Kitobni o'qish: «Почти счастливые люди. Комплект из 2 книг»

Name: Почти счастливые люди. Комплект из 2 книг
Author: Катя Качур
ISBN: 978-5-04-218445-1

Shrift:

Маша Трауб
Неслучайные люди

По судьбе

Эта история произошла в те времена, когда в помещениях можно было курить не только в курилках, а также выпивать и закусывать, не выходя из кабинетов. Когда никто не знал слова «харассмент» и секретарши вполне счастливо выходили замуж за начальников. Служебные романы между коллегами считались нормой и тоже, как правило, заканчивались свадьбами. Когда праздник на работе еще не назывался корпоративом. Скорее, давно забытым словом «сабантуй». Или попросту гулянкой.

В редакции одной газеты готовились отмечать Новый год. Как водится, еще с утра бросили жребий – кто будет дежурить с первого на второе января. Да, в те времена свежая газета выходила второго, значит, на работе нужно было появиться утром первого. В этом году решили тянуть спички – короткую и длинные, чтобы сломать традицию. Обычно тянули бумажки из шапки – кому достанется с крестиком, тот и дежурит. Но два года подряд бумажку вытягивал Антон, что его вполне устраивало – хороший повод сбежать на работу от жены и ненавистной тещи, которая всегда приезжала на Новый год и делала все, чтобы ее любимая дочь уже прозрела и бросила такого неудачного мужа. Но в этом году Антон, лучший репортер криминального отдела, хотел сбежать не на работу, а в другой город, где у него появилась дама сердца. Он ездил в командировку, освещая какое-то преступление, и познакомился там с девушкой. Впрочем, девушка была не первой пылкой любовью Антона. Он был романтик, настоящий. Любил это состояние – когда хочется свернуть горы, свалиться на голову возлюбленной, осыпать ее цветами. Антон вовсе не был подлецом – жену он тоже искренне любил. Как, впрочем, и всех женщин. Было у него такое качество, которое завораживало – влюбляться с первого взгляда и в каждой женщине видеть богиню. Он не просто лил в уши комплименты, а делал это абсолютно искренне. С каждой. И умел с каждой своей возлюбленной расставаться прилично, без скандалов, слез, оставляя ее в состоянии богини, которой он не достоин. Девушки, надо сказать, даже спустя годы вспоминали короткий роман с Антоном с благодарностью – ведь в те недели, месяцы они верили, что самые красивые и самые умные и все мужчины должны лежать у их ног.

Со многими Антону удавалось дружить, по-человечески. Не только с ними, но и с их новыми избранниками, ставшими мужьями. Когда предполагалась очередная командировка, Антону, как правило, не требовалась гостиница – он останавливался у бывших. Потом начальник что-то там подписывал, и Антон получал квартальную премию из тех сэкономленных на гостиницах денег. Честно приносил домой, отдавал жене, которую, как всем честно же и заявлял, очень любил, ценил, боялся обидеть. Разводиться? Нет, конечно! Ни за что! Это другое. В смысле жена. А влюбленности – это жизнь, дыхание, страсть, творчество. Если у Антона случался роман во время командировки, он всегда привозил блестящий репортаж. Если без романа – просто хороший. А когда появилась новая возлюбленная, получился гениальный текст. Даже главный редактор хмыкнул и выдвинул Антона на премию как лучшего молодого журналиста. Тот, признаться честно, не помнил, в каком трансе написал тогда репортаж. Хотел побыстрее закончить, чтобы бежать навстречу новым вспыхнувшим чувствам. Писал чуть ли не на скорость, на эмоциях. Наверное, поэтому и текст получился страстным, чувственным.

Он писал о суде над женщиной, убившей мужа – по неосторожности, защищаясь. Но прокурор просил максимальный срок. Никто не желал разбираться с ситуацией: муж регулярно избивал жену, часто бывал пьян, соседи не раз слышали крики женщины, но предпочитали не вмешиваться. После статьи в центральной газете выяснили все подробности и женщину оправдали – необходимая самооборона. Один оправдательный приговор на тысячу случаев. Чудо. Антон тогда не верил, что у него это получилось. Новая возлюбленная им восхищалась. Ему льстило, что она смотрит на него как на героя. Под ее взглядом он и сам себя считал таковым. Это была не просто обычная влюбленность, а посерьезнее. Антон хотел еще хоть раз пережить тот момент триумфа, увидеть тот самый взгляд. Почувствовать, что сделал не просто свою работу, а что-то по-настоящему важное и значимое.

Возлюбленная ему писала. Как и женщина, которую благодаря его статье оправдали. Для Антона были важны эти письма, приходившие на адрес редакции. Он хранил их в ящике стола и иногда перечитывал. Для вдохновения, что ли. Возлюбленная им восхищалась, писала, что скучает, покупает газету в надежде увидеть его текст. А когда видит, вырезает и сохраняет. Писала она откровенно плохо, но Антону, который это, конечно же, замечал, было наплевать. Она писала, что он герой. Ее герой. И ничего не требовала – ни приехать, ни пригласить ее в столицу. Ничего. Просто восхищалась. Такое с ним было впервые. Как и то, что она догадалась, что он женат, нисколько этому не удивившись.

Обручальное кольцо у Антона, конечно же, было. Но он настоял не на традиционном золотом, а на серебряном, со вставкой из черной керамики. Жена пожала плечами и согласилась. Когда у Антона случался роман, он надевал кольцо на мизинец, а не на безымянный палец. Кольцо не выглядело обручальным, скорее стильным, необычным. Никто из возлюбленных не задавал вопросов, почему он носит кольцо на мизинце. Корреспондент из столицы, видимо, там такая мода. Только она, эта последняя его любовь, спросила напрямую: «Ты женат? Специально кольцо на другой палец надел? Не стоит. Вдруг забудешь вернуть как было?»

Он тогда, приехав домой, действительно забыл.

– Почему у тебя кольцо на мизинце? – спросила жена.

– Палец распух, – ответил Антон.

Жена кивнула. У нее тоже часто отекали пальцы, но она просто отказывалась от колец, которые уже не налезали.

Антон не думал, что его отговорка пройдет так успешно. Он и не замечал, что жена часто страдает от отеков – на руках, ногах. Тогда он почувствовал себя виноватым – возил жену по врачам, дарил цветы без повода, купил браслет. Смеялся – если что, она браслет на палец наденет, и он все равно будет ее любить. Говорил искренне, заботился тоже искренне. Но на работе первым делом читал письма, присланные возлюбленной. Потом писал ответ, бежал и бросал письмо в ящик, благо тот находился прямо на выходе из редакции. Почти год длился этот роман в письмах. И вот появилась возможность увидеться.

Антон мечтал сделать сюрприз – приехать к возлюбленной на Новый год. То есть сказать семье, что опять дежурит, а сам на поезд и – в новую, счастливую жизнь. Пусть и на два дня. Антон и предложил сломать систему и тянуть не спички.

– Тоха, а вдруг ты заявишься, а там тоже теща? – иронизировал спортивный обозреватель Михаил Александрович, которого все уважительно называли Саныч. Он был легендой – в свои далеко за шестьдесят мог перепить любого молодого, а с утра уже бегать на лыжах или играть в хоккей в дворовой команде или, в теплый сезон, в футбол. Саныч пил легко и регулярно, но так же регулярно занимался спортом и мог, опять же, дать фору молодым.

– Ох, лишь бы Серега снова не выбил окно. – В кабинете появилась заведующая редакцией Надежда. Всегда слегка заполошная, нервная и переживательная. Но это было только с виду. Только Саныч и главный редактор знали, что Надежда умеет быть такой жесткой, что все мужики пойдут нервно курить в угол. Когда случались форс-мажоры, Надежда переставала быть ранимой завредакцией, а становилась менеджером-убийцей. Корреспондент опять не прислал вовремя материал? Уволить, если нет уважительной причины, найти другого. Кто-то не вышел на работу, сорвав график? Пусть больше и не выходит. Дизайнер нахалтурил? Штраф. Даже главный, прежде чем принять то или иное решение, советовался с Надеждой.

– Надюха! Компас мой земной! Не дрейфь! – Саныч подхватил Надежду и усадил на колени. – Прослежу за ним!

Надежда, которой тоже было за шестьдесят, похихикала, вырвалась из объятий Саныча и убежала выкладывать мясную нарезку.

– Надюх, водочку я отправил! – крикнул ей вслед Саныч, демонстрируя вывешенные в авоське за окно для охлаждения три бутылки водки.

Всем было известно, что только Надежда могла пить наравне с Санычем и удивительным образом не пьянеть. И пила она исключительно водку, игнорируя шампанское и вино. Если Саныч на следующее после попойки утро выходил на лыжню, то Надежда готовила внукам завтрак, успев с вечера нарезать салаты, напечь пирожки и заквасить капусту. Внуки были единственным ее слабым местом, ради них она и жила.

Эти двое – известный обозреватель и завредакцией – будто существовали в другом измерении, где никто не знал про похмелье, головную боль, проблемы с давлением и перееданием. Надежда и Саныч считались бессмертными. Великими. Они никогда не брали больничных, всегда были на месте. Надежда, кажется, даже в туалет не выходила. Они были главными хранителями и редакции, и здания, как домовой и домовушка. Домовушка, кстати, согласно легендам, была законной женой домового, и именно она принимала все решения. Об этом Надежда рассказывала всем стажерам. Мол, если хватит ума, поймете, кто тут главный.

Еще был Леха – охранник, по совместительству водитель, бывший милиционер. Именно он умел виртуозно отобрать ключи у тех автомобилистов, которые после всего выпитого все же решали сесть за руль. Вызывал такси для барышень и сопровождал до дома в особо сложных случаях. Леха умел врать так же легко, как дышать, все подтверждал и был своеобразным гарантом: мог убедить самую ревнивую жену, что муж напился и тут же уснул. Вот он, Леха, лично его с дивана сгребал, и муж не то что не дошел до молоденькой корреспондентки, но даже посмотреть на нее не успел. Еще у Лехи имелся знакомый врач, который приезжал в любое время и ставил капельницы, если требовалось кого-то срочно привести в норму. Леха считался таким же символом редакции, как Саныч и Надежда.

– Саныч, умоляю, проследи за Серегой! – появился на пороге Леха. – Ну моих связей уже не хватает! Кто в бизнес-структуры ушел, кто в охране. Не отмажу!

– Прослежу, – пообещал Саныч. – Зуб даю! – Саныч сделал характерный жест, щелкая большим пальцем по зубу и проводя кистью по горлу.

– Да, дорогой, сегодня Серега на тебе. Мне домой надо. Внучка затемпературила, – сообщила, пробегая мимо с тарелкой, Надежда.

– Ну вы чего? – Саныч развел руками. – Бросаете меня, что ли? Надюх, а водочка как?

– Наливай, только быстро. Леш, там есть в запасе бутылка? Принеси, пожалуйста. С собой возьму, внучке на компресс. Да и этим охламонам меньше достанется. Глядишь, обойдется, – сказала Надежда.

– Яволь, Маргарита Пална, – хохотнул Леха и убежал за бутылкой.

– Ну что, за нас? – неожиданно грустно поднял рюмку Саныч. – Сколько мы еще тут пропыхтим, а? Как думаешь?

– Ты чего, дорогой, разнюнился? – удивилась Надежда, опрокинув рюмку, даже не поморщившись. – Я на пенсию не собираюсь. У меня ж внуки. А это что значит? То и значит – деньги нужны. Сам понимаешь, какая у меня ситуация.

– Да… ты боец. У тебя хоть внуки… а у меня никого.

– А как же эти охламоны? Как они без тебя? А Серега? – Надежда показала на молодежь, крутившуюся вокруг. Серега – невероятно обаятельный парень, прекрасный рассказчик, заводила в любой компании, был главным. Сейчас он играл на гитаре. Девушки, сгрудившиеся рядом, подпевали, норовя присесть поближе.

– Он мне как сын, да, – признался Саныч. – Люблю его. Талантливый, зараза. Только просрет свой талант, если не одумается.

– Ты с ним поговори, – посоветовала Надежда.

– Ну я ж не отец. Не могу ему подзатыльник отвесить, хотя очень хочется. Ну посмотри на него.

– Красивый парень и умный. Только от спиртного ему надо подальше держаться. Не умеет пить совсем.

– Слушай, почему у нас таких проблем не было? Пили, курили, ели, что хотели. А этим ничего нельзя. Девки молодые на диетах, парни вон хилые пошли. Ни дунуть на них, ни плюнуть. Водку с соком мешают! А виски с этой колой. Как вообще можно такую гадость пить? Сто раз говорил Сереге – пей водку в чистом виде. Не надо намешивать. Не слушает.

– Не знаю, Саныч, не знаю. Вот мой Федя с чего такой стал? В детстве да, болел часто. Но тогда все болели – то свинка, то ветрянка в детском саду. Никто с ума не сходил. Обычный ребенок. Видимо, я что-то упустила. Врачи говорили, давно должна была заметить. Мол, поздно что-то делать. Время упущено. А я, выходит, не заметила. Потом… никто не знает, как это происходит. Недоглядела я за ним.

– Ты-то и не доглядела? Надюш, да ты орел! За всеми всегда успевала! – заверил Саныч.

– Выходит, за всеми, кроме собственного сына. – Надежда подставила рюмку. Саныч налил. Они выпили молча. – Хорошо, хоть внуков успел мне родить. Только за это Бога благодарю. В церковь начала ходить. На Крещение воду набрала.

– Надюш, ты же этот… как его… атеист, агностик… Ну какая вода-то? Хотя, может, сюда принесешь, побрызгаем в кабинете. Глядишь, Серега перестанет окно выбивать? – рассмеялся Саныч.

– Вот ты смеешься, а я уже об этом думала. Но в этом году не успеем. Только на следующий, – серьезно ответила Надежда. – А заодно надо попросить у главного вставить пуленепробиваемое стекло, что ли.

– Леха уже просил. Стекло сто́ит как самолет, – отмахнулся Саныч. – Давай святой водой попробуем. Ну а вдруг? Тогда я и сам поверю во всех святых.

– Ой, дорогой, ты до них не достучишься. Видимо, тоже заняты. Может, у них такая же редакция, как и у нас. Бегают, суетятся, не успевают на все запросы отвечать. Иногда путаются в адресатах. Сколько я просила за Федю, не отвечают. Или не тем святым за него молилась. Кто знает, кто у них за такие случаи отвечает. В храм стала ходить, хороший. Правда, батюшка там… Каждый раз, когда проповедь читает, хочу ему замечание сделать. Плохо говорит, ошибки речевые делает. Я и на молитве не могу сосредоточиться из-за его ляпов. А он… старается, конечно, но проповеди не его жанр, уж точно. Как ему исповедоваться? Очень я хочу в церковь, по-настоящему, пока не получается. И в хор церковный хотела, но там молодежь. Старательные дети. А нот не знают. Говорю им: «Вы сначала ноты хотя бы выучите, чтобы понимать, что поете». Они отвечают, что петь надо душой, а не по нотам.

– Надюш, спой для меня, а? Как раньше, – попросил Саныч.

– Да ну. Мне к внучке пора. Да и вон твой Серега девок гитарой соблазняет, – отмахнулась Надежда.

– Ну пожалуйста. Давай покажем молодежи, на что пенсионеры способны. Серега, ну-ка быстро дай сюда гитару! – крикнул он подопечному.

Надежда запела. Для ее возраста у нее был удивительно молодой голос. Когда она пела «А напоследок я скажу» из «Жестокого романса», в кабинете воцарилась гулкая тишина. Никто не жевал, не смел даже отхлебнуть из бокала, чтобы не нарушить это мгновение. Наконец на последнем аккорде Саныч захлебнулся, будто откашливаясь. Его давили слезы. Надежда тоже пела сквозь слезы. Каждый плакал о своем. Саныч – о своей, по сути, никчемно прожитой жизни, в которой оставил пять жен и ни одного ребенка. Точнее, был один, от первой жены, которого он видел раза два или три от силы. Жена уехала в другой город, а может, и в другую страну, забрала сына, тогда еще младенца. Саныч его вначале не искал, а когда захотел найти, то вроде бы уже смысла не было. Да и все контакты давно утеряны. Леха, который знал про наследника, предлагал Санычу помощь, так сказать, органов, но тот отмахнулся. Не надо, поздно уже искать и связи налаживать. Поезд ушел.

Надежда, погруженная в заботы о внуках, никому не говорила, что ее любимый единственный сын Федор, которого она воспитывала одна, без помощи мужа, был давно болен. Шизофрения. Знали только Саныч и главный редактор. Только благодаря связям главного Федя поступил в институт на факультет журналистики и устраивался в разные газеты, журналы. Но Федя не хотел писать. Он ничего не хотел в принципе. Был мирным, ласковым мальчиком – Надежда следила за тем, чтобы он вовремя принимал препараты. Но иногда Федя срывался, и тогда она устраивала его в клинику, там его стабилизировали до следующего приступа. А потом появилась Анюта. Надежда приняла ее со всей теплотой. Она была рада, что сын нашел себе девушку, живет как нормальный мужчина. Анюта поселилась в квартире Надежды, родила двоих детей-погодок и уехала в Питер искать себя. Про болезнь мужа она не знала – Надежда так и не смогла ей признаться, – то есть причина была не в этом. На попечении Надежды остался не только сын – опять безработный, – но и маленькие внуки. Они были чудесными и абсолютно нормальными. Идеальными. Надежде все говорили, что ее внуки – «подарочный вариант»: спали по часам, ели что дают. В садике вели себя идеально. Вообще никаких проблем не создавали. Анюта звонила по праздникам, обещала приехать, но не могла – говорила, что работает гримером в кино, все время на съемках. На самом деле перебивалась случайными заработками. Надежда не понимала, как можно бросить двоих детей на свекровь, по сути, чужую тетку. Она снимала внуков, отправляла фото сбежавшей невестке в надежде, что та образумится и вернется. Но Анюта вежливо отвечала «спасибо» и не спешила покупать обратный билет.

Федя после бегства супруги совсем замкнулся. Детьми не занимался. Даже на работу не хотел устраиваться. Дети считали отца, скорее, еще одним ребенком, но точно не папой, взрослым. Надежда тянула всех троих на себе. Внуки иногда называли ее мамой. Надежда всегда поправляла – бабушка, я ваша бабушка, мама работает в другом городе, скоро вернется. Но даже дети в это не верили. Федор иногда выпрастывался из собственного мира, играл с детьми, гулял в парке. Те радовались таким мгновениям. Потом Федор ложился на кровать, и снова ни на что не реагировал. Надежда говорила внукам, что их папа болеет, но скоро поправится. Дети не верили ни в возвращение матери, ни в исцеление отца. Они верили в бабушку.

– Кажется, это мой крест. Тянуть всех до пенсии, причем до пенсии внуков, – призналась она Санычу.

– Слушай, ну ладно внуки. Но Федор-то уже здоровый мужик. Хоть его выпихни. Пусть работает, зарабатывает, – заметил Саныч.

– Ты бы своего выпихнул? – тихо спросила Надежда.

Саныч промолчал.

– Ну, поговори с главным. Может, пристроит его куда, – наконец сказал он.

– Нет, ресурс исчерпан. Давно. Не могу я ни о чем просить. Федя… он, знаешь, в детстве болел часто. Помню, когда младенцем еще был, только кефир пил, а молоко нет. А тогда на молочных кухнях молоко выдавали, а кефир редко. Я в пять утра вставала, чтобы успеть кефир оторвать. Он, бедный, вечно в корках, коростах. То на ручках, то на ножках. К тому времени, когда в школу после детского сада переходил, его медицинская карта была размером с том советской энциклопедии. Мне говорили, что он не сможет хорошо учиться. Так и получилось – перекатывался с двойки на тройку. Память у него была плохая. Совсем не мог ничего запомнить. Учила с ним стихи, по сто раз повторяла. Без толку. Не виноват он, что такой. Есть дети всегда радостные, довольные, смеются, улыбаются на фотографиях, а Федя всегда был грустным. Ни одной фотографии нет, где он хотя бы улыбается. Да и не помню я, чтобы он смеялся. Может, бывает детская депрессия, которая во взрослую перерастает, как думаешь? Я твержу ему, что у него двое прекрасных детей, пусть ими займется, это ж смысл жизни. Нет, не хочет. Лежит, кино какое-то смотрит. Твержу: поищи работу, он в ответ, что не хочет писать на заказ, под чью-то дудку плясать. Говорю ему: а ничего, что я под чужую дудку всю жизнь пляшу и вас на это кормлю? Отвечает, твой выбор. Он бы хоть, как его Анюта, уехал, вырвался, мечтал о чем-то. Мне кажется, у него этот, как сейчас у многих, аутизм, а не шизофрения. Тогда, когда он маленьким был, не было такого диагноза. Всех, кто не вписывался в норму, сразу в шизофреники определяли. А я теперь думаю, что он никакой не шизофреник, просто особенный. Сейчас не хочет даже на улицу выходить. Ему страшно, я это вижу. Потеет, понос начинается. Как это… мне девочки рассказывали… панические атаки. Но тогда таких диагнозов не ставили. Федя сидел в углу, катал машинку. Главное, никого не бил, игрушки не отнимал. В детском саду его считали хорошим мальчиком, послушным. Делал что говорят. А потом… Это я ему жизнь сломала, моя вина. Не стала стучаться по всем врачам, хотя возможности и связи были. Отпустила ситуацию, надеясь, что само как-то пройдет. В поликлинике врач так и сказала, может, пройдет, израстется. И я ей, дура, поверила. Этой недоучке. Ничего само не проходит, не израстается. Мне сказали – шизофрения, я и кивнула. Не стала докапываться. Таблетками его кормила и только хуже делала. Моя вина, что сына не вытянула. Мой грех.

– А его отец? Он никогда не хотел узнать? – спросил Саныч.

– А ты, отец, никогда не хотел узнать? – отрезала жестко Надежда. Сколько раз за эти годы она убеждала Саныча найти сына, сделать первый шаг. Столько же раз он кивал, соглашаясь, но ничего так и не сделал.

– Надюх, не злись, ты же знаешь, что я отец никакущий, – ласково сказал Саныч, – навалял дров и даже разгрести не могу. Не хватает смелости. Это ты у нас герой. Никто бы так не смог, как ты. Иногда думаю, а вдруг сын меня искал, спрашивал? Или, наоборот, ему было все равно, кто его отец?

– Пока не спросишь, не узнаешь, – пожала плечами Надежда. – Или ты боишься, что он работает грузчиком и ничего не достиг? Тебе хочется найти просто сына или успешного сына?

– Надюх, ну почему ты такая всегда напролом, а?

– Потому что мне много лет. Все родители хотят гордиться своими детьми. Тем, что они стали успешнее родителей. Если бы твой сын стал профессором, известным журналистом, врачом, исследователем, ты бы мог им гордиться. А если бы он работал в магазине уборщиком, вряд ли. Поэтому ты и не хочешь его найти. Боишься, что твой сын стал уборщиком.

– Зачем ты так? – отмахнулся Саныч.

– Сказала правду? Разве не так? Поэтому ты так цепляешься за Серегу. Он талантливый парень и считает тебя своим наставником, вторым отцом. Ты им гордишься, поэтому и носишься с ним. Не сердись на меня. Ты знаешь, что я не со зла так говорю. Сама живу с этим грехом на душе много лет. Я ведь Федю своего тоже, считай, бросила. Для меня работа всегда была важнее. Мы оба сделали выбор – как было проще и легче нам. Мы о себе думали, а не о детях. Не о том, чтобы дать им семью, заботу. Федя же мой в коррекционной школе учился, в обычную его не взяли – очень медленно соображал. Надо было его лечить, бросить работу, только им заниматься. Тогда бы был результат. А я не смогла. Убеждала себя, что все оплачу, надо зарабатывать. Да, надо было отца его заставить признать сына. Платить алименты хотя бы. Заткнуть свою гордость в одно место и жить ради ребенка. И сейчас надо. Я наконец так и живу – ради внуков. Только им папа и мама нужны, а не работающая бабушка. Я столько лет себя корила за то, что не смогла Феде любовь дать. Теперь думаю, что и невестка моя такая же. Ей тоже любви в семье не дали. Поэтому она и уехала. Не умеет она в семье жить, получается. Не знает, как должно быть. Так что я не могу ее судить. Остается надеяться, что рано или поздно она вернется.

– Она бросила на тебя двоих детей – это ничего? Ты готова ее простить? – напомнил Саныч.

– Какая разница? Одного ребенка ты бросил или двух? Не важно. Да, я прощу и приму в любой момент. И ты, идиот, должен написать своему сыну, пока не поздно. Пока ты не скопытился. Дай ребенку историю своей семьи, а не только материнской. Попроси своего Серегу или Леху – пусть найдут твоего сына. Напиши ему.

– А если он не ответит?

– Тогда ты не будешь себя корить за то, что не сделал. Все, я уехала. Следи за Серегой. Он тоже, считай, иногда младенец. Не знаешь, чего от него ждать. Точнее, знаешь и все равно оказываешься не готов.

Каждый год на новогоднем празднестве Серега, напившись, швырял стул в окно. Никто не понимал, в какой момент это могло произойти и с чего вдруг. Пять минут назад сидел, пел под гитару, был нежным, ласковым, подливал вино девушкам и вдруг срывался. Становился агрессивным. Мог опрокинуть на стол бокал, оттолкнуть сидящую рядом коллегу. Потом кидался в соседний кабинет, хватал стул и отправлял его в окно. После этого падал и засыпал. Из его зарплаты вычитали штраф, Серега миллион раз извинялся и твердил, что ничего не помнит с того вечера. Вот вообще ничего.

– И меня тоже не помнишь? – спросила как-то Лена, стажерка из отдела культуры.

– Нет, – честно признался Серега.

Лена побежала плакать в туалет.

– У нас с ней что-то было? – спрашивал Серега у коллег. Те хмыкали. – Блин, да скажите уже!

Коллеги говорили, что вроде как только целовались, замок в соседнем кабинете Серега вскрывал в одиночку. Без Лены.

Поскольку здание находилось в центре города, кабинет на четвертом этаже, замять инцидент с разбитым окном не удавалось. Только благодаря бывшим милицейским связям Лехи, обаянию Надежды и умению споить кого угодно в любых количествах Саныча обходилось без протокола и задержания. Сереге объявляли строгий выговор и самое последнее предупреждение. Серега каялся, клятвенно обещал, что больше никогда, но на следующий Новый год история с выбрасыванием стула в окно повторялась.

Серега, можно сказать, был воспитанником, подопечным Саныча, который его взял в отдел, обучал ремеслу, защищал и оберегал. Проблема была в одном – градусах. Когда Саныч только разгонялся, Серега уже лежал лицом в пол от количества выпитого. Если Саныч в состоянии опьянения становился милым, добродушным, ласковым и нежным, Серега превращался в буйного подростка – крушил мебель, причем с размахом. Разбитой тарелки ему оказывалось недостаточно, не тот масштаб. А вот вынести стулом здоровенное стекло в центре города – самое оно.

В том же кабинете Антон от радости едва сам не выбил стекло раньше времени. Он наконец вытянул длинную спичку, то есть не дежурил.

– На какие поедешь? – пожал Саныч руку радостному герою-любовнику.

– Я же не успею подписать в бухгалтерии! – ахнул Антон.

– Поэтому пойдем сейчас к Ирине Михайловне! – объявил Саныч.

– Это кто? – испуганно спросил Антон.

– Молодежь… Всему вас надо учить. Начальство не обязательно знать в лицо, оно меняется, а вот главного бухгалтера знать нужно – и в лицо, и по имени-отчеству! Пошли, тряхну стариной в рамках обучения молодых кадров. – Саныч поднялся, достал бутылку водки из авоськи, висевшей за окном для охлаждения, чтобы сэкономить время и не бежать в столовку на другой этаж, где стоял холодильник, и пошел по коридорам. Антон старался не отставать.

В это же время в другом конце здания к празднованию готовилась бухгалтерия.

– Ну что, начнем? Пока порежем, поставим… – предложила главный бухгалтер Ирина Михайловна, посмотрев на часы. Они показывали начало пятого. – Девочки, накрывайте на стол.

Девочки, младшей из которых, Рите, было сильно за двадцать, но пока еще не тридцать, что тогда считалось для женщины совсем критическим возрастом для устройства личной жизни, с энтузиазмом стали шуршать пакетами. Рита выкладывала фигурно сыр, втыкая веточки петрушки, и тупым ножом пыталась порезать колбасу. Получались огромные ломти, которые она решила прикрыть остатками петрушки. В комнате пахло семгой, лимоном и духами Ирины Михайловны, которыми та щедро поливала подмышки и грудь. Запах духов главного бухгалтера не могла перебить даже килька, которую та любила страстно и в одиночестве. Только для нее делали бутерброды с килькой. Остальные «девочки» рисовали губы и начесывали затылки. Ни для кого. Для себя.

