно покушавшую беременную слониху. Я шипела сквозь зубы, упиралась ногами во все, что только было можно, и даже пробовала взять немыслимую задачу с разбега, но – тщетно. Не отвоевала и пары миллиметров. После десяти минут совершенно безрезультатных попыток, я обессилено шлепнулась на траву, поскуливая от боли в руках и спине.

– Может, – заговорила я, тяжело дыша. – Вы просто объясните мне все. Расскажете все, запишем дословно, а я повторю?

– Бесполезно. Это очень сложный и древний язык.

Я вспомнила витиеватые и трудновыговариваемые слова, которые Граф произносил во время заклинаний, и кивнула. Язык, непонятный даже на слух, на вкус, скорее всего, был бы просто непроизносимым. Мне такое в жизни не повторить.

– Что будем делать?

Великая молчала, и я подумала, что все-таки сложно общаться, не видя выражения лица собеседника. Правда, будь она бобром, вряд ли стало бы легче. Только я представила себе бобра, с задумчивым видом потирающего подбородок в позе мыслителя, как Великая прервала мои безумные фантазии.

– Ну что ж. Все остальные варианты гораздо сложнее, – сказала Великая, заканчивая одной ей известный внутренний монолог. – На этой поляне есть сосна. Она позади тебя. Вон та, видишь? Самая высокая. Да, да, она. Так вот, на самой ее верхушке есть прозрачная иголочка. Не смотри на меня так, я понимаю, что найти ее будет очень трудно, но поверь, когда найдешь – сразу поймешь, что это она. Она может преломлять лунный свет так, что получается нить – тонкая и очень прочная, но главное даже не это, а то, что она умеет делать невесомыми даже самые тяжелые объекты. То есть, с ее помощью ты легко можешь унести гору позади себя. Но гора – то нам не нужна, а вот меня она поднимет с легкостью, и ты сможешь перенести меня так же легко, как воздушный шарик.

Я оглянулась и посмотрела на дерево пятидесяти метров в высоту.

– Да, нелегко будет залезть туда.

– О, об этом можешь не переживать. Есть кое-какие ягоды…

– Вот о них можете не рассказывать.

Пожалуй, самым сложным было заставить себя съесть эти чертовы ягоды. Я никак не могла заставить себя положить их в рот, не говоря уже о том, чтобы прожевать и проглотить.

– Чего ты там застряла? – крикнула мне Великая, глядя на то, как я переминаюсь с ноги на ногу, рассматривая одну единственную ягодку на своей ладони. Я нарвала больше, штук десять, но помнится мне, тут с лихвой хватит и одной. Остальные лежали в кармане, завернутые в носовой платок. В этот раз некому было поймать меня и привязать за руку, и веревки под рукой не было тоже, поэтому у меня были все шансы отправиться в свободное плаванье на высоте нескольких тысяч километров. Понимая это, я намертво вцепилась в толстый ствол многовекового дерева.

– Чего тянешь? Трухнула что ли?

– Нет! – рявкнула я, чувствуя, как подгибаются колени.

– Ну так ешь эту несчастную ягоду!

– Великая, а как я буду назад возвращаться?

– Ты же говорила, все про них знаешь.

– Говорила.

– С черенками рвала?

Я посмотрела на ягоду, у которой был крохотный черенок, с маленьким листочком.

– Да.

– Черенок не выбрасывай. Он действует обратным образом.

– Серьезно?

– Нет, шутки шучу. Конечно, серьезно! Как бы я тебя отправляла наверх? Дилетанты… Лезь, давай!

Я положила ягоду в рот, а черенок в другой, свободный карман. Знакомый, волшебный вкус разлился во рту, аромат, дурманящий, пленительный заполнил нос, поднимаясь все выше, окрыляя, заполняя голову своим пряным, нежным облаком. Какие же вкусные эти ягоды! Интересно, а Влад тоже знал про черенки? Вот паршивец! Как же я соскучилась по нему…

Знакомая легкость оторвала меня от моих мыслей. Снова, как и в первый раз, первыми оторвались от земли ноги и зад. Интересно почему? Я потихоньку разжимала руки, все еще цепляясь за дерево, но уже свободно скользя вверх. Если вы помните свои полеты во сне, вы легко поймете меня. Понимая, что происходит невозможное, быстро начинаешь верить, что для твоего тела это так же естественно, как дышать. Я стала легкой, земное притяжение отпускало меня. Мне хотелось визжать от страха и восторга, но все же ускользающая вниз земля пугала меня. Даже тяжелые мысли больше не держали, вылетая из головы. Ветки проплывали мимо меня, и я легко касалась их руками, не для того, чтобы зацепиться, а для того, чтобы почувствовать, как они остаются внизу. Я посмотрела наверх – там ночное небо распахнуло для меня объятья, как старому другу. Под ногами расстилался лес, величественный и тихий. Великан с философией невмешательства в свою же собственную жизнь.

Наконец, замелькали короткие ветки верхушки. Я осторожно взялась за ближайшую. Словно воздушный шарик, зацепившийся за ветку, я висела на расстоянии вытянутой руки от макушки огромной сосны. Мне не потребовалось много времени, чтобы подобраться к ней. Словно бы точно зная, где иголка, я сразу же нашла ее. Тоненькая, прозрачная, она была чуть тоньше швейной и казалась хрупкой на вид, словно сделанная из хрусталя. Она испускала удивительное свечение, словно внутри нее горела своя собственная крохотная луна. Я подтянула ветку поближе к себе и чуть не клюнула носом это удивительное чудо. Вблизи она казалось совершенным оптическим прибором – внутри нее лунный свет многократно преломлялся, становясь все тоньше и тоньше с каждым отражением. Лучи перекрещивались между собой, образуя причудливый и очень красивый узор. И тут я заметила, что из кончика иглы торчит крохотный обрывок нити. Незаметный с первого взгляда он едва улавливался взглядом. Не потерять его из виду я смогла лишь, когда уловила легкий отблеск. Осторожно, изо всех сил стараясь не напартачить, я потянула за нить. Ни разу в жизни я не видела ничего подобного. Легко, словно я разматываю невидимый клубок, потянулась серебряная ниточка. Тонкая и прозрачная, она лишь угадывалась в свете полной луны. Невесомым прикосновением она легла в мою ладонь легкой паутиной. Она лишь отдавала холодом, но не весила совершенно ничего и была, наверное, в сотни раз тоньше, чем человеческий волос. Обмотав ее вокруг ладони, словно шерсть, я начала тянуть дальше, и тут же поняла, что не так-то просто ее порвать. Казалось, от любого дуновения ветерка она должна лопнуть с легким звоном, но нет. Рука моя пару раз дрогнула, но нить, натянувшись, сохраняла свою хрупкую целостность, и не думая рваться. Нить шла очень легко, и уже через несколько минут на моей руке блестел внушительный моток лунной пряжи. И только я подумала, как же оборвать нить, которая не рвётся, как лунный диск закрыла огромная косматая туча. Нить легко оборвалась и послушно легла последним витком в мою ладонь. Пока все шло, как нельзя, удачно. Ну, пора было спускаться.

Надо заметить, что черенок на вкус был отвратительным. Казалось, что жуешь болотную тину. Да и спускаться было не так приятно, как подниматься. Действовал он очень быстро, и за несколько метров до земли тело мое быстро обрело первоначальный вес, так что я отшибла себе пятки и чуть не откусила язык. Я не приземлилась, я рухнула. На ум пришло столько живописных ругательств, что позднее я пожалела, что их негде было записать. Хромая, я шла к Великой, надеясь, что на поляне растет хоть одна обезболивающая травка-муравка. Оказалось, что нет. Не растет.

***

Мы стояли на берегу озера, и меня не отпускало легкое ощущение дежавю. Великая пребывала в прекрасном настроении – смена декораций и ночная прогулка явно пошли ей на пользу. Я же чувствовала себя ишаком, немилосердно загнанным собственным хозяином, потому как даже с помощью волшебной веревки тащить огромный валун было ох, как не просто. Если Вам когда-нибудь, доведется пользоваться лунной нитью, знайте – предметы с ее помощью не теряют своего веса. Это наглое и бессовестное вранье! Они, со всем своим весом, просто поднимаются в воздух. Это как тащить что-то очень тяжелое, но не по земле, а по воздуху. Так что я вас предупредила.

– Ладно, – сказала Великая, – дальше я справлюсь сама. Спусти меня в воду.

Я ослабила веревки. Огромный валун высвободился и, упав в воду, взорвал тихую гладь, обрызгав меня с ног до головы. Он, точнее она, пропала в темноте воды. Я осталась одна.

Только наедине с собой я, наконец, поняла, как устала. Каждая мышца ныла, каждая косточка звенела. Я уселась на каменистый берег и стала ждать.

Не знаю, сколько времени прошло, когда вода посреди озера закипела. Волны расходились во все стороны, возвращаясь и цепляясь одна за другую. А в следующее мгновение в центре кипящего котла, показалась мохнатая макушка. Огромная, с прилипшей к черепу шерстью, голова водяного медленно поднималась из воды. Огромные черные глаза озирались по сторонам, не то в испуге, не то в удивлении. Наконец Водяной остановил свой взгляд на мне и в этот момент, сама не знаю почему, я улыбнулась ему, вскочила и, как сумасшедшая, начала размахивать руками, как будто мы друзья и не виделись целую вечность. А в следующее мгновенье, и это было совершенно удивительно, он улыбнулся мне в ответ. Это было одновременно страшно и восхитительно. При виде этой улыбки я взвизгнула от восторга (или от страха, трудно сказать). Представьте, что Вам улыбается большая белая акула. Два ряда острых, как ножи, зубов, обнажились в совершенно искренней улыбке, которую от хищного оскала отличал лишь хитрый прищур огромных, счастливых глаз. Теперь, пожалуй, я видела все.

