Kitobni o'qish: «Пигмалион и Галатея: финал истории»

Что ж, начало мы знаем. Пигмаллион был нервным, честолюбивым, фанатичным гордецом. Женщин сторонился, близких друзей не заводил, всю жизнь посвящал искусству и только искусству! Но это окупалось: статуи скульптора были лучшими во всей Греции. Их от живых людей отличала лишь бледность и холодная гладкая кожа. Он создавал из кости и камня тончайшие нити и фактурные ткани, реалистичные кудри, цветочные узоры, вены на руках – материал был подвластен ему. Но может ли сам искренне полюбить тот, кто влюблен лишь в искусство и собственное величие?

Но судьба сыграла злую шутку. Сами боги управляли рукой Пигмаллиона, когда он из слоновой кости вырезал свое лучшее, самое главное творение – скульптуру девушки. Еще ничего прекраснее он создавал: застывший идеал был лучше любой настоящей женщины. Великолепнее самой жизни. Имя он дал ей – Галатея, что значило «молочно-белый», под цвет искусственной кожи.

И сошел тогда с ума Пигмаллион. Правда-правда: скульптор влюбился в своё творение, статую. Он пел ей песни, сочинял стихи, дарил цветы и подарки, укутывал в дорогие одежды, накрывал тёплым одеялом. Выносил в сад, чтобы и она могла насладиться бесконечным морем и нежными цветочными ароматами, наполняющими воздух Кипра. Он прославлял красоту и изящество статуи. Её лицо, взгляд, поворот головы, тонкие руки сводили с ума своего создателя.

Он страдал долгие месяцы, и готов был уже умереть, пока не решился пойти на праздник в храм Афродиты, умолять богиню любви о живой, настоящей девушке, похожей на Галатею, об ответных чувствах. Сжалилась Афродита, пламя на алтаре вспыхнуло трижды. Удивился Пигмаллион.

Дома вместо статуи его ждала ожившая Галатея. Сердце её билось, знакомые черты лица больше не были застывшей маской. Чуть повторно не сошел с ума Пигмаллион, только теперь от счастья. А богиня любви взирала на них с Олимпа и радовалась этим искренним чувствам. Потом была громкая свадьба, праздник, море любви, домашний очаг, рождение сына по имени Пафос. И всё, в-целом, вроде хорошо, но…

Галатея больше не была идеальной. Казалось бы, та же внешность, те же изящные линии, тонкие пальцы и черты лица – всё это раньше было застывшим и таким прекрасным. А живая возлюбленная могла противно скривить губы и начать спорить, бывала плаксивой и требовательной, ворчала и портила мужу настроение. Её прическа, уже совсем не идеальная, рассыпалась живыми, непослушными кудрями, а после долгого сна эта грива больше походила на клубок змей с головы Медузы-Горгоны. Взгляд не оставался всегда нежным и трепетным, как у статуи, а если Галатея пребывала в бешенстве, то глаза её метали молнии пострашнее, чем у Зевса-громовержца. Справедливости ради, злилась она не часто, больше всё-таки ныла. Иногда Галатея становилась странной, холодно, будто «каменной» и не отвечала на вопросы. Пигмаллиону, который не любил громкие сцены и споры, но ожидал постоянной похвалы и восхищения, становилось всё тяжелее. А иногда ему было попросту скучно.

Галатея была прекрасной хозяйкой, весь дом содержала в чистоте, а на кухне всегда что-то журчало и скворчало. Но порядок поддерживать требовалось постоянно. «Опять резал статуи и испачкал пылью весь дом, Пигмаллион?», «Ты не можешь проветривать, когда режешь по кости? Разве не чуешь противный запах, Пигмаллион?», «Ты мог бы побольше зарабатывать на своём ремесле, всё-таки, самый популярный скульптор в Греции!».

О, Боги…

Надо ли говорить, что Галатея, хоть и была созданием в некотором роде волшебным, но не очень образованным? А что тут удивительного? Можно подумать, кто-то пытался обучить слоновую кость, или хотя бы самих слонов грамоте и сложным наукам! Нет, в Древней Греции такой диковинки точно не было, честно-честно.

Образованный и высокомерный интеллектуал Пигмаллион первое время пытался обучать любимую то письму, то чтению, пересказывал книги и мифы, рисовал карты. Галатея не была глупа, но усердием не страдала, да и на обучение уходят годы. А самолюбие Пигмаллиона задевало то, что его жена не может даже «Иллиаду» от «Одиссеи» отличить. Позорище… как её представлять приличному обществу?