– Над столом-то расческами не трясите, – прикрикнула на подчиненных Ирина Михайловна и щедро, прямо над семгой, облилась лаком для волос. Рита начала чихать.

– Ирина Михайловна, у нас штопора нет, – сказала Рита, отчихавшись на тарелку с колбасой, – как вино открывать?

– Выйди, найди мужчину, – велела Ирина Михайловна.

– Мужчину? Зачем? – не поняла указания сотрудница.

– Затем. Проткнет пробку вилкой внутрь и шампанское откроет.

– А где его искать? – испугалась Рита, которая за двери бухгалтерии выходила редко и мало кого в редакции знала.

– Вот поэтому ты до сих пор не замужем, – заявила начальница. – Давай, губы подкрась, включи обаяние – и вперед! В курилку иди, чтоб наверняка.

Рита покорно пошла искать мужчину. В коридоре столкнулась с начальником какого-то отдела. Какого именно, она не помнила, но его самого помнила прекрасно – Илья Альбертович, в отличие от остальных сотрудников, всегда тщательно пересчитывал выданные аванс или зарплату, до последней копейки. Задерживал очередь и искал повод для замечания или, еще лучше, скандала. Лишь однажды он появился в бухгалтерии с самой дешевой коробкой шоколадных конфет и направился прямо к Ирине Михайловне.

– И что надо, стесняюсь спросить, за такую щедрую плату? – хмыкнула главный бухгалтер. Илью Альбертовича она терпеть не могла. «Да не мужик он», – отмахивалась она. А когда он пришел с конфетами, ее как прорвало: – А ты не охренел ли вконец? В жопу себе засунь эти справки. Что? Будешь на меня жаловаться? Да на здоровье! Я такое про тебя расскажу, что сам пожалеешь! Вон пошел, это мой кабинет! Да, имею полное право. Сегодня зарплату не выдают!

Завотделом, продолжая что-то говорить, попятился к выходу. Ирина Михайловна схватила увесистый степлер и бросила в него. Промахнулась. Попала в дверь.

– Я этого так не оставлю! – взвизгнул тот и убежал.

– Это я так не оставлю. Скотина, – рявкнула Ирина Михайловна. Она села за стол, достала сумку и начала в ней рыться.

– Ирина Михайловна, вам помочь? – чуть ли не на цыпочках вошла в кабинет Рита.

– Да, найди мне капли. Были в сумке. Накапай пятьдесят и водичкой разбавь.

Рита быстро нашла капли, накапала в рюмку, дала начальнице выпить.

– Довел все-таки, – тяжело вздохнула та. – Теперь пойдет стучать. Вот ведь говнюк.

Рита, оказавшись в редакции, где каждый пусть не третий, но пятый сотрудник считался гением, не могла понять, почему редактор – говнюк. Для нее все пишущие люди были инопланетянами, великими. Она не понимала, как можно писать такие тексты. Над некоторыми она плакала, перечитывала.

– Ты думаешь, раз они делают то, что мы не умеем, значит, исключительные во всем, да? – хмыкнула Ирина Михайловна, заметив удивление на лице Риты.

– Да. Они же… почти писатели… разве нет?

– Нет. Многие писатели тоже были в жизни говнюками, хотя писали прекрасные тексты. Запомни – если человек гениальный врач, журналист, художник, это вовсе не значит, что он ведет себя прилично в жизни. Не надо путать профессиональные достоинства и личные качества.

– Хорошо, не буду, – покорно кивнула Рита.

– Вот ведь говнюк. За последнюю копейку удавится. Всегда такой был. Держись подальше от таких мужиков. Скупердяй и подлец. И находят ведь себе таких женщин, которые их поддерживают.

– Чего он хотел? – спросила Рита.

– Того, что и раньше. Не платить алименты детям, вот что. У него бывшая жена и ребенок. Теперь новая и ребенок. Еще один ребенок от любовницы, которая через суд потребовала алиментов. Вот он и размахивает тут справками, что ребенок не его, любовницу знать не знает, бывшая жена тратит алименты на себя, а не на ребенка.

– А нынешняя что?

– Видимо, поддерживает. Или не знает, – пожала плечами Ирина Михайловна. – Пусть сам со своими бабами разбирается, но, если детям положены алименты, пусть платит, я так считаю. Все равно копейки получаются, так пусть хоть эти копейки выплачивает.

– А если он пожалуется?

– О, это обязательно. Он профессиональный стукач, – хмыкнула Ирина Михайловна, – всегда на всех строчит. Жалко его по большому счету. Отец, Альберт Аркадьевич, был вежливый, настоящий интеллигент, я его знала, тогда еще как ты была, молоденькой, только пришла на работу. Вот тот был талантливым. И вел себя со всеми на равных. Никогда не заносился, хотя, в отличие от сынка, имел полное право. Только в память об отце я Илью и терплю. Он совсем не похож на Альберта Аркадьевича, видимо, в мать пошел наглостью и хабальством. Не знаю. Но если бы не его отец, хрена с два он стал бы редактором отдела. Вообще бы в журналистику не попал. Его держали на факультете из уважения к заслугам Альберта Аркадьевича, тот там тоже преподавал и оказался не только блестящим журналистом, но и отличным преподавателем, лектором. Его любили студенты, обожали коллеги. В нем была харизма, но не яркая, а скрытая. Он всегда тихо говорил, почти не слышно, отчего все замолкали. При этом был бесконечно добрым, никого никогда не заваливал на зачетах и экзаменах. Приходил всегда на полчаса раньше всех, но никогда не выгонял за опоздание. Улыбался сочувственно. Просил приходить вовремя. В Илье ни одного отцовского качества не нашлось – всегда опаздывает, хамит, делает подлости. Первым в институте на всех доносил в ректорат – кто был на лекции, кто прогулял, кто подрабатывает в ущерб учебе, кто по чужим конспектам экзамены сдает. Если отца все любили безусловно, сына дружно ненавидели. Сам-то он – пшик, никчемность, бездарь.

Мать Ильи, Карина, была простой женщиной. Вот совсем. Из южной деревни. Образование – восемь классов. Она не понимала, с кем живет. Ходили слухи, что она родила Илью не от законного мужа, который, опять же по слухам, не мог иметь детей. Не знаю, свечку не держала, анализов ДНК тогда не существовало. Может, и так. Карина тоже всегда выгоду искала, любви в том браке не было. Никогда не забуду, как она со скандалом требовала подарочные продуктовые наборы. В магазинах такое не купишь, а в редакции только самым именитым выдавались. Так Карина выясняла, кому какую колбасу положили, какие конфеты, и кричала, что ее мужа обделили. Ну и, чтобы не связываться, выдавали ей лишнюю банку икры или палку колбасы. Она такая гордая ходила, считала, что отстояла свое, что ее обманули, а она еще больше всех обманула. Ведь прекрасно знала, что кому полагается – эти продуктовые наборы на все праздники выдавались. Новый год, Восьмое марта, Двадцать третье февраля. Но ей было важно устроить скандал и забрать побольше. Скандалистка по натуре. Потом, думаю, ей было плохо в городе. Не смогла она прижиться. Мужа не ценила, вообще не понимала, что он делает. В деревне все понятно – базар, огород, соседки. А тут… Но терпела ради сына. Вот его она очень любила. Почти сразу стало понятно, что Илья не тянет – ни элитную школу, в которую его устроил Альберт Аркадьевич, ни тем более институт. Но Карина требовала, устраивала скандалы мужу, говорила, что он недостаточно делает для сына. Альберт Аркадьевич ходил серый, почти черный. Никогда не умел просить, если считал это неправильным. Мог биться за талантливого студента, в которого верил, в котором видел настоящий дар, но за сына просить не мог, до невралгии. Ходил, еле передвигая ноги, но, к счастью, ему не приходилось унижаться. Из уважения к имени отца Илью отправляли в академический отпуск, восстанавливали, позволяли досдать сессию. Отец тянул его как мог. Последнее, что он сделал, – устроил сына в газету. Пошел к главному и попросил за него. Приехал домой и в тот же вечер умер – инфаркт. От унижения, признания, что сын не умеет писать.

Много раз Альберт Аркадьевич говорил жене, что этот раз, когда он пользуется собственной репутацией ради сына, – последний. Илья не хочет учиться, не хочет работать. Ничего не хочет. А ему, отцу, стыдно просить за такого сына. Пусть тот делает что хочет, ищет себя. Только пусть его отцу, известному журналисту, больше не придется кланяться в ноги институтскому начальству, да никому вообще.

– Ты ему не отец! – кричала Карина.

– Я знаю, – спокойно отвечал Альберт Аркадьевич.

В тот раз Карина замолкла. Ее практичный деревенский ум дал знак – не стоит раздувать скандал. Муж, которого она считала тряпкой, как и всех интеллигентов, работников умственного труда – за что им только деньги платят, – может и взбрыкнуть. Ей-то хватило мозгов закрыть рот, а вот Илье – нет. Он пришел к отцу на работу и заявил, что всем расскажет про его связь со студенткой. Да, своими глазами видел их в институтском кафе. Как ее зовут? Света? Вот и расскажет руководству факультета, как отец, великий журналист и преподаватель, спит со студенткой.

– Ты не можешь, – сказал Альберт Аркадьевич, до этого отказывавшийся верить слухам, что Илья – стукач. Заправский. Любящий это дело. Что он пишет доносы и докладные на всех и по каждому поводу. Что деканат уже устал от его сообщений. Всё бы сразу выбрасывали в мусорную корзину, но он требовал, чтобы его докладную секретарь непременно зарегистрировала должным образом, с печатью и подписью. Тогда точно обязаны передать декану, а потом, возможно, и ректору университета.

– Света – талантливая девочка. С удивительным чутьем к слову. Она может стать большим писателем. Я просто хочу ей помочь. Понимаешь, таланту, настоящему, тоже нужна помощь. У меня нет с ней никакой связи, кроме профессиональной, – ответил Альберт Аркадьевич.

– Это ты потом на собрании факультета расскажешь – и про талант, и про связь, – хмыкнул Илья. – И как ты хочешь ее пристроить в газету и за какие такие ее заслуги. Конечно, ничего не докажут, но нервы тебе попортят конкретно. А за твоей Светой шлейф будет тянуться. Всю ее жизнь. Сплетни долго живут. Правды никто не помнит.

– Кое-чему ты все же научился. Про сплетни и правду хорошо сказал. Только не своими словами. Так чего ты хочешь? – тяжело вздохнул Альберт Аркадьевич.

– Устрой меня в свою газету, – потребовал Илья.

– Я не могу. Это называется кумовство, разве ты не знаешь? Это неприлично. Я не могу просить за собственного сына и другого родственника.

– Да мне наплевать, как это называется. Я хочу работать в газете, занять твое место.

– У тебя не получится. Ты не умеешь писать, – ответил Альберт Аркадьевич. – Если бы умел, я бы горой за тебя стоял. Но, прости, не могу. У кого-то есть дар, кого-то можно научить ремеслу, но у тебя нет ни того, ни другого. Тебе нужно найти свой путь. Не в журналистике.

– Это мы еще посмотрим.

– Ты мне угрожаешь? – Альберт Аркадьевич потер ребра. Опять болело где-то внутри. Сильнее, чем обычно.

– Конечно, а что, не заметно? – рассмеялся Илья.

– Илюш, не надо, пожалуйста, портить себе репутацию. Тебе это будут вспоминать много лет. Любой твой плохой поступок. Как ты сам будешь с этим жить?

– Нормально. Просто прекрасно. Сначала сошлю твою Свету туда, откуда она вылезла, на помойку, а потом займу твое место. Ты же у нас великий. Кто ж будет спорить с фамилией? Если ты загнешься раньше времени, только спасибо тебе скажу. Достал уже своими правилами, нравоучениями. А в память о тебе мне любую должность дадут. Не станут же отказывать сыну великого журналиста! Так что лучше сдохни.

– Ты не мой сын, – тихо сказал Альберт Аркадьевич.

– И слава богу. А то я не знаю! Маме хватило мозгов не рожать от тебя! Она права – вы все такие гении, а кто вас такими признал? Кто решил, что ты великий, а я писать не умею? Чем мои тексты от твоих отличаются? Да ничем! Только тебя на руках носят, а об меня ноги вытирают и тобой все время тыкают. Мол, такой отец, такой отец. Достало уже.

– Ты можешь выбрать свой путь. Не идти по моим стопам.

– Ну уж нет. С паршивой овцы хоть шерсти клок. Я тебя использую по полной. За все свои унижения. Когда ты сдохнешь, они сами ко мне придут. За твоими записями, дневниками, за именем, в конце концов.

– Я не должен был тебя признавать, – сказал Альберт Аркадьевич, – ты вырос чудовищем.

– Но по документам – я твой законный сын. Вот такое чудовище ты породил. Так что постарайся побыстрее умереть. Желательно от инфаркта, чтобы долго нас не мучить. Мать тоже тебя еле терпит, ждет не дождется твоей смерти.

– И что? Зачем тебе моя смерть? – Альберт Аркадьевич держался за грудь. Вдохнуть не мог. На сердце лежал здоровенный камень.

– О, после смерти ты станешь не просто великим журналистом, а чуть ли не гением, классиком, и тогда мне будет открыта дорога вообще везде, куда захочу. Надоело сидеть в дыре, куда ты меня пристроил. Газета Подмосковья? Серьезно? Корреспондент в отделе новостей? Великая должность! Я задолбался писать про фиалки, которые выращивает у себя на балконе Марья Ивановна, и про детскую площадку, которую лично соорудил пенсионер Петр Иванович.

– Тебе нужно научиться работать. Набраться опыта. Понять, что новость не бывает важной или не важной. Ты должен хорошо ее отработать. Скажи спасибо, что Гена, то есть Геннадий Валентинович, тебя терпит.

– Так значит терпит? А я думал, он должен мне в ноги кланяться за то, что я вообще появляюсь в этой убогой газетенке! Платят три копейки, а спрашивают, будто я им каждый раз шедевр должен выдавать.

– Да, терпит. Гена мой давний друг, и он – блестящий журналист. А спрашивает, потому что хочет тебя научить. И да, ты должен каждый текст, пусть и про фиалки, писать как шедевр, как последний текст в твоей жизни. Ты должен жить своим героем, его проблемой или успехом, увлечением. Пока ты этого не поймешь, ничего в профессии не достигнешь. Можно и про фиалки написать так, что статья встанет на первую полосу. Гена дает тебе хорошую, самую лучшую школу. Жаль, что ты этого не понимаешь и не ценишь.

– Здесь ты меня поучаешь, там твой Гена – такой же старпер. Ну, написали вы когда-то сто лет назад свои гениальные тексты, на этом и сидите. Время сейчас другое! – закричал, не сдержавшись, Илья.

– Время всегда одно. Если умеешь писать, любишь свою профессию и людей, о которых пишешь, ты пробьешься. Если нет – ничего не получится. У тебя, видимо, не получится, – пожал плечами Альберт Аркадьевич.

– Это еще почему? – Илью трясло от злобы на отца и бессилия.

– Ты и людей не любишь, и, уж прости – писать не умеешь, да и учиться не хочешь. Любого человека можно научить складывать слова в предложения. Ты мог бы стать уверенным новостником. Без взлетов, но с навыками. Но ты не желаешь учиться, не хочешь ничего слышать. В тебе нет уважения к труду. В этом твоя проблема. – Альберт Аркадьевич чувствовал, что боль в подреберье становится сильнее. Но он устал врать себе, Гене и остальным, прося за сына. Пора было сказать правду. – И смени тон. Или мать тебя не научила хорошим манерам? Дай мне таблетку, пожалуйста. В портфеле.

– Сам бери свою таблетку. Мать? А кто еще? Ты и ее считал ничтожеством, деревенщиной, не ценил. Она для тебя была вроде обслуги. И сейчас ты мне про манеры рассказываешь? А где были твои манеры, когда ты изменял ей во всех своих командировках? Ты видел ее слезы? Нет. А я видел. И она терпела, молчала! Ты не был хорошим отцом, а хорошим мужем уж подавно.

– Не тебе судить. – Альберт Аркадьевич с трудом встал и открыл окно. Пытался вдохнуть, но в груди будто лежал камень, который перекрывал доступ и воздуха, и жизни. – Твоя мать терпела ради моих денег. Ради этих продуктовых наборов, ради статуса. Чтобы козырять перед родственниками. Да, я надеялся, что она хоть чему-то научится, захочет учиться. Но нет. Она так и осталась хабалкой. Подлой и жадной. Необразованной, мелкой. И тебя таким воспитала. Да, я не уважал твою мать, не за что было. Но я сделал то, о чем она просила – дал тебе образование, работу. Всю жизнь соломку подкладывал. Школы, институт, работа. Ты все получал на блюдечке, как и она. Ничего сам не заслужил.

– В общем, так – или ты разговариваешь с главным и переводишь меня сюда из той подзаборной газетенки, или я все рассказываю про тебя и твою Светочку. Ее отчисляют, и она едет в свою деревню. Выбирай.

– Не думал, что ты опустишься до шантажа. Хорошо, я поговорю, – кивнул Альберт Аркадьевич. – Только пообещай, что не сделаешь плохо Свете. Не мсти мне таким способом.

– Да плевать мне на нее, – рассмеялся Илья. – Да, если не сложно, некролог свой посмотри. Я его, кстати, уже написал. Ты ведь такой прекрасный редактор. Ну и тебе же важно, чтобы я, твой единственный сын, опубликовал приличный, как ты выражаешься, текст и не опозорился. Глянь на досуге, пока сердце не прихватило, – Илья положил на стол лист.

– Откуда вы все это знаете? – спросила Рита у Ирины Михайловны.

– От верблюда. Своими ушами слышала. Принесла Альберту Аркадьевичу документы на подпись и сидела в предбаннике. Он попросил подождать. Мы же бухгалтерия, считаемся вроде как стульями, столами. Как уборщицы. При нас можно все. Мы для них – аванс, зарплата, окошко, купюры. А еще справки. Не люди, в общем. Что мы можем понимать в их чувствах? При своих они не говорят, при нас соловьями разливаются. Если хочешь узнать подноготную человека, иди в бухгалтерию. Мы не говорим, мы бумажки на стол выкладываем. Но и по этим бумажкам становится все понятно – кто, что, за сколько и когда. Бухгалтерия – здесь не бывает тайн личной жизни. Точнее, все можно посчитать и доказать при желании. Или не заметить и посчитать не так. Вот журналисты, писатели, которыми ты так восхищаешься, утверждают, что видят людей по деталям их быта, одежды, поведения. Так и мы, бухгалтеры. Мы видим людей по тому, какие справки они приносят, сколько хотят урвать, как пересчитывают купюры, как ведут себя в очереди, как общаются с нами. Очень многое можно сказать о человеке, видя его через окошко кассы. Понаблюдай в следующий раз, кто как получает аванс, как разговаривает. Сама станешь писателем, если захочешь. У нас тут такие драмы разыгрываются, что на роман потянут. Хотя бы этот Илья – идеальный персонаж. Только ты права – мы не они. Мы на бумагу можем цифры выводить, а они слова. Они могут сделать себя лучше, красивее, талантливее, а мы – нет.

– И что случилось с Альбертом Аркадьевичем? – спросила Рита.

– Поехал домой, сел за рабочий стол – и все. Инфаркт. Видимо, разговор с сыном его окончательно доконал. Вызвали «Скорую», но уже было поздно.

– Какой кошмар! – ахнула Рита.

– Да нет, обычная жизнь. Тут в каждом кабинете по трупу имеется. Почти всех великих журналистов отсюда вперед ногами выносили. Альберт Аркадьевич хоть не в редакции умер, спасибо ему за это. Опять бы всех на допросы вызывали, – сказала Ирина Михайловна. – А потом все как положено: в газете опубликовали некролог, написанный Ильей, плохой, просто отвратительный, но написал сын, поэтому решили поставить в номер. Похоронили со всеми почестями на престижном кладбище. А Илью взяли в редакцию. Не на место отца, но с перспективой. Теперь, видишь, он своего добился. Стал тем, кем не должен был, без таланта, даже способностей. Выехал на имени отца. Говно он и как человек, и как журналист. Об этом все знают.

– А почему тогда его терпят? – удивилась Рита.

– Потому что он оказался стукачом, прирожденным. Пишет во все инстанции, докладывает обо всех нарушениях. Бравирует связями в верхах.

– Это неправильно, несправедливо, – горько сказала Рита.

«Он не может, не способен, – твердил жене Альберт Аркадьевич, – сколько бы я его ни тянул».

Карина, посвятившая свою жизнь нелюбимому мужу и обожаемому сыну, открыто никогда не спорила. Но по ее лицу все было понятно. И по молчанию. Она умела молчать сутками, исполняя положенные, как она считала, супружеские обязательства. Альберт Аркадьевич долгие годы убеждал себя, что это забота, внимание, неравнодушие. И был за это благодарен супруге. Он чувствовал себя виноватым и снова переступал через себя – опять просил за сына, надеясь, что жена скажет хоть одно ласковое слово. Да, он принимал обязанности, которые исполняла Карина, за проявление любви. Даже когда жена на его прямой вопрос, любила ли она его хоть один день, хоть один час, честно ответила «нет», Альберт Аркадьевич не нашел в себе сил поверить:

– Так ведь не может быть – столько лет, каждый божий день. Никто не сможет так жить. Пусть без любви, но чтобы вообще без всяких чувств?

Карина пожала плечами:

– Все женщины так живут. И я тоже. У меня есть уважение, статус, любимый сын. Я жена известного, уважаемого человека. Сын учится в лучшем московском вузе. У меня счастливая судьба. При чем тут любовь?

– Ты хоть что-нибудь чувствуешь? – спросил однажды Альберт Аркадьевич.

– Да, мне хорошо, когда ты уезжаешь в командировки, – честно ответила Карина, – меньше готовить.

Каждое утро она вставала в семь утра, чтобы приготовить завтрак для мужа и сына. Потом ехала на автобусе на рынок за продуктами. Альберт сто раз ей говорил, что не надо тащить продукты, пусть дождется выходных, он сам поедет и все привезет, но Карина отвечала, что он купит не то. Только она знает, какое мясо любит Алик.

– Алик? – удивилась Рита.

– Карина назвала сына в честь отца. Так было принято в их роду. Альберт Альбертович Григорян. Когда Альберту-младшему исполнилось восемнадцать, он сменил и имя, и фамилию, став Ильей Альбертовичем Григорьевым.

– Зачем ему это понадобилось? – удивилась Рита.

– Чтобы, с одной стороны, уйти, отойти от отца, не иметь с ним ничего общего, а с другой – в нужный момент напомнить, чей он сын. Тщеславие. Гордыня. Все пороки. Или, наоборот, слабость. Может, он думал, что получится добиться успеха, не упоминая имени отца, но не получилось. Или сделал так назло – Альберту Аркадьевичу было очень больно. Он не понимал, за что сын так его ненавидит, что готов отказаться даже от имени. Ведь всегда хотел для него только самого лучшего. Да, они были совсем разными, на генетическом уровне. Альберт Аркадьевич интеллигент, умнейший, при этом бесконечно благородный и благодарный. Он всех уборщиц знал по именам и не переставал говорить «спасибо». Ни разу в жизни не позволил себе высокомерия или заносчивости. Его сын оказался другой породы – возможно, пошел в мать, возможно, в неизвестного биологического отца – наглый, хам. Для него все люди были второго сорта. К тому же его отличала жестокость – мелкая, бытовая, что еще противнее. Он мог пройти по коридору и будто случайно опрокинуть ведро с водой, чтобы пожилая уборщица убирала пролитую воду и тащила новую. Мог разбросать мусорную корзину в кабинете и смотреть, как уборщица ползает на коленях, собирая скомканные листы. Ему нравилось наблюдать, как люди унижаются. Илья Григорьев оказался бездарным журналистом, о чем все знали. И этого он не мог простить отцу – того, что его все равно сравнивают и признают: на сыне природа отдохнула. Во всех смыслах.

Так или иначе, он добился, чего хотел.

– Да? – Илья поднял трубку рабочего телефона.

– Алик, это я, – услышал он голос матери. И сразу понял, что произошло что-то страшное. Но страшнее было услышать свое настоящее имя, данное ему при рождении. Имя, которым его всегда называла мама.

– Папа умер, – сообщила мать. – Ты приедешь? Я не знаю, где его хоронить. Мне звонят какие-то люди. Алик, что мне делать?

Мама говорила как маленькая девочка, наступившая в грязную лужу в белых туфлях. Она была растеряна и думала, что ее могут наказать за неправильное решение, как за плохое поведение.

– Мама, о чем ты говоришь? Как умер? Все было хорошо. – Илья не знал, что делать. Не привык ничего решать. И уж тем более не ожидал, что отец умрет сейчас, до того, как поговорит с главным о его трудоустройстве. До того, как Илья сможет всласть насладиться своими возможностями. До того, как он уничтожит Свету на глазах отца, чтобы тому стало невыносимо больно. Отец своей смертью сорвал все планы. Все его тайные мечты. Что еще беспокоило Илью? Некролог, который отец так и не посмотрел и не отредактировал. Наверняка все решат, что Илья написал отвратительно, и будут шушукаться за его спиной.

Он встал и пнул кресло. Потом раскидал мусорную корзину.

– Алик, ты меня слышишь? – голос матери звучал в телефонной трубке слишком громко. Илья предпочел бы не слышать ее вовсе. Он умер. Сейчас? Опять сделал будто назло. Специально. Даже умереть вовремя не смог. – Я не знаю, что им отвечать. Алик, ты слышишь? Они говорят, что он был известным человеком, знаменитым. Имеет право на хорошее кладбище. Мне звонили из какого-то союза. Говорили, что могут похлопотать о могиле. Как это? Я не понимаю. Какая разница, если он уже умер? Они твердят, что мне будет удобнее ездить, если близко и кладбище хорошее, а какая мне разница, куда к нему ездить? Я вообще не собиралась к нему ездить! Зачем мне его могила? Мой дом уже как могила. Я каждый день за ним ухаживала – приносила, подавала, убирала. Алик, я так устала. Приезжай, пожалуйста. Я хочу спать, а они все звонят и звонят. Я больше не могу слушать, какой он был великий человек. Они все говорят «соболезнуем». Почему? Я так рада, что он наконец умер. Мне не придется больше с ним жить. Готовить для него. Я смогу готовить только для тебя. И комната его освободилась. Ты сможешь жениться и привести в дом жену. Будете жить в его кабинете. Мы все оттуда вынесем, поставим новую кровать, занавески красивые повесим. Разве это не хорошо? Почему они думают, что я должна плакать? Да, я плачу. Но от радости, что мы теперь с тобой без него остались. Как думаешь, может, обои в его кабинете тоже переклеить? Если бы у тебя была невеста, я бы с ней это обсудила. Но они все звонят, спрашивают, какие я хочу поминки, хочу ли панихиду. Алик, я ничего не хочу. Я так устала. Алик, дорогой, давай ты решишь, я в этом ничего не понимаю.

– Да, мама, я все решу, не беспокойся, – ответил он.

Прах отца захоронили в колумбарии очень престижного кладбища. На прощании собралось много людей, которые говорили речи в микрофон. Илья сидел рядом с матерью, держал ее за руку.

– Алик, что говорят эти люди? Я не понимаю, – шепотом сказала мать.

Он перешел на язык, на котором говорил в детстве, который почти не знал его отец. Это был их с матерью родной язык. Сейчас он переводил матери, что говорят выступавшие. Она кивала.

– Папа был великим журналистом, писателем, – шептал Илья матери.

– Алик, почему все так долго? Когда они наконец закончат? – спросила мать. – Я хочу его отпустить. Наверняка он давно устал. Всегда уставал от длинных разговоров. Поэтому мне редко звонил. Мне хотелось поговорить с ним подольше, но он всегда вешал трубку. Я еще долго говорила – про то, что приготовила на ужин, что уже все остыло и я два раза подогревала. Если третий раз подогреть, будет совсем невкусно. Спрашивала, хочет ли он завтра пирог или нет? Мне же нужно было тесто с вечера поставить. Он не понимал. Я говорила в трубку, в которой уже были короткие гудки. Но мне и этого хватало. Так я сама решала, печь ли назавтра пирог для него или делать для тебя пирожные.