– Как дышится? – крикнула я.

Его голос был настолько низким, что напоминал, скорее, гудок локомотива. Но, слава Богу, на воздухе он не отдавал жуткой вибрацией по всему нутру.

– Тяжело, – ответил он и поплыл ко мне навстречу.

Когда он почти полностью показался из воды я увидела, что Великую он тащит в лапе. Я встретила его на мелководье и помогла, обвязав камень лунной веревкой, которую повесила ему на необъятную шею, словно кулон.

– Великая, как Вы?

– Мокро, – проворчала она, но по голосу я слушала, что ворчание ее напускное, и что она в полном восторге. Странная все же дама. – Там, внизу, очень холодно. Даже для меня.

Глава 9. Мой Граф

Я спокойно стояла и смотрела, как день сменяется ночью. Как сумерки зажигают звезды. Как ночь, которую я так люблю, встречает меня, темная и прохладная. Наверное, поэтому я и люблю ее, ведь ночь – это маленький космос, каждый день, спускающийся к нам, чтобы рассказывать сказки. Где-то там, по обратной стороне этого мира, движется солнечный диск и обязательно вернется. Именно это и дает нам возможность любить ее – знание, что за ночью обязательно придет рассвет.

Я смотрела, как огромный замок закрывает собой все небо над головой. «Сумасшедший» – думала я – «Ты выстраивал стены и городил башни, чтобы спрятаться от самого себя». Эта мысль заставила меня улыбнуться.

Я смотрела на входные ворота. Позади меня были поляна и лес, окружавший ее кольцом, но я совершенно не боялась стоять к нему спиной. Я знала, что Фос не придет, потому что разгадала его секрет. Теперь его очередь бояться.

За воротами послышались торопливые шаги. Ворота скрипнули, и, обрушивая на меня бесконечный поток ругательств, появилась Ирма. Она затащила меня внутрь. Как только двери закрылись за моей спиной, она сжала меня в объятьях, и нежно поцеловала меня в лоб.

– Живая, – говорила она сквозь слезы – Живая…

Она вытирала щеки руками, смеясь и обливаясь новым потоком слез. Но тут она опомнилась и разразилась новым потоком нежной брани.

– Дурная, ты чего по ночам бродишь? Ты же знаешь, нужно дождаться рассвета. Забыла про Фоса?

Я лишь улыбалась.

– Чего улыбаешься? Глупая…

Я не стала говорить ей, что теперь никто не будет бояться. Сейчас меньше всего, хотелось отвечать на вопросы. Не сейчас и – не на ее.

– Я соскучилась по тебе, – обняла ее, и почувствовала, как зашлось ее тело в беззвучных рыданиях. Всеми силами я держалась, чтобы не разрыдаться самой. Не сейчас, иначе больше не смогу сказать ни слова. А мне хочется, чтобы она узнала. Она отстранилась от меня, посмотрела мне в глаза, и ее заплаканное лицо снова скривилось в рыданиях. Она махала руками и качала головой, не в силах вымолвить ни слова. Да и если бы и могла, то лишь снова и снова повторяла бы мое имя, пока не насладилась бы его звуком, как напивается изможденный путник, пришедший из пустыни. Но она молча плакала, гладя меня по спутанным волосам. А когда все же успокоилась, оглядела меня с ног до головы, и сказала.

– Ты похожа на пугало, милая.

Я засмеялась, и она, наконец, тоже.

Тут сверху, из самого верхнего окна, послышался звон бьющейся посуды и громкие ругательства. Знакомый бархатный голос, звенящий от бешенства, заставил мое сердце подскочить и понестись во весь опор.

– Похоже, Графу стало намного лучше. – спросила я.

– Да, дорогая. – Ирма вытерла ладонями мокрые щеки. – Слеза Водяного – очень сильная магия. Как ты ее раздобыла? Да еще столько? Знаешь, мы изрядно напугались, когда на крышу приземлилось это лохматое чудище.

– Представляю, – сказала я смеясь.

– Ой, нет. И представить себе не можешь! Все переполошились. Испугались, что Фос научился летать.

– Он же совсем не похож на Фоса.

– Ну, охране то все равно – похож или не похож.

Я испугалась.

– Что они с ним сделали?

– Ничего, ничего! – поспешила меня успокоить Ирма. – Да и не смогли бы, даже если захотели бы. Ну и силища у этой зверюги…

– Простите, я совсем не подумала, что он может вас напугать. Честно, даже в голову не пришло.

– Да перестань, родная. Все окончилось хорошо. Говорящий камень вовремя вмешался.

– Это Великая Волшебница.

– Это мы тоже поняли намного позже. Но сначала чуть штаны не перекрасили со страху, а потом и вовсе решили, что Водяной на поверку оказался дамой.

Я хохотала. Ирма смеялась вместе со мной, и ее раскрасневшееся от слез лицо было так же прекрасно, как и при полном параде, с «небольшим» перебором в макияже. Смотрела и никак не могла насмотреться. Нежная, как мать, веселая, как старшая сестра, она была воплощением женственности и нежности. Моя милая, ласковая, добрая ведьма.

– Они остались в замке?

– Нет, даже на чай не задержались. Улетели почти сразу же. Сказали лишь, что ты в порядке и будешь позже. Почему не прилетела вместе с ними?

– У меня… Нужно было заглянуть кое-куда.

Я не стала ничего объяснять, а Ирма (вот где таилась истинно женская мудрость) не стала расспрашивать. Я подняла голову и посмотрела туда, откуда доносились яростные вопли и изощренные ругательства. Ирма, проследив за моим взглядом, сказала.

– Он еще не до конца оправился, поэтому навряд ли у него хватит сил на очередную волшебную пакость.

Я снова посмотрела на нее, и к горлу подкатил комок. Я вдохнула прохладный ночной воздух. Мне хотелось подольше растянуть этот миг, когда мы обе верили в то, что я вернулась, и теперь никуда не уйду. Мне хотелось видеть улыбку на ее лице, мне хотелось верить, что ей без меня будет хорошо, но врать самой себе, ой, как сложно. Я попыталась отвлечь себя и Ирму, которая, похоже, начинала все понимать. Вопрос был дурацкий, и мы обе знали ответ, но нужно было говорить. Хоть что-то.

– Чего он там бесится?

Ирма подыграла мне, сделав вид, что ничего не понимает.

– Ну, все – как обычно. В замке тебя нет, не вернулась вместе с Водяным и Великой Волшебницей и не послала никакой весточки о том, вернешься ли. Знаешь, он ведь…

– Знаю.

– Слава Богу. Думала, так и не догадаешься.

– Так ты знала давно?

– Конечно. Почти сразу, как ты появилась здесь.

– Странно. Я не видела. И ничего мне не сказала?

– О, это совсем не то, о чем должны рассказывать посторонние.

Я кивнула и опустила глаза. А потом зарыдала. Рыдала я так неистово, что с трудом могла дышать. Мой театр одного актера с треском провалился. Ирма все поняла, но теперь настала ее очередь сжать зубы. И она обняла меня, и я прижалась к ней. Она, теплая, пахнущая ванилью, молча впитывала мою боль, не говоря ни слова, нежная, с теплыми руками на моих плечах.

– Как же я буду без тебя?

– Тебе и не придется быть без меня, родная.

Я подняла на нее красные от слез глаза. – Ты сможешь пойти со мной?

– Ну, не вся, – сказала она, ослабив объятье и посмотрев на меня. – Сердце мое будет с тобой. Всегда. Мы стали частью друг друга, понимаешь?

Я замотала головой. Она улыбнулась и вытерла ладонью мои щеки.

– Ты уже встретила меня, а я уже полюбила тебя всем сердцем. И этого уже не изменить. Это уже случилось, и никто не сможет отнять это у нас обеих. Моя любовь уже проросла в тебя, и корни ее – прочнее стали. Она будет тем каркасом, что будет держать тебя на ногах, когда сил стоять уже не будет. Только от тебя зависит, что ты построишь на этом каркасе, но уверяю тебя, он выдержит и хлипкую лачугу, и замок вдвое больше этого. Я уже сделала тебя сильнее многих, – она замолчала, а потом добавила. – Иди вперед и ничего не бойся.

Она поцеловала меня в лоб. Губы ее были горячими. Она еще раз оглядела меня с ног до головы, пытаясь насмотреться, запомнить, а может, и просто оттянуть неизбежное. Потом она отпрянула от меня и снова окинула взглядом.

– Я не знаю никого смелее тебя, мой зайчик. Еще увидимся?

Я кивнула, искренне надеясь, что так и будет, и направилась к дверям замка.

***

Стоя возле тяжелых деревянных дверей кабинета, я слушала, как за ними звонко разбиваются кружки (или тарелки, не знаю, но явно что-то хрупкое), слушала его проклятья, сыпавшиеся на меня, как из рога изобилия и удивлялась, почему у меня до сих пор не лысая голова, сплошь покрытая бородавками. Слышала, как он рычит, злясь на собственную беспомощность. Я вдруг вспомнила, с каким страхом заходила в эти двери в первый раз. Мне хотелось вернуться в прошлое и еще раз пережить это мгновение. Тогда я гадала, как же он выглядит. Теперь я знаю каждую черточку на его лице, каждый изгиб, а цвет его глаз могу по памяти нарисовать в любое время дня и ночи, если под рукой окажутся нужные краски.

Я взялась за огромные ручки дверей и толкнула их.