Сам гениальный скульптор много общался с другими гражданами: не только ради торговли, его ремесло предполагало прекрасную образованность, а ещё греки жить не могут без компании и интересной дискуссии. Но иногда до Пигмаллиона долетали перешептывания и насмешки, что его жена либо всегда молчит, либо выдаёт такую безумную глупость, что хоть стой, хоть падай. Да и сам он хотел, но не мог обсудить со своей любимой работу, идеи, новые спектакли, прочитанные труды – все это для неё оставалось занудным и скучным. А после рождения сына она засела дома, начала тихонечко толстеть, и ничто, кроме ребенка, больше её не интересовало.

Когда-то великий Сократ написал: «Женись, несмотря ни на что. Если попадётся хорошая жена, будешь исключением, а если плохая – станешь философом». Вот Пигмаллион и стал местным философом, в компании вина и приятных соседей. Всё чаще пускался в праздные гуляния и всё реже видел тот самый нежный взгляд любимой женщины, в который когда-то влюбился. Зато ворчание слышал постоянно.

Годы шли, наши герои медленно старели. Сын выучился, вырос, поступил на военную службу. В те редкие дни, когда он навещал родной дом, отцу хоть с ним было интересно побеседовать. Когда-то счастливый и окрыленный Пигмаллион всё больше горбился, а Галатея стала напоминать огромную и недовольную грозовую тучу. Всё реже они разговаривали, больше препирались.

Единственной незыблемой страстью Пигмаллиона всегда оставалось искусство, его невообразимая любовь к скульптуре. Чем старше становился, тем чаще он вспоминал молодые годы, когда клялся, что никогда не женится, потому что искренне любить можно только резец и материалы. И какой Амур его попутал всё переиграть? А говорят, истории после свадьбы всегда заканчиваются «долго и счастливо».

И вот однажды, в очередной солнечный день, Галатея злобно ругалась на весь дом. Снова этот растяпа оставил на идеально чистом столе свои грязные инструменты и опять наследил на полу. Работал ночью и изжег всё масло. Сколько же можно это терпеть?

Пигмаллион недовольно скрипел в ответ, медленно закипая. Разве не для семьи он работал днём и ночью? Разве не в глазах Галатеи мечтал он увидеть былое восхищение и трепет? Разве не её скульптуре он клялся в вечной любви, обещая ради взаимности отдать свою жизнь?

А она опять орёт на весь дом.

Боги, Боги Олимпа!

Не выдержало сердце скульптора, разозлился он и хлопнул дверью, бросив напоследок только несколько едких фраз: «Не надо мне было тогда просить Венеру! И так всё в жизни устраивало!».

А ведь правда: было искусство, трепетная любовь к творчеству, силы и целая жизнь впереди, а еще поклонники по всей Греции! А потом ожила Галатея…

Вернулся Пигмаллион лишь на следующий день, в компании поддерживающего его приятеля. От обоих разило крепким вином и праздной жизнью.

– Раз я всю дорогу тащил тебя, то хоть поесть что-нибудь дай! – развязано заявил приятель, вваливаясь в дом. Вдруг оба заметили у двери нечто странное и смех оборвался.

На них взирала статуя женщины, злобно оскалившая рот в застывшем крике. Лицо её было сурово, брови съезжались в единую галку на переносице. Каждая морщинка на ее лице была угрожающей, а кулаки, взметнувшиеся в воздух, казалось, вот-вот дотянутся до случайного зрителя. При этом, мастеру нельзя было отказать в искусно выполненной сложной работе: высечена была каждая вздувшаяся жилка на шее, каждая торчащая складка ткани резко топорщилась, а злобное лицо было передано до мельчайших деталей, вплоть до ресниц. И всё же, требовалось много времени, чтобы разглядеть в этой отталкивающей статуе отдаленно знакомые черты.

– Фух, Пигмаллион! Ты, конечно, мастер резца… но это – самая уродливая скульптура из всех, что ты создал.

***

Может ли искренне полюбить тот, что прославляет лишь своё величие? Может ли полюбить та, чьё сердце больше похоже на камень? Способны ли они хоть раз по-настоящему услышать друг друга?