Kitobni o'qish: «Отрезать тень»

© Качур Е., текст, 2027

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2027

* * *

Предисловие
2016 год

Звонок в дверь застал Астру врасплох. Она месила тесто для чебуреков – мука парила в воздухе приведением, ленивым, беззлобным, коротающим с хозяйкой годы одиночества. Приведение коснулось прозрачным крылом носа Астры, оставив на нем белый след. Астра чихнула, разметав вокруг себя шлейф мучного призрака, и решила не открывать. Она давно никого не ждала. Все приличные люди сообщали о своем приходе заранее, в мессенджерах или телефонных звонках. Но механическая соловьиная трель назойливо повторялась. Нежданный гость был абьюзивно настырным. Астра вытерла руки о вафельное полотенце и дотронулась пальцем до покрытого белой кисеей смартфона. Экран засветился. Никаких новых сообщений и пропущенных вызовов не значилось. Астра вновь впилась в упругое тесто и начала месить его с еще большим остервенением: не открою! Но звонок продолжал высверливать мозг, словно дрель – податливую древесину. Астра раздраженно ударила шматом теста о стол, широкими шагами вышла из кухни в коридор и прильнула к дверному глазку. Затем резко отшатнулась, прижалась спиной к стене и часто задышала.

– Астра, открой, я знаю, что ты дома! – послышался взволнованный женский голос. – Я буду звонить до тех пор, пока ты не сойдешь с ума!

Астра вновь приблизилась к глазку, убедившись, что не бредит. В искаженном ракурсе круглой линзы стояла она. Сука. Сволочь. Мразь. Да как она вообще посмела явиться в эту квартиру! Если у Астры и был лимит пожизненной ненависти, то весь без остатка он ушел на эту девку.

– Пошла вон, дрянь! – Астра хотела звучать властно и решительно, но вместо этого сорвалась на хлипкий мышиный писк.

– У меня есть для тебя новости, открой! – напирала стоявшая по ту сторону двери. – Ты не простишь себе, если не откроешь!

Новости? Астра заметалась. Может, она что-то знает о Вовчике? Да нет. Прошло уже двенадцать лет. Володюшку нашли мертвым, они обе опознали его кроссовку… Судорожно вытерев вспотевшие мучные руки о футболку, Астра несколько раз повернула щеколду замка и распахнула дверь. Жанна – да, эту гадость звали Жанной – сделала шаг вперед и застыла. Выглядела она шикарно. Впрочем, как всегда. Стройная, в черной кожаной косухе и белой рубашке с вырезом, из которого светился кружевной бюст, в узких джинсах и резных сапогах-казаках. Темные короткие волосы разметались в художественном беспорядке, зеленые глаза горели под пучками искусственных ресниц. Единичные морщинки если и имелись, то ничуть не портили эффектное лицо. Не лицо, рожу, конечно. Астра язвительно усмехнулась. Эта чувырла выглядела младше нее на полтора десятка лет, хотя обеим было уже прилично за сорок.

– Че надо? – нахохлилась Астра, презрительно выпятив нижнюю челюсть.

Жанна решительно прошла в коридор, опережая желание хозяйки шваркнуть дверью перед ее носом.

– Попьем чаю, я принесла торт. – Эта поганка протянула красивую квадратную коробку с бантом.

– Я не ем сладкого! – рявкнула Астра, вся фигура которой говорила о том, что сладкое она уплетает тоннами.

– Ладно, – согласилась Жанна, присаживаясь на пуфик и снимая сапоги, – просто попьем чай. Тапочки дашь?

Астра хотела сказать еще что-нибудь ехидное, но плюнула и протянула резиновые мужские тапки.

– Ты замужем? – подняла удивленные глаза Жанна.

– С какого перепугу? – хмыкнула Астра. – Тапочки сына, он живет у бабушки с дедушкой, приезжает в гости иногда.

– Ох, а Мишане, поди уж восемнадцать? – Маленькая узкая стопа в шлепках сорок второго размера смотрелась как двухнедельный котенок на лежанке ротвейлера.

– Семнадцать, – сухо отрезала Астра.

– Ну, куда идти? – не обращая внимания на холодный тон хозяйки, спросила Жанна.

– Можно обратно на улицу.

– Да ладно, не скрипи, заваривай чай, я пока помою руки.

Астра осталась стоять в коридоре с коробкой в руках. Жизнь стремительно пронеслась туда и обратно сжатой шифровкой, вместившей в себя годы любви, морока и боли. Горло пересохло, а за грудиной взвыло сердце, с тех самых лет скованное терновым венком. Только недавно оно перестало кровоточить и вот опять… От шлейфа сладко-горьких Жанкиных духов каждый шип этого венка набух и зацвел хищными лилиями. Разрастаясь и распарывая сердечные волокна, бутоны пробивались наружу – сквозь кожу, сквозь дешевый китайский лифчик, сквозь обсыпанную мукой футболку. Астре показалось, что пол вокруг усеян кровавыми лепестками, а по стенам ползут ядовитые побеги, но щелчок выключателя в ванной прервал ее кошмарное видение. Жанна погасила свет и, шаркая большемерными тапками, прошла на кухню.

– Печешь «Мишку»? – бесцеремонно спросила она, усаживаясь за стол.

– Ага, щас, – огрызнулась Астра, – чебуреки. Так, захотелось на ужин…

– Я тоже с удовольствием съем один, – кивнула Жанна.

Повисла длинная пауза. Астра раскатала тесто, крышкой от кастрюли вырезала из него несколько кружочков, тоненько разложила заготовленный фарш и ловко залепила края в тугую косичку. Потом налила в сковороду подсолнечного масла и в шкворчащую, пузырящуюся лаву положила три чебурека. Постепенно кухня наполнилась упоительными запахами томленого лука и свинины, окно запотело, набрасывая романтичную вуаль на банальную серую осень за стеклом. Астра стояла у плиты, дожидаясь поджаристых кратеров на поверхности теста, и спешно переворачивала чебуреки лопаткой. Жанна видела ее спину. Просевшую, уставшую, раздобревшую. Астра никогда не была худышкой, но сейчас ее бедра раздались вширь, руки под мышками обвисли, на открытых отекших лодыжках извивались крупные вены. Иногда она посматривала вдаль, за занавеску, и