Тепло и полумрак окутали меня, как одеяло. В камине – огонь, на полу – осколки, книги и разорванная бумага. Он, взъерошенный, стоял ко мне спиной. Я снова, как и в первый раз, как и во все последующие разы, залюбовалась тем, как красиво, как удивительно складывается природный код, делающий людей такими прекрасными, как он. Стройный, статный, высокий. Красивые в своей мужской грубости, руки, осанка и движения, уверенные и плавные, как у дикой кошки. Неудивительно, что я не узнала тебя. Хотя взгляд. Он остался прежним. Чуть больше надменности и грубости, конечно, но даже они не смогли спрятать одиночество, доведенное до безумия. Оно пряталось от меня и делало это так искусно. Да, я подозревала, чувствовала что-то, но так и не смогла разгадать тебя.

– Здравствуй, – сказала я и сама удивилась, каким тихим и сильным стал мой голос.

Он обернулся. Самые синие глаза во вселенной в обрамлении черных ресниц, правильной формы нос и губы, изгиб которых вызывает почти болезненное желание прикоснуться к ним. Но теперь по левой щеке тянулся огромный шрам. Он выглядел так, словно его сделали очень давно и три белые полосы были грубыми, но совершенно белыми, как давным-давно зажившая рана. Они тянулись от лица к шее, а дальше их скрывала рубашка, но я знала, что там, на груди они глубже и болезненнее. Удивительно, но лицо, изуродованное когтями, стало еще прекраснее. Да, шрамы украшают мужчину, но – этого – они делали просто ослепительным.

– Где ты была? – прорычал он тихо.

– Спасала тебя.

– Вот как? Ну и как? Получилось?

– Получится.

Он задышал часто и сильно, словно зверь, приготовившийся рвать и метать. Но сейчас меня это не пугало. Вместо этого пришло новое, совершенно незнакомое мне чувство. Оно-то и вселило в меня уверенность, что я могу абсолютно все, и нет во всем мире силы, способной заставить меня отступить. Я подошла к нему так близко, что хватило бы протянуть руку, чтобы коснуться дикого зверя. Я смотрела на его лицо, пытаясь угадать в нем прежнего, никому не знакомого на свете Графа. Никому, кроме меня. Удивительно. Никакого сходства.

– Надо же… Совершенно другой человек. Магия?

Он застыл, глядя на меня и не веря в то, что я говорю. А потом он понял. Увидел на моем лице, прочитал в моих глазах, что я все знаю. Узнала его, разгадала его тайну, и больше скрывать нечего. Доли секунды, в которые весь его мир переворачивался с ног на голову, он смотрел на меня, как утопающий. Ненависть, страх, отчаянье и неверие – все это ломало привычный ход вещей, и ураганом сносило опоры, на которых держалась его вселенная, разрушая все на своем пути. И вот, на руинах прежнего, неуверенно, спотыкаясь о камни, взошел тот, кто и должен был быть. Граф стоял, совершенно сбитый с толку, не понимая, как же теперь быть.

– Никакой магии, – сказал он тихо. Бархат его низкого голоса прошелся по моей коже мурашками. – Просто раньше я был сильно похож на мать, а вырастая, все больше становился похожим на отца.

Я посмотрела ему в глаза безо всякого стеснения. И правда – все просто. Такое бывает.

– Что же ты не сказал мне?

– Думал, узнаешь.

– А я не узнала. Так засмотрелась на тебя, что тебя самого и не увидела.

Он смотрел на меня сверху вниз. Я пьянела от того, как близко мы стояли.

– Так, где же ты все это время была? Куда делась?

Я засмеялась. Я и сама не могла поверить, но все оказалось так просто.

– Я была с тобой.

Удивление и неверие в одно мгновение сделали его моложе на несколько лет, и он так сильно стал похож на того, кого я все это время искала. Он не верил мне и, глядя на меня удивленными глазами, неуверенно замотал головой.

– Не может быть…

– Это правда. Тогда в лесу ты, точнее твои дрессированные гориллы… Влад, ты украл меня у самого себя.

Я смотрела в его глаза и видела, как боль сжимает его сердце. Как мой храбрый, одинокий мальчишка вновь просыпается в нем, и какой болью это дается Графу. Старое, давно забытое имя, полоснуло, словно лезвие. Его лицо стало каменным, но глаза… Они умоляли, они просили меня забрать свои слова назад, они не хотели меня слушать.

– Я только теперь поняла, почему ты так злился на меня. Я только теперь знаю, что значили те слова, что ты снова и снова кричал мне. «Ты обманула меня». Ты кричал мне это не из-за того, что я тогда подсматривала и не из-за того, что увидела в ночь, когда Фос чуть не прорвался в замок. Это было из-за того, что случилось тогда, когда Фос подошел слишком близко к твоей деревянной лачуге посреди леса. Прости меня, и правда обманула тебя! Я обещала, что не оставлю тебя, и не сдержала обещание…

Его лицо исказила боль.

– Прости меня, Владик…

Я протянула руку к его лицу. Он оскалился, словно зверь, и отшатнулся от меня.

– Нет… – шептал он самому себе. – Нет.

Его «нет» не пугало меня. Мягкий свет огня на его матовой коже, невыносимо синие сапфиры глаз, губы, против которых не устоит ни одна сила воли. Я завороженно следила за плавными линиями тела, перетекающими одна в другую, за изгибами и линиями, за игрой света и тени.

– Тогда, в ночь перед тем, как меня похитили… Ты ведь хотел сказать мне, что влюбился?

– Я был мальчишкой. Я тогда ничего не понимал.

– А сейчас? Сейчас ты понимаешь?

Он втянул воздух сквозь зубы и с силой провел ладонями по лицу.

– Ты искал меня,– сказала я.

Он отчаянно замотал головой, как будто я поверю в это.

– Искал. Я знаю. Откуда бы тогда взялась эта дурацкая собака?

Он уже не ничего не говорил, и только его глаза умоляли меня замолчать, но сейчас, даже сделай я это или вовсе скройся с лица земли, это уже ничего не изменит. Я шагнула ему навстречу, он – шаг назад.

– Я знаю, ты любишь меня так же сильно, как тогда. Я видела твои глаза, когда мы танцевали в облаках. Так почему ты не позволяешь мне любить тебя?

Его крик испугал меня.

– ПОТОМУ, ЧТО Я УЖЕ ПОЗВОЛИЛ ТЕБЕ ЭТО ОДНАЖДЫ!

Он закричал так яростно и так отчаянно, что я понимала – не простил и даже не собирался. Он все это время болел мной и так отчаянно пытался забыть, что сделал это смыслом всей своей одинокой жизни, в которой было столько людей – хороших, плохих, близких и совершенно чужих. Но меня в ней не было. Все это время, одинокий мальчишка из лачуги посреди леса возводил стены и строил башни, обучался колдовству и раздавал его всем, кто нуждался, искал меня и не находил, но… все же продолжал искать.

– Ты хоть знаешь, через что я прошел тогда? – кричал он. Старая боль проснулась, зазвучала в нем с новой силой, снова заполонила все вокруг, такая же острая, как в тот самый день, когда вернувшись на поляну цветов, он не нашел меня. – Я обшарил все. Я искал тебя везде. Я не спал всю неделю, пока меня не свалило от усталости. Еще год я не мог нормально есть и спать. Рвал и метал. Поднял на уши всю живность в лесу. Я спускался в ущелья и поднимался на горы. Я искал на речном дне и в норах у таких свирепых зверей, каких ты в жизни не видела. Знаешь, сколько раз я хоронил тебя? Я тешил себя надеждами, но заставлял себя поверить, что тебя уже нет. Я НЕНАВИДЕЛ СЕБЯ! Я проклинал себя сотни тысяч раз за то, что оставил тебя тогда одну, и лишь одному Богу известно, как я тогда не сошел с ума.

Он замолчал, пытаясь отдышаться. Затем зашагал по комнате, остановился и снова заговорил, но уже тише.

– А потом ты являешься в мой замок. Живая. Точно такой, какой я запомнил тебя в тот день. Такой, какой ты снилась мне каждую ночь. Не изменилась ни капли. Пришла и заявила, что я тебя украл, – он нервно засмеялся. – И потребовала отпустить! Только не сказала, КАК мне это сделать!

– Я не узнала тебя! Да и никто не смог бы узнать в тебе того тощего мальчишку!

Он с недоверием посмотрел на меня, и продолжил, словно не услышал меня.

– Я честно старался не… Не смотреть на тебя, и я бы отпустил тебя, если бы не Фос.

– Врешь! – сказала я, мгновенно закипев от ярости. – Бессовестный врун, ты не умеешь жить без меня!

– Знаю! – закричал он в ответ. – Знаю… – повторил он тихо. – Но от этого не становиться легче, – он снова прошел комнату от угла к углу. Поднял глаза и посмотрел на меня. – Знаешь, чего мне стоило не разорвать тебя в клочья? Я и сам не понимал от любви или от ненависти, но разве важно это? Важно то, что ты стояла передо мной и смотрела так, словно ничего и не было. Я всю свою жизнь искал тебя, хоронил и снова воскрешал, чтобы опять искать! Снова и снова! Каждый день! И вот ты стоишь передо мной и смотришь на меня, как на чужого. А я горел внутри! Я смотрел и не мог поверить своим глазам. После того, как я заново скроил свою жизнь, ты снова пришла, чтобы все сломать. Так что же мне нужно было сделать?

Я молча роняла слезы. Бедный, бедный мой Владик, сколько же пришлось тебе пережить.

– Но теперь – то я здесь, – тихо прошептала я.

– Да? И надолго?

Он смотрел, как я молча раскрываю рот, не зная, что ответить. Он отвернулся и посмотрел в окно, то ли подбирая слова, то ли чтобы не разорвать меня в клочья теперь. Потом он снова повернулся ко мне.