– Пирожные ты всегда пекла, – улыбнулся Илья.

– Да, потому что ему не нужны были мои пироги. Ничего не нужно. Он хотел есть в своей столовой, а не дома, – отмахнулась мать. – А ты так радовался, когда я пекла пирожные. Такой счастливый ходил. Крем по пальцам стекал, ты облизывал и смеялся. И я счастливая была. Алик, что с нами дальше будет?

– Все хорошо, не переживай. Я займу место отца.

– Ох, дорогой, он всегда говорил, что ты не сможешь.

– Поэтому я это сделаю. Ему назло.

– А если колумбарий, мне надо к нему приходить?

– Нет, мама, не надо. Это не могила. Не надо убирать, цветы сажать.

– Это хорошо, правильно. Не хочу к нему сюда ходить. Плохо мне тут. Такие все важные и торжественные. И могилы у них одинаковые.

– Да, потому что их не родственники убирают.

– А кто тогда?

– Специальная служба. Ты только платишь, а они следят, чтобы цветы были высажены, гравий подсыпан, старые цветы убраны.

– Это как-то странно. Разве не родственники должны убирать могилы?

– Ты же сама этого не хочешь.

– Да, но есть правила.

– Так вот, по местным правилам, ты не должна сюда ездить и убирать тоже не должна. Они сами все сделают.

– Это хорошо, удобно. Но со мной так не надо. Когда я умру, похорони меня по-человечески, в гробу, в земле. И приезжай с женой на родительский день. Я хочу, чтобы ты заботился о моей могиле. Тогда я смогу с тобой поговорить. Пока ты оградку станешь красить или жена твоя цветы сажать, я с вами буду.

– Да, мама, обещаю.

– Простите, вы не могли бы, извините, у нас там… – начала мямлить Рита.

– Что? – огрызнулся Илья. – Я занят!

Рита понуро двигалась в сторону курилки. Еще дважды ей на пути попадались мужчины, но на вопрос о штопоре отвечали отрицательно. Попросить мужчин зайти в бухгалтерию и проткнуть пробку Рита так и не решилась.

«Вот поэтому я и не замужем», – думала она и чуть не плакала. Сегодня по случаю праздничного ужина они не пошли обедать, и у Риты сосало под ложечкой от голода. Слезы были того же происхождения. Она честно дошла до курилки, в которой никого не было, и повернула назад. Уже в коридоре было слышно, что в бухгалтерии «все началось».

Ирина Михайловна, зажав между толстыми ляжками бутылку вина, пыхтя и тужась, давила вилку. Вокруг столпились охающие и подбадривающие ее «девочки». На полу рядом со стулом стояла уже пустая бутылка из-под шампанского.

– О-о-о-о-о! Ура! – закричали «девочки». Ирина Михайловна, тяжело дыша, разливала вино.

– Налейте мне, – велела она, – а то самой себе нельзя. Примета плохая.

– Ирина Михайловна, мужчин нет, – призналась начальнице Рита.

– Вот это ты права! Хорошо сказала! Девочки, у всех нолито? У Ритули тост. Мужиков нет. Давайте за нас, бабоньки! Таких красивых! Умных! Молодых! – прокричала Ирина Михайловна. – Пусть плачут те, кому мы не достались, пусть сдохнут те, кто нас не захотел!

Ирина Михайловна собиралась выпить бокал вина до дна, но на пороге появился Саныч. За его спиной маячил корреспондент криминального отдела Антон.

– Ирина Михайловна, дорогая! Ну вы просто сейчас нанесли оскорбление всему мужскому полу в моем лице! Почему сами? Почему не позвали? Как можно? Вы же такая утонченная дама, леди! – Саныч виртуозно открыл еще одну бутылку шампанского и вина заодно.

– Михаил Александрович, а вы тут какими судьбами? – всполошилась главный бухгалтер. – Проходите, садитесь. Салатик?

– Из ваших рук что угодно! – ответил Саныч. – Но у меня встречное предложение. Давайте ваши прекрасные барышни присоединятся к нашему скромному торжеству. А вы, дорогая, присоединитесь ко мне. Будете моей спутницей на сегодняшний вечер. Хотя бы на этот. И я не смогу поверить собственному счастью, если вы согласитесь. Но я был бы несказанно рад, если бы смог рассчитывать на продолжение.

Ирина Михайловна поперхнулась вином и закашлялась.

– Тоха, помоги дамам переместиться, так сказать, – велел Саныч, деликатно постукивая главного бухгалтера по внушительному загривку. Отложения солей в шейном отделе, так всем сообщала Ирина Михайловна. Лишний вес, артрит – это все соли, во всем они виноваты.

– Как самочувствие в целом? – спросил Саныч. – Как дети, внуки? Сто лет с вами не общались!

– Ну, не сто лет. Поздравляли на Восьмое марта, – заметила слегка взволнованно Ирина Михайловна. Тогда ей показалось, что Михаил Александрович как-то особенно ее обнимал и прижимал. С подтекстом, так сказать. Ирина Михайловна была не против и восприняла это как аванс. Только зарплаты так и не дождалась. Пока. Но она не отчаивалась. И вот Михаил Александрович появился в их отделе и спрашивает про самочувствие.

– Без вас никак, дорогая Ирина Михайловна. Только вы сможете сделать праздник праздником! – балагурил не замолкая Михаил Александрович. – Пойдемте, у нас там и водочка стынет, и все будут рады вас видеть. А уж как я буду рад!

Антон, помогая собирать и переносить тарелки и стулья, то и дело косился на Саныча.

– А что с Антошей? Какой-то нервный, – заметила главный бухгалтер.

– Молодежь, что с них взять? Любовь накрыла. Вот хочет жене сюрприз устроить. Новогодний, так сказать. До этого он всегда на дежурство оставался, а в этом году повезло – не дежурит. Длинную спичку вытянул. Так чего не пьем-то? Тоха, где наша, холодненькая? – воскликнул Саныч.

Антон услужливо налил в стопки водки.

– Хорошо сегодня. И год был хороший, – сказала Ирина Михайловна.

– Да, дорогая. И вы, как всегда, прекрасны. Будто заморозились лет двадцать назад, – ответил искренне, учитывая выпитое, Саныч. Он всегда говорил, что все женщины красивы и привлекательны. Но насколько – зависит от количества выпитого. Сделал знак Антону, чтобы «освежил», то есть подлил.

– А давайте выпьем за невозможное! – предложил тост Саныч. – Вот пусть сегодня сбудется все, что загадали! А, Ирина Михайловна, как вам?

– Прекрасный тост, – ответила главный бухгалтер с интонацией Алисы Фрейндлих из «Служебного романа». Она, собственно, рассчитывала на продолжение, глядя на Михаила Александровича и думая, что он все же очень интересный мужчина.

Бухгалтерия радостно поддержала тост.

– Нет, Ирина Михайловна, я вас не достоин! Какая вы все-таки удивительная женщина! – воскликнул Саныч. – Вот смотрю на вас, наслаждаюсь и уже счастлив. Преимущества моего возраста. Но вам этого, конечно, не понять.

– Почему это не понять? – зарделась Ирина Михайловна.

– Да потому что вы меня лет на пятнадцать моложе! А то и на двадцать! Сейчас вспорхнете и убежите!

– Ой, никуда я не убегу, не девочка уже, – отмахнулась кокетливо Ирина Михайловна.

– Нет, дорогая, вы еще очень молоды – это читается во взгляде, порывах, жестах. Вон, посмотрите на Тоху, он мечется. Жалко его. Так хочет к жене уехать, – горестно заметил Саныч.

– Так почему не едет? – удивилась Ирина Михайловна.

– Так потому, что вежливый очень и воспитанный. Ему командировку подписали, а денег нет.

– Как это нет? – возмутилась Ирина Михайловна.

– Так в бухгалтерии надо подписать! – ответил Саныч.

– А я кто? – возмутилась Ирина Михайловна.

– Вы прекрасная женщина! Не перестаю вами восхищаться! – горячо заверил ее Саныч.

– А еще я главный бухгалтер! И рабочий день еще не закончился! Рита, принеси мне бланк и бумаги – возьми у Антона!

Ирина Михайловна подмахнула выдачу командировочных и отправила Риту их немедленно выдать. Антон не верил собственному счастью. Саныч, довольный собой, шепнул ему: «Учись обращаться с женщинами».

– Ирина Михайловна, дорогая, я могу пригласить вас на танец? – Саныч галантно поклонился. Главный бухгалтер выпорхнула из-за стола и позволила увести себя в танце.

…Все собрались в кабинете главного. Серега, еще не очень пьяный, что-то рассказывал. Рита смеялась, Серега ей нравился. Остальных сотрудников она толком не знала.

– Все, мне пора, – сказала Инна, работавшая стенографисткой и машинисткой в редакции. Там еще оставались корреспонденты, которые писали репортажи от руки, а потом их надиктовывали. Инна умела с ними общаться, записывала быстро, правила и согласовывала исправления на ходу – уникальный дар. Как и редакционная политика, не требовавшая, чтобы мэтры, заслуженные интервьюеры в солидном возрасте, осваивали новые навыки записи, отправки. В те годы машинистки были неотъемлемым звеном творческого процесса. Некоторые становились ближе жен, другие делали карьеру в качестве литературного редактора. Инна не хотела делать карьеру, хотя ей много раз предлагали. Она работала в редакции по графику, уходила и приходила всегда вовремя. Никогда не задерживалась, даже если очень просили. Но умела сделать надиктованный текст готовым к печати – то есть идеальным. Даже именитые корреспонденты не понимали, как так она поправила текст – будто и не вмешивалась в него. Когда Инна уходила на больничный, вызывали Анечку – молодую, не очень умную, но старательную девушку. Она хорошо стенографировала, но не владела навыком правки. Если корреспондент, диктуя текст, говорил «эээ» или «ммм», Анечка это тоже стенографировала и распечатывала, не упуская ни «эээ», ни «ммм». Инна сто раз ей объясняла, что так делать не нужно, надо просто подождать, когда автор говорит: «Сейчас, минуточку, другое предложение будет». И ждать иногда приходится не минуточку, а все десять, поэтому стоит помолчать и не мешать творчеству. Еще у Анечки была привычка переспрашивать у автора, правильно ли она поняла слово. Это ее Инна научила. Мол, не хочешь развивать словарный запас, не понимаешь, лучше переспроси. Но эффект получался обратным. Когда Анечка уточняла, верное ли слово, автор, как творческая натура, начинал сомневаться. Если уж стенографистка не поняла, значит, не поймет кто-нибудь еще. И в отчаянии пытался подобрать синоним, знакомый Анечке. Статья от этого не выигрывала. В общем, страдали все – и Анечка, и автор, и редактор, который не понимал, с чего вдруг мэтр журналистики стал писать как первокурсник журфака. Те из мэтров, кто однажды попал к Анечке, уходили на больничный, пока не возвращалась Инна. Когда вместо Анечки редактор хотел пригласить другую стенографистку, не такую аккуратную и старательную, Инна вставала на защиту своей протеже. Обещала научить.

– Инка, ты сама-то в это веришь? – как-то спросил редактор, который сто лет знал Инну и ценил ее больше всех в редакции.

– Не верю, конечно. Но она же ребенок. Ее нельзя обижать. Нельзя, чтобы она плакала, – ответила, нежно улыбнувшись, Инна.

Редактор тяжело вздохнул.

– Дети не уложены. Поздно уже, – объяснила Инна свой уход с коллективного празднования.

– Да, до свидания, – ответила Рита.

– Возьму им конфет. Все равно никто не ест. – Инна вывалила содержимое вазы в сумку.

Рита улыбнулась.

– Нет у нее никаких детей, – хмыкнула секретарша Юля, подливая себе шампанское.

– Как нет? – ахнула Рита. – Она же рассказывала, что четверо: Сева, Нюся, Викуля и Кирюха.

– Ага, только это не дети, а мягкие игрушки. Ну, собака, зайчик, кот, пингвин – не помню точно, – хмыкнула Юля. – Инна чокнутая на детях. Своих не могла родить, вот завела игрушечных. Их и убегает баюкать и укладывать. Сижу с ней в одной комнате, у меня тоже начинает ехать крыша. Она им звонит, сказки читает. Не знаю, как ее муж терпит. Он же за все игрушки отвечает. Работать не может, инвалид. Работал в Чернобыле, еле жив остался после той аварии. Не может иметь детей, а Инка не может его бросить. Это вроде как предать. Вот он и разговаривает с ней разными голосами. А что ему остается, если она его содержит? Она этим игрушкам одежду покупает в магазине для младенцев, смеси, чтобы кормить. В общем, больная на всю голову. Зачем она нужна, когда уже можно все на диктофон записать? Но ее главный держит – он давний друг ее мужа. Вроде бы еще школьный. И редактор ценит – только Инка может со старперами общаться. Этими, которые не знают, куда тыкнуть в компьютере. По старинке привыкли. А Инка, считай, за них тексты пишет – где что нужное вставит, где лишнее уберет. Был такой один – вроде бы в прошлом чуть ли не великий журналист, а потом все, кирдык.

– Умер? – ахнула Рита.

– Нет, но можно считать, что умер – деменция, развивалась быстро. Слова забывал, родных перестал узнавать. Только Инку и помнил. Так ей два года удавалось скрывать, что у того деменция. За него, считай, писала. Знала и стиль, и все эти прибамбасы.

– Это… очень трогательно, удивительно, – заметила Рита.

– Ну да, очень трогательно платить за чужую деменцию. Мне так никто не заплатит, – хмыкнула секретарша. – Если ты свой, глаза закроют, если нет – уволят.

– Но ведь хорошо, что поддерживают человека… – заметила Рита.

– О да, у нас вообще богадельня! – зло рассмеялась Юля. – Вон, видишь мужика? – Она показала на стоявшего в дверях мужчину. – Это Игорь, муж нашей машинистки Нади. Когда-то она диплом нашего главного редактора перепечатывала. И курсовые за него писала. Наш главный ее держит, помня прошлое. Надя запила. Вроде как сейчас зашитая, но, когда развязывается, уходит в запой. Если на больничном, значит, в наркологической клинике лежит. Главный ее куда только не отправлял – она все равно слетает с катушек.

Надю Рита помнила. Как-то та появилась в бухгалтерии, принесла творожную пасху, такую, какую Рита ела в детстве – сладкую, вкусную, как делала бабушка. И кулич тоже был тот самый, из детства. С глазурной корочкой сверху, мягкий, не сухой – бабушка для сладости пропитывала сиропом. Надя поздравила всех с Пасхой, потом еще принесла тарелку с яйцами, которые сама красила – луковой шелухой, с обрезками кружев, чтобы на скорлупе появился узор.

Рита не могла себе представить, что эта милая улыбчивая женщина – запойная алкоголичка. Наверняка секретарша наговаривает.

– О, мой пришел! – подскочила Юля и кинулась к двери. Там появился молодой человек, не сильно подходящий под интерьеры – все-таки все были нарядные: мужчины в костюмах, женщины в вечерних платьях, а он стоял в жутком свитере, явно уже пьяный. Юля кинулась к молодому человеку на шею. Тот отстранился. Она дернулась, будто ее ударило током, побежала и принесла ему вина. Он выпил. Юля снова кинулась к накрытому столу и сгребла на тарелку все, что могла. Он ел брезгливо и презрительно. Юля стояла рядом и заглядывала ему в глаза.

– Это ее любовник, – подошла к столу Ирина Михайловна. – Никто и звать никак. Она считает его великим музыкантом. Приходит, как шавка какая-то, объедки собирает. Ее ни во что не ставит, а она влюбилась. Вот по-настоящему. Бывает… Даже завидую. Она ему деньги дает, а он ноги об нее вытирает. Любовь…

– А я думала, что Юлия замужем, – ответила Рита.

– Замужем, да. Но кому это когда мешало? – хмыкнула Ирина Михайловна. – Дозвониться только иногда невозможно.

Юля, пользуясь рабочим телефоном, вела долгие разговоры с любовником. Читатели, которые хотели высказать претензии по поводу вышедшего в газете материала, висели на линии. Кажется, Юля первая изобрела голосового робота и музыку на телефоне. Пока она выясняла отношения с любовником, всех переводила на вторые и третьи линии, которые настроила самостоятельно. По вечерам она спускалась в редакционный бар, выпивала несколько банок мартини – этот напиток тогда упаковывали в банки, как энергетики, – и иногда могла случайно ответить на звонок. Почему Юлю не увольняли? Все важные разговоры она умудрялась принять в нетрезвом виде, сидя в редакционной столовой. У нее было особое чутье на звонки – какие игнорировать, а какие принять. И все важные Юля принимала. Даже в ночи. Если Инна обладала талантом редактора, эмпатией, трепетным отношением к чужим текстам, то Юля умела чувствовать людей, реагировать на речь, сразу замечая и отсеивая ненормальных, чокнутых. Она же по голосу могла определить, что речь идет о важном событии. Могла почувствовать звонок. Особый навык. Именно поэтому Юлю, как и Инну, не увольняли – талант, уникальный навык. Где найдешь другую секретаршу, которая не переключит звонок на начальника, потому что ругается с любовником, а пока ругается, ситуация решится сама собой. А начальник окажется вроде как на нейтральной, то есть верной стороне.

– Юлька меня трижды спасла от карьерного краха, – говорил главный редактор на каждой вечеринке, – потому что просто не отвечала на звонки. Идеальная секретарша!

– Надюш, нам пора, – ласково говорил муж машинистки Нади, пытаясь ее увести.

– Не хочу, понимаешь, ничего не хочу. Лучше сдохнуть, – закричала она и хлопнула рюмку водки. Все замерли и замолкли. Надя схватила полную бутылку и начала пить из горла.

– Леха, вызывай «Скорую», – тихо сказал Саныч охраннику.

Надю увезли. Муж держал ее за руку и говорил, что все будет хорошо. Она поправится.

Через неделю Надя умерла. Но это было через неделю. А в тот вечер…

Любовник секретарши Юли после съеденного и выпитого вроде как оттаял, и они исчезли на некоторое время. Потом появились. Юля сверкала глазами. Ее бойфренд налегал на еду.

– И куда в него столько влезает? – хмыкнула Ирина Михайловна. – На глисты бы его проверить. Жрет как не в себя.

– Вам что, жалко? – Юля оказалась рядом и подслушала.

– Мне нет. Хотя да, жалко. Тебя. Зачем тебе такой глистогон? Ну посмотри, волосья не мыты, сам драный, сраный. Фу. Еще и прыщавый, как подросток.

– Он меня любит, – ответила Юля, все еще сверкая глазами.

– Тогда да, понимаю. Ты ему уже сколько заплатила? Небось уже и премию сегодняшнюю отдала? – спросила Ирина Михайловна.

– Это на творчество, на музыку! – воскликнула Юля.

– Если на творчество, то это святое.

– Ирина Михална, – на стул обрушился, по-другому и не скажешь, Антон. – А можно как-то назад все?

– Антон, что назад? – переспросила главный бухгалтер.

– Ну все назад. Я никуда не еду. И не дежурю. Домой поеду – к жене и теще. – Антон налил себе водки и выпил.

– Так ты ж вроде к жене и собирался? – хмыкнула Ирина Михайловна.

– Я это, да, то есть… – залепетал Антон.

– Все понятно. Если к жене и теще, то пить больше не стоит, – заметила главный бухгалтер. – А что случилось?

– Она меня не ждет, – понуро ответил Антон.

– Так ты вроде сюрприз хотел сделать. Свалиться на голову?

– Да… У нее там мама… Здесь мама, там мама…

– Антон, в следующий раз ищи себе женщину-сироту или с мамой в Магадане, – усмехнулась главный бухгалтер.

– А есть такие? – возбудился Антон.

– Ты бы это, выпил кофе, и домой. С билетами твоими и командировочными потом решим, – ответила Ирина Михайловна.

– Она меня любит. – Антон налил себе еще стопку.

– Кто? Мама? – уточнила Ирина Михайловна.

– И мама тоже. Поэтому я чувствую себя такой сволочью, – кивнул Антон.

– Михаил Александрович! – крикнула Ирина Михайловна Санычу. – Там торт в холодильнике. Выдайте этому герою-любовнику, и пусть Леха отправит его домой, а не в командировку. Вот, еще цветы пусть возьмет для тещи, которая законная, не перепутайте. – Главный бухгалтер вытащила из вазы букет.

– Она меня любит. Понимаете? Но у нее своя жизнь, у меня своя. – Антон опять потянулся за бутылкой.

– Кто? Вторая теща? – Ирина Михайловна рассмеялась, не удержавшись.

– И она тоже, – кивнул Антон. – Понимает меня. Не то что эта. Но та – там, далеко, я с ней даже не знаком, а эта дома ждет. Что мне делать?

– Ты же хотел устроить сюрприз, вот и устрой. Поезжай домой, возьми тортик, букет. Дома жена ждет, любит, теща тоже ждет и тоже любит, – говорила Ирина Михайловна, передавая корреспондента в заботливые руки Лехи.

– Да, они хорошие. И вы хорошая. Я вас люблю. – Антон начал целовать руки Ирине Михайловне. – Спасибо вам огромное!

– Давай потихоньку. Леш, влей в него кофе или в сугроб головой засунь по дороге, чтобы очухался, – велела Ирина Михайловна.

– Будет сделано в лучшем виде! – козырнул тот.

– Только там за салатами не засиживайся! Мало ли что тут у нас еще случится, – наказала она.

– Типун вам на язык, Ирина Михайловна, при всем уважении, – отмахнулся Леха.

– Да, типун, – Ирина Михайловна поплевала через левое плечо. Но, как показали дальнейшие события, это не помогло.

Следующие полчаса прошли относительно спокойно – все выпивали, закусывали, танцевали, разбредались по углам покурить.

Рита сидела на большом кожаном диване и слушала рассказ о командировке какого-то корреспондента. Рассказ был неинтересный, как и сам корреспондент. Вдруг за главным столом начал назревать скандал. Женщина нависла над девушкой, сидевшей за столом, и что-то кричала, пытаясь переорать музыку. Девушка начала плакать. Рита заметила, что к ней кинулась Ирина Михайловна.

– Извините, – сказала Рита и направилась к столу, радуясь, что появился повод избавиться от занудного рассказчика.

– Вы за это ответите. Сразу после праздников, – кричала женщина над ухом девушки.

– Пошла ты… – выругалась Ирина Михайловна. Подбежавшая Рита застыла как вкопанная. Ни разу в жизни она не слышала, чтобы начальница повышала голос или материлась.

– И вы ответите! На вас тоже напишу! – объявила женщина.

– Что случилось? – спросила Рита.

– Чай крепкий и сладкий сделай. Быстро! – велела главный бухгалтер.

Рита бросилась исполнять просьбу. Потом отпаивала рыдающую и трясущуюся девушку сладким чаем. Та норовила упасть в обморок, но Ирина Михайловна, подхватив ее, когда она уже сползала со стула, и заботливо уложив на диван, померила ей давление. Откуда взяла тонометр, никто не знал. В то время это был не электронный аппарат, который заодно измеряет пульс, а механическое устройство, с фонендоскопом – который врачи засовывали в уши, – с часами и самим тонометром. Руку при этом сжимало так, что она буквально отваливалась от передавливания. Но главный бухгалтер знала, что делала, – следила по часам, действовала профессионально. Будто всю жизнь работала медсестрой.

– Обойдемся без «Скорой», – выдохнула она с облегчением. – Катюша, давайте домой, да? Михаил Александрович, Леха вернулся? Катюху надо отвезти. Совсем никакая. Давление девяносто на шестьдесят. Не пьяная. Говорит, вообще не пила, и я ей верю. Когда такие чувства, зачем водка, да? Катюша, ну что ты? Все, прекращай тут слезы лить. Все хорошо будет, обещаю. Ты хоть шоколадку в сумке носи или сахар кусковой. Ну куда это годится?

– Она… меня уволят… точно… и у него… тоже проблемы будут… – всхлипывала девушка.

– Ой, дорогая, ну сейчас, слава богу, другие времена. На партсобрание не вызовут, прилюдную порку не устроят. Ничего не будет, – успокаивала ее главный бухгалтер.

– Я не хочу, чтобы ему плохо было, – лепетала девушка.

– Всем будет хорошо, не волнуйся. А на эту… как бы помягче ее назвать… не обращай внимания. Потявкает и заткнется. У самой рыло в пуху. А тетя Ира за тебя заступится, если что. Давай еще чаек хлебни. Вот молодец.

– А кто такая тетя Ира? – спросила девушка.

– Ха, так это я! – рассмеялась Ирина Михайловна. – Можешь так меня и звать. Знаешь, сколько лет я здесь работаю? Ого-го! Мы тут банда, если что. Михаил Александрович с нами, Леха, вот Рита, кажется, вливается потихоньку. Что, мы с ней не справимся? Говно она, а не человек, я так тебе скажу. Не в первый раз такое устраивает.

– Она обозреватель, а я кто? Стажерка. А если на кафедре узнают? Меня из института выгонят, да? – опять заплакала девушка.

– Так, я бы дала тебе таблетку, но у тебя и без того давление ниже плинтуса. Давай. Утро вечера мудренее. Дома поспи. Проснешься, и все уладится, да?

– Да? – переспросила девушка и потеряла сознание.

– Да твою ж мать! – воскликнула Ирина Михайловна. – Рита, ты сколько сахара в чай положила?

– Один, вы же сказали – сладкий, – опешила Рита.

– Надо было четыре! Молодежь, блин, всему вас учить надо. Ладно, давай потихоньку, никто тут не умирает. – Ирина Михайловна отвесила щедрую пощечину упавшей девушке. Та очнулась.

– Ой, больно. – Она потерла щеку.

– Ну извини, иногда перебарщиваю. Значит, сахар в рот – и встаем, да? – командовала главный бухгалтер.

Только что вернувшийся Леха подхватил девушку и на руках понес в машину.

– Леш, чай в нее влей и укрой двумя одеялами или что там есть. Потеплее, в общем. Тощая, одни кости. Небось и не ела сегодня. Да, захвати бутерброды со стола – впихни в нее, если получится. Бери с колбасой и красной рыбой! И с икрой тоже! И пирожные тоже возьми.

– Будет сделано, – ответил тот.

– Что с этой девушкой? И кто та женщина? – спросила Рита, когда Ирина Михайловна налила себе водки и залпом выпила.

Нависающей женщиной оказалась обозреватель отдела культуры Дарья. Катюша – стажерка в отделе политики. Третий курс журфака. У Катюши, которую все сразу же полюбили и только так и называли – уменьшительно-ласкательным именем, за природную смешливость и обаяние, – случился роман с заместителем главного редактора газеты. Сравнительно молодым, талантливым, известным журналистом. Женатым, конечно же. Но все как-то делали вид, что не замечают, потому что Катюша очень ему подходила, а пока еще не бывшая жена – совсем нет. Все знали, что замглавного сбега́ет с Катюшей в кино, в кафе, на свидания.

– У них ничего такого не было, только романтика, – рассказывала Ирина Михайловна. – Влюбленность, настоящая, понимаешь? И у нее, и, главное, у него тоже. Он дышать на нее боится. Трястись начинает, когда ее видит. Это не адюльтер, не какой-то там служебный роман – у них чувства. А жена нашего зама совсем его запилила – злая, нервная, очень неприятная женщина. Контролирует каждый его шаг. Он аж пригибается, даже когда по телефону с ней разговаривает. А та названивает, отчета требует.

– Так, может, не зря жена-то переживает, раз у мужа новые чувства вспыхнули, – заметила Рита. – Жена, наверное, не третьекурсница и не стажерка. В глаза не заглядывает, не восторгается, да и походом в кино ее не поразишь. Может, когда ваш зам женился, тоже любовь там была.

– Да, ты все верно говоришь, – кивнула Ирина Михайловна.

– Тогда почему вы за эту Катю вступились? – удивилась Рита.