– Итак, ты снова была в моем доме. Спустя какое-то время я уже слабо понимал, что делаю, но отчетливо осознавал, что с каждым днем я все слабее перед тобой. Ты еще так смотрела на меня…

– Ты удивительно красивый человек,– сказала я нежно, давясь слезами

Он горько усмехнулся.

– Знаю. И вот я уже понимал, что неизбежно снова иду к тебе даже тогда, когда мне кажется, что иду от тебя. Я решил простить тебя. И что делаешь ты? В ночь бала я уже не видел смысла сопротивляться…

– Я знаю. Я видела.

– Я решил… Решил – будь, что будет. Все равно мне не скрыться от себя. От тебя.

– Влад, мне показалось тогда, что я увидела тебя. Тебя, когда ты был еще мальчишкой.

– Я И БЫЛ ТАМ! – закричал он и впился в меня ненавидящими глазами. – ТАК ЧТО ЖЕ ТЕБЕ ЕЩЕ БЫЛО НУЖНО??? Я дал тебе все, что мог. Я старался стать тебе достойным соперником, другом, защитником. Я давал все, что ты хотела – страх – на грани безумия, ненависть – до дрожи, любовь – до хрипоты. Все, что в этом замке – твое. Стены – чтобы ничего не бояться, и Фос – чтобы было от чего прятаться за стенами. Люди, которые полюбили тебя, и которые возненавидели, чтобы те, кто любит, могли защищать тебя. Я дал тебе возможность радоваться и плакать, любить и ненавидеть. Я дал тебе невесомость, я подарил тебе облака, я показал космос так близко, как никто другой не может. Я хотел, чтобы ты любила меня…

– Я и любила…

– И все же ушла!

Я молчала. Как же я объясню, что если бы я осталась, то ни за что на свете уже не смогла спасти его?

И тут он тихо сказал.

– Уходи.

Как же больно полосонуло это слово по всему нутру, заставив оскалиться от отчаянья. Дыхание остановилось. Горячие слезы скатились по моим щекам одна задругой, но я молчала.

– Уходи и больше не возвращайся, – голос его стал тихим и неуверенным, но он всеми силами пытался придать ему твердости. – Совсем уходи. Навсегда. Из замка и из моей жизни. Иди, куда хочешь, но только больше не возвращайся сюда.

Мы застыли и молча смотрели друг на друга. На что он рассчитывает? Что я действительно уйду после всего того, через что прошла? Что в нескольких секундах от того, чтобы спасти человека, в котором теперь вся моя вселенная, я развернусь и пойду, куда глаза глядят? В любой другой день, с любым другим человеком, моя гордыня немедленно взяла бы верх и погнала бы прочь от грубости и трусости, в которой он теперь так отчаянно ищет свое спасение. Актер из него такой же бездарный, как и из меня. Ни капли не верю в злые глаза, и губы, скорченные от ненависти. Нет. Все это – не больше, чем круги на воде, и какой же дурой я буду, если поверю в этот маскарад.

– Я никуда не пойду.

Его брови влетели от изумления. Он открыл рот, но не сказал ни слова. Он смотрел на меня, как на муравья. Сверху – вниз, надменно, но удивленно. А затем с тихой ненавистью заговорил.

– Значит, я заставлю тебя уйти.

Небрежный взмах руки его руки – и я инстинктивно закрыла руками лицо. А в следующую секунду на меня обрушился ураганный вихрь ледяного ветра. Все, что могло летать, взметнулось в воздух и завертелось в бешеном круговороте. Пронзительный, словно тысяча ножей, ледяной ветер раздирал льдом мою кожу, пробираясь глубоко внутрь, летающие осколки резали, оставляя тонкие красные полосы, а я лишь молча стискивала зубы. Кровь мгновенно застыла в моих жилах. Сердце ухало в моей груди, тщетно стараясь прокачать ее по моему телу. Я почувствовала, как слезы льдом застывают на моих щеках, и подумала, что агония моя продлится недолго. ПОСМОТРИ, ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ СО МНОЙ! Что-то больно скребнуло меня по спине. Странно, но в этот момент я и не думала, что поступаю глупо. Психани, покажи зубы этому мальчишке в мужском теле! Но мысль эта лишь прошла бегущей строкой в моей голове, не оставив никакого отклика. Милая моя Ирма, как ты ошибалась, полагая, что у него не хватит сил на финальное колдовство. Искренняя вера в собственную правоту дает поистине нечеловеческую силу. Дрожь, которая началась, быстро прекратилась, и мне стало совершенно безразлично мое тело. Боль пронзала меня от макушки до пяток, но теперь это совершенно не имело значение. Я просто ждала. Большой осколок прошелся по моей левой икре, и я рухнула на колени. Я все повторяла про себя, что любовь заставляет нас быть достойным предмета своей любви. Кто же это говорил? Не помню. Сознание мое затуманивалось, и я уже не слышала собственного дыхания. Не верьте тем, кто говорит, что любовь ставит на колени. Она тянет Вас на непреодолимые вершины, совершенно недоступные в состоянии покоя нашей души. Мы лезем наверх, обдирая руки. Мы хотим, мы жаждем быть достойными нашей любви. И сейчас мне не холодно, не больно, не страшно. Мне нет дела до твоей трусости. Я научусь быть достойным соперником или замерзну.

Откуда-то издалека послышался женский голос, и я подумала, что брежу. Низкий, красивый, он кричал что-то, что я не могла разобрать. Чьи-то руки схватили меня за плечи, я услышала отчаянное «УХОДИ!» над своим ухом, а в следующе мгновение все закончилось. Кто-то прижимал меня к себе с нежностью и безотчетным желанием защитить. Кто-то гладил мои волосы, и пытался отодрать намертво примерзшие руки от моего лица. На мои плечи легло теплое дыхание.

– Потерпи. Сейчас, сейчас…

Я открыла глаза, и первое что я увидела – это длинную шею, подчеркнутую красотой белоснежной кожи. Прядь белых, сверкающих, словно отлитых из хрусталя, волос, и удивительные глаза, сверкающие миллионами крошечных бриллиантов. Влада в кабинете уже не было.

– Все закончилось. – сказала мне Амалия. – Теперь уже все хорошо.

***

Огонь разгорался все сильнее. Мы сидели на полу возле самого камина. Меня уже почти не колотило, но время от времени подбрасывало, как от внезапного испуга. Амалия осматривала мою кожу. Находя порез, она проводила пальцем по нему, и говорила одно и то же слово, на знакомом мне, совершенно непроизносимом языке. Рана тут же затягивалась, не оставляя даже следа.

– Вы тоже умеете колдовать? – спросила я. Голос мой еще дрожал, но уже был громче, чем комариный писк.

Она вскинула брови, как бы говоря, что ничего удивительного в этом нет.

– На самом деле, невелика хитрость, – сказала она. – Немного практики, и несложные бытовые заклинания можно освоить без труда.

Она кинула на меня быстрый взгляд, а затем, снова вернувшись к моим царапинам, спросила меня.

– Знаешь, почему я так вырядилась сегодня?

Я мельком прошлась взглядом по шелковому красному платью, туго обтягивающему ее восхитительное тело, и помотала головой.

– У меня сегодня праздник, – сказала она, улыбнувшись одними губами.

– Какой?

– Не знаю, как правильно его назвать. Наверное, это день моего второго рождения. Сегодня, впервые за все мою жизнь, я принадлежу сама себе, – она замолчала, а потом тихо добавила. – Ты ведь знаешь, как я появилась?

Я кивнула. – Дерево.

– Дерево, – повторила она тихим эхом, и опустила глаза, как будто была в чем-то виновата. – Знаешь, в этот замок все пришли по доброй воле, и только меня сюда привели, не спрашивая, хочу ли я этого, – она подняла на меня свои удивительные глаза, и я залюбовалась переливами огня, сверкающего в них. – Я ведь совсем ничего не помню из того дня. Дерево ведь показало тебе?

Я снова кивнула.

– Расскажи мне

Я медлила. Думала – стоит ли? Нужно ли ей знать это? Такая красивая и такая несчастная. Станет ли ей легче от этого? Но раз она хочет – кто я такая, чтобы решать за нее?

– Он пришел к дереву, потому что отчаялся, понимаешь? Не для того, чтобы потешить собственное самолюбие. Он просто потерял всякую надежду найти меня, понимаешь? Он тогда разозлился. Великая сказала ему ждать, он ответил, что всю жизнь только это и делает. И решил действовать. Знаешь, – сказала я глядя в ее глаза, – я ведь все видела. Он пришел к дереву мокрым до нитки. Наверное, в этот день шел дождь. А над деревом – купол из елей, там всегда сухо и почти совсем темно. Тень от дерева дает слабый свет, но от него, скорее, какое-то неприятное ощущение, чем чувство света, – я вспомнила свой собственный поход к тому месту, и по телу пробежала дрожь. – Он просто стоял и смотрел. Долго. Я, глядя на него, была совершенно уверена, что он уйдет, так ничего и не попросив. Все в его лице говорило о том, что понял, что пришел напрасно. И, наверное, если бы Дерево не заговорило с ним… Оно всегда заговаривает первым.

Амалия слушала меня очень внимательно, временами сбиваясь с дыхания. – И что же он загадал? – спросила она. – В смысле, что конкретно? Как звучало его желание?

– Все просто. Он загадал, чтобы Дерево дало ему женщину, которая будет любить его больше всего на свете.

– Действительно, просто, – эхом вторила она мои слова, и мне показалось, нет, я поняла совершенно точно, что сказала что-то не то. Неправильно построила фразу, неверно подобрала слова, и теперь, глядя на то, с какой горечью она смотрела на меня, понимала, что сказанного не воротить. Я попыталась исправить то, что наговорила. – Знаешь, твое рождение… Это было очень, очень красиво.