– Не знаю. Чувствую – и все тут. Не важно – выйдет у них что-то, не выйдет, но эта зараза Дарья не должна вмешиваться в чужую личную жизнь. Не терплю этого. Нельзя лезть в чужой карман и в чужую постель. Правило такое. И жизнь нельзя другим портить, лучше своей заняться. Любовь, не любовь – видно будет. Но когда девочка рыдает и в обмороки тут падает, это совсем нехорошо. Она маленькая еще, растоптать можно легко. А ей дальше жить. И как-то в людей верить. Вот и пусть верит, что всегда найдется тетя Ира, Михаил Александрович, Леха, которые ее защитят. На этой обозревательнице великой уже крест можно ставить. Душа там прогнила давно. Личные обиды на других вымещает. Всегда была злобной, завистливой. Терпеть таких баб не могу. А у Катюши душа светлая, чистая. Нельзя ее ногами в живот бить. Нельзя лицом в грязь. Так я думаю… – Ирина Михайловна выпила еще стопку и продолжила: – Знаешь, моя бабушка, царствие ей небесное, не давала мне посуду мыть. Всегда сама у мойки. Я помочь хотела, просила: «Бабушка, давай я помою». А она всегда отвечала: «Намоешься еще, не дай бог». Бабушка посудомойкой работала, хотя окончила московскую консерваторию. По классу скрипки. Никогда больше к инструменту не притрагивалась. В ссылке, куда она за дедом уехала, не нужны были скрипачи, а посудомойки требовались. Дед должен был в лагере сидеть, лес валить, но его в колонию-поселение отправили. Он не верил до конца, а бабушка верила и за ним поехала. Он умолял ее развестись, чтобы не ломать себе жизнь, но она с ним после этого почти год не разговаривала. Поехала следом, обживалась, а ему – ни слова. Обиделась за то, что он вообще посмел ей такое предложить. Так год выживали, молча. Я спросила бабушку, почему она молчала-то, почему скандал не устроила. Она ответила, что обида – это одно, а долг – другое. Обижаться можно, предавать нельзя. Никого. Ни близкого, ни постороннего. Доносить нельзя, в чужом белье – грязном или чистом – нельзя копаться. Поэтому я так эту Дарью, которая вроде как за культуру отвечает, не люблю. Ей предать и нос в чужую жизнь засунуть – только в радость. У самой ничего в личной жизни не получилось, значит, и другим нужно отравить. Вот Илья из той же породы – никчемных и завистливых, ревнующих к талантам других. Это самое страшное, когда люди завидуют чужому таланту, не признают его. Талантом надо восхищаться. Как и порядочностью, честностью, преданностью. Так моя бабушка говорила, а я запомнила и много раз убеждалась – права она была. Сто раз права… Бабушка иногда доставала скрипку, трогала ее, будто ласкала, и укладывала назад в чехол. Говорила, что надо было учиться играть на баяне. Баян требовался, ценился, скрипка – нет. Не понимали ее. Кому нужны нежность и тайная страсть, когда жрать нечего? Под скрипку самогон не станешь пить. Частушки матерные не споешь. Даже картоху промерзлую в глотку не запихнешь, когда скрипка рыдает. Я бабушку помню, хотя еще маленькая была. Мне она казалась совсем старенькой, хотя ей было под семьдесят. Я вот работаю, на пенсию не собираюсь. А она была такой старушечкой. Совсем седой. Руки всегда красные, в топорщащихся венах. Но пальцы длинные, тонкие, красивые. Бабушка никогда не делала маникюр. Отстригала ногти чуть ли не под мясо. Говорила, не удобно с ногтями, а смысла в лаке нет. Все равно сойдет, стоит два раза посуду помыть. А мне кажется, она так привыкла – из-за скрипки – и надеялась однажды снова взять инструмент в руки.

Она всегда со мной. И ее скрипка – она мне ее передала по наследству, как и веру в любовь, – в любом месте, самом неприспособленном для чувств. Моя мама родилась, когда бабушке было под сорок. Сумасшедшая, ненормальная. Но мама осталась единственным ее выжившим ребенком. Было еще два сына – оба умерли в младенчестве. А мама выжила. Считай, родилась чудом, выжила чудом. Я хотела пойти в музыкальную школу играть на скрипке, как бабушка, но мне ее талант не передался. Слуха нет. Никакого, в принципе. Зато с математикой хорошо. Вот, выучилась на бухгалтера. Мама рассказывала, что мой дед был бухгалтером, поэтому его и на поселение, а не в лагерь отправили – ценный кадр для строящегося поселка. Он так и умер в поселке. Там и похоронен. А бабушка с моей мамой в Москву вернулись. Вот такая история. Считай еще счастливая для тех времен…

– Так что случилось с Катюшей? Почему на нее эта обозревательница накинулась? – спросила Рита.

Дарья случайно увидела замглавного и Катюшу целующимися на эскалаторе и возмутилась. Тут же побежала и доложила главному редактору. Тот отмахнулся. Дарья не успокоилась и пошла по редакторам отделов, сообщая, что замглавного порочит честь редакции, раз целуется с какими-то стажерками в метро. Редакторы тоже отмахнулись, но Дарья не успокаивалась. Она пришла к секретарше Юле с требованием дать ей домашний телефон замглавного. Юля отмахнулась, поскольку ее любовник уже два дня не выходил на связь и она пыталась ему дозвониться. Но, как назло, жена замглавного неожиданно появилась в редакции собственной персоной. Тут-то Дарья ей все и сообщила. Жена кричала, требовала устроить показательное разбирательство, немедленно уволить стажерку-разлучницу. Пока в редакции стоял дурдом, замглавного и Катюша гуляли по бульварам держась за руки. Ели мороженое. Большего им и не требовалось. Да, Катюша заглядывала ему в глаза, смотрела снизу вверх, восхищалась, не могла поверить собственному счастью. Все так. Он вдруг забыл обо всем, стал юным, дерзким, подающим надежды. Ему нравилось, как Катюша на него смотрит. И все вокруг нравилось – зелень, пруды, люди. Катюша благодарила за то, как он поправил ее текст, и за отзыв для института. Он ее обнимал, целовал и говорил, что она невероятно талантлива.

Когда они вернулись в редакцию, там стояла гулкая тишина. Юля попросила замглавного зайти к шефу. Сейчас.

– Ты это, заканчивай со своими шашнями, – добродушно хмыкнул главный. – Ну, или не знаю что делай. Но чтобы больше без этого цирка в редакции.

Заму рассказали, что произошло, пока он ел мороженое и был счастлив. Катюша плакала в женском туалете.

Дарья тогда рвала и метала, что вся история заглохла. А Катюша и замглавного продолжали встречаться. Вроде как. Ходили сплетни. Но сейчас Дарья решила все накопившееся у нее высказать самой Катюше, напрямую. Отчего девушка и лежала в обмороке. Где был замглавного в это время? Почему он не защитил от нападок любимую женщину? Где его вообще носило? Хорошие вопросы. Их задавала и Ирина Михайловна. Он точно был не дома, его видели вроде как в коридоре. Бежал куда-то.

– Мужики все одинаковые. Когда они нужны, их нет. Когда не нужны, пожалуйста, – возмущалась Ирина Михайловна. – И где носит Михаила Александровича? Кто-нибудь его видел?

Присутствующие пожали плечами.

– Хотите, я поищу? – спросила Рита.

– Да, будь добра. Только тихо. Мало ли что, – попросила Ирина Михайловна.

Мало ли что не получилось. Рита зашла в соседний кабинет и увидела главного редактора, замглавного и Саныча. Они стояли и смотрели в окно, разбитое вдребезги. Рядом валялся опрокинутый офисный стул.

– Ой, – сказала Рита.

– Лучше и не скажешь, – заметил Саныч. – Только пока никому.

– Меня Ирина Михайловна отправила, – тихо прошептала Рита, поскольку мужчины продолжали рассматривать улицу из разбитого окна.

– Позовите ее сюда, пожалуйста. Если вас не затруднит, – попросил главный редактор. Рита выскочила из кабинета и кинулась в соседний.

– Вас зовет главный, – шепнула она на ухо главному бухгалтеру.

– Куда? – уточнила та.

– В соседний кабинет.

Дальше Рита услышала такую ненормативную лексику, о существовании которой даже не подозревала. Ирина Михайловна выбежала из комнаты. Кажется, был белый танец. Дамы приглашали кавалеров…

Это было старое здание, историческое. Большие массивные деревянные двери, на каждой чудом сохранились таблички с именами тех, кто сидел в том или ином кабинете. И не просто таблички, а, можно сказать, табличищи – под бронзу, а может, и на самом деле бронзовые. Имена выбиты будто на века. Кабинеты редактората – огромные, с панорамными окнами, выходящими на бульвары, всегда гудящую улицу. Они были спланированы по одной схеме – предбанник с секретарем. Хотя, как хмыкал Саныч, у многих квартира размером с такой предбанник. Секретарь полагался каждому заму главного, члену редколлегии и выдающимся обозревателям. Дальше направо, если удастся миновать бдительного секретаря, стоящего на страже спокойствия большого начальника, и преодолеть еще одну массивную дверь, можно было попасть в кабинет. Там в непременном порядке стояли диван для отдыха, десертный стол, кресла, рабочий стол, перед ним стулья для посетителей. Еще книжный шкаф или полки. На десертном столе – вазочка с баранками и конфетами – от шоколадных батончиков до карамелек. Чай или кофе готовила секретарь и приносила на большом подносе под серебро. Чайный сервиз непременно был фарфоровым. На двенадцать персон. Сервизы дарились ведущим редакторам и обозревателям по случаю очередного юбилея. Это было разумно – посуда билась, поэтому чашек и блюдец на двенадцать персон как раз хватало до следующей круглой даты. Корреспонденты, младшие и старшие, обычно подкармливались у мэтров, подъедая сушки, не успевавшие засохнуть, и загребая в карманы конфеты из вазочки. Мэтры смотрели на это с нежностью – на сушки и конфеты существовал отдельный бюджет, но секретари иногда подкармливали начальников, принося из дома пирожки, печенье или даже торт.

Лучшим секретарем всех времен и народов когда-то считалась Лариса Николаевна. Это была редакционная легенда, а не секретарь. Она служила – ее собственное выражение – у прекраснейшего обозревателя, никто не помнил, по какому региону и темам, Леонида Валерьевича. Леониду Валерьевичу было далеко за восемьдесят, и он считался живым классиком. К нему в кабинет чуть ли не экскурсии из стажеров водили. Тишайший, милейший и невероятно галантный и вежливый Леонид Валерьевич совершенно терялся в присутствии Ларисы Николаевны, которая, как заправская супруга с многолетним стажем, отвечала на вопросы, не давая начальнику и слова вставить. Она же контролировала время общения с классиком и режим его питания. Кормила только принесенными из дома блюдами. Иногда Леониду Валерьевичу удавалось сбежать от неусыпного пригляда секретаря, и он, как свидетельствовали многие, по лестнице, не дожидаясь лифта, несся на второй этаж, где находилась столовая. Там было дешево и скудно – сосиски, макароны, подгоревшие котлеты, остывшее пюре. Горошек к сосиске, соленый огурец к котлете. Мутный серый бульон с одиноко плавающей половинкой яйца, зато хлеб, который повариха Людмила резала крупными ломтями, – бесплатно. Резала, кстати, можно сказать, на себе – всегда на груди, укладывая батон как на возвышение, а там имелось, на что укладывать. Говорила, что так резали хлеб и ее мама, и бабушка. Она по-другому не умеет. Но от Людмилы можно было получить и дополнительную сосиску, и, неожиданно, яичницу. Или, под настроение, Людмила заваривала в огромной «кастрюляке», опять же, ее слово, не чай или цикорий под видом кофе, а какао. И за это какао можно было отдать жизнь. Слух о том, что повариха сварила какао, разносился мгновенно, и в столовую стекались со всех этажей – урвать хоть стакан. Шли со своими чашками, потому что выносить посуду категорически запрещалось. За этим повар следила третьим глазом и всегда помнила, кто уволок стакан и не вернул. Как некоторые обозреватели припоминали, кто когда вынес из кабинета книгу и не вернул, и эта память жила годами. Людмила также помнила, кто заныкал стакан или тарелку, выданные по доброте душевной. Главное было не смотреть на ее руки с изувеченными ногтями. Людмила страдала грибком, но лечила его исключительно народными средствами. Например, святой водой, набранной на Крещение – внутрь и наружно. Она не скрывала проблему и с радостью готова была обсудить новые нетрадиционные средства лечения. Перчатками она не пользовалась, потому что в те времена повара вообще никогда не пользовались перчатками. И одна ложка для снятия пробы была для всех блюд. Правда, иногда Людмила вытирала ложку о фартук.

Те, кто добивался карьерного роста, переходили в кафе на седьмом этаже. Там уже был ресторанный уровень. Ну, почти. Подавали мясо по-французски, варили кофе, пекли кексы, что-то еще. Здесь было дорого, не всегда вкусно, но престижно. Появиться в кафе на седьмом считалось повышением статуса. Но все начальство питалось в соседнем корпусе, где находился настоящий ресторан – столы с белоснежными скатертями, водка в графинах, вино в хрустальных бокалах, жульен в кокотнице с закрученной бумажкой на ручке и все прочее. Официанты были всегда трезвы и услужливы. Салфетки накрахмалены. В этот ресторан вообще-то мог зайти любой сотрудник, никакого запрета на посещение не существовало, но все боялись и на всякий случай не рисковали. Да и цены там были в два раза выше, чем на седьмом этаже.

Так вот, Леонид Валерьевич, по статусу имевший право питаться в ресторане, причем, учитывая личные заслуги перед газетой, за счет редакции, всегда сбегал к Людмиле на второй этаж.

– Люсенька, это я, – сообщал он о своем приходе. Повариха, зардевшись, тут же забывала об остальных посетителях и кидалась лично накрывать стол.

– Люсенька, я так соскучился, – говорил Леонид Валерьевич.

– И я тоже, – шептала повариха.

Ходили слухи, что у них когда-то был роман, но Людмила, однажды услышав подобные сплетни, так прилепила половником тому, кто их распускал, что тот еще долго ходил с алым пятном на лбу. Но они действительно были давно знакомы – Людмила, тогда Люся, только нанялась на работу в редакцию и страшно боялась опозориться, но, как назло, все время то пересаливала, то выдавала подгоревшее. И только Леонид Валерьевич, тогда еще тоже молодой, но подающий большие надежды корреспондент, заступался за нее перед тем еще главным редактором, который давно умер. Редактор считал Леню практически сыном, хихикал, подтрунивал над симпатией к юной поварихе, но Людмилу не увольнял. И своему преемнику велел этого не делать. Сохранить кабинет Лени и должность Люси. Последняя просьба, которую нельзя не исполнить. Возможно, у них – Людмилы и Леонида что-то и было в юности, но сейчас они стали просто родными людьми.

Повариха, уставив весь стол тарелками, садилась напротив.

– Ленечка, как ты? – спрашивала она.

– Потихоньку, Люсенька, потихоньку, – отвечал он, с бесконечным удовольствием съедая котлету с соленым огурцом или сосиску с зеленым горошком.

Людмила бежала варить какао, которое так любил Леонид Валерьевич. Или доставала откуда-то тесто и через сорок минут ставила перед Леонидом Валерьевичем тарелку, на которой лежали пирожки с капустой и яйцом.

– Люсечка, ты помнишь, какие я люблю, – чуть не плакал тот.

– Конечно, помню.

– Только ты так умеешь. Из ничего сделать. Волшебница. Когда же ты успела? – восхищался мэтр, по сути, одинокий пожилой человек, у которого ближе Люси никого не осталось. Только она помнила, какие пирожки он любит, что предпочитает именно какао, а не кофе, пюре всегда сначала давит вилкой, пусть там даже нет ни одного комочка, и только потом ест. Люся сидела и смотрела на своего Ленечку – возможно, любовника юности, возможно, просто близкого друга, который все эти годы ее оберегал.

Кафе много раз намеревались закрыть, но оно так и продолжало работать. Людмилу не уволили, хотя тоже сто раз собирались.

Но этой идиллии всегда наступал конец. На пороге кафе появлялась секретарь Лариса Николаевна, ахала, охала и вытаскивала своего начальника из-за стола.

Кто-то из молодых корреспондентов однажды подслушал их разговор. Невольно, конечно же.

– Люся, что ты творишь! Ты же знаешь, что ему нельзя! – кричала Лариса Николаевна, тыкая пальцем в чашку с какао и тарелку с пирожками.

– Никому нельзя, но Ленечке было вкусно, – ответила повариха.

– Когда же ты одумаешься. Ну сделай ему свой капустный салат или этот, который с овощами и сметаной, – твердила Лариса Николаевна.

– Он ел и радовался, разве я могу отказать ему в радости?

– Ну ты-то хоть немного включи мозг! – кричала Лариса Николаевна. – Нельзя ему. Диабет. Ты ему про уколы напоминаешь? Или ты их делаешь?

– Прости, Ларочка, я не хотела. Будешь пирожок?

– Иди ты в жопу со своим пирожком!

– Пойду. Только ты его иногда отпускай сюда, хорошо? Очень тебя прошу. Он тут вроде как отдыхает, в прошлое возвращается, улыбается, как раньше.

– Да, десять минут счастья, а мне потом месяц его восстанавливать. Всегда только о себе думала. Давай сюда этот пирожок. С утра не ела.

– Так давай еще бефстроганов с пюрешкой, да? – подскакивала повариха.

– Ненавижу тебя, – отвечала Лариса Николаевна, с радостью принимая тарелку и с нескрываемым удовольствием съедая порцию.

– Очень вкусно, спасибо, – говорила она.

– На здоровье, Ларочка, на здоровье. – Повариха забирала тарелку и выдавала секретарю пакет с пирожками.

– Ты меня или его хочешь убить? – смеялась Лариса Николаевна, глядя на помутневший пакет с еще теплыми пирожками. Повариха клала десять штук, не меньше.

– На здоровье, Ларочка, – говорила Людмила, тоже улыбаясь. Она опять победила. Накормила и своего Ленечку, и Ларочку. В этом было ее счастье.

Опять же, по слухам, Лариса Николаевна тоже была любовницей Леонида Валерьевича. Приблизительно в те же годы, что и Людмила. Кто там кому пришел на смену, никто не знал. Но эти две женщины берегли и опекали одного мужчину. Всю его жизнь. Выходит, счастливый был человек. Иногда никого не остается. Не то что жены или любовницы – даже детей не дозовешься.

Когда Леонид Валерьевич заболел и больше не мог приходить в редакцию, Лариса Николаевна на общем собрании объявила, что не позволит снять с двери табличку с его именем. Да, вряд ли Леонид Валерьевич поправится и сможет работать, но табличка останется. Опять же, никто не посмел уволить секретаря, потому что даже главный редактор боялся с ней связываться. Кабинет приспособили под «приют», как называла теперь это место Лариса Николаевна. Но вроде как именной. Оттуда вынесли десертный столик и стулья, поставили дополнительные столы. Диван, по настоянию секретаря, оставили. Сюда сажали всех стажеров, практикантов, корреспондентов, подающих надежды. Пытались поставить дополнительный стол в предбанник – а туда бы вошли сразу три, – но Лариса Николаевна испепелила взглядом главного редактора, и тот отказался от этой идеи. Секретарь присматривала за молодежью, приучая к дисциплине, заведенному редакционному порядку и правилам. «У вас, Лариса Николаевна, не кабинет, а католический колледж», – смеялся главный редактор.

Леонид Валерьевич иногда приходил в свой бывший кабинет и радовался, что там столько молодых людей. Улыбался. Потом Лариса Николаевна приводила своего бывшего начальника на второй этаж и передавала в руки Людмиле, которая его кормила. Эти две женщины продлили ему жизнь на целых четыре года. Врачи давали три месяца. Людмила готовила, Лариса Николаевна читала вслух, заставляла выйти на прогулку, вытаскивала на выставки и концерты.

Леонид Валерьевич умер во сне в своей постели в возрасте восьмидесяти девяти лет, полгода не дожив до девяностолетнего юбилея, который успела организовать Лариса Николаевна – был запланирован и фуршет, и выступления, отпечатана и брошюра со статьями мэтра. Все это было использовано на пышных поминках. Лариса Николаевна скончалась через две недели после своего бессменного и любимого шефа. Но ей не полагались пышные поминки, поэтому Людмила, нагрузившись едой человек на пятьдесят, поехала в дальний район Москвы, где в однокомнатной квартирке собрались четыре соседки и дворник. Близких и родных у Ларисы Николаевны не нашлось. Да и друзей, подруг тоже не оказалось.

Так бывает с супругами, которые прожили вместе много лет – они уходят один за другим, с разницей в месяц-два. Так произошло и с Ларисой Николаевной: она не видела смысла существования после смерти начальника, о котором заботилась всю его жизнь, не построив собственную. Лишив себя счастья материнства, оставшись в одиночестве.

– Ларочка, – сказала Людмила, вспомнив, как секретаря называли в молодости. Она поставила перед ее портретом рюмку водки, накрыв сверху ломтем бородинского хлеба. Хлеб повариха отмахнула щедро, уложив на груди. Горбушку, как любила Лариса Николаевна. Людмила всегда ей горбушки бородинского откладывала, натерев чесноком и подсушив в духовке. Об этом знали только они. Даже их Ленечка не знал. Они его так называли – «наш Ленечка».

Людмила давно ушла на пенсию. Но иногда приходила в редакцию, привычно шла на второй этаж и устраивала скандал – кастрюли не начищены, тарелки не перетерты, морковь нарезана кое-как. Где вы вообще учились, раз нарезать не можете? Молодые поварихи менялись часто – текучка страшная. Находили места получше, денежнее. Но Людмила иногда подходила к плите – варила какао и пекла пирожки с капустой и яйцом. И тогда на разносившиеся запахи в эту столовую выстраивалась огромная очередь. Все шептались, что пришла тетя Люся – теперь ее называли именно так, – и надо срочно бежать за какао и пирожками. Больше таких нигде не попробуешь.

Собственно, в бывшем кабинете Леонида Валерьевича и разыгрывалась главная драма вечера. Кабинет запирался двумя способами – когда еще была жива Лариса Николаевна, она предпочитала старый метод, на ключ, причем на два оборота. Но, когда кабинет решили переоборудовать под стажеров и начинающую молодежь, в дверь врезали еще один замок, похожий на домофонный, с кнопочками, но не такой простой. Кнопки, будто утопленные в замке, требовалось нажимать одновременно. И тут же, не отпуская, опустить вниз железку в виде рычага с дыркой для пальца, после чего толкнуть дверь. Тогда чуть ли не вся редакция сбежалась посмотреть на сверхсовременное изобретение. Как утверждали установщики, чудо дверной техники, такой замок вообще мало у кого есть.

– Может, лучше ключом? Сделаем дубликаты, – заметила скептически Лариса Николаевна.

– Вам дверь жалко? – уточнил главный редактор, пришедший посмотреть на то, что обсуждала вся редакция.

– И дверь тоже. Но этих, – секретарь показала на студентов-стажеров, – больше. Ключ хоть им на шею можно повесить, чтобы не потеряли.

– Нет, ну все! – появился тогда в коридоре Саныч. – Кирдык молодому поколению!

– Это еще почему? – удивился главный. Лариса Николаевна хмыкнула, понимая, о чем идет речь.

– Так они ж никогда не войдут! – хохотал Саныч. – Считайте, сухой закон ввели. Это ж проверка на трезвость – зажать, потянуть, толкнуть. Я бы не справился.

Тем не менее молодое поколение справлялось. Лариса Николаевна никогда не запирала дверь на ключ, а код от двери знали, кажется, все. Кто первый взломал дверь, того и диван. А диван… Ради этого в молодости на многое пойдешь. Со временем цифры на дверном коде стали такими вдавленными, что не стоило их и запоминать, тем более что определенной последовательности «зажатия» не требовалось. Некоторые умельцы так наловчились, что, уже вдрызг пьяные, могли вслепую совершить заданные действия – нажать, отжать, толкнуть. Кабинет, то есть диван, не простаивал, а молодежь оттачивала навыки взлома, передавая из уст в уста, какими пальцами лучше зажимать, а каким отжимать крючок.

Лучше всех справлялся с замком Лева из отдела политики. Он славился многочисленными любовными связями и умением придумывать заголовки. Если Лева дежурил на верстке, это было счастьем – он всегда подгонял заголовки под нужный размер, при этом делая их ярче. После этого обязательно уводил новенькую верстальщицу в кабинет, демонстрируя трюк с открыванием двери. Лева был блестящим придумщиком чего угодно – новых тем для репортажей, заголовков, подачи материала, но сам писал вяло. Насколько яркими, ироничными были его заголовки к чужим статьям, настолько скучными и неинтересными оказывались его собственные статьи. Но Леву любили все – за легкость, готовность помочь, подежурить, придумать, сократить текст. Ему прощали рыдания молоденьких верстальщиц, которые, не выдержав кратковременной Левиной любви, увольнялись. Он был талантлив на короткой дистанции – в любовных связях, в заголовках, верстке. Он жил, как газета, – одним днем. Назавтра старый выпуск отправлялся в мусорную корзину, Левины любовницы забывались, не оставив в его памяти даже имени, а Лева был готов к новому дежурству, новым блестящим заголовкам и новым блестящим кратковременным победам на любовном фронте.

Главный редактор, замглавного, Саныч и прибежавшие следом Ирина Михайловна и Рита смотрели в разбитое окно.

– Леха вернулся? – спросил Саныч.

– Пока нет, – ответила Ирина Михайловна. – Катюху домой повез.

– Позвоните ему, будьте любезны, – попросил главный, – пусть срочно возвращается. Скажите, я попросил. Очень. И выпишите ему премию. Придумайте сами, за что. Но только чтобы он приехал. Как можно скорее. У нас тут, кажется, ЧП.

– А где Серега? – ахнула Ирина Михайловна.

– В том-то и дело, – ответил главный, – стул на месте, а Сереги нет. Уже по всей редакции искали. Нигде.

– А у тети Люси в подсобке? – уточнила Ирина Михайловна.

Тети-Люсина подсобка на кухне на втором этаже считалась совсем тайной комнатой. Вход туда был разрешен только избранным. Леха там часто отсыпался. Антон тоже, если уж совсем теща загостилась. Серегу в подсобке всегда ждал не только диван, но и ужин – по завету Людмилы, новые поварихи всегда относили в ее бывшую комнату для отдыха, которую так никто и не посмел занять, пирожки, бутерброды, чай в чайнике, плюшки какие-нибудь. На всякий случай. Повариха Людмила любила Серегу как родного сына. Пусть и неуемного, неуправляемого, но все равно любимого. Он ей чем-то напоминал «ее Ленечку», как она всем сообщала. Новые поварихи ничего не знали про Ленечку, но ослушаться боялись. Тем более что главный и замглавного прекрасно знали про этот закуток и успешно им пользовались. Да что уж говорить – замглавного с Катюшей именно там и укрывались от посторонних глаз – тоже секрет Полишинеля. Замглавного – начальство, как-никак. Не будет же он за диван в бывшем кабинете Леонида Валерьевича сражаться, не по статусу вроде как. А подсобка Людмилы запиралась на ключ, дубликаты которого имелись у Лехи, зама и Сереги. Еще один, запасной, лежал на всякий случай под ковриком.

– И там нет, – ответил замглавного.

– То есть он не выкинул стул, как обычно? – уточнила Ирина Михайловна, чувствуя, как кровь приливает к голове, становится нестерпимо жарко и одновременно муторно. Опять давление подскочило. Хорошо хоть таблетки всегда при ней. Она положила одну под язык. Потом еще одну, на всякий случай. Вечер, кажется, обещал быть долгим.

– А внизу смотрели? – спросила она.

– Где внизу? – подала голос Рита, чем всех вывела из состояния ступора.

– Если он не выбросил стул, значит, мог выброситься сам, – ответила Ирина Михайловна и первой подошла к окну. Остальные стояли, замерев от ужаса. – Там козырек внизу. Тела нет.

– Точно? – спросил главный.

– Точно, – кивнула она, – но козырек узкий, мог и дальше упасть, если решил прыгнуть.

– Надо спуститься и посмотреть, – решил главный.

Все дружно кивнули, но никто не побежал вниз искать бездыханное тело Сереги.

– Вы дозвонились до Алексея? – уточнил главный редактор.

– До кого? До Лехи? Да, уже мчит назад, – ответила Ирина Михайловна.

– Это хорошо. Если под зданием редакции найдут труп, то есть я не то хотел сказать… в общем, огласки нам не избежать. Надо выработать версию до прихода органов. Иначе потом мы будем только оправдываться. Еще припомнят прошлые случаи…

– Выходит, милицию мы пока не вызываем? – уточнил замглавного.

– Нет, пока нет. Надо провести внутреннее расследование, так сказать.

– Я могу спуститься и посмотреть, – предложила Рита, – меня никто не знает. Даже не догадаются, что я отсюда.

– Да, это было бы очень смело и великодушно с вашей стороны, – ответил главный.

– Ирина Михайловна, простите, Леха повез Катю домой? – вдруг очнулся замглавного.