Амалия кивнула и опустила глаза. Я решила больше не говорить ни слова. Что бы я сейчас ни сказала, это никак не изменит того факта, что ее сотворили, как вещь. У нее было четкое предназначение и вполне конкретная задача. С самого рождения, то есть задолго до него, смысл ее жизни сводился к тому, чтобы быть лучше, чем кто-то, заменить кого-то, кого невозможно заменить. Ей никто права выбора не дал. Ее судьба была предначертана. И она не справилась. Она и не смогла бы, даже будь на то ее воля, ведь как вообще можно сделать человека счастливым против его желания? Вся ее жизнь должна была стать доказательством того, как может быть эгоистичен человек, ведь Граф ни на секунду не задумался, каково будет жить его творению. Он просто попросил. Дерево просто сделало. Так и появилось на свет одно из самых несчастных созданий в этом мире.

– Знаешь, – сказала она так тихо, что я еле разбирала слова, – он ведь сразу понял, что никогда не сможет полюбить меня. А я старалась, – она снова опустила глаза, пряча их так, словно это все – от рождения до сегодняшнего дня – полностью ее вина. – Я всячески пыталась соответствовать. Пыталась быть самой лучшей, самой красивой, самой желанной. Мне всегда казалось, что я стараюсь недостаточно, и лезла из кожи вон. Все время делала что-то не то, но никак не могла понять – в чем дело. И все это время, здесь – она прикоснулась к груди, – болело так, что выть хотелось. Хожу, говорю, ем, одеваюсь, ложусь спать, а чувствую себя так, словно внутри нет ничего. И это "ничего", так жжется…

– Амалия, ты ни в чем не виновата!

– Знаю.

Она замолчала и долго смотрела, как пляшет огонь на деревянных поленьях. Физически я чувствовала себя совсем хорошо, но морально… Нужно было что-то сказать, найти нужные слова или просто обнять, на худой конец, сказав банальное "все будет хорошо", и ждать, когда сбудутся твои слова. Но слов подходящих не было, а прикоснуться к ней я не смогла бы. Я всегда боюсь делать что-то, пока не буду уверена, что то, что я делаю, совершенно правильно. Даже если дело это доброе. Мне всегда кажется, что даже добрые дела я делаю как-то не так, как нужно. Но вдруг она встряхнула головой и улыбнулась.

– Не жалей меня, – сказал она, снова подняв глаза. – Теперь это уже ни к чему. Я никогда не хотела жалости, и сейчас не хочу. К тому же, у нас праздник. Немного грустно, правда, что приходиться прощаться, но рано или поздно, всем приходится это делать, верно? – я кивнула ей, но как-то грустно и неуверенно. А она продолжила. – Здесь, в замке, люди думают, что я ненавидела всех и каждого. Это неправда. Я успела привыкнуть ко всем. Не всех полюбила, было бы не честно так говорить, но были люди помимо Графа, которые восхищали меня.

– Правда? Кто, например?

– Если ждешь, что я назову твое имя, напрасно. Не назову.

Я засмеялась и согласно кивнула. – Ладно, так кто же?

– Косой.

Я удивленно вытаращила глаза. Она улыбалась.

– Шутишь? – спросила я.

– Нет. Совершенно серьезно. Он странно выглядит, да и ведет себя не очень, но я совершенно уверена, что у него великое будущее.

– Наверное… Хотя, вряд ли.

– Вот увидишь, – сказала она, а потом безо всякой паузы спросила. – Ты ведь позаботишься о нем?

– О Косом? Не могу обещать…

– О Владе.

Я долго смотрела на нее, а потом кивнула. Повисло молчание. Я посмотрела на нее. Она, действительно, выглядела как-то иначе, и дело было не только в том, что взгляд ее стал мягким, и из него исчезла былая снисходительность – абсолютно все в ней было спокойным, как прозрачная водная гладь тихого лесного озера. Плечи и спина расслаблены, и из них исчезла напряженность, которая сковывала ее тело все это время. Мягкий рельеф рук, спокойно лежавших на коленях, нежен и спокоен. Она по-прежнему была самой красивой женщиной в мире, но теперь это больше не было определяющим. Теперь красота ее была лишь красотой. Она больше не была ее сутью, а стала лишь фоном, на котором расцветала новая жизнь, берущая свое начало прямо сейчас. Что ждет ее впереди?

– Куда ты пойдешь? – спросила я.

– Куда глаза глядят, – сказала она и улыбнулась так тепло, что я поняла, что она – то уже совершенно готова. Она была как птица, которая просидела в клетке с самого рождения, а теперь узнала, что умеет летать. Одной ногой она уже была там, где начинается совершенно другая, новая, жизнь. Без рамок и предназначений, где она может стать, кем захочет, где у нее, наконец, будет то, что все мы так легко принимаем за само собой разумеющееся, чего она была лишена – свобода выбора. То, что большая часть людей считает чем-то совершенно естественным, становится невероятным чудом, сладостью жизни для тех, кто, так или иначе, был ее лишен. Теперь она будет ошибаться, несомненно, будет, обязательно влипнет в историю, доверится не тому человеку, обожжется, но научится отличать людей от нЕлюдей, и будет дуть на воду, но снова и снова будет спотыкаться и набивать шишки. Улыбаясь и потирая ушибленное место, снова пойдет вперед, ведь кругом столько граблей, и они так заманчиво блестят на утреннем солнышке. Но уж лучше так, чем каждое утро вставать с целью, которую навязал тебе глупый мальчишка, который наспех выстругал тебя из деревяшки, и поставил на полку, показав тебе свое место, обозначив круг обязанностей и сам же жалеющий тебя за бесхребетность. Она была на чемоданах. Ей уже не терпелось начать жить, и вряд ли она дотерпит до утра. Я даже немного позавидовала ей. Ее история только начинается.

– Можешь не бояться и выходить прямо сейчас. Фос не тронет тебя.

Она удивленно вскинула брови.

– Откуда знаешь?

– Просто знаю. Поверь, и как сказал мне сегодня очень близкий мне человек (к горлу подкатил комок) – иди вперед, и ничего не бойся.

Она улыбнулась мне. Кто-то станет твоим человеком и будет каждый день смотреть на тебя, как на… совершенно обыкновенную женщину. Думаю, именно этого тебе и хотелось бы больше всего. Стать совершенно обыкновенной.

Амалия наигранно задрала нос и повела бровью. Ох и лиса… Я засмеялась.

– Только переоденься, – сказала я, когда смех немного облегчил наше расставание. – А то в красном шелковом платье будет немного неудобно пробираться сквозь лес.

Она оглядела себя. – Да, пожалуй.

– Послушай, прежде чем ты уйдешь… Как ты оказалась здесь? В смысле, рядом с кабинетом? Как узнала, что мне нужна помощь? Не подумай, что я не благодарна тебе…

– Я понимаю. Я не подслушивала, если ты об этом. Не знаю, как это называется. Просто потянуло и все. Как удавка, понимаешь? Просто встала и побежала. Сама не понимала – зачем, но бежала. Быстро бежала, знаешь ли. Просто стало совершенно невыносимо не быть здесь. Вот как-то так. Странно?

– Совершенно нормально.

– Серьезно?

– Конечно, нет. Ну, по крайней мере, для меня. Неизвестно, из чего ты сделана. Может, для тебя и нормально.

Она вдруг нахмурилась. – Как думаешь, смогу я сойти за «свою» среди людей?

– Не сомневаюсь ни капли.

Она подумала еще немного, а потом удовлетворенно кивнула.

– Только, – добавила я, стараясь хоть немного подготовить ее к выходу "в свет", – будет очень трудно. И страшно, но весело. И больно – временами, но хорошо и радостно – потом. И…

– Я на это очень надеюсь, – сказала она. – Это лучше, чем никак.

Она поднялась. Я тоже встала, ощущая, как кровь разгоняется по согревшемуся, наконец, телу. Если бы я так же грациозно управляла своим телом, как она, если бы каждое мое движение, даже простой шаг, выглядели бы столь непринужденно и завораживающе, одновременно, я думаю, мне не было бы равных в своем мире. Уже у двери она повернулась.

– Ты же понимаешь, что он не хотел тебя убить?

– Понимаю.

– Его это ни капли не извиняет, но… Если бы ты жила в отчаянье и страхе все свою жизнь, ты бы тоже испугалась собственного счастья. Особенно, когда оно на расстоянии вытянутой руки.

Она ушла, а я осталась совершенно одна. Я подошла к окну. Огромная луна, казалось, подглядывала единственным огромным глазом прямо в мое окно. Она была просто невероятно яркой и казалась такой близкой, что можно было запросто коснуться ее, просто протянув руку. Наверное, на ощупь она пыльная и холодная, и ее пыль осталась бы на моих пальцах, коснись я ее. Совершенно потеряв счет времени, я стояла и смотрела, какими яркими, при такой-то луне, были звезды. Как млечный путь проплывал над моей головой, и мне вспомнился бал, когда до неба можно было допрыгнуть. Может, и стоило? Ну, сейчас нет смысла думать о том, что упущено. Есть смысл подумать о том, что все еще в моих руках. План действий у меня был, и если верить дереву, он должен был сработать. Но оставалось еще та часть, которая была неподвластна с точки зрения пресловутой логики. Ох уж эти чувства! Все – в них, все – из-за них, все на них, пожалуй, и держится. Удивительная вещь, если задуматься, – странные порывы души. Почти всегда идущие против здравого смысла, толкающие нас на неоправданные, непредсказуемые и абсолютно не имеющие никакой пользы поступки. Но в них-то как раз и кроется все. Ничто не открывает истинную сущность человека, как его бессмысленные глупости. А значит, именно в бессмысленном и раскрывается истинная сущность человека. Звучит странно, но мне кажется верным.