– Да, Катюха решила в обмороке поваляться. Но ничего страшного. Мы ее откачали. Я отправила Леху ее домой отвезти. Не волнуйтесь, – ответила Ирина Михайловна.

– В обмороке? Я не знал. Почему? Из-за чего? – замглавного явно переживал за свою Катюшу больше, чем за, возможно, выпавшего из окна коллегу.

– Давление упало, девяносто на шестьдесят. Еле дышала девочка. А из-за чего? Так понятно. Ее эта ваша Дарья, которая по культуре и вся такая высоконравственная, решила довести. Накинулась и давай обвинять во всех смертных грехах. Пока вы тут панорамой любовались, мы с Ритой откачивали Катюху, которая от обвинений в обморок грохнулась. Дарью-то я отшила, в грубой форме. Так что не удивляйтесь, если она очередной донос настрочит. На меня или на Ритку.

– Да, Дарья этого так не оставит, – подтвердил главный.

– Так увольте ее, какие проблемы? – сказала Ирина Михайловна. – Вам что важнее – счастье вашего зама, здоровье талантливой девчушки или эта культурная бездарность? Если вас никто не держит, извините, за яйца из-за этой дамочки, так и что вам терять?

– Ирина Михайловна, вы умеете быть убедительной. Особенно во фразе про яйца, – невольно улыбнулся главный.

– Так я что? Ничего. Катюху жалко. А эту хабалку не жалко. Она и вас сдаст, если случай подвернется. Натура такая, – пожала плечами Ирина Михайловна.

– Да, вы правы. Натура, – согласился главный. – Очень мстительная особа. Но талантливая, особенно в доносах. Так пишет, как ни одну статью не написала.

– Ой, так она и на вас стучала? – ахнула Ирина Михайловна. – Шантажировала? Вас-то чем?

– Всегда найдется чем, – уклонился от прямого ответа главный. – Особенно с мужчинами.

– Нет! Только не говорите, что вы с ней переспали! – воскликнула Ирина Михайловна, не сдержавшись.

Рита аж присела от ужаса.

– Ирина Михайловна, дорогая, давайте мы решим сейчас проблему с Сергеем, а потом разберемся с моим моральным обликом. Кстати, ключ от комнаты тети Люси все там же, под ковриком? – уточнил он у зама.

– Да, конечно, – ответил удивленно тот. – Откуда вы знаете?

– Дорогой, эта комната для многих была пристанищем. В том числе и для меня. Когда я был в вашем возрасте, – улыбнулся главный. – Надеюсь, вы пополняете запасы коньяка в левом шкафчике.

– Нет, – признался зам.

– Эх, молодежь. А в наше время существовало правило – выпил коньяк, поставь новую бутылку. Ирина Михайловна, оставляю вас за главную. Мне всего полчасика нужно, вздремну и вернусь к вам как огурчик. Тяжело что-то стало в последнее время. То одно, то другое. Так надеялся, что Сергей в этом году не устроит нам традиционного представления… И Дарья… Я ожидал от нее подобного, но не до такой же степени… Думал, ей хватит моей головной боли и проблем. Оказалось, что нет. Не хватило. На вас переключилась. Она далеко пойдет, помяните мое слово. Ну все. Если будут новости – будите, не стесняйтесь.

– А мне идти вниз? – уточнила Рита.

– Если вас не затруднит, – вежливо попросил главный.

– У них был роман с этой Дарьей, что ли? – спросила, не удержавшись, Рита, когда главный вышел из кабинета. Следом выбежал зам. Саныч тоже сбежал, заявив, что ему нужно срочно позвонить.

– Да. И эта дрянь последняя успела сообщить об этом его жене, – ответила Ирина Михайловна. – Требовала развода или она пойдет выше. Доложит о нравственном падении главного, зама и всех остальных сотрудников.

– Она не могла. И он не мог… С этой… – Рита была в шоке.

– Ой, да кто знает, что у мужиков в голове! С кем мог, а с кем не мог. Выходит, что смог, – отмахнулась Ирина Михайловна. – Теперь остается только разгребать.

– А что с Серегой делать? – спросила Рита.

– Ничего. Ждем Леху. Он профи – сразу скажет, сам выбросился или несчастный случай.

– А замглавного?

– Тот хоть нормальным мужиком оказался. Наверняка уже мчится к своей Катюхе – сидеть рядом и держать за руку. Если нет, я совсем потеряю веру в людей и в чувства. Но в этих ребят я пока верю. Они станут отличной парой. Лишь бы только наш замглавного тряпкой не оказался. Надеюсь, ему хватит смелости развестись. Они с Катюхой станут счастливой семьей. Хотя бы назло этой доносчице Дарье, – улыбнулась Ирина Михайловна.

– Я все-таки спущусь, посмотрю, что там и как, – сказала Рита.

– Только ничего не трогай. Дождись Леху. Найди Коляна. У него спроси, не видел ли он Серегу, – предупредила Ирина Михайловна.

Рита спустилась. Внизу все было как обычно – народ шел по сверкающей огнями улице, в ресторанах сидели люди. Город, который никогда не спит. Около входа в метро, как всегда, сидел бездомный – его все местные знали – Колян. Он зарабатывал тем, что выкупал в редакционном киоске, располагавшемся на первом этаже редакции, старые выпуски газеты и продавал их с небольшой наценкой. Желающие всегда находились. Коляна кормили всей редакцией – кто приносил суп, кто пирожки. Серега подарил ему спальный мешок. Ирина Михайловна принесла плед и подушку. Колян знал про редакцию больше, чем все сотрудники, вместе взятые. Ходили слухи, что Колян когда-то был Николаем Александровичем, довольно известным журналистом, якобы работал в этой же редакции, но потом спился, все потерял – семью, квартиру, карьеру. Но так и жил рядом с родной редакцией. Вроде как Леха его опекал и охранял, не позволяя бывшим коллегам из милицейского участка выдворить бездомного из подворотни. Колян ничего не просил, то есть не побирался. Продавал или старые номера газеты, или списанные из редакционной библиотеки книги. Попадались и ценные экземпляры с дарственными надписями. Их когда-то выбросили за ненадобностью, а спустя годы выяснилось, что даритель не кто-то там, а известный человек, признанный после смерти мэтром, классиком. Такие книги с автографом в букинистических могли подскочить в цене. Но Колян не следил за рынком. Находился почитатель или любопытный – отлично. Колян продавал за столько, сколько предложат, никогда не торговался. Иногда у него случались приступы, он видел призраков, фигуры, стоящие в арке подворотни. Кричал, что приходили за ним. И тогда его отправляли в психиатрическую больницу подлечиться. Леха же и отвозил. Он утверждал, что Колян на самом деле не сумасшедший, а просто перепуганный. Еще в детстве. Его отец служил в одном из министерств. Все было хорошо, пока не началась чистка рядов – неблагонадежных, недостаточно истовых, сочувствующих. Отец Коляна разбирался с жалобами трудящихся, то есть с доносами, бо́льшую половину которых сразу же уничтожал. Тогда стали писать жалобы уже на него, мол, не откликнулся, не среагировал. Отца Коляна вызвали на ковер – разговор был тяжелый. Что уж ему там сказали, никому неизвестно, но с тех пор отец каждое утро вставал в пять тридцать утра, принимал душ, тщательно брился, надевал костюм и садился в коридоре ждать. Чемодан с самым необходимым – сменой белья, сухим пайком – был давно собран и стоял наготове. Жена, тоже не спавшая, спрашивала, когда это наконец закончится, когда муж наконец перестанет бояться обыска и ареста. Но тот так и не перестал. Больше всего он переживал, что не сможет встретить вламывающихся в шесть утра людей в приличном виде. Он не хотел, чтобы они его застали сонным, не сходившим в туалет, в пижаме. Колян каждое утро слышал, как отец вставал, шел в ванную, потом на кухню – выпить кофе. Без чашки кофе отец тоже не хотел встречать незваных гостей. Так продолжалось почти два года. Уже и жена спала спокойно, и Колян не просыпался. Но отец все еще был готов на все ровно к шести утра. Он аккуратно прикрывал двери в спальню и комнату сына и садился на стул в коридоре, ожидая визитеров. Не дождавшись, шел на работу, делая вид, что все в порядке. А ведь его даже не уволили.

– Ты сам себя доведешь, – твердила жена, – сколько можно? Никому ты не нужен! Успокойся уже!

Отец Коляна кивал, соглашаясь. Да, никому не нужен. На работе вот премию выписали. Талоны на лечебное питание как выдавали, так и выдают. А еще талон в магазин – туфли купить или ботинки. Закрытая секция.

– Давай ты хоть немного будешь радоваться жизни. Все же хорошо, главное – все живы и здоровы, – умоляла жена. Но отец Коляна не мог радоваться. Он привык сидеть в коридоре и ждать ареста и обыска. В доме и искать уже было нечего – все, что можно, уничтожено, сожжено. Лишних денег никогда не водилось. Только одно удалось спасти – бабушкино кольцо, которое мама Коляна засунула в его игрушку и ювелирно зашила. Кольцо было бросовое, не ценное, но она не могла с ним расстаться. Думала, что уж игрушку ребенка при обыске не станут распарывать. А если распорют и достанут, найдут бижутерию, а не какой-то великий бриллиант.

Отец Коляна умер там, где и сидел каждое утро. В коридоре. Инфаркт. Разрыв сердца, говоря по-простому. В дверь позвонили. Долгим, непрерывным звонком. Тем, который он все это время ждал, а услышав наконец, умер, улыбаясь. Дождался. Дверной звонок продолжал трезвонить. Вышла заспанная жена. На пороге стоял почтальон, который попросил расписаться за телеграмму.

– Почему так рано-то? – возмутилась жена.

– Так правительственная, срочная, – ответил почтальон.

Телеграмма оказалась не только срочная, но и поздравительная, красная по плашке. Мать Коляна вчитывалась в текст: «Поздравляем с юбилеем. Желаем…» и так далее. Она не понимала – какой юбилей? Так бывает от сильного стресса – она вдруг забыла год рождения супруга, но вспомнила, что в этом году, буквально через день, – юбилей их свадьбы. Серебряной. Как она могла забыть про двадцать пять лет, прожитых вместе? Ничего ведь не готовили, гостей не приглашали, не планировали. Тогда почему их поздравляет руководство?

– Шмулик, нас поздравляют с юбилеем, ты знаешь с каким? – спросила мать Коляна.

Но ее Шмулик, Александр по документам, не отвечал. Мать пошла на кухню поставить чайник. Потом вбила в сковородку несколько яиц – вдруг Колечка захочет позавтракать? Он в нее пошел – по утрам не любил есть. Глотал чай и убегал. Зато вечером ужинал – будто на весь следующий день запасался.

– Шмулик! Остывает! – крикнула мать Коляна в коридор. Но Шмулик не пришел на кухню, извиняясь за опоздание, как делал всегда. Знал ведь, что жена не любит, когда еда на столе остывает. А он опять засиделся за книгой. Жене разогревать придется, а значит, идти на общую кухню, переливать суп в кастрюлю, потом снова в тарелку, перемывать и кастрюлю, и тарелку. Еще сковородку, на которой подогревалась котлета.

– Ой, Шмулик, я забыла! Нас поздравляют! Телеграмма пришла! – воскликнула радостно мама Коляна.

Муж по-прежнему не отвечал, все еще сидя в коридоре, будто уснув.

– Коля, завтракать. И скажи своему отцу, что я помню про юбилей! – закричала мама Коляна.

Колян появился на пороге кухни.

– Папа умер. Кажется. Он не дышит.

– Как это – не дышит? А что он делает? – Мать гадала, как вернуть пышность сдувшемуся омлету. Шмулик любил, когда пышный. Его мама так делала. Но она не оставила секрет рецепта невестке, поэтому ее омлет всегда был похож на распластанный на тарелке блин, еще и подгоревший.

– А ты смешивай подсолнечное и маргарин, – советовала матери Коляна соседка.

– Подсолнечное пахнет и маргарин тоже. Шмулик такое с запахом есть не будет, – отвечала мама Коляна.

Соседка хмыкала – мол, зажрались совсем. У некоторых даже на растительное нет денег, не то что на маргарин.

– Не знаю. Кажется, нужно вызвать врача, – сказал Коля.

Отец действительно умер от инфаркта. В тот самый момент, когда почтальон позвонил в дверь, у Шмулика разорвалось сердце – так всем рассказывала его вдова. На поминках ей выдали несколько продуктовых наборов, коробочку с медалью и какие-то клочки бумаги – продуктовые карточки в спецотдел.

– Он умер из-за почтальона, – твердила всем вдова. – Как такое возможно? Разве умирают от звонка в дверь?

Выходило, что умирают.

– Странно, что он не умер раньше, – заметил давний друг.

– Почему? – удивилась вдова.

– Потому что он был евреем, – пожал плечами друг.

– Евреи что, не живут долго? – все еще не понимала вдова.

– Живут, конечно.

– Почтальон не была еврейкой! Обычная женщина! При чем тут евреи? Мой муж был русским! По всем документам!

– Примите мои соболезнования, – тихо сказал друг.

Колян помнил, что еще некоторое время они жили на пенсию отца. Правда, с дачи, точнее, половины дома в министерском поселке на берегу реки, их попросили. Другие чиновники, живые, претендовали. А родственникам покойного вроде как не полагалось.

Колян очень жалел о даче. Там был теннисный корт и у него был друг – партнер по игре, Сашка, сосед по даче, но родители не дружили и не общались. Сашка как-то сказал, что его мама считает себя выше его, Коляна, мамы. Поэтому и не дружит по-соседски. Но Колян с Сашкой любили теннис. Сашка через отца выпрашивал дополнительный час, когда желающих поиграть не находилось. Они выходили на корт и представляли себя Джоном Макинроем и Джимми Коннорсом. У Сашки ракетка была модная, современная, у Коляна старая и простенькая. Но это не имело никакого значения. Они играли честно, потом пожимали руки друг другу и Жорику, который следил за кортами и, забравшись на вышку, выступал судьей. Это были моменты абсолютного счастья – играть с Сашкой, пожимать руку Жорику, который был горд своей ролью и всегда судил честно. Жорик чувствовал корт как родной, и с ним не стоило спорить. Они втроем иногда собирались вокруг места, куда попал мяч, и всегда выходило, что Жорик прав, когда мяч попадал в линию. Еще Колян переживал за маму – она на казенном дачном участке разбила цветник и огород – бархатцы, садовые розы, петрушка, укроп, лук. Ничего особенного, но мама любила этот участок и тряслась над бархатцами. Позже, после ее смерти, Колян всегда просил служащих, отвечавших за уход на кладбище, высаживать бархатцы. И удивлялся, почему мамины цвели до поздней осени, а на кладбище держались едва пару месяцев…

Иногда, заприметив нового сотрудника, Колян деликатно спрашивал – как фамилия? А как была фамилия отца? А как звали маму? А девичья фамилия мамы? Колян многих заставил задуматься о собственном происхождении, задать семье вопросы, которые считались неприличными и даже страшными. Он будоражил чувства, воспоминания, давно забытые и стертые. Он возвращал память.

– Ты чемодан уже собрал? – спрашивал Колян, когда очередной сотрудник редакции от Коляна же и узнавал, что он, например, не просто так Золотогорский, а вполне возможно, что Гольдберг. А отца на самом деле звали не Анатолий, а Натан. Бабушка, его мама, звала его дома Нати. Он родился на рассвете. Таль – роса.

– Нет, зачем? – удивлялся человек, который еще вчера был простым Толей, без всяких семейных историй и обременений.

– Собери. Тебя первого отправят по этапу, – заявлял Колян.

Его, конечно, никто не слушал. Какой этап? Те времена давно прошли. Можно писать о чем хочешь, быть кем хочешь, ездить куда захочешь. Но Колян всегда предрекал катастрофы и советовал не расслабляться. Опять все вернется. Его считали даже не бабкой-гадалкой, а сумасшедшим бездомным, причем с официальной справкой.

– Леха, наш-то опять начал конец света прогнозировать, – замечала Ирина Михайловна. – Пугает сотрудников. Может, его пора в больничку отправить?

– Отправлю, – соглашался Леха. – Но он все правильно говорит. Нострадамус, честное слово. Все, что он предсказывал, сбылось. Даже мне с ним страшно становится.

– Леха, ну ты-то здравый человек. Колян и мне второе замужество предсказал! И где я, и где мой второй муж? Ну честное слово! – рассмеялась Ирина Михайловна.

– Ой, не зарекайтесь, Ирина Михайловна. Вы же у нас о-го-го! – смеялся Леха.

– Да ну тебя! – шутливо отмахивалась Ирина Михайловна. – Разве что за Коляна и выйду замуж. А что? Сто лет знакомы. Я знаю, что он любит есть, какие книги читает. Кстати, в молодости он был красавец. Ну, чисто Тихонов. Лицо тонкое, интеллигентное. Да к нему подойти было страшно, не то что кокетничать. Если посмотрит в коридоре случайно, так сразу желание загадывай. Как купить билет на автобус со счастливыми цифрами или как увидеть три машины с одинаковыми номерами.

– Чего? – не понял Леха.

– Того. Приметы того времени, когда я была худой красоткой, – хмыкнула Ирина Михайловна. – Билет купил в автобусе или в трамвае, сложил первые и вторые две цифры. Если одинаковые числа получились, надо желание загадать и съесть билет. Тогда сбудется. Плюс тренировка памяти и математика. Мы тогда все быстро считали. Благодаря этим счастливым билетикам. Калькуляторов-то не было – в уме приходилось складывать, мозг напрягать. А если три машины с одинаковыми номерами увидишь, то самое сокровенное желание можно загадывать. Но непременно сказать про себя трижды «мое счастье». Тогда тебе и удача будет, и счастье нежданное. На голову прямо свалится.

– И вы в это верили? – рассмеялся Леха.

– По молодости во все веришь. И в суженого, и в брак на всю жизнь, – пожала плечами Ирина Михайловна. – Вон посмотри на Катюху. Она так влюблена в нашего зама, что тоже начинаешь поневоле верить в любовь – одну-единственную и до конца жизни, которую нельзя предать. Я вот думаю, наш замглавного это понимает? Что Катюха для него как не три, а сразу шесть машин с одинаковыми номерами?

– Да ладно вам. Катюха – молодая, красивая. Замглавного женат. Ну поваландаются еще пару месяцев – и все. Он не уйдет от жены или она встретит другого принца.

– Не, там другое. Там чувства настоящие. Если наш зам Катюху упустит, вся его жизнь под откос пойдет. Я много таких служебных романов повидала и тут точно тебе говорю – любовь настоящая. По судьбе.

– Ой, Ирина Михайловна, вы сейчас как наш Колян: не то пророчица, не то гадалка, – отмахнулся со смешком Леха.

– Я знаю, что говорю, – немного обиженно заметила Ирина Михайловна. – Только у нашего зама с математикой плохо – он явно не считал цифры на билетах. Поэтому и не видит счастья перед своим носом.

Но никто – даже Ирина Михайловна – не знал историю газеты лучше Коляна, никто не мог рассказать ее так ярко, никто не помнил все адюльтеры, как он, и никто не мог бы достовернее поведать, что случилось в том или ином году. Новички с Коляном не считались, а все, кто давно работал в редакции, с ним раскланивались. Спрашивали, как самочувствие.

– Его нет, – сказала запыхавшаяся Рита.

– Как это – нет? Колян всегда там, – ахнула Ирина Михайловна.

– Вещи его на месте, как всегда, в углу лежат, а его самого нет, – ответила Рита.

– А ужин? Главный ему лично ужин относил. Еда была? – уточнила Ирина Михайловна.

– Не знаю, не посмотрела, – призналась Рита.

– Молодежь, ну вы вообще. Даже этому вас надо учить! – возмутилась Ирина Михайловна и побежала на улицу.

Позже она сидела с Лехой в кабинете главного редактора и пила кофе. Леха ел сразу два бутерброда, сложенные один на другой. Они столкнулись на улице. Колян исчез, будто след простыл. Как и Серега. Трупа не было, тела тоже. Если он и вышел в окно, то точно дошел до другой улицы или переулка.

– И что нам делать? – спросил главный, которого пришлось разбудить. – Полицию вызываем?

– И кого ищем? Серегу или Коляна? Коляна точно искать никто не будет, Серегу – да, он же наша звезда, известный журналист. Шумиха поднимется, – ответила Ирина Михайловна.

– Шумихи нам точно сейчас не нужно, – сказал главный редактор. – Ирина Михайловна, можно с вами поговорить? Наедине? Так сказать, личный вопрос.

Главный бухгалтер подошла к главному.

– Я не знаю, что делать. Честно, – признался главный. – Что вы посоветуете?

– А можно я плов доем? – спросил Леха, дожевав бутерброд.

– Да, конечно, Алексей, – ответил главный. – Там еще в контейнере, кажется, салат.

Жена главного редактора готовила ему еду и складывала в контейнеры. К ним прилагались приборы – вилка, нож. Не десертные, а чуть большего размера. И когда главный однажды вместе с остатками еды выбросил вилку, такую же искали по всем магазинам, чтобы его жена не расстраивалась. Она готовила прекрасно, невозможно вкусно. Но главный отчаянно пытался похудеть, о чем не сообщал жене, чтобы та не заподозрила ничего плохого, то есть наличие любовницы, ради которой муж вдруг решил вернуть былую форму. Он приглашал корреспондентов, обозревателей и предлагал обед. Это вроде как считалось высшим проявлением симпатии. Корреспонденты подъедали контейнеры подчистую. Главный смотрел, как они едят, и радовался. Жена главного тоже радовалась. Пока однажды на какой-то встрече один сотрудник не сделал ей комплимент – мол, так вкусно, с ума сойти. И если бы не ее обеды, точно бы ноги протянул. Так жена главного поняла, что кормит редакцию, а не собственного мужа. А кто кормит его – неизвестно. Точнее, многим было известно – кормит, то есть не едой, а духовной пищей – Дарья, тогда еще корреспондент отдела культуры, быстро ставшая обозревателем. Ее не волновал гастрит главного и другие заболевания. Ее волновало собственное будущее. Она же доложила о связи жене, надеясь, что та сама начнет действовать – сообщит, куда следует, подаст на развод, подорвет репутацию мужа. Но та молчала, будто воды в рот набрала. Муж по-прежнему отправлялся домой, где ему были вроде как рады.

Дарья не понимала, что происходит. И тогда пошла дальше. Обратилась в высшие инстанции, написала донос, что жена потворствует разложению нравов, распутному образу жизни своего супруга. Дальше следовало перечисление служебных романов, на которые главный редактор закрывал глаза, то есть разрешал, даже содействовал, если разобраться. Не увольнял, не устраивал собраний с повесткой о моральном облике того или иного сотрудника. Да что говорить – заместитель главного редактора имеет связь со стажеркой. Открытую. О чем знают все в редакции, но тоже покрывают. Кто конкретно покрывает? Пожалуйста – список сотрудников. Разберитесь. Первый в списке, конечно, главный редактор и Михаил Александрович. Да, безусловно, заслуженный журналист, можно сказать, классик, но тоже наверняка не без греха. Так что стоит разобраться, взять на карандаш. Где свидетели? Будут, не сомневайтесь.

Да, никогда не знаешь, когда все вдруг взорвется. Или вдруг вселенная решит все выяснить за один день, чтобы уже избавиться от проблемы. И насылает на людей сразу все. Так, чтобы поняли, какого спокойствия лишились и молили о его возвращении.

– Дарья твоя не уймется, – твердила главбух главному редактору, пользуясь тем, что знала того еще корреспондентом, хотя при людях всегда обращалась к нему на «вы» и по имени-отчеству, как и он к ней. – Ну почему вы, мужики, выбираете себе таких любовниц? Мозг вообще отказывает? Где эта доносчица и где твоя жена? Ты, вообще, чем думал? Хотя не надо, не отвечай. Ну ты ее как-то припугни, что ли. Чтобы она перестала всем кровь пить. Хочет тебе мстить, так я ж не против, что ты таким идиотом оказался. При чем здесь остальные? На всех в редакции доносы строчит или ты не в курсе? Зачем тебе эта хабалка понадобилась? Ни образования, ни воспитания, один гонор. Корону на голову нацепила и ходит.

– Ирочка, я не знаю, как ее унять, – признался главный. – Она мне угрожает. Говорит, что все жене сообщит.

– Жена твоя и так все давно знает, но все еще тебя терпит.

– И детям. Она говорит, что детям все расскажет. Как я с ней и до нее их матери изменял, – признался главный.

– Ну, совсем идиот. Ты ей и о своих прошлых связях сообщил? Решил козырнуть на старости лет? – ахнула Ирина Михайловна.

– Да, случайно получилось, – кивнул обреченно главный. – Понимаешь, я обещал жене, что всё. Поклялся. Детьми поклялся. Их здоровьем. У Артема сейчас госэкзамены в институте. Он и так переживает. Говорит, я его заставил учиться, а он не хочет. У Машки переходный возраст. Им никак нельзя про меня узнать.

– Раньше ты не мог об этом подумать? Или нашел бы себе нормальную любовницу, а не эту… прости господи… Да она всех сдаст ради собственной выгоды, плевать ей на твоих детей, а на твою жену тем более. И на тебя тоже.

– Она говорила, что любит меня, восхищается, – признался главный.

– Господи, ну что за детский сад? Вас жизнь ничему вообще не учит? Вспомни, как мы еле разрулили конфликт с твоей бывшей любовницей, которая кричала, что беременна, а потом вроде как само рассосалось. После того как ты ей денег дал. Сколько она тебя потом шантажировала? Отправь ты эту Дашу туда, откуда она вылезла. У тебя есть связи, влияние. Давай Леху подключим, она в двадцать четыре часа из Москвы уедет. Зачем ты ее терпишь, не понимаю? – закричала Ирина Михайловна.

– Ирочка, не кричи, мне и так плохо. – Главный сел в кресло и поник плечами, сидел сгорбившись, как старик.

– Прекрати немедленно. Скажи, что мне делать. Отдай распоряжение. Ты – главный редактор. Ты решаешь, – продолжала настаивать Ирина Михайловна.

– Ирочка, я устал, ужасно устал. От всего. Больше не могу. А кто у нас в библиотеке работает сейчас?

– Что? При чем здесь библиотека? Семен работает, как и всегда. А что? Имей в виду, он очень зол после того, как ты решил устроить ревизию и половину книг выбросил.

– Я не выбросил. Я же попросил отдать в другие библиотеки, фонды, раздать близким, – пытался оправдаться главный.

– Для Семена, считай, что выбросил и сжег, – отрезала Ирина Михайловна.

– Я всегда мечтал работать в библиотеке. Разбирать фонды, архивы или работать в книжном магазине в букинистическом отделе. Не могу больше. Сейчас придется опять разбираться с выбитым окном, а у меня нет сил. Не хочу. Иришечка, давай ты, а? Скажи, что я заболел, грипп, температура сорок. Я не смогу сейчас врать.

– То есть ты хочешь попросту сбежать, да? И пусть Иришечка решает? – с новой силой заорала Ирина Михайловна. – Нет, дорогой. Или ты сейчас все разрулишь, пошлешь на хрен свою любовницу, вытащишь Серегу из любой жопы, в которой бы он ни оказался, или больше сюда не приходи и не называй меня Иришечкой. Подумай наконец не только о себе и своих косяках, но и о Сереге, Саныче, Лехе. О Катюхе, в конце концов. Ты хоть понимаешь, что твоя мерзотная Даша может испортить ей всю жизнь, если делу дать ход? По всему выходит, что твой зам – святоша, а Катюха разрушительница крепкого брака. Ты отмажешь зама, а Катюха что?

– Я не знаю, что делать, правда. Ириш, я устал ужасно.

– Все мужики тряпки, когда дело доходит до дела. Давай подумай о детях и уже померяйся членами, как вы с мужиками любите. Надо найти Серегу и Коляна. Это первое. Милицию мы пока не вызывали. Леху я уже отправила на поиски. Потом разберись со своей Дашей – объясни ей, что никакая из ее писулек не пойдет дальше, как бы она ни старалась. Потом скажи своему заму, чтобы разобрался в личной жизни. И переведи Катюху на ставку корреспондента. Она верная, честная, потом сполна отработает. Может, тогда и клятву свою отмолишь. Здоровьем детей он поклялся… Лучше бы своей жизнью, честное слово. Ты совсем идиот? Как так можно было?

– Хорошо, Ириш, я все сделаю, – кивнул главный редактор.

– Конечно, сделаешь, иначе я тебя сама степлером прибью, – заявила Ирина Михайловна.

– Спасибо тебе, – улыбнулся главный.

– За что? То есть я понимаю, что за все, но ты что имеешь в виду?

– За то, что никогда никому про нас не рассказывала, – признался главный и попытался ее обнять.

– Ты уж меня прости, но было бы, о чем рассказывать. Я бы не про твою дурость рассказывала, а про свою. Зачем мне это нужно? И потом, я тебя любила, правда. Очень. А тех, кого любишь, не предаешь.

– Выходит, меня никто не любил, кроме тебя.

– Так, не начинай, пожалуйста. Тебя любит твоя жена, раз все это терпит столько лет. Любят твои дети. У тебя есть семья. Не гневи Бога. Просто поступи сейчас правильно. Сделай так, как нужно.

Риту нашел Леха в ближайшем кафе-подворотне. Девушка была пьяна в хлам. Она рассказала, что увидела вроде бы кровавое пятно на асфальте и решила, что это Серега. То есть его кровь, и он, получается, умер. Кажется, Рита впервые осознала, что человек, которого она видела буквально утром, уже покойник. Смерть никогда не ходила с ней рядом. Она никого не хоронила из близких. Бабушка умерла, но она была старенькой, так что все было ожидаемо, и Рита на похоронах не присутствовала. Счастливая жизнь, можно сказать. Леха посочувствовал, загрузил ее в машину и отвез домой, потом вернулся в редакцию. Там все еще вяло отмечали – остались только самые крепкие сотрудники. Но в кабинете с выбитым окном никого не было. Там стало совсем холодно. Леха спустился в подъезд – место Коляна пустовало, только неубранные книги и газеты шевелили страницами на ветру. Леха пошел в подъезд редакции, но вернулся и собрал самодельный стеллаж, на котором Колян выставлял книги. Нехорошо, если украдут. Колян расстроится. Он никогда не говорил про книги «товар», он не продавал их, а отдавал за символическую плату в добрые руки. Мог и не отдать, если не нравился потенциальный владелец.

Леха вспомнил, как однажды видел Коляна плачущим – горько, отчаянно, как плачут над покойником. Рядом с ним на полу сидел, держась за голову, Семен. Он раскачивался, как иудей во время молитвы. В длинном коридоре все подоконники были завалены книгами, списанными из библиотеки. Семен, чью жизнь составляла эта библиотека, не знал, что делать. Он так и спрашивал сам себя: «Что мне их, сжечь?» Библиотеки не берут, куда их отдать? Колян осторожно брал книгу с подоконника, листал страницы. Он тоже будто пребывал в трансе.

– Помочь чем? – подошел тогда к ним Леха.

Оба посмотрели на него одинаковыми обезумевшими взглядами, в которых не было жизни. Только катастрофа.

– Смотри, еще один. – Колян показал Семену книгу. Тот посмотрел, кивнул. Леха смотрел, не понимая, о чем речь.

– Книга с автографом. Бывший главный редактор написал книгу и подписал своему преемнику. Тот, видимо, книгу выбросил, Семен подобрал и хранил в библиотеке. А теперь она вот здесь, никому не нужная, – объяснил Колян.

– Может, позвонить друзьям, родственникам… Пусть заберут, – предложил Леха.

– Никому не надо, я звонил, – ответил Семен.

Леха развел руками.

Он был рад помочь, но слез одного и раскачиваний другого так и не забыл. Это было страшное зрелище. Поэтому аккуратно сложил газеты, книги выровнял стопкой. Занес в подъезд самодельный стеллаж.

Где носит Коляна? Он никогда бы не оставил книги под дождем и снегом. Ни за что. Значит, точно что-то случилось. Леха стоял в подъезде и не знал, что делать дальше. Где искать Коляна, что случилось с Серегой? Если выпал из окна, то куда подевалось тело? Если была кровь, то, значит, пострадал. Или это не кровь, а просто Рите так показалось от страха? И главный, и Ирина Михайловна верили, что Леха может из-под земли достать кого угодно, разрулить любую проблему, но сейчас он ничего не мог. Не понимал как. Если бы было тело, было бы дело, как говорили его бывшие сослуживцы. А тела не было. Исчезновение бомжа, каковым считался Колян, вообще никого не волновало. Ну, переполз в другую подворотню. Или упился и валяется в канаве. Кому Леха мог бы рассказать про книги и журналы, которые для Коляна святое, его душа? Кто бы без веских причин отрекся от души? Вот и что теперь делать? Леха закурил, чего не позволял себе в помещении. Была у него такая этика – на работе не курить. Всегда выходил на улицу. Само здание вызывало у него уважение. Каждый раз, поднимаясь по лестницам, он испытывал трепет, который с годами не проходил. По этим же лестницам ходили великие люди. Когда он впервые попал в кабинет главного редактора, ему стало плохо. По-настоящему. Он, прошедший Афган, ветеран, даже там не испытывал подобного страха. Каждый коридор был не просто коридором, а намоленным местом. Стены, двери – Леха понимал, что вокруг сама история, и удивлялся, почему остальные этого не чувствуют. В библиотеку к Семену он вообще боялся заходить – там было другое царство, книжное.

– Вы все эти книги читали? – спросил как-то он у Семена.

– Не все, конечно, – ответил тот, будто извиняясь, – еще три или четыре непрочитанными остались.

Леха восхищался образованностью, преклонялся перед чужим талантом, восторгался знанием языков. Он сам пытался учить английский с самоучителем, но никак не получалось. Не мог запомнить даже элементарные слова. Люди, говорившие на других языках как на родном, его завораживали. Как тот же Илья, владевший английским. Или Катюша, которая знала болгарский – снимала жилье с болгаркой, от нее и научилась.

– Алексей, не переносите достоинства, которыми вы восхищаетесь, на всю личность, – сказал ему однажды Семен.

– Это как? – не понял Леха.

– Ну, вот вы, допустим, сломали ногу в двух местах и попали в руки к хирургу, – начал рассуждать Семен.

– Да, только не в ногу, а в руку попали. Две пули. Хирург вытащил, хотя говорили, что я без руки останусь, – кивнул с пониманием Леха.

– Так вот. Врач, которым вы восхищаетесь… – продолжил Семен.

– Он гений. Столько ребят наших спас, – горячо заверил его Леха.

– Да. Не сомневаюсь. Он герой. Настоящий профессионал. Хирург высокого уровня.

– Так и есть.

– Но, допустим, он не читал Шекспира или Чехова. Возможно, он пишет с ошибками или делает неправильные ударения в словах. Тогда что? Он перестанет быть замечательным хирургом?

– Нет, конечно, нет. Но он не может неправильно писать, – сказал Леха.

– Допустим, нет. Тогда что? – мягко спросил Семен.

– Не знаю…

– Об этом я вам и говорю. Если человек гений в одном деле, в своей профессии, это вовсе не означает, что он специалист по всем остальным вопросам. Или что вообще может быть честным и порядочным. Разделяйте эти сферы.

И Леха научился разделять. Даша, любовница главного, писала тексты, которые ему нравились, но в остальном по большому счету оказалась мелкой стукачкой, дешевой шантажисткой. Серега был невероятно талантлив, но делал больно многим близким. Главный редактор – мэтр, классик – позволил развалить библиотеку и заставил страдать двух человек. Нет, трех, включая Ирину Михайловну, которую тоже предал, заставив провести это списание официально, и та не могла не подчиниться. Нет, главный предал всех, связавшись с Дашей, – и себя, и всех подчиненных, на которых она строчила доносы. Выходит, талант действительно не определяет порядочность, как всегда казалось Лехе.

– Хорошо, что вы здесь. Пойдемте. – В вестибюле появился замглавного.

Леха очнулся от собственных мыслей и последовал за ним.

– Куда мы идем? – спросил он.

– Туда, где может быть Колян, – ответил замглавного.

– Как Катя? – спросил Леха.

– Все хорошо. Уснула. Спасибо за помощь.

– Вы от нее? – уточнил Леха.

– А от кого еще? – улыбнулся замглавного.

– Надеюсь, вы примете правильное решение.

– Уже, – рассмеялся замглавного. – Сейчас найдем Серегу, потом я оторву ему голову, а потом мы пойдем выпить.

Это здание, как оказалось, хранило много тайн. Леха думал, что узнал все, но оказалось, что нет. Это был лабиринт из подземных коридоров, ведущих в соседние постройки и дворы. Архитектор, который это придумал, явно чего-то боялся – обысков, задержаний, арестов. От главного здания вели такие ходы, о которых ходили такие же слухи, как о засекреченных линиях метро и тайных бункерах.

– Мы идем в типографию, – сказал замглавного. – Можно снаружи, через двор, а можно и так. Колян предпочитал так.

– Почему вы думаете, что он там? – спросил Леха.

– Это было наше место. Еще со студенческих времен, с практики, – ответил замглавного. – Там есть буфет. Про него в редакции мало кто знает. Но мы ходили туда, в типографский. Там было дешевле, и оттуда никогда не выгоняли. Если было негде переночевать, там и оставались.

– Я об этом не знал, – признался Леха.

– Конечно, не знали, потому что буфета там больше нет. Сделали из той части ресторан. Но каморку с душевой и кроватью оставили. Полноценное жилье. Раньше там повар жил, ну и решили сохранить на всякий случай. Коляна туда пускают по старой памяти – отогреться, помыться, отоспаться.

– А где Серега? – спросил Леха.

– Не знаю. Найдем Коляна – спросим.

Они еще долго шли темными коридорами, поднимались по лестницам. Леха не мог поверить, что здание имело продолжение – тайные комнаты, о которых знали лишь избранные.

– Почему вы думаете, что Колян там? – спросил Леха. – Вы учились с ним? – удивился Леха.

– Не совсем. Колян был на два курса старше, но о нем уже тогда ходили легенды. Он считался гением, невероятно талантливым. Там была своя компания. Они читали стихи, ходили на концерты – у них был доступ куда угодно. Я мечтал попасть в их круг – детей высокопоставленных чиновников, которым родители доставали контрамарки. Некоторые были из семей сотрудников торгпредства, те приносили пластинки, коньяк, виски, привезенные из-за границы. А были такие как Коля, – считавшиеся талантливыми, почти гениями. Коля их развлекал – читал стихи, рассказы. Как шут при императоре или клоун. Но сам он так не считал. Просто давал всем шанс – рассказывал, объяснял – образовывал, что ли. Благодаря ему я попадал на лучшие спектакли, на концерты в консерваторию. Да, Коля пользовался своим положением, беря у тех, кто мог, и раздавая тем, кто не мог себе этого позволить. Робин Гуд от искусства, – горько усмехнулся замглавного. – Коля твердил, что нужно быть насмотренным и наслушанным. Он блестяще разбирался в музыке, играл на гитаре. Я и не знал, что он окончил музыкальное училище. Благодаря ему я тоже попал в ту компанию, но не смог там задержаться. Не умел развлекать… Коля был лучше всех нас вместе взятых, но в какой-то момент не справился. Сорвался. Нет, он не пил, то есть пил, но в меру. Никаких наркотиков. Однако от него все без конца ждали каких-то достижений в профессии. Не давали выдохнуть. Он все время должен был прыгать выше головы, удивлять, заставлять собой восхищаться. Мне кажется, он просто устал соответствовать той планке, которую сам себе каждый раз устанавливал, поэтому и сорвался. Мы его тогда потеряли, нигде не могли найти. А он был здесь, в этой каморке, сидел на кровати и смотрел в стену. Ничего не говорил. Меня не узнал, когда я пришел. Взгляд у него был пустым, он ни на что не реагировал. Не понимал, что происходит, где он, кто с ним говорит. Потом полгода отлежал в психушке на улице Восьмого Марта. Хорошее место – туда в основном попадали физтехи, те, кто не смог справиться с высшим разумом и собственной одаренностью. Тамошние врачи умели работать с гениями. Настоящими, без придури. Физтехи сходили с ума от формул, Коля не смог справиться с текстами. По сути, одно и то же. Коля тогда увлекся математикой и физикой. Я навещал его – он все время решал бесконечные задачи, доказывал теоремы. Пытался и мне объяснить, но я ничего не понимал вообще. Математика совсем от меня далеко, а Коля, казалось, был талантлив во всем. Во мне он тогда разочаровался. Твердил, что я просто не хочу напрягать мозг, развиваться, учиться. Наверное, он был прав. Однажды я принес его гитару, думал отвлечь, но он разбил ее о стену – гитару, с которой никогда не расставался, подарок любимого преподавателя. И он ее раздолбал безжалостно. Сказал, что это не то, больше не его. И снова сел за формулы, записанные в ученическую тетрадь. Попросил меня в следующий раз принести ему стопку тетрадей в клетку и ручек побольше. После этого случая его задержали в больнице еще на полгода, хотя собирались выпустить, считали, что он пошел на поправку. Я пытался объяснить, но мне не поверили. Так что я до сих пор виноват перед ним. За еще полгода в психушке.

– Почему? – не понял Леха.

– Потому что этой гитарой он чуть не разбил мне голову. Я тогда сотрясение мозга получил. На самом деле он не гитару бил, а меня. Гитара была лишь орудием. Я твердил врачам, что Коля не специально, но его сочли опасным для окружающих, как объяснил замглавного. После этого он не хотел меня видеть, хотя я приходил. Правда, забирал тетради и ручки, которые я ему передавал. Гении – они другие. Мы с вами работаем, а они создают, понимаете разницу? Мы при них всего лишь технический персонал, который тоже необходим, но идеи… это всегда они. Только гении никому не нужны, всем нужны муравьи, как мы с вами. Поэтому Коля отлежал в психушке без шанса получить новую, чистую биографию, а я стал замглавного. Да и высшего образования у него нет. Не смог окончить институт. А поди куда устройся без диплома хоть заборостроительного института. Объясни работодателю, что перед тобой талант, гений. Нет. Всем нужна бумажка, корочка. А у Коли была только справка из психушки об успешном прохождении лечения. Все. А сами понимаете, если есть такая справка, считайте, это приговор. Я и в подметки ему не годился, говоря начистоту. Бездарь по сравнению с ним. Просто делал все как положено, а Коля нет. Он не мог с собой справиться. Сорвался. Кто-то может жить, каждый день обманывая и себя, и других. Как я. Жить сразу несколькими жизнями – дома один, на работе другой, с друзьями третий. А Коля не смог.

– Почему? – спросил Леха.

– Почему не смог получить высшее образование? Или почему его жизнь так сложилась? Не знаю. Его отчислили на пятом курсе. Никогда никого не отчисляли на последнем. Уже заказаны дипломы, вся эта мишура, понимаете? Колю отчислили после летней сессии, не допустив до защиты диплома. Что там на самом деле произошло, я до сих пор знаю только по слухам и рассказам, но думаю, он оказался умнее преподавателя. Если бы Коля просто прикинулся троечником или списал, ничего бы не произошло, но он сцепился, вступил в спор, начал доказывать собственную правоту. А какому профессору понравится быть униженным прилюдно – в аудитории сидели студенты, аспиранты. Коля стал показательным примером – не высовывайся, не старайся показаться умнее. Декан сделал все, чтобы Колю не взяли ни в одну газету, никуда. К нам в редакцию он только мог заходить иногда, по-дружески. Мы, как могли, его поддерживали – подбрасывали заказы на статьи, которые он писал под псевдонимами. Чтобы было на что жить. Мелочь, но хотя бы с голоду не умрет. Лучше всех оказалась наша староста курса – Наташка Смирнова. Честная до одури – мы ее готовы были придушить. Не пришел на лекцию – ни за что не поставит явку. Когда Колю отчислили, она сразу сняла его со стипендии. Был способ выплатить ему хотя бы из студенческого фонда факультета – мы сдавали, если вдруг кто-то решил жениться или на рождение ребенка. Иногородним тоже оплачивали жилье из этого же фонда. Но Наташка отказалась. Мы ее тогда все возненавидели. Она могла продлить общагу Коле или выплатить еще одну стипендию. Но потом… Она стала редактором одного женского журнала, и Коля несколько лет писал для этого журнала, колонки под женским псевдонимом. Наташка его придумала – Николь… Наташка всем говорила, что автор – колумнист зарубежный, француженка, и выписывала повышенный гонорар. Считай, она содержала Колю. Потом уже я подключился – Коля писал блестящие аналитические тексты. Я подписывал своей фамилией – он сам об этом попросил. Но гонорар всегда ему отдавал. На эти деньги он и покупал книги, газеты… Моя аналитика… Я учился у Коли, подражал ему. Вот, выходит, научился. Но это не я, это он в моих текстах. Я лишь исполнитель, он – гений. Не знаю. Я никогда бы не смог так, как он. Писать, редактировать. Я каждый свой текст относил ему, чтобы он хотя бы бросил взгляд, отредактировал. Он был бы блестящим редактором.

– Вы ему предлагали официальную работу? Ведь могли устроить. Рассказать всем, что это он, а не вы?

– Миллион раз. Уже и с главным договорился – он был не против. Под мою ответственность. Но Коля твердил, что не хочет редактировать очевидную дурь. Не терпел безграмотности. Писал «если увижу еще одну ошибку в первом абзаце, дальше читать не стану», или «текст не поддается редактированию». Он не умел работать с обычными людьми, с посредственными текстами. Сразу же, после первого абзаца, ставил диагнозы – бездарен, нет шансов, неграмотен. И, к сожалению, всегда оказывался прав.

– Тогда почему редактировал ваши тексты? – спросил Леха.

– Мы были связаны прошлым, и он не считал меня совсем бездарным. Слабеньким, но не безнадежным. Поверьте, из его уст – это настоящий комплимент. Я чуть ли не в облаках летал, когда Коля говорил, что мой текст – говно, но не полное, – улыбнулся замглавного.

– Смешно, – кивнул Леха, ухмыльнувшись.

– Да. И я все еще чувствую свою вину перед ним.

– Почему он оказался на улице? Разве не было другого выхода?

– Был, конечно. Но Наташка тоже не железная. Она терпела сколько могла, – ответил замглавного.

– Наташка? – не понял Леха.

– Да, та самая Наташка Смирнова – староста курса. Они поженились. Наташка родила сына. Но Коля продолжал жить в своем измерении, а она оказалась не готова к роли жены гения. Они развелись. Квартира была Наташкина, доставшаяся от бабушки. Она хотела разделить, но там и делить было нечего – крошечная однушка. Так что Коля просто ушел. Он бы не посмел судиться за три квадратных метра. Был по-настоящему честным, правильным, что ли. Но и категоричным – или черное, или белое. Трудно жить, когда не умеешь идти на компромиссы. А жизнь – это сплошные компромиссы.

– И куда он ушел? На улицу? – удивился Леха.

– Не сразу. Жил в комнатке, куда мы сейчас идем.

– А его ребенок? – удивленно спросил Леха. Он впервые слышал о том, что у Коляна, оказывается, были и жена, и сын.

– Мы списываемся с Наташей. Коля забывает поздравить сына с днем рождения. Он вообще про него, кажется, не вспоминает, – пожал плечами замглавного. – Она на него все еще обижена. Не понимает, почему он не смог жить обычной жизнью, заботиться о сыне, работать. А я не знаю, что ей на это ответить. Все, пришли.

– Коля! Открой! – замглавного постучал в дверь, которую было сложно различить в коридоре, она сливалась со стеной. Если не знать, не заметишь.

– Может, его там нет? – Леха прислушался.

– Больше ему некуда податься, – ответил замглавного и снова начал стучать.

– Взламывать будем? – уточнил Леха, поскольку дверь все еще никто не собирался открывать, да и звуков оттуда не доносилось.

– Будем. Не в первый раз, – ответил обеспокоенно замглавного. – Может, уснул? Он всегда спал как убитый. Хоть пушкой над ухом стреляй.

Леха отошел, чтобы примериться и выбить дверь.

– Подожди, – остановил его замглавного. – Потом замучаемся замки вставлять и объяснительные писать. Это все еще собственность редакции, так что главный устроит взбучку. Ему и так хватает неприятностей. Пойдем. Если Коля там, никуда не денется. А у тети Вали должен быть запасной.

– Кто такая тетя Валя? Почему я не знаю? – строго уточнил Леха, который считал, что знает в редакции всех и вся.

– Раньше здесь уборщицей работала, а до этого – официанткой. Она считала Колю чуть ли не родным сыном. У нее всегда был ключ от этой комнаты.

– И когда ты видел тетю Валю в последний раз? – уточнил Леха.

– Года два назад. Коля пропал на три дня, и мы взламывали дверь. Тогда и замок поменяли. Но дубликат я лично тете Вале отдал.

Замглавного уверенно шел по коридорам. У Лехи начала кружиться голова – он не понимал, куда они сворачивают, почему поднимаются по лестнице и опять спускаются. Не редакция, а лабиринт. Сюда можно туристов водить, приключение гарантировано – найди выход.

Наконец они спустились по очередной лестнице и через очередную почти незаметную дверь вышли во двор. Леха оглянулся. Типография справа. Значит, слева улица. Замглавного нырнул в какую-то подворотню. Леха готов был поклясться, что ее тут никогда не было. Он миллион раз проходил мимо, но никогда не видел этой арки.

Замглавного свернул в узкий проем в стене. Леха протиснулся следом, коря себя за невнимательность. Как он-то мог не знать, работая здесь столько лет? Считай, его территория, его ответственность.

– Не переживайте, этот двор знают только совсем старожилы. Раньше тут все было по-другому, – замглавного будто прочел его мысли. – Стояла кондитерская, мы из школы в нее сбегали. А еще пункт выдачи спецзаказов. И мастерская по ремонту обуви. Только она и осталась. Все сотрудницы сюда обувь сдавали – краску подновить, новую молнию на сапоги вшить, каблук починить. Дядя Жора мог из любой обуви «дизайн сделать». Сам так говорил: «Тебе починить или дизайн?» Конечно, все хотели дизайн. Дядя Жора делал ювелирную работу – мог так перетянуть новой кожей старый сапог, что тот лучше прежнего становился. А каблуки… Он чувствовал женщин. Видел их. Если считал, что каблук выше нужного, мог и отрезать. Все наши женщины летали по коридорам, если к туфлям приложил руку дядя Жора. Специально каблуки ломали, чтобы сдать в починку. После его ремонта – никаких мозолей, никаких страданий. Самые узкие туфли он умел превратить в тапочки. Бегай куда захочешь. Хоть по этажам целый день. Великий был сапожник. Его все любили, обожали. Он нашему бывшему главному такой внутренний каблук вшил, что тот на пять сантиметров вдруг вырос. Все удивлялись, откуда такой трюк? А это дядя Жора придумал, чтобы главный чувствовал себя уверенно – тот всегда страдал, что ростом не вышел и ниже даже собственной секретарши. А как в ботинках дяди Жоры начал ходить, так мужчиной себя осознал.

– О, Юрик, дорогой, ты, когда здесь оказываешься, говоришь с акцентом. – Из задней комнаты выглянула женщина.

– Я еще ничего не успел сказать, – улыбнулся замглавного и тепло ее обнял.

– Значит, я слышу, как ты думаешь, – ответила та. – Только опять мне не говори про Нику. Все хорошо с ним. Замерз немного, но отогрелся. Спит, не буди его.

– Нику? – подал голос Леха, который ничего не понимал.

– Колян, Коля. В этом доме его всегда называли Ника, – объяснил замглавного.

– Юрик, ты пришел с другом? Вы голодные? Тогда идите мойте руки, и за стол.

– Да, тетя Валя, это Алексей, наш друг, – представил его замглавного.

– Алехан? Встань вот сюда, под лампочку. У тебя нет родственников в Армении? Наверняка есть. Как называла тебя твоя бабушка? Не помнишь? Почти никто не помнит.

– Тетя Валя у нас как тест на родство, – рассмеялся замглавного, – хочешь найти родственников в Армении – обратись к тете Вале, она тебе пятиюродных братьев отыщет.

– Юрик? – тихо спросил Леха, когда они мыли руки в крошечной ванной.

– Юрий, но тетя Валя всегда меня называла Юриком, – ответил замглавного.

– Мальчики, еда остывает! Юрик, ты знаешь, как я это не люблю! – крикнула из комнаты тетя Валя.

– Все, пойдем. Главное – ешь побольше и не отказывайся. Иначе тетя Валя тебя кухонным ножом зарежет, – со смехом дал инструкцию замглавного. Леха только сейчас узнал, что у него было имя – Юрик, Юрий. Сколько лет работал и даже не поинтересовался, как зовут-то? Замглавного и замглавного. Да и не общались они особо до сегодняшнего дня.

– Вы на службе? – уточнила тетя Валя.

– Да, – кивнул Леха.

– Тогда вам полегче. – Она плеснула в рюмку из графина.

Леха глотнул и перестал дышать. Напиток оказался слишком крепким и таким же невероятно вкусным – с запахом трав и специй.

– Это тархун, – пояснила, смеясь, тетя Валя, – сама делаю.

– Если это полегче, тогда что покрепче? – спросил, отдышавшись, Леха.

– Вот это. – Тетя Валя налила в рюмку из другого графина.

Леха выпил и забыл, где находится. Вдруг стало тепло и спокойно. Напиток не падал сразу в желудок, а растекался по сосудам, согревая. Ему стало так хорошо, как было только в детстве, в деревне, когда он буквально жил во дворе, ел когда придется, спал где придется. И обедал на старой маленькой летней кухоньке, где бабушка всегда оставляла для него хлеб, молоко, творог. Еще вдруг до одури захотелось спать. Тоже как в детстве. Уснуть на ходу, в один момент, как засыпают котята и щенята, распластавшись в смешной позе. Он и уснул.

Проснулся утром от стука настенных часов. Так же как в детстве, на той самой летней кухоньке, где стоял старый продавленный диван. На самом удобном матраце Лехе не спалось так сладко, как на том диванчике. И тут же засосало под ложечкой от голода – на кухне явно что-то жарилось. От запахов можно было или умереть, или возродиться.

– Али, ты проснулся? Давай за стол. Потом зубы почистишь! – услышал он голос тети Вали.

Леха съел целую сковороду яичницы, заправленной зеленью, помидорами и еще чем-то невозможно вкусным. Тетя Валя сидела и смотрела, как он ест. Леха забыл о том, что хотел в туалет, почистить зубы, принять душ. Сидел и ел, будто голодал неделю, пил крепкий кофе, сваренный в турке, и не знал, за что ему такое счастье.

– А где замглавного? – спросил он.

– Кто? – не поняла тетя Валя.

– Я не знал, что его зовут Юрий. Никто, кажется, не знал, – ответил Леха.

– Юрик, он всегда был Юриком, – ответила с нежностью в голосе тетя Валя. – Он здесь вырос, у нас. Такой был ранимый, дерзкий. Вроде бы уже борода росла, жизнь учила, а он оставался нежным мальчиком. Он ел как и ты. Всегда был голодным. Мой Жорик его учил каблуки делать. Говорил, если уволят, мы его себе возьмем как приемного ребенка, сына. Ты умеешь делать каблуки?

– Нет.

– Если умеешь что-то делать руками, выживешь. Надо уметь чинить, латать, строить, – заметила, улыбаясь, тетя Валя.

– Это ваши работы? – Леха потрогал пальцем скатерть, связанную крючком, – у его бабушки была такая. Потом заметил вышивку на подушке, явно самотканый ковер на полу.

– Ну а чьи еще? – рассмеялась тетя Валя. – Мой Жорик с туфлями и набойками разговаривал, а я вот с нитками общаюсь. У каждого свои собеседники. Я иногда его ревновала – он так нежно с туфлей обнимался, как со мной никогда! Можешь не верить, но они его слушались – растягивались, где надо, косточки скрывали, от мозолей уберегали. Такой талант был у моего Жорика. А у меня вот – нитки. Любую чувствую. Что хочешь могу сплести. Однажды я вашему главному на день рождения икону вышила – Николая Чудотворца. Долго вышивала. Так он заплакал, когда ее увидел. На стену повесил, а потом выбросил на помойку.

Я спросила, почему выбросил. Мне было обидно, да. Очень больно. А он сказал, что не смог с ней в одном кабинете находиться. Мол, мой Николай видел его насквозь и сверлил взглядом. Я спросила: «Зачем выбрасывать-то? Можно было отдать в добрые руки. Подарить тому, кто верит». А он ничего не ответил. Понимаешь? Сделал гадость и не ответил. На помойку мою работу выбросил, как потом книги с автографами выбрасывал из библиотеки. Если бы не он, Ника бы с ума не сошел. Не стал бы бездомным. И Семен бы был в порядке. Где он сейчас? Главный знает? Наверняка знает, только делает вид, что не в курсе. В психушке Семен. Я его навещаю иногда. Он так похудел. Слушай, их совсем там не кормят. Пижама болтается, как на пугале. Смотреть страшно. Он и есть боится. Говорит, они лекарства в еду подмешивают. В последний раз я его еле накормила – сама кусок съедала, он наблюдал, потом соглашался проглотить. Тяжело мне там. Любому тяжело будет, когда видишь, как человек в помидор превращается.