Луна медленно ползла по небу, плыло время, а я все никак не решалась. Как же сложно сделать последний шаг, как же приятно продлить предвкушение. Эту сладкую, как мед, панику, неизвестного цвета и происхождения. Я открыла окно и вдохнула сладкий запах ночи. Господи, как же прекрасен этот мир!

Под окном белоснежным пятном промелькнула фигурка и поспешила к воротам. Ох, Амалия – в красном идти не практично, а вот в снежно-белом – запросто. Я улыбнулась, глядя как женщина в простой хлопчатой рубахе и белых штанах крепко, но настолько просто сшитых, что совершенно скрывали прекрасное тело, пряча за собой всякий намек на удивительную красоту, подошла к наружным воротам. Она справилась с тяжелыми воротами и буквально выбежала на поляну, еле сдерживаясь, чтобы не рвануть со всех ног. Она сделала несколько быстрых шагов, а потом замерла. Остановилась. Постояв сотые доли секунды, словно раздумывая о чем-то, она обернулась и окинула взглядом огромный замок. Неужели, передумала? С минуту длилось ее затмение, в котором она смотрела на серые стены, башни, окна, ставшие ей приютом, а потом сделала великолепный реверанс, склонив голову в шутливом прощании. Клянусь, ее улыбка осветила ночь! Как же прекрасна женщина в ожидании перемен. Она простилась, и теперь все это, в одно мгновение, стало ее прошлым. Вот так просто, с улыбкой на лице. Она развернулась и снова быстро зашагала по лесной поляне в сторону леса, абсолютно наугад выбирая направление. Когда ты идешь "ОТ", то совершенно неважно "КУДА".

Она скрылась за деревьями. Мне тоже пора.

***

Я открыла тяжелые резные двери. Они, как обычно, беззвучно подчинились моей воле. Он стоял возле открытого окна, которое было высотой с большой автобус. Первый раз я видела окно библиотеки не закрытым тяжелыми портьерами, а полностью распахнутым. Оказывается, за ним – небольшая терраса. Но он не пошел туда. Он прислонился к оконной раме и смотрел на то, как космос проплывает над нашими головами. Интересно, а ему тоже хочется туда? Как-то очень быстро он тогда догадался о том, что я собиралась сделать. Наверное, тоже думал, тоже хотел, но хватило здравого смысла. Или трусости?

– Если хочешь полетать, знаю отличное место, где растут летающие ягоды, – сказала я.

Он обернулся. В залитой лунным светом, комнате все было посеребрено. Каждый предмет словно подсвечивался изнутри, и тени переплетались со светом в удивительном узоре. Идеально красивое мужское лицо пересекал шрам, спускающийся по шее и исчезающий в отвороте рубашки. Глаза его были взволнованы. Сегодня такая ночь, когда все становится не таким, как ты привык это видеть. Переворачивается мир, и ты, раскрыв рот, смотришь, как на твоих глазах все привычное становиться неузнаваемым. Огромная черепаха, сбросив китов со спины, скрывается в недрах черного "ничто", киты, поджав хвосты, разбредаются прочь, а плоский блин земли превращается в шар. Никогда я не видела в его глазах волнения. Я пересекла комнату, остановившись около противоположной части рамы.

– Шрам останется?

Он внимательно посмотрел на меня, а потом провел рукой по своей щеке.

– Скорее всего. Наверное, на всю жизнь. Не нравится?

– Нравится.

– Хм… Ну, тогда нужно сделать еще один. Вторая половина лица еще свободна.

Я улыбнулась. – Нет, давай так оставим.

Он кивнул, улыбнулся, и от этой улыбки голова моя пошла кругом. Сколько же раз я буду влюбляться в одного и того же человека?

– Знаешь, я должен… Мне нужно… – он с силой выдохнул, запрокинул голову назад и закрыл глаза. Потом снова посмотрел на меня. – Прости меня! – он вытаскивал из себя слова, а они вставали поперек, не желая произноситься. Я подумала, как странно слышать от него что-то подобное. – Я был идиотом. Я не должен был…

– Прекрати, – сказала я. – Глупо извиняться, если не веришь в то, что говоришь.

– Я чуть не убил тебя, – голос его стал хриплым и еле слышался.

– Не надейся. Даже близко не было. – сказала я, чувствуя, как от одного воспоминания по спине пробежал холодок.

Он смотрел на меня. Я гадала, что же творится в его голове. Во мраке ночи и полной тишине мы стояли, глядя друг на друга, и никак не могли понять, что же сейчас происходит. Черным бархатом внутри разливалась совершенно незнакомое новое чувство, сладкое, пьянящее, жгучее и горячее. Оно разгоняло сердце, оно заставляло дышать так часто, словно это последние мгновения твоей жизни. И если у эмоций есть цвет, то оно было темно-фиолетовым, с лёгкими переливами ультрамарина. Оно пьянило, разливаясь по телу. Томное, приторно-сладкое.

– Я боюсь, что стоит мне прикоснуться, и ты разобьешься на миллион мелких осколков, – сказал он. Я лишь молча смотрела, как в его глазах пляшет синий огонь.

– Ультрамарин, – сказала я. Он удивленно вскинул брови. – Твои глаза. Этот цвет называется ультрамарин.

Он легко оттолкнулся от стены и подошел ко мне тихо, неслышно. Подошел совсем близко и остановился. И снова физическая близость делала его таким нереальным, что он казался игрой моего воображения. Я чувствовала запах его кожи, такой нежный, пряный, совершенно не похожий ни на что, он кружил голову, делая тело легким, невесомым. Он протянул руку и прикоснулся к моей щеке. Горячая ладонь обожгла мою кожу. Я смотрела как глаза, бесконечно синие, становятся бездонными, открывая передо мной бездну. Синяя, манящая, она – почти черная, а там, внизу, – только неизвестность и бесконечная глубина. И когда теплые губы нежно, словно боясь испугать, прикоснулись к моим, забирая мое дыхание, внутри меня взорвалось пламя. Жар охватил мое тело, земля ушла из-под ног, и вся вселенная завертелась вокруг нас, сверкая звездами, разгоняя планеты, подчиняя вселенную ритму моего сердца. Мое тело больше не подчинялось ни пространству, ни времени, моя душа разливалась по мне, заполняя каждую клеточку. Вот он – мой космос. Я лечу в бесконечную тьму, усыпанную звездами, по млечному пути, вслед за кометами. Солнечная система слишком мала, слишком тесна для меня, а впереди – лишь черная пустота, в которой кроются миллиарды звезд, теперь открытых для меня. Там мое место. Прошлого больше нет. Время с хрустальным звоном, осыпаясь осколками, разбивается, отрезая все, что было раньше, от «сейчас». В точных науках есть такое понятие – точка невозврата. Когда нет пути назад и невозможно вернуться к исходной точке. Когда, что бы ни случилось, теперь – только вперед. Это и есть любовь. В любовь не заходят, как в тихую воду, потихоньку прощупывая почву впереди. В нее врываются, превращаясь в падающую звезду, сжигая себя и свое прошлое, как хвост кометы. Она крушит твои замки, возводя новые законы, калечит, заставляя открывать новые силы, превращая тебя в совершенно нового человека, меняет законы физики, отменяя невозможное. Любовь – это когда мимо проносятся звезды. Любовь – это всегда точка невозврата. А иначе это – не любовь.

Глава 10. Ты пойдешь со мной?

За окном – темно-синяя дымка. Скоро рассвет. Странно, но я почувствовала его приближение, как чувствуют запах дождя, за несколько минут до того, как он пойдет. Но пока за окном предрассветные сумерки, а значит, у меня еще есть время. Только что, закрыв тетрадь, я потянулась и посмотрела на диванчик, который столько раз становился моим убежищем. Граф крепко спал, обняв подушку. Прекрасное лицо было спокойным, а ноги свисали с крошечного дивана, не вмещая высокого мужчину. Я улыбнулась и вновь повернулась к тетради, лежащей передо мной. Когда я села за нее, оставалось так мало времени, что я боялась не успеть. Но успела. Она была полностью исписана моим, весьма заковыристым, почерком, местами совершенно неразборчивым, но по смыслу подобрать подходящие слова можно, поэтому я не переживала, что он чего-то не поймет. Где не поймёт, там выдумает. Я провела рукой по шершавой поверхности обложки и подумала, как же приятно что-то сделать. Что-то, что будет хранить часть тебя даже тогда, когда самой тебя уже не будет. На маленьком столе лежала холщовая сумка. Тетрадь отправилась туда, и уютно устроилась на самом дне. Я поднялась и тихо, стараясь не разбудить спящего Графа, подошла к дивану и села на пол.

Всю ночь мы просидели на этом диване, обнимая друг друга и рассказывая о том, какие чудеса происходили с нами. Он крепко прижимал меня к себе, словно боялся, что я сбегу. Я была не против. Я впитывала тепло его тела и слушала, как где-то в глубине зарождается густой, бархатный голос.

Он рассказывал обо всем. Как возвел свой замок на месте бревенчатого домика. Как рос его дом, прибавляя комнату за комнату, башню за башней, как высились стены и открывались окна. И как однажды к его замку пришла девушка. Нет, он не принял ее за меня, уж больно трудно было спутать, но тогда он почему-то даже не удивился. Он уже знал, что люди тут есть, и скоро кто-нибудь придет к нему. Это была темноволосая девчонка, грязная, в оборванной одежде и с такой тоской в глазах, что он ни на секунду не замешкался. Она сказала, что идти ей некуда, а еще – что зовут ее Ирма.