– Помидор? – не понял Леха.

– Как это правильно сказать? Овощ, да? Вот Семен таким помидором стал. Ничего не соображал под лекарствами. Меня не узнавал. Только когда мой пирог пробовал, что-то в его глазах мелькало. Узнавал. Руки мне целовал. Это страшно, на самом деле, когда умный человек ведет себя как младенец – писает в кровать, ест руками, то смеется, то плачет. Семен скоро умрет, я это чувствую. Они его добьют. Ему в библиотеку надо, там его место. Ему там хорошо, и никакие таблетки не нужны. Я хотела принести ему книги, но кто мне разрешит? А воровать я не могу. Если бы они позволили хотя бы книги ему иметь под рукой, читать. Ничего не разрешают. Семен себя убьет. Потому что читать не может, писать. Для него это смерть. И кто будет виноват? Никто. Ничего не докажешь. Так что я решила быть здесь. Помогу Юрику, Нике, чем смогу. И пока смогу.

– Замглавного, то есть Юрик, сказал, что вы здесь уборщицей работали, – вспомнил Леха.

– Да, полы мыла, пока мой Жорик не мог работу найти. Но я думала, что не переломлюсь, если еще один туалет помою. А Жорик мой мог переломиться. Он хотел шедевры делать, а не просто набойки ставить. Мы с ним много ругались. И что оказалось? Конечно, я оказалась права. Мой дорогой Жорик хотел создавать шедевры, а зарабатывать приходилось на простых набойках. Он мог взять одну пару и месяц ее реставрировать. Не хотел ни на что отвлекаться. Творил. Он был похож на них.

– На кого? – не понял Леха.

– На творческих – Юрика, Нику, Семена. Мой Жорик тоже хотел искусства, – пожала плечами тетя Валя.

– Куда ушел замглавного? Юрий? То есть Юрик, – спросил Леха.

– Искать Нику. Только зачем его искать? Он там, где всегда. Вот возьми. Отнеси ему завтрак. Скажи, тетя Валя передала, а то не станет есть или забудет. Всегда голодный ходит. Горе на мою голову. Сколько ни пытаюсь, никогда до конца не доедает. Я говорю, надо есть, а он не может. Болен. Скажи Юрику, что Нику надо в больницу отвезти, обследоваться. Болит у него все внутри. Может, от жизни, может, от других проблем. Пусть его положит. Друзья все-таки.

– А где дядя Жорик? Он так и чинит обувь? – спросил вдруг Леха.

– Ой, дорогой, ты сейчас мне такой комплимент сделал, как сам не думал. Мой дорогой Жорик умер восемь лет назад. Хорошо умер – много людей пришли с ним проститься, – ответила с улыбкой тетя Валя.

– И кто сейчас обувь чинит? – удивился Леха, думая, что сходит с ума. Или еще не протрезвел от домашней настойки.

– Как кто? Жорик! Сначала искали по объявлениям, но никто не умел хотя бы наполовину так чинить, как он. Потом по знакомым спрашивали. Но это тоже сложно – кто из матерей скажет, что сын ленивый или просто в город вырваться хочет? А если плохо работать станет и учиться не захочет, как его уволишь? Родственники не поймут, разговоры пойдут. Одно время помогал Ника, потом Юрик. Сейчас работаю я одна, но сестра обещала прислать племянника. Говорит, хороший мальчик, старательный. Нам надо сохранить бизнес, эту мастерскую. Что бы обо мне муж подумал, если бы я не смогла сберечь его дело? Очень плохо подумал. Все ведь так и ходят сюда по старой памяти, к моему Жорику. Так что приходится соответствовать, – улыбнулась тетя Валя.

– То есть никто не знает, что дядя Жорик умер? – уточнил Леха.

– Кто-то знает, кто-то нет, – пожала плечами тетя Валя. – Мастерская есть. Репутация и после смерти работает, если ты понимаешь, о чем я говорю.

– Вы чините обувь вместо мужа? – удивился Леха.

– Да, а что? Кто сказал, что, если я женщина, не могу делать набойки? Да чтоб ты знал, я за мужа половину заказов делала, когда он над своим дизайном месяцами сидел. – Тетя Валя возмущенно уперла руки в боки.

– Тяжело вам пришлось, – поспешно ответил Леха.

– Всегда тяжело. Когда легко было? Я не помню. Каждый год тяжело, – ответила тетя Валя с удивительным спокойствием и смирением. Будто считала, что нужно быть покорной судьбе и нести свой крест.

– То есть вы работаете под именем мужа и прячете здесь Коляна? – спросил Леха.

– Дорогой, я не знаю, о чем ты сейчас спрашиваешь, но мне не нравится, как ты об этом говоришь, – строго ответила тетя Валя. – Прояви уважение к этому дому. Ты у меня в гостях, веди себя как мужчина. Достойно. Говори со мной как с женщиной. Я не сотрудница редакции, не подчиненная.

– Простите, я не хотел.

– Знаю, дорогой, просто на будущее запомни. Нельзя в чужом доме вести себя неприлично, нельзя с женщиной в таком тоне разговаривать. Что о тебе подумают родители, которые на тебя сверху смотрят? Сейчас они тобой совсем не гордятся.

– Откуда вы знаете, что мои родители умерли? – тихо спросил Леха.

– Дорогой, ты такой маленький, такой бедный, что это сразу видно, – пожала плечами тетя Валя. – Недокормленный ты. Никто тебе подушку на ночь не взбивал, одеялом не укрывал. Зачем мне знать, если я чувствую? Поэтому не обижаюсь. Ты не виноват, что так говоришь.

– А кто виноват? – спросил Леха.

– Никто, дорогой, никто. Жизнь и судьбу нельзя винить. И Бога, если в него веришь, тоже не вини. Если легче от молитв, молись. Мне не стало, хотя я все монастыри на коленях проползла. Всем святым молилась, но никто не откликнулся. Видимо, были заняты. А теперь и в судьбу я перестала верить. После Семена, которого в психушку отправили. Не судьба его туда заточила, а люди. Так бывает. Хочешь бороться с людьми, борись. Не каждый может. Наш Юрик может. Всегда это делал. Тяжело ему. Он как двуликий Янус – один на работе, другой с нами. Не знаю, как он выдерживает. Мой Жорик не смог, сломался. Инсульт, потом инфаркт. Но после инсульта он сам захотел умереть. Врачи успели – голова работала, ходил. Только левая рука отказала. Не мог даже ложку держать. Я говорила – ты правой рукой все шьешь, чинишь, зачем тебе левая? И только тогда узнала, что мой Жорик – левша, переученный. Тогда в школах всех левшей переучивали на правшей. Заставляли писать правой. Моему Жорику левую руку бинтами к телу приматывали, чтобы он не мог ею даже двинуть. Так он научился работать двумя руками. Но когда его никто не видел, шил, приклеивал, строчил, делал набойки только левой. Тогда получалось идеально. Вот возьми, пирог тебе положила. Поешь потом, – сказала тетя Валя, тут же меняя тон и выдавая Лехе еще один пакет. – Только постарайся накормить Нику. Он такой худой стал, что я на его кости смотреть не могу. Разве тетя Валя не может накормить? Очень может и очень хочет. Заставь его поесть. Сиди и смотри, как он ест. Уговаривай. За папу, за маму, за кого хочешь. Но пообещай мне, что не уйдешь, пока он не поест. Он иногда не чувствует голод. То ли из-за лекарств, то ли из-за устройства его головы – я не знаю. Но может ходить голодным два дня и не чувствовать, что не ел. У него желудок такой маленький стал, как у младенца. Я ему суп тыквенный сварила, там, в стакане. Перетерла, как маленькому. Пусть хоть попьет. Такой мальчик умный, такой талантливый, но очень хрупкий. Некому было о нем позаботиться. Как и о тебе. Иди, дорогой. Пора тебе. Дорогу сюда ты знаешь. Всегда приму как родного.

– Где мне искать Коляна? – спросил Леха.

– Ника, зови его Ника. Ему нравится, когда я его так называю, – ответила тетя Валя. – Тогда он тебя впустит.

– Куда впустит? – удивился Леха.

– Так в свою комнату, – удивилась тетя Валя, – я Юрику ключи дала. Он там. Мой Жорик был прав – надо было Юрика усыновить и ему передать мастерскую. Он чувствовал кожу, каждый шов, каждую нитку. Не журналист он, прирожденный сапожник. Иногда приходит сюда, свои ботинки чинит, каблук новый приклеивает. Я уже умоляю его – выброси ты эти ботинки, они уже все в заплатках. Но он все еще чинит. Ботинки ему мой Жорик подарил. Сам сделал, считай – от подошвы до последней дырки для шнурков. Вот Юрик и не может с ними расстаться. Он хороший мальчик, очень добрый. Только не всегда понимает, что ему будет хорошо. Вот про Кэти свою не понимает. Дурак, да? Но вы все мужчины такие. Дураки. Когда надо глаза открыть, вы их зажмуриваете.

– Это точно, – хмыкнул Леха.

– Я захожу в мастерскую и каждый раз за сердце хватаюсь – мой Жорик сидит. Его спина. Его руки. Юрик очень на него похож. Не родной… А вот как такое бывает? Даже ходит как мой Жорик. Идет по коридору, а я плачу, будто мой Жорик ко мне идет. Юрик… он благородный, как мой Жорик. Хороший мальчик вырос, правильный, верный. Выписал мне пособие, вроде пенсии, да и оставил здесь. Никто с проверками не приходит, я как бы под защитой вашей редакции, а на самом деле Юрик нас защищает. Ты проследи за ним. Очень за него беспокоюсь. Вроде как уже мужчина, а еще нет. Не может свою жизнь построить. Кэти эта, которую он к нам привел, милая девушка, с ней он будет счастлив. Скажи ему, что я ее одобрила. Знаю, он на меня сердит. Его жену я не приняла. Чувствовала, что она ему не пара. А Кэти – его, по судьбе. Так и передай. Он меня не послушает. Решит, что я специально так говорю. Но его жена – она его не чувствует, и она злая по натуре. А Кэти – добрая, искренняя. Она ему плохого не сделает. Скажи, пусть придет, я его благословлю. Пусть разводится и женится на Кэти. Как она, кстати?

– Плохо вчера стало. В обморок упала. Я ее домой отвез, – ответил Леха.

– Бедная девочка. Очень она страдает. Надеюсь, у Юрика хватит мозгов ее не отпускать. Все, иди уже. Не могу больше. Только накапай мне лекарства в рюмку. Знаешь, руки дрожат, сосчитать не могу. А вот как за нитки сажусь или за обувь, все делаю. Тремор прекращается. Как так бывает?

– Спасибо вам, тетя Валя. – Леха подал ей рюмку с каплями.

– Иди с богом, Али, дорогой. Тебе здесь всегда рады. Приходи в любое время.

– Спасибо, – ответил Леха, чувствуя, что ничего не соображает. Хотелось только вернуться в комнату, где он провел ночь, лечь на перину, зарыться в подушки и проспать столько, сколько возможно. И слушать рассказы тети Вали о прошлом. Уснуть под ее голос.

– Алихан, Али, дорогой, тебе плохо? Давай потихоньку… вот сюда ложись, – слышал он сквозь дремоту, не понимая, то ли это во сне, то ли наяву.

Очнулся в другом месте. Рядом не было ни тети Вали, ни перины, в которую он провалился. Леха встал, нашел душевую, долго стоял под холодной водой, чтобы прийти в себя. Оделся – его костюм висел на дверце шкафа, чистый и выглаженный. Вышел во двор, оказавшийся соседним со входом в редакцию. Около подъезда стоял Колян. Стеллажи тоже были на месте.

– Ника, доброе утро, – поприветствовал его Леха. – Что я успел пропустить? Сегодня какое число? Тетя Валя передала для вас еду, но я не помню, где ее оставил. Юрик уже на работе?

– Сегодня обещали гололед и ветер, – ответил вежливо и отстраненно Колян, – снегопад к вечеру и усиление ветра.

– А что с Серегой? – спросил Леха.

– Не понимаю. С кем? – удивился Колян.

– Серега вышел в окно и исчез или нет? – закричал Леха и, не сдержавшись, прижал Коляна к стеллажу. Тот пытался вырваться.

– Никто никуда не выходил, – ответил, тяжело дыша, Колян. – Я ничего не знаю.

– Зато я теперь знаю про тетю Валю и дядю Жорика. Там его не было. Его нигде не было. А след на асфальте был. Что вы скрываете? И где Юрик, то есть замглавного? – закричал Леха в отчаянии. – Где я сегодня спал? Что это вообще было? Откуда эти стеллажи, я их вчера сам еле затащил внутрь! Что вообще за хрень происходит? – Леха наконец отпустил Коляна и сел на асфальт. Ему было плохо, кружилась голова. Он никак не мог вернуться в реальность, помня, что еще вчера, возможно во сне, он был Али, а Колян – Никой. Замглавного оказался прирожденным сапожником. Бред, ночной кошмар. Но при этом он точно помнил, что спал в другой комнате, мылся в душе, его костюм был отутюжен. Значит, кто-то это сделал.

– Стой здесь, никуда не уходи, – велел он Коляну, который только казался бездомным, а на самом деле – лучшим другом замглавного и великим журналистом. Нет, такое точно только во сне может присниться.

Леха бросился в соседний двор, укрывшийся под аркой, но никакой двери в обувную мастерскую там не нашел. Потом побежал в другой двор. Опять ничего.

– Девушка, простите, – накинулся он на первую встречную, – где здесь мастерская по ремонту обуви? Не знаете?

Девушка предпочла сбежать, не ответив.

– Колян, то есть, прости, Ника, а где здесь обувная мастерская? – Леха вернулся во двор редакции. Колян привычно сидел рядом со стеллажом и листал старый выпуск газеты.

– В соседнем дворе раньше была. Сейчас не знаю, – ответил тот.

– Колян, блин! Я тебя сейчас придушу! Ты где ночевал, пока я твой стеллаж в подъезд затаскивал? Куда Серега делся? Где еда, которую тетя Валя тебе передавала? Только не говори, что не знаешь, кто такая тетя Валя! Я ей обещал тебя накормить, понимаешь? Слово дал, что буду сидеть и смотреть, как ты ешь! – закричал Леха.

Колян посмотрел не на Леху, а куда-то сквозь него.

– По тебе точно психушка плачет. Тетя Валя так и говорила. Что тебя надо в больничку определить, – сказал Леха.

– Ты кого конкретно искал? – уточнил Колян, все еще глядя сквозь Леху.

– Тебя, Серегу, замглавного, – не понял Леха.

– Ну, считай, всех нашел, – улыбнулся Колян.

Леха повернулся – позади него в арке стояли Серега и замглавного.

– Вы где, блин, были? – кинулся к ним Леха.

– А что случилось? – вежливо и отстраненно спросил замглавного.

– Случилось то, что Серега вроде как себя вместо стула выбросил в окно и Рита видела его кровь на асфальте. Решила, что он разбился, но тела не увидела. А я теперь знаю, что вы Юрик и умеете чинить обувь, а Колян – Ника и на самом деле великий журналист. Еще знаю про дядю Жорика и тетю Валю. Только не знаю, что с этими знаниями теперь делать, – опять закричал в отчаянии Леха.

– Алексей, все хорошо, вчера все слишком много выпили, вам тоже пришлось непросто – развозить девушек, – сказал спокойно замглавного. – Серега наш дорогой опять выбил стулом стекло, следуя традиции, а потом пошел спать в кабинет Леонида Валерьевича. Вы же помните тот диванчик, который стоит за шкафом? Его с порога и не заметишь. Вот Серега там и провел ночь. Как теперь опять будет объясняться за разбитое стекло, я уж и не знаю.

– А остальные? Рита, ваша Катя, то есть Кэти… Если что, тетя Валя сказала, что она ее одобряет, главное, чтобы вы не сглупили. Как-то так просила передать. Кэти, в общем, ей очень нравится, а ваша жена – совсем нет. Колян, то есть Ника, тетя Валя сказала, что вы должны положить его в больницу. Что он болен, совсем не ест, не чувствует голод. Она за вас очень переживает. Вроде бы все сказал. Только не помню, где пакет с едой оставил. Может, в вашей тайной комнате? Юрик, то есть, простите, Юрий, у вас есть ключ, тетя Валя сказала, вам его отдала. Я ведь в той комнате спал? Да? Вы туда меня перенесли?

Леха продолжал говорить, но видел, что Колян, Серега и замглавного смотрят на него как на сумасшедшего.

– Я что, правда все это во сне видел? – уточнил Леха, думая, что сходит с ума. – Не было никакой тети Вали? Не было мастерской? Мне это приснилось?

– Алексей, простите, я не знаю, о чем вы говорите. Но я вам благодарен за помощь и весь вчерашний вечер. Уверен, главный редактор не будет против внеплановой премии для вас. Вы позаботились о наших женщинах, – сказал замглавного. – Спасибо, что всех развезли по домам.

– Тетя Валя говорила, что вы здесь один, а там, с ними, – другой. Это так? А еще тетя Валя сказала, что вы должны прийти к ней с Кэти. Она вас благословит, – сообщил Леха, пытаясь сохранить остатки разума и отделить реальность от ночного кошмара.

– Кэти – кто это? – удивился замглавного.

– Катя, ваша Катя, которую вы приводили к тете Вале, – ответил Леха.

– Алексей, простите, я женат. И я не знаю никакой Кэти, – сказал жестко замглавного. – Давайте прекратим наш разговор. Пора работать. Если хотите, возьмите отгул на сегодня. Отоспитесь, придите в себя. Или пару дней от отпуска. Вы когда в последний раз отпуск брали?

– Не помню.

– Вот, самое время. Возьмите недельку, – улыбнулся замглавного, – поезжайте куда-нибудь и возвращайтесь с новыми силами.

– Тетя Валя сказала, она, Кэти, вам по судьбе предназначена. – Леха схватился за голову и снова уселся на асфальт рядом со стеллажами Коляна. – Ничего не понимаю. Будто все во сне.

– Это нормально, – заметил Колян, – я не то что предыдущий день не могу вспомнить – иногда не знаю, как снова на этом месте оказался.

– Нет! Это не было сном! Тетя Валя, ваши другие имена и мое – тетя Валя называла меня Али, – кровать, на которой я спал! Тайная комната! – закричал Леха. – Я обещал тете Вале накормить Нику, то есть Коляна. Суп тыквенный! Она приготовила Нике тыквенный суп! Еще пирог был! Это было реально! Мне это не приснилось! Серега, ты сам-то где был?

– Не помню, честно, – рассмеялся Серега, – но я никогда не помню. Видишь, жив, здоров вроде бы. Потом разберусь.

– Ох, ребят, привет, вы как? Я совсем плохо. – Во дворе редакции появился так никуда и не уехавший Антон. – Кажется, я теще наговорил лишнего, но это же хорошо? Она сказала, что больше не приедет. Да я салют запущу, если она больше не заявится. Если я успел с тещей поскандалить, значит, точно до дома доехал, да?

– Да, значит, доехал, – согласился Леха.

– Ничего не помню. Водка точно была паленая. Вроде бы я должен был в Воронеж лететь. Нет? – уточнил Антон.

– Собирался, но потом передумал, – ответил замглавного.

– Это ведь хорошо, да? – уточнил Антон.

– Конечно, хорошо. Все, пошли работать, новый день, новый выпуск, – объявил замглавного.

Леха кивнул и вдруг обратил внимание на его ботинки.

– Ваши ботинки… Тетя Валя говорила, что вы их сами чините. Приходите в мастерскую, – сказал он вдруг.

– Вчера купил, – ответил замглавного, – натуральная кожа. Мне тоже они нравятся. Дорого, конечно, но они того стоят. Дать адрес магазина? Имейте в виду, если что. Идеальное качество. У меня там скидка двадцать процентов. Поделюсь с радостью.

– Вы издеваетесь? – ахнул Леха. – Вы все тут придуриваетесь? Зачем? Я на вашей стороне! Зачем вы всем врете, зачем обманываете?

– Алексей, вам приснился дурной сон, только и всего. Наша жизнь – реальна. И в ней нет места тетям Валям, тайным комнатам и прочим странностям. Так что давайте снова начнем жить в реальности, – строго сказал замглавного. – Если вы не хотите потерять ваше место, конечно.

Что было дальше? Все, как всегда. Ничего необычного. Леха уволился, никто не понял почему. В один момент. Главный уговаривал остаться, но Леха был непреклонен. Он еще приходил в редакцию и пытался найти переходы между двумя зданиями, чтобы попасть в бывшую типографию, но везде натыкался на давно заваренные двери. Он искал вход со двора, спрашивал про обувную мастерскую, но все пожимали плечами. Никто не знал. Спустя год из двора исчез стеллаж Коляна, а вместе с ним и сам Колян. Куда? Опять никто не знал. В редакции появлялись новые сотрудники, которые вообще про Коляна ничего не знали и никогда не слышали. Уже Леха стал вроде как местным сумасшедшим, который ищет не пойми что и не пойми зачем. Однажды он подкараулил на выходе из подъезда редакции Ирину Михайловну.

– Ой, напугал, – ахнула она, – ты здесь чего забыл?

– Вы же точно знаете. Расскажите, – попросил Леха.

– Что тебе рассказать? – тяжело вздохнула та. – Я вот на пенсию выхожу. Видишь, вазу подарили. – Она показала на здоровенную коробку, которую держала в руках. – Тебе не надо?

Леха мотнул головой.

– Вот и мне не надо. А выбросить жалко. Куда ее теперь, такую бандуру?

– Как там у вас дела? У всех? – спросил Леха.

– Да как всегда, сам знаешь. Дурдом. Молодежь понабрали, а учить их некому. Детский сад, честное слово, два плюс два сложить не могут. А мы, выходит, никому не нужны, – пожала плечами Ирина Михайловна.

– Как замглавного?

– Как обычно.

– А Катя?

– Уволилась. Не знаю, где она сейчас.

– Серега?

– Пишет. Бухает больше прежнего, но в этом году хотя бы обошлось без выбитого окна.

– Саныч? – спросил Леха, заранее зная ответ.

– Да умер. Три года назад. Сердце остановилось. В фитнес-клубе. Упал и умер, – ответила Ирина Михайловна.

– А Рита? Ваша Рита? – Леха боялся, но все же решил спросить.

– Она еще тогда уволилась. После всего, что произошло. Сказала, что не сможет сюда приходить каждый день и делать вид, что ничего не было. Леш, и ты не ходи, здесь всё, с одной стороны, как раньше, а с другой – всё по-другому. Не береди прошлое. Не нужно. Ни тебе, ни кому другому.

– А Даша, которая…

– Стала ведущим обозревателем, – хмыкнула Ирина Михайловна, – ценный сотрудник. Ходит с такой короной на голове, что диву даешься. А чего ты ожидал? Справедливости? Честности? Верности? Я тебя умоляю. Знаешь, я даже рада, что меня на пенсию выпроводили. Сама не могу здесь больше оставаться. И ты правильно сделал, что уволился. Рада была тебя видеть. Точно не нужна ваза? Нет? Вот и что мне с ней делать…

– Давайте я вас подвезу, – предложил Леха.

– Нет, дорогой, не надо. Уезжай отсюда. Гиблое место. Судьбы ломает. – Ирина Михайловна пошла к метро.

Еще через год Леха, проезжая мимо, увидел, что на месте типографии светится вывеска ресторана, а в редакции появились сторонние фирмы – туристические, нотариальные. Целые этажи пошли под сдачу в аренду. А еще позже здание рядом снесли и собирались построить новое, вроде как гостиницу. Потом еще одно уничтожили до фундамента, ходили слухи, что под элитный дом. От парковки, которой руководил Леха, ничего не осталось. Появились новые, официальные. Его лучшие годы жизни вырывали с корнями, уничтожали. Леха работал таксистом и старался не брать заказы в том районе. Ему становилось физически больно проезжать по тем улицам, переулкам. Родным, знакомым до последнего дома… который… того уже нет и этого нет. Там шлагбаум – не проедешь, здесь – новый знак, одностороннее движение.

Однажды он принял заказ на доставку – забрать и привезти коробку. Что его толкнуло взять заказ, он не знал. Но поехал, долго плутал в переулках, проклял все. Наконец забрал заказ и повез по адресу. Доставка значилась до двери.

– Катя? – ахнул он, увидев женщину, стоявшую на пороге.

– Да, спасибо, расписаться надо? – та его не узнала.

– Нет, ничего не надо.

– Кто это? – услышал он голос из комнаты. Замглавного.

– Твои ботинки! Надеюсь, ты когда-нибудь их выбросишь! – рассмеялась Катя. – Спасибо. Вот. – Она дала чаевые.

За ее спиной появился ребенок, смешной, мальчик.

– Отойди от двери, здесь дует, – сказала Катя сыну.

– Значит, все случилось так, как и говорила тетя Валя, – тихо сказал Леха. – Вы ему по судьбе.

– Что? – Катя не расслышала и переспросила.

– Ничего. Всего вам доброго, – сказал Леха.

– И вам, – ответила та.

Во всем виноват Витек

– Да я сам чуть с инфарктом не свалился! – рассказывал Александр, объясняя опоздание почти на четыре часа. Он работал помощником-водителем-секретарем – правой и левой рукой у большой начальницы. Та, надо признать, была строгой, но справедливой. Сплеча не рубила, давая возможность объясниться. Слушала с интересом, кивала, после чего следовало или последнее предупреждение, или немедленное увольнение. Александр знал, что начальнице лучше не врать вообще, даже в мелочах. Говорить как есть, пусть хоть ужасный позор, но правду.

Он тяжело вздохнул. У него как раз был случай «ужасного позора».

Больше всего на свете Александр любил свою дочь Аньку. Души в ней не чаял и готов был сделать все, что та пожелает. Анька очень любила животных, поэтому в разные годы Александр воспитывал улиток-ахатинов, которые откладывали яйца быстрее, чем он успевал вернуться с работы. Улитки размножались, морозилка в холодильнике была забита улиткиными яйцами, которые Александр сначала замораживал, чтобы наверняка избавиться от незапланированного потомства, а потом уже утилизировал.

Он лично донес хомяка, то есть хомячку Шушу, многодетную мать, рожавшую исправно и не пойми от кого, учитывая, что в зоомагазине клялись, что второй хомяк, Муша, – точно девочка. Мушу Александр отвез к ветеринару, который подтвердил – девочка.

– Тогда почему Шуша опять беременна? – спросил Александр у ветеринара. Тот пожал плечами.

У Шуши вдруг развилась опухоль на щеке, потребовалась операция, послеоперационный уход и так далее. Анька безутешно плакала и умоляла папу вылечить Шушу.

– Я так надеялся, что она не переживет наркоз! – рассказывал он начальнице. – Я бы не пережил! А она опять бегает и, кажется, опять беременная! Да ей врачи давали максимум неделю! Я ждал, честно. Прошло уже два месяца! Живет, зараза! И у нее есть личная жизнь! У нас с женой – нет, потому что эти твари по нашим головам бегают, лежат, спят. Да я столько не жру, сколько они! А сколько все это стоит, я вообще молчу. Мне кажется, я только на них и работаю. Хомякам новая клетка понадобилась – пожалуйста. А мне новый костюм не понадобился? Или хотя бы новый галстук! – Александр закатил глаза.

– Так, ближе к делу. – Начальница оборвала рассказ про личную жизнь грызунов и своего подчиненного.

– Так я совсем близко! – в отчаянии воскликнул Александр. – Анька давно просила завести собаку. Ну умоляла просто. Вы помните, да? Я еще отпрашивался с работы, чтобы съездить в питомник.

– Помню, это было лет пять назад, – кивнула начальница.

– Ну вот, Витек во всем и виноват! – отчего-то радостно сообщил Александр.

– Витек? – уточнила начальница.

– Вито, его официально зовут Вито. У него такая родословная, что стоила мне зарплаты. Но Анька так хотела шпица! Этого, померанского. Который на медвежонка похож. Нам, думаю, бракованного подсунули. Дурной на всю голову. Ссыт везде. Нормально не может задрать лапу. Встает на передние и топает. Попутно ссыт. А еще мойка и стрижка особенная. Слушайте, я так часто не стригусь, как он! Но Анька его любит. И вот эта зараза покрасилась в розовый. И Витька заодно. Я сказал, что, пока оба не отмоются, из дома не выйдут!

– Зараза – в смысле Анька? – уточнила начальница.

– Ну да! У них сейчас такая мода – краситься то в розовый, то в сиреневый. Моя-то только пряди выкрасила, зато оторвалась на Витьке. Хвост ему в розовый цвет перекрасила, а морду – фиолетовым и пятнами. Чтобы селфи сделать и выложить в соцсети. Прикол такой.

– Понимаю, – кивнула начальница. – Подростки. Тяжелый период. И что?

– А то, что меня чуть кондратий не хватил, когда я это чудище увидел! Хоть бы предупредили. Я ж решил, что у меня эти, галлюцинации, раз я собаку разноцветную вижу. И не пью ведь. Так хоть не было бы обидно. Ну, поймал белку, в смысле собаку. Понятно. Но я ж не так отдыхаю! Я охотник! Ну вы знаете! В лес ухожу, постреляю в воздух, так вроде пар выпущу. Ну, может, зайца зацеплю случайно.

– Знаю, – подтвердила начальница. – И что?

– Ну, воскресенье. Я в лес собираюсь – камуфляж, ружье, то, се. Как всегда. Мужики уже ждут. У нас компания. И вдруг Анька просит меня с Витьком выйти погулять. По-быстрому. Мол, он давно терпит, а она не может. Ресницы еще не накрасила. А если ее увидят без ресниц? А вдруг Толик увидит? Это ж позор. То есть меня можно во двор с этим чудищем выставлять, а ей без ресниц никак.

– Толик – это кто? – уточнила начальница, любившая конкретику и ясность в любых вопросах.

– Да одноклассник Анькин. Живет в соседнем подъезде. Анька в него влюбилась, – отмахнулся Александр. – Я ей сто раз говорил, что этот Толик – дебил с одной извилиной, и то – прямой. В заднице.

– Александр, выбирайте выражения, – поджала губы начальница.

– Да, простите. В одном месте. Но как ей объяснить, что этого Толика она потом и не вспомнит! – воскликнул Александр.

– Как знать, как знать, – покачала головой начальница. – Я свою первую любовь очень хорошо помню.

– Наверняка ваша первая любовь не был дебилом, – заметил Александр.

– Был, еще каким, – улыбнулась начальница. – Девочки, как правило, влюбляются в неподходящих мальчиков.

– Вот и Анька моя говорит, что я ничего не понимаю! – сокрушенно подтвердил Александр.

– Так, давайте вернемся к собаке, – строго велела начальница.

Как рассказал Александр, он взял Витька и вынес во двор. Надеялся, что их никто не увидит, но, как назло, весь подъезд прилип к окнам и комментировал в форточки. Витек делать свои дела не хотел, а мужики ждали. Подъезд упражнялся, кто лучше пошутит.

– Ну и что мне оставалось? Я засунул Витька за пазуху и поехал на охоту. Мужики поржали, но сказали, что нормально – вдруг чему полезному пес научится. Наши многие тоже с собаками выезжали, – продолжал Александр. Начальница уже чуть не плакала, едва сдерживая смех. – У Сереги – овчарка Лора – красотка, умная, зараза. Смотрит так, будто видит тебя насквозь. У Кирюхи вообще бультерьер, но бракованный. Помешали с чем-то или просто неудачный в помете. Не злой совсем, добродушный, но страшный как сто чертей. Посмотришь, и сразу драпака хочется задать, чтобы эта псина в тебя не вцепилась. А он ласковый, как щенок, ну дурында дурындой. У Анатольича вообще русская гончая. Она всех, кто ниже ее ростом, воспринимает как добычу. Когда она моего Витька увидела, я думал, сразу сожрет нафиг. Витек сразу обоссал меня под курткой, сволочь такая. Но я его понимаю, сам бы обоссался в такой ситуации.

После первого же выстрела у Витька случился нервный срыв.

– Я смотрю, он замер и не двигается. То ли в обмороке, то ли с сердечным приступом! – признался Александр. – Ну я его начал трясти как тузик грелку, и так, и сяк переворачивал. Наши собаки вообще в шоке были. Они же не знали, что с собаками так можно! Кирюхин бультерьер вообще пропоносился на нервной почве. Серегина Лора упала в обморок, но стоя. Только рот открыла от ужаса. Говорю же – красотка, зверь, а не собака. Гончая Анатольича перестала капать слюной, тоже слегка прифигела. Ну я трясу своего Витька, а тот в полной отключке. Массаж сердца ему сделал. Мужики уже перестали ржать, говорят, делай ему реанимацию рот в рот, иначе жена убьет, дочь не простит. И всем кирдык будет. Ну, я хлебнул водки и… В общем позор. Мужики клялись, что никому не расскажут, но растрезвонили, естественно. Мне теперь во двор страшно выходить – все соседи интересуются, как это я Витьку рот в рот искусственное дыхание делал. – Александр замолчал. Начальница тоже молчала, пытаясь удержаться от всхлипов хохота. – Анька счастлива, – сказал наконец Александр. – Она меня так обнимала и целовала… Как в детстве, когда была совсем мелкой и вешалась на шею. Я Витьку от такого счастья чуть снова реанимацию не устроил. Но он от меня шарахается и убегает. Еще и ссыт где попало. Ну что, уволите?

– Нет, – ответила начальница. – А можешь улиток пристроить?

– Каких улиток? – опешил Александр.

– Ахатинов. Внучка завела, а они размножаются, как твои морские свиньи.

– Хомяки, – уточнил Александр.

– Не важно. Внучка, понимаешь, очень чувствительная девочка. Узнала, что детенышей улиток называют улитятами, и требует всех сохранить. Не знаю, что и делать.

– Яйца точно нужно сначала морозить. Иначе они потом расплодятся, пожрут сначала друг друга, а потом огород. Живучие, заразы, – авторитетно заявил Александр.

– У меня нет огорода, а в морозилке курица и говядина, еще фрукты на компот, – опешила начальница.

– Ладно, скажите внучке, что яйца улиток в пансионат на зимовку поедут. Чтобы вылупились в нормальных условиях. Их много, и им тесно, кстати, чистая правда. С Анькой это прошло. Поверила.

– Вы сможете сделать так, чтобы эти улитки не вернулись с курорта? – спросила шепотом начальница.

– Так не вопрос! В лучшем виде все организуем! Заморозим, выбросим, вывезем!

– Господи, я не могу врать внучке, – призналась, сокрушенно качая головой, начальница.

– А кто может врать детям? – хохотнул Александр. – Никто! А что делать?

– Детям врать нельзя, – заявила начальница. – К тому же у меня должность. Какой я ей пример подам? Давайте вы моей внучке расскажете про… выезд в пансионат. Тем более у вас уже был подобный опыт.

– Если не уволите, все сделаю, – кивнул водитель.

– Вы меня шантажируете? – подняла бровь начальница.

– Да, шантажирую, улитками, – кивнул Александр, – понимаете, мне сейчас работу никак нельзя терять. Витьку нужно в ветеринарку – кардиограмму сделать, нервы проверить. Жена уже всю плешь проела, как я за собакой недосмотрел. Витек совсем странный стал – лаять перестал. Как меня видит, так замолкает тут же. Даже соседи приходили спрашивать, почему собака перестала лаять как заполошная. Когда Витек мне игрушку свою принес, я сам офигел. Говорю, зачем мне твоя игрушка? А он пятится и уходит. Анька тоже уже заподозрила неладное. Раньше Витек ее хозяйкой считал, а теперь только меня слушается. Да я сам в шоке! Мне перед мужиками неловко! Мы тут в прошлое воскресенье на охоту пошли, так все собаки теперь от меня команды ждали. Кирюхин бультерьер вообще, как меня видит, сразу поно́сить начинает. А Лора застывает на месте – и все, не реагирует. Кажется, они испугались, что я их тоже, как Витька, трясти начну. Мне нужно в ветеринарку, чтобы Витька там подлатали, и он стал прежним. А это деньги. Мои зубные импланты стоят дешевле, чем собакины нервы. Ладно, я уж как-нибудь без новых зубов дохожу. Жена так и заявила – или твои зубы, или нервы бедного Витечки. Витечка! Она его так назвала! Да с такой нежностью! Ко мне никогда так не обращалась!

– Хорошо. Я вас не уволю. Только одна просьба – можете всех забрать, но одну улитку сохранить? Я назвала ее Дашей. Очень умная. Вылезает из аквариума и смотрит со мной кино. Поворачивается, чтобы свои рожки-спутники настроить, и сидит, замерев. Когда я выключаю ноутбук, Даша домой уползает. Ее оставьте, очень вас прошу.

– Хорошо. Только вы ей, что ли, пластырь на панцирь наклейте, чтобы я не перепутал, – кивнул Александр.

– Наклею. Конечно. Александр, почему мне кажется, что улитки умнее нас? Это нормально?

– Ну, моя жена точно умнее нашего Витька, но до Серегиной Лоры ей далеко! – рассмеялся Александр.

Неслучайные люди

«Все хорошо, все хорошо. Надо потерпеть всего два дня», – говорила себе Елена Ивановна, уже добрые двадцать минут лежа лицом в унитазе. Ее рвало страшно. Видимо, сказался перепад температур и давления. «Главное, что унитаз мой, собственный», – продолжала она твердить себе.

Елена Ивановна, пятидесяти лет, была профессором. Достаточно известным и востребованным специалистом. Ее часто приглашали выступить с лекцией или провести семинар в том или ином городе. За гонорар, естественно, который в последнее время стал вполне достойным. Елену Ивановну передавали из рук в руки по сарафанному радио как уникального лектора, отмечая предельную пунктуальность и блестящее проведение всех запланированных мероприятий. Ей это, безусловно, льстило, как и гонорар, медленно, но верно возрастающий. Но иногда она снова оказывалась в прошлом, когда ездила с лекциями не пойми куда и не пойми зачем. Когда спала на разваливающихся кроватях в гостиницах, которым звезды уже присвоили, но внезапное отключение горячей воды или отопления еще входили в список предоставляемых услуг.

Борясь с очередным рвотным позывом, она вспомнила вдруг, как еще студенткой ездила в Казахстан читать лекцию по узкой филологической теме, кажется, про склонение числительных. Аудитория не поняла ни слова из того, что она говорила, так ей, во всяком случае, показалось. Она толком и не помнила слушателей, зато гостиницу запомнила надолго – соседка сварила плов на появившейся из ниоткуда крошечной плитке. Потом таким же мифическим образом на столе появились водка, наливка. Елене Ивановне – тогда еще ее называли Леночкой – было очень плохо. Она отравилась и заболела. Соседка ее выхаживала, заставляя съесть плов и выпить водки. Елену Ивановну тошнило и лихорадило. Она точно помнила, что очень переживала из-за соседки. Та говорила на незнакомом языке, этимологию которого Елена Ивановна не могла определить. Даже языковую группу. Но отчего-то все понимала. Проблем с общением не возникло. Елена Ивановна хотела спросить соседку, на каком языке та говорит, но не решалась, боясь показаться невежливой. Да и после очередного приступа рвоты вопрос отпадал сам собой. Все становилось не важно. Жить, впрочем, тоже не очень хотелось. Еще Елена Ивановна хотела попросить соседку не бить так сильно по щекам, но не знала, как это сказать на родном для той языке. А по-русски стеснялась. Едва Елена Ивановна проваливалась в счастливое забытье, соседка начинала отвешивать ей увесистые пощечины и отпаивать то ли водкой, то ли спиртом и чаем на травах неизвестного происхождения. Заставляла поесть, буквально впихивая еду в рот. После той поездки Елене Ивановне было ничего не страшно. Она знала, что выжила чудом. Если бы не соседка, точно бы осталась трупом в той гостинице. Удивительно, но Елена Ивановна не помнила, как зовут ее спасительницу, хотя как-то к ней обращалась. И наверняка уточнила имя. Но память его не сохранила. А запах того чая она бы узнала безошибочно. И вкус того плова. Но больше ей никогда не попадался ни тот плов с особыми специями, ни чай с особыми травами.

Елена Ивановна, откровенно говоря, путешествовать не любила, но в последнее время именно гонорар от поездок составлял основную статью ее доходов. Да еще и единственная любимая дочь Катя переехала жить к возлюбленному, оставив мать в «счастливом одиночестве», как радостно ее убеждала. Так что Елена Ивановна соглашалась на поездки, чтобы не сойти с ума, пребывая в этом счастливом одиночестве. Она могла бы завести кошку или собаку, но с кем их оставить, когда придется уезжать в очередную командировку? На дочь? Не вариант. Та жила интересами своего возлюбленного и переключаться на другие не желала. Возлюбленный любил альпинизм, горные лыжи и прочий экстрим. Катька, с детства боявшаяся высоты, пыталась побороть страх. Елена Ивановна в личную жизнь дочери старалась не вмешиваться. Да и как вмешиваться, если у самой не сложилось в браке?

Она еще раз сверилась с присланной программой трехдневного пребывания. Да, будет непросто. Главное, выспаться – разница во времени всего два часа, но в минус. То есть подъем по столичному времени в пять утра. Елена Ивановна была счастлива, когда Катька выросла и стала сама собираться в школу, давая матери высыпаться. Все лекции Елена Ивановна старалась ставить после одиннадцати, за что студенты ей были только благодарны. Да, фамилия, имя, телефон сопровождающего плюс телефон водителя в программе имелись. Елена Ивановна закрыла глаза, но в самолетах, как и в гостиницах, она спать не могла. Едва дремала. Таблетки хватало на четыре часа, потом начинался душный морок. Елена Ивановна открывала и закрывала окна, убавляла и прибавляла температуру батареи, но поспать удавалось лишь урывками. Давление, в молодости всегда низкое – девяносто на шестьдесят, – с возрастом стало подниматься все выше и выше. В сумке всегда лежала таблетница на все случаи – гипертония, расстройство желудка, головная боль. Так что номер категории люкс, который просила от организаторов Елена Ивановна, был не прихотью или признаком звездной болезни, а способом выжить. В этих номерах всегда стоял чайник и лежали чайные пакетики. В поездках Елена Ивановна была осторожна с питанием и напитками. В тяжелых случаях, как сейчас, например, ее спасал крепкий сладкий чай.

Водитель Алексей встретил, отвез в гостиницу. Соглашаясь на поездку, Елена Ивановна раз десять сказала, что ей нужен отель четыре звезды, номер с двуспальной кроватью. Организаторы все подтвердили.

Гостиница, в которую привез ее Алексей и очень быстро уехал, не козыряла звездами. На вид она казалась бывшей общагой, перестроенной под хостел.

– Я вам сейчас выдам ключ, только, пожалуйста, не потеряйте его, – попросила Елену Ивановну девушка на ресепшен. – И когда будете выходить в соседнюю комнату, тоже закрывайтесь. Каждый раз. Так, на всякий случай. Замок немного заедает, вы дверь приподнимите слегка, тогда закроется.

– Простите, в какую комнату я должна выходить и какую дверь приподнимать? – спросила, слегка ошалев от информации, Елена Ивановна.

– Ну, если в туалет или в ванную соберетесь, – слегка напряженно ответила администратор.

– Я ничего не понимаю, объясните еще раз сначала и поподробнее, – попросила Елена Ивановна.

Как выяснилось из объяснений администратора, гостье забронировали номер категории не просто эконом, а суперэконом – две комнаты с общим санузлом.

– А в соседней комнате уже кто-то живет? – уточнила Елена Ивановна.

– Да.

– Женщина? – Елена Ивановна вспомнила, что вроде бы есть такая практика в поездах – женские и мужские купе.

– Нет, мужчина, – тяжело выдохнула администратор. – Но с виду он приличный.

– То есть вы предлагаете мне не только жить с посторонним мужчиной в соседней комнате, но и писать с ним в один унитаз, предварительно непременно закрыв дверь в свою комнату на ключ? – Елена Ивановна начала нервно подхихикивать.

– Я нет, не предлагаю, – испугалась администратор. – Вам так забронировали. Но, знаете, многие соглашаются. Особенно одинокие.

Елена Ивановна набрала номер водителя и попросила отвезти ее в аэропорт. Если он или организаторы хотят, то пусть сами живут с мужиком в соседней комнате, бегают по коридору в полотенце и ждут очереди принять душ.

Через десять минут Алексей примчался и повез Елену Ивановну в другую гостиницу, где ей быстро забронировали номер.

– Пока я не заселюсь, вы никуда не уедете, – строго объявила ему Елена Ивановна – а она умела быть строгой и категоричной. Студенты прозвали ее Ниндзя. Иногда говорили ласково – Ниндзюшка. Но в то, что Елена Ивановна умеет убить взглядом или способна достать меч и порубить на мелкие куски за очевидную глупость, никто не сомневался. Елена Ивановна очень не хотела доставать меч и рубить, но иногда приходилось. Как сейчас, например.

– Поставьте свой автограф, пожалуйста, – попросил на сей раз юноша-администратор, видимо, считавший себя весельчаком-балагуром.

– Ставят подпись, автограф дают, – отрезала Елена Ивановна. – И под чем я должна подписаться?

Юноша заглянул в компьютер и бодро отрапортовал:

– Номер стандарт с двумя односпальными кроватями.

– И кто ко мне присоединится на сей раз? Вы или этот юноша? – повернулась к водителю Елена Ивановна, выдав свой знаменитый убийственный взгляд. – Или мы сейчас дружно пойдем делать перестановку и сдвигать кровати?

– Номер люкс, бронировали люкс, – испугался водитель Алексей и начал кому-то звонить. – Опять все перепутали.

– Так вы же мне и звонили, – на голубом глазу признался администратор, – сказали самый дешевый бронировать.

– Может, я все же в аэропорт? – уточнила вежливо Елена Ивановна.

– Люкс! – воскликнул Алексей, схватил чемодан и побежал к лифту.

Позже Елена Ивановна пересказывала дочери эту историю с заселением.

– Мам, а водитель у тебя с огоньком оказался. Уверена, что он водитель, раз быстро тебя в люкс переселил? Может, он только прикидывается водителем? Ты к нему приглядись! – хохотала дочь. – И, может, зря ты из первой гостиницы сбежала? Все время жалуешься, что тебе не хватает реального материала для лекций – современного языка, забавных лексических примеров. Представляешь, сколько бы ты набрала за два дня? На диссертацию хватило бы!

– Вообще-то я уже пятнадцать лет как доктор наук, – рассмеялась Елена Ивановна. – И доктор наук хочет писать в собственный унитаз. И потом, у меня уже был подобный опыт. С твоим отцом я как раз так и познакомилась. Когда бежала по коридору общежития, замотанная в полотенце.

– Представляю, – хмыкнула дочь.

– Не представляешь. У меня у одной из всей общаги было махровое полотенце, настоящее. Его даже украсть не решались, потому что все знали, что оно мое. Мне мама подарила на поступление в институт. Твой отец не на меня среагировал, а на полотенце. Он такого никогда не видел и решил познакомиться с полотенцем. Хотя бы потрогать. Не меня, полотенце.

– Ну видишь! Иногда с полотенца все и начинается! – воскликнула дочь. – А вдруг бы в соседней комнате оказался мужчина твоей мечты?

– Ага, я тоже так думала, когда мне было двадцать. Но потом твой отец, как ты помнишь, женился на машине, потом на квартире и даче. А начиналось да, очень романтично, с полотенца, – заметила Елена Ивановна.

– Мам, я тебя просто хотела рассмешить. Ты там это, держись, – тихо сказала дочь.

Держаться, надо признать, пришлось.

Елена Ивановна, прежде чем принять таблетку, без которой не могла бы уснуть, еще раз сверилась с расписанием. Встречать и сопровождать на встречи и лекции должна была некая Наталья Михайловна. Телефон такой-то. Когда на следующее утро Елена Ивановна спустилась в вестибюль гостиницы, Наталья Михайловна уже была там. На десять минут раньше назначенного времени. Елена Ивановна, предельно пунктуальная, это отметила и решила, что можно выдохнуть. Дальше все пройдет гладко.

Лекция действительно прошла успешно – аудитория оказалась заинтересованная, Елену Ивановну засыпали вопросами и долго не отпускали. После Наталья Михайловна должна была ее, так сказать, сопроводить на следующую встречу, но извинилась и объявила, что не сможет. Муж недоволен, что она целый день отсутствует. Надо успеть домой, обед разогреть и подать.

– Да, конечно, – опешила Елена Ивановна, поскольку ни разу не сталкивалась с подобным аргументом. Обычно фигурировали болезни, пробки, задержки рейсов, другие форс-мажоры, но никак не желание непременно подать мужу горячий суп.

Кажется, Наталья Михайловна поняла, что гостья слегка ошарашена, поэтому решила объясниться.

К своим сорока пяти годам Наталья Михайловна, филолог по образованию, поняла, что жизнь ее прожита зря. Никого у нее нет – ни детей, ни мужа, родителей давно похоронила. Работа не приносила ни удовольствия, ни достатка. И она приняла приглашение приехать в этот город. Терять было нечего.

– Понимаете, я уже не надеялась кого-то встретить. И тут Валера, – призналась с дрожью в голосе Наталья Михайловна. – Теперь мы вместе. В прошлом году поженились. Сейчас он почти не пьет.

Наталья Михайловна говорила с неподдельным восторгом и гордостью.

– А до этого пил? – уточнила, находясь слегка в панике, Елена Ивановна. Впереди еще одна лекция, потом семинар.

– Пил, – подтвердила Наталья Михайловна. – Но он добрый, на самом деле. А если что делал, так это от водки. Не в себе был.

– Убил кого? – вежливо уточнила Елена Ивановна.

– Да, жену бывшую, так она сама его довела! – воскликнула Наталья Михайловна.

– И, если вы сейчас не разогреете ему обед, он вас тоже убьет? – невольно хохотнула Елена Ивановна. Она хотела напомнить коллеге, что так не делается. Что есть рабочие обязательства, она не знает город, ей обещали сопровождение, чтобы она смогла спокойно читать лекции и ни о чем не заботиться.

– Вы не волнуйтесь, я вам вызову такси. Только вы заплатите по номеру телефона, а я вам потом переведу, – лепетала Наталья Михайловна, уже всей душой летевшая к Валере и не разогретому супу.

Елена Ивановна покорно села в приехавшее такси, вонявшее рыбой, рвотой, немытыми телами, возможно, уже разложившимися. Таксист щелкал семечки, смачно сплевывая шелуху в окно.

Наталья Михайловна села рядом, попросив таксиста высадить ее на остановке. Елена Ивановна смотрела, как та бежит навстречу собственному счастью, и гадала, что заставило эту женщину, приехавшую сюда из столицы, получившую приличное образование, забыть обо всем ради какого-то Валеры.

На следующий день Наталья Михайловна сидела на диванчике в гостинице на десять минут раньше назначенного времени. Синяк под глазом она замазала не очень умело. На шее был густо намотан шарф.

– Он вас что, бьет? – напрямую спросила Елена Ивановна.

– Нет! Я сама виновата! Попала под руку! – начала причитать Наталья Михайловна.

– А у вас есть фото вашего Валеры?

Наталья Михайловна тут же достала телефон и показала фотографию, стоявшую на заставке. Валера оказался плешивым мужичонкой, по виду давно и прочно спившимся. Наталья Михайловна выглядела счастливой, улыбалась, он, недовольный, смотрел куда-то в сторону.

– Вы прекрасная пара, – сказала Елена Ивановна. – Желаю вам счастья.

– Спасибо! Вы меня простите? Я вас сейчас довезу и оставлю. Валера не хочет, чтобы я работала. Он пока спит, но скоро проснется.

– И снова даст вам в морду за отсутствие?

– Вы не понимаете, – обиделась Наталья Михайловна.

– Да, вы правы, не понимаю. И сообщу всем коллегам, что вы не можете исполнять служебные обязательства из-за Валеры.

– Зачем вы так? – опять обиделась Наталья Михайловна. – У нас тут камеры по всему городу. Если бы с вами что-то случилось, преступников обязательно нашли бы!

– А вариант, чтобы ничего не случилось, вы не рассматривали? – Елена Ивановна держалась уже с трудом.

– Простите, мне пора.

– Что, ваш Валера еще не разбил вам губу за неподанный кофе? Или не переломал ребра за недожаренное мясо? Вы вообще в себе? Как вы такое терпите? – закричала Елена Ивановна.

– Не вам судить, – отрезала Наталья Михайловна и ушла.

«Да, судить такое сложно», – согласилась сама с собой Елена Ивановна, в десятый раз объясняя глухой бабулечке, сидящей на вахте, что она приглашенный профессор и у нее запланирована лекция, которая начнется через пять минут, и очень не хочется опаздывать. Бабулечка кому-то звонила, кричала в трубку, не слыша ответа. Наконец за Еленой Михайловной буквально прискакала, прыгая по лестнице через две ступеньки, аспирантка и повела по коридорам.

– Как я рада вас видеть! Не представляете! – восклицала аспирантка, представившаяся Дашей. – Сто раз мечтала приехать к вам на лекцию в Москву, а услышу здесь.

– Что мешало приехать в столицу? – из вежливости уточнила Елена Ивановна.

– С мужем разводилась. Потом Наталья Михайловна пригласила приехать сюда на неделю, осмотреться. Вот, осмотрелась. Уже два года здесь. Мне просто отлично – бывший муж вообще боится приезжать в наши края.

– Я его понимаю, – не сдержавшись, рассмеялась Елена Ивановна. – У вас есть дети?

– Да, двое. С ними тяжело. Они тут после нашей школы считаются гениями и вундеркиндами. Вообще не хотят учиться. И общаться. Старшая, Таська, страдает, скучает по подружкам, школьному театральному кружку. Не может простить мне переезда. Можно вас после лекции пригласить к нам в гости?

– Можно, я никуда не спешу, – отчего-то согласилась Елена Ивановна.

В гостях она узнала, что Даша, тоже филолог по образованию, стала хозяйкой частной гостиницы, скорее хостела, который купила на деньги от проданной столичной квартиры в хорошем районе.

– У нас принято разуваться на входе, – инструктировала Елену Ивановну хозяйка, – руки можно помыть там, но, если пойдете в туалет, смывайте не много, тут бывают проблемы с канализацией. Попшикайте освежителем после себя. Если кнопка унитаза не сработает, вы крышку бачка сдвиньте немного вправо или влево, а если опять не сработает – тогда откройте и дерните смыв вручную.

Елена Ивановна сделала все по инструкции – сначала двигала в разные стороны крышку бачка, потом открыла и дернула. Но выйти из туалета у нее не получалось. Она и так, и сяк крутила ручку с пимпочкой, но заело всерьез.

– Елена Ивановна, не волнуйтесь, сейчас я за отверткой сбегаю и вас выпущу, – крикнула ей с другой стороны двери Даша.

– Хорошо, спасибо, – ответила вежливо гостья.

Даша что-то там подкрутила, и дверь открылась.

– Простите, у нас тут все время так. Идемте ужинать. – Даша повела ее на кухню.

Клеенчатая скатерть, тарелки со сколами на ободках, вилки с ложками с несмываемым слоем жира.

– Как вам тут живется? – спросила Елена Ивановна, разглядывая остывший суп.

– Проще сдохнуть, – ответила дочка Даши Тася, возя ложкой в тарелке.

– Всегда тяжело обустраиваться на новом месте.

– Тяжело, когда у тебя мать идиотка, решившая, что в ее гостиницу хлынут потоком туристы, – заявила Тася. – Туристы, ау? Вы где? Сюда только местные алкоголики заходят погреться и поссать.

– Тася! Что ты такое говоришь? – ахнула Даша. – Что о нас подумает гостья?

– Она уже все подумала. Кому ты пытаешься пустить пыль в глаза? – хмыкнула девочка. – Только себе. Если хотела сбежать от папы, мы тут при чем? Маме, знаете ли, нравится, что тут зимой солнце. И нужно в солнечных очках ходить. А то, что у нее цистит, она вам не рассказала? Воздух тут чистый, экология, ага. А то, что пока дойдешь от дома до школы, отморозишь себе все, что можно, это экологично? Я в первый год чуть без уха не осталась! Отморозила так, что думала, врачи его по кускам будут отрывать. Тут нельзя жить, объясните это маме! Никому нельзя! Особенно детям. Тут хочется умереть. Сюда приезжают те, кто с ума сходит или от проблем, или от собственных трагедий. Маму папа бросил, вот она и сорвалась. А мы тут при чем? Мы учились в лучшей школе, а теперь я учусь в школе для дебилов.

Bepul matn qismi tugad.