– Почему вы не влюбились друг в друга? – спросила я.

Граф засмеялся.

– Она тогда была тощей и напуганной, и больше была похоже на воробья, чем на женщину. Ей было не до любви. Ей нужен был приют. А мое сердце уже было занято. И так уж вышло , что мы стали настолько близки, что заменили друг другу брата и сестру, которых у нас никогда не было. Пожалуй, мы узнали друг друга слишком близко, чтобы из этого получилась любовь мужчины и женщины.

– Да, да, перчатки, я знаю, – пробубнила себе под нос я.

– Какие еще перчатки? – удивился Граф. Я повернулась к нему. Он улыбнулся мне, и я в который раз потеряла нить разговора, засмотревшись на удивительно красивые губы и белоснежную улыбку. Я провела пальцем по его губам, вспоминая, как давно мечтала сделать это. А потом рассказала ему теорию Ирмы о перчатках и их роли во флирте. Он внимательно слушал меня, а потом сказал.

– Здесь я с Ирмой, пожалуй, соглашусь. Только есть кое-что, что ты упускаешь – между флиртом и любовью – огромная пропасть, и это все меняет. И "перчатки" в любви совершенно неуместны, – он взял мою руку и задумчиво глядя на нее, погладил каждый палец. Затем снова посмотрел мне в глаза. – Я не говорю, что в любви нет, и не может быть тайн. Могут и даже обязаны быть. Нет двух людей во всем мире, которым было комфортно всю жизнь быть абсолютно распахнутым друг перед другом, насколько бы близкими ни были эти люди. Это все равно, что всю жизнь ходить голым – поначалу, конечно, весьма интригующе, но потом можно попросту сойти с ума. Ну и холодно, в конце концов. Поэтому всегда, всю свою жизнь, нужно создавать что-то свое, что-то настолько личное, что там не будет места никому, кроме самого себя. Без этого невозможно прожить всю жизнь и умереть в один день. Но это уже не перчатки. Это, скорее, – он задумался – как книга. Книга, написанная на языке, который, кроме тебя, не знает никто. Может кто-то когда-то, по странной случайности, откроет ее, попытается прочесть, но не поймет ни слова. Понимаешь? – я кивнула.

Он рассказывал, как назвал себя Графом, потому что, когда – то давно, где-то в далеком прошлом, мама называла его так. Наверное, в честь человека, который, как полагают, стал прототипом Графа Дракулы – его звали Владиславом. В замке Влада звали полным именем – Граф Владислав, и ему это очень нравилось, но со временем оно сократилось до Графа, да так и осталось. Его настоящее имя забылось и потерялось до той поры, пока в замке не появилась я. Тут мы наперебой стали рассказывать друг другу о первом впечатлении, о том, как пакостили друг другу, о том, как ненавидели и о том, как полюбили. Потом, он рассказал, как пошел к Великой, но тут я сказала ему, что знаю все, и описала все, что Дерево показало мне. Мы говорили об Амалии, и он признался, что она совершенно правильно все поняла – с самого начала, как только увидел ее, понял, что не полюбит ее никогда. Ему стало стыдно. За все. За то, что не поверил Великой, за то, что не хватило сил дождаться меня, за то, что создал женщину только для того, чтобы она всю жизнь мучилась.

– Наверное, еще и поэтому я так разозлился, когда ты появилась здесь – я столько всего наворотил, столько сделал не так, неправильно, а ты пришла и закатила мне истерику, – я повернулась к нему. Он улыбнулся, а потом запустил руку в мои волосы. Мурашки пробежали по моему телу. Я закрыла глаза.

– Амалия ушла из замка. Ты же знаешь об этом?

– Знаю.

– Выходит, не так уж сильно она тебя любила.

Он засмеялся. – Выходит, что так. Но ты тоже уходила из замка. Трижды. И все-таки возвращалась.

– Вряд ли Амалия вернется.

– Думаю, я это переживу. Знать бы только, что с ней все будет хорошо.

– С ней обязательно будет все хорошо. Мы еще услышим о ней. И кстати, ты все сделал правильно.

Он вопросительно посмотрел на меня.

– Она… Конечно, она создавалась для тебя, но теперь, когда она свободна, обязательно сделает счастливым кого-то другого. Я думаю, ты создал счастье для кого-то, не для себя, а это хорошо. Теперь у твоего творения своя собственная жизнь. Разве это не удивительно?

– Значит, совесть моя может быть спокойна?

– Определённо.

Повисло долгое молчание. Мне было непонятно, почему он не спрашивает о себе, почему ему неинтересно, что же произошло с ним. Но не говорил ни слова. Просто смотрел в огонь, и мне казалось отчего-то, что, не заведи я этот разговор, он с удовольствием бы никогда не вспоминал об этом. Мне это казалось неправильным, но сама начать я не решалась. Наконец, когда он заговорил, голос его был тихим и звучал так, будто ничего хорошего от этого разговора он не ждет.

– Ну? Рассказывай. Я же вижу, что тебе не терпится.

– Странно, почему не "не терпится" тебе?

– Ничего странного. Всю жизнь я жил, не зная, что что-то не так. Я жил, думая совершенно о другом. У меня была цель, и пока я к ней шел, оказалось, мимоходом создал нечто совершенно неповторимое. Мой замок… Мой дом, люди, которые любят друг друга, как семья. Люди, которые любят меня. А теперь – ты. Это – целая вселенная, и теперь она совершенна. И снова ты, в который раз, хочешь поставить под сомнение все, что создавалось с таким трудом. Почему я должен этого хотеть? Что бы там ни было…

– Что бы ни было? Там случилось невероятное! Там случилось совершенно невозможное! Это не "что-то там". Это…

– Это разрушит все, что я создавал.

– Значит, создашь заново!

– Как у тебя все просто.

– Нет, не просто. Я понимаю, как непросто, поверь, ведь я все видела. Лично присутствовала. Но, может именно для этого я здесь? Чтобы все ломать. Это у меня прекрасно получается.

– Да, я заметил, – сказал он с теплотой в голосе и поцеловал меня в лоб.

– В этом то и суть. Заставить тебя слезть с насиженного места, вдохнуть свежий воздух, внести хаос в твою размеренную жизнь.

– Мне нравится мое насиженное место.

– Мне – тоже.

Мы глупо захихикали, словно дети.

– Но нужно, в конце концов, идти дальше.

– Ты пойдешь со мной?

Я подумала и ответила.

– Думаю, это ты пойдешь со мной.

Он улыбнулся и кивнул. – Ладно. Рассказывай.

И я рассказала все, что знала сама.

За окном стало светать. Солнечный диск еще не выглянул, но нежно-розовое зарево уже поднималось у самой кромки горизонта. Я все еще смотрела, как спит самый красивый, добрый, нежный мужчина на свете. Мне безумно захотелось прикоснуться к нему, но я понимала, что, сделай я это – и уже никогда не смогу заставить себя уйти. А идти нужно. Уже пора.

Я тихо поднялась и взяла со стола холщевую сумку. Старясь не смотреть на него, я вышла из библиотеки, чувствуя, как комок подступает к горлу. Хотелось выть. Громко, в голос. Чтобы все слышали мою боль. Я прикусила губу и быстро пошла по коридору, с каждым шагом, пробираясь по тихому, спящему замку, я все дальше и дальше уходила от него. Это расстояние резало мою душу, и она нестерпимо болела все сильнее и сильнее. Каждый шаг – новый порез. Как же больно поступать правильно! Я перешла на бег, чувствуя, как предательски подгибаются колени и дрожат губы, чувствуя, как тянет меня магнит обратно к моему Графу. И чем сильнее болело, тем быстрее я бежала. На одном дыхании пролетая лестничные пролеты, я молилась, чтобы не подвели ноги, и я не расстелилась где-нибудь на очередном повороте. Остановлюсь – и точно поверну обратно. Слезы заливали глаза, лились по щекам, сердце бухало, а в груди, где-то за сердцем, болело так, словно кто-то проворачивал там ледяной, зазубренный штопор. Я тихо взвыла. Коридоры сменялись другими коридорами, открывая новые перекрестки и двери.

Не помня себя от горя, я, совершенно непонятно как, оказалась за деревянными воротами замка. Лужайка раскинулась передо мной. Я рванула, что было сил, не выбирая пути. Я знала – теперь любая дорога приведет меня туда, где меня ждет мой Влад.

Сколько прошло времени, я не знаю, но вот, среди толстых стволов многовековых деревьев показался, до боли знакомый пейзаж. Сердце заныло от нежности. Онемевшими от горя глазами я вцепилась в знакомую поляну, проглядывающую сквозь огромные сосны, и улыбнулась. Уходя от него, я снова возвращаюсь к нему. Боже мой, как же я так соскучилась по тебе! Бревенчатый домик стоял там же, где и стоял, когда я последний раз смотрела на него. Уютный, теплый, тихий, ставший родным так быстро, что я не успела им налюбоваться. Не решаясь войти, я стояла и смотрела, как солнце беззвучно переливается через огромную гору, затапливая поляну. Деревянная дверь с легким скрипом открылась, и во двор вышел Влад. Как забилось мое искалеченное сердце! Снова, словно бы и нет этих ужасных ран, оно ожило, встречая моего принца. Худощавый, взъерошенный, с заспанным лицом, высокий, только-только обретающий мужскую стать. Его лицо было хмурым, и я вспомнила, как Граф рассказывал мне, что именно в это время он почти не спал и не ел. Меня пронзило неестественное желание стереть ему память, избавить от боли, ведь именно сейчас мне так отчетливо ясно, что такое боль. Болело нестерпимо, до слез, и мне безумно хотелось оградить его от этого.

У него в руках огромная миска, доверху наполненная чем-то съедобным. Он поставил ее на землю, и принялся чинить половицу одной единственной ступеньки, ведущей к дому. Вдруг краем глаза я заметила движение на противоположной стороне поляны. Из-за деревьев неторопливой, косолапой походкой, вышел Фос. Он шел прямо к дому. Влад не видел и не слышал его, он лишь старательно забивал вечно выбивающийся из половицы гвоздь, стараясь загнать его как можно глубже. Медведь быстро сокращал расстояние. Его черная шерсть переливалась на солнце, чернильные капли глаз блестели, глядя на мальчишку, склонившегося над деревянной доской, огромные лапы с острыми когтями неслышно ступали по земле, ничем не выдавая своего присутствия. Огромная голова пригибалась к земле, а нос жадно вдыхал воздух, чуя добычу. Сильный, мощный хищник смотрел на парня с превосходством животного, находящегося на вершине пищевой цепи. Я застыла в оцеплении. Все мое нутро кричало от ужаса, но на самом деле я лишь смотрела, как между жертвой и зверем остаются считаные метры. И когда огромный нос почти коснулся взъерошенной макушки, мальчишка обернулся. Время для меня замерло. Я смотрела, как в предрассветной тишине худой, нескладный мальчишка, поднялся и встал во весь рост, глядя в глаза огромной косматой твари. Голова медведя была размером с половину тела паренька, а до его холки Влад еле дотянулся бы, даже встав на носочки. Зверь глубоко выдохнул, с тяжелым фырканьем и каким-то утробным урчанием. А в следующую секунду, когда я, наконец, почувствовала свои ноги, и рванула вперед, Влад поднял руку и небрежным движением положил на огромную голову.

– Здравствуй, – тихо сказал он.

Я остановилась, как вкопанная, и снова скрылась за деревом, так и оставшись незамеченной.

Зверь фыркнул еще раз, а затем закрыл глаза, ощущая, как пальцы паренька чешут его грубую кожу на затылке. Он довольно повернул голову, подставляя косматый затылок под руку друга. Меня прошиб холодный пот, и неизвестно, какими силами я устояла на ногах.

– Все никак не привыкну, что ты такой огромный, – продолжал Влад, глядя на Фоса без тени страха в глазах. – Волком ты мне нравился больше.

Зверь снова фыркнул в ответ, мотнул огромной косматой головой и уткнулся огромным мокрым носом в мальчишескую ладонь.

– Уже готово. Вон стоит, – сказал Влад и кивнул головой в сторону необъятного таза, полного еды. Медведь обошёл мальчишку, залез носом в свою тарелку, понюхал и лениво принялся за еду. Да уж, воистину, мы сами кормим собственные страхи.

Миска быстро опустела, и сытый зверь улегся возле крыльца. Солнце уже почти полностью освещало поляну, но над домом висела тень от скалы, защищая его от испепеляющей жары. Медведь улегся рядом с крыльцом, и глубоко задышал. Влад сел на ступеньку рядом и принялся рассеяно гладить черную спину. Вся эта картина сложилась такими привычными для обоих движениями, что нетрудно было догадаться, что так они встречали каждое утро. Фос еще какое-то время хрюкал от удовольствия, но очень быстро уснул. А я, убедившись, что зверь крепко спит, вышла из укрытия.

Влад увидел меня не сразу, а заметив, уставился на меня, не веря собственным глазам, принимая меня за мираж или призрак. Я смотрела, как худое загорелое лицо вытягивается в недоумении, глядя на фигуру, шагающую к нему навстречу. Видела синие, как море глаза, и никак не могла понять, как же я не обратила на них внимания раньше, как же не увидела их с Графом сходства? Наверное, мне было не до того. Наверное, я была слишком растеряна, может, думала совсем о другом, а может, как и у всех людей, под разным освещением и настроением они были то светлее, то темнее, то серее, то голубее. Не знаю, почему не заметила этого тогда, но сейчас я прекрасно видела в них Графа, которым он станет в будущем. Моего Графа.

Когда между нами осталась пара шагов он понялся, переступая через спящего зверя. Широко раскрыв глаза он молча открывал рот, не находя слов, не веря тому, что это действительно я. Он мотал головой, осматривая меня с головы до ног.

– Не может быть… – шептал он.

– Может. Влад, это я.

А дальше притяжение все сделало за нас. Мы упали в объятья друг друга. Как же странно влюбляться в человека столько раз, сколько видишь его. Как же удивительно любить его во всех его временах, на каждом отрезке его жизненного пути, зная, что было в его прошлом, и что ждет его в будущем. Чувствуя, как бьётся сердце, слыша запах, такой знакомый, такой любимый, чувствуя родное тепло. Я смеялась и плакала, а он лишь твердил, что это не я, это не могу быть я.

– Я весь лес перерыл.

– Знаю, знаю… – киваю я, утирая слезы.

– Но где же ты была?

Он отстранился и посмотрел на меня, все еще сомневаясь. Его взгляд бегал по мне, пытаясь рассмотреть все, до мельчайшего завитка и тонкой линии. Руки его крепко сжимали мои, и никакая сила не смогла бы сейчас их разжать.

– Слушай, давай сядем куда-нибудь. – Я бросила быстрый взгляд на спящего Фоса. Зверь даже ухом не повел. – Только подальше от него. – Влад кивнул и повел меня в садик за домом. Солнце там бывает лишь под вечер, а потому в крошечном уголке, заросшем зеленью, всегда прохладно и свежо.

– Подожди, я принесу одеяло, – и он, не дожидаясь ответа, убежал в дом, откуда тут же послышался грохот поваленного стула и разбитой чашки. Спустя пару секунд он – снова передо мной, и в руках его – самотканый плед. Теперь он верит. Верит тому, что видит, и глаза его светятся от счастья. Глядя на него и я не могу не улыбаться, но внутри туго затягивается пружина, до боли сжимая мое нутро. Влад бережно, но по-мальчишески неуклюже ухаживает за мной, укрывая мои плечи. А мне смешно и плакать хочется.

– У тебя что-то случилось? – он сел напротив меня и уставился своими огромными глазами преданного пса. Комок подкатил к горлу, но я отважно улыбаюсь.

– Нет, нет. Все хорошо.

– Точно? Вид у тебя какой-то…

– Какой? На себя посмотри. Ты похудел. Ешь плохо?

Он опустил глаза и так же беззастенчиво, как я, врет что есть сил.

– Нет. Хорошо ем.

– Врешь?

– С чего бы? – он поднимает на меня глаза и напускает на себя самый беззаботный вид, какой только умеет. Да уж, актеры мы оба отвратительные. – Да все у меня нормально! Где ТЫ пропадала?

Я смотрю на него. Да пропади оно все пропадом! Конечно, боль придет, ведь она еще ни разу не упустила такой возможности – вывернуть чьи-нибудь нервы наружу и пройтись по ним наждачкой, но ведь сейчас, прямо здесь мне хорошо!? Так почему бы мне не насладиться этим счастьем, пока оно так же отчаянно сладко, каким горьким будет потом? Мне так хорошо сейчас, и я хочу запомнить этот вкус, чтобы вспоминать его в самые темные дни. Плохо и больно будет завтра, а пока… Я взяла Влада за руку и прикоснулась к каждому пальцу так, как сделает он в далеком будущем, когда мы будем сидеть на диване, слушая треск поленьев в камине. Украдкой глядя, как он краснеет, я слышу, как сбивается с ритма его дыхание. Он совершенно не понимает, как реагировать на мое прикосновение, ведь оно совершенно не дружеское, и смотрит на меня, пытаясь поймать мой взгляд, в надежде, что он даст ему подсказку. Но я не смотрю ему в глаза, потому что в моих глазах ответа нет. В них только отчаянное желание оставить все, как есть. Заморозить миг и остаться в нем жить.

– У меня есть подарок для тебя, – я протянула руку, но он крепко сжал свою.

– Подожди, – он говорит так тихо, что еле слышу его, – Я… – свободной рукой он проводит по своим волосам, и до меня доносится запах солнца, – Хотел сказать, что… Лера, я, кажется… – он поднимает на меня глаза полные отчаянья. Нужное слово такое красивое, но такое колючее, что сказать его – просто нет сил.

– Знаешь, – говорю я ему, – пройдет какое-то время, и ты совершенно свободно будешь говорить его мне.

Он краснеет еще сильнее и, улыбаясь, опускает глаза в пол, – Думаешь?

– О, я совершенно в этом уверена.

Он отпускает мою руку. Я лезу в сумку, достаю оттуда тетрадь, и протягиваю ее ему.

– Что это? – он берет ее и проводит рукой по шершавой обложке.

Господи, не дай мне разрыдаться!

– Это мой тебе подарок. – говорю я, чувствуя, как к горлу подступает комок.

В те несколько часов, когда ночь прятала под своим куполом мое счастье, на листах толстой тетради я, как могла, записала все, что произошло со мной в этом странном, прекрасном, удивительном мире. На этих страницах Влад и я, Ирма и Косой, Амалия и Дерево, Водяной и Великая Волшебница, и все то, что связало нас, спутало наши дороги, сделав нас героями одной истории. И теперь я должна объяснить, что это? Сказка? Быль? Чудо?

– Это я, – говорю я, наконец.

– Не понимаю.

– Это я, нарисованная словами. Я дарю тебе себя, но в удобном переплете, – сказала я, ухмыльнувшись. – Ты там, кстати, тоже есть. И Фос. И еще много удивительных людей. Прочтешь – узнаешь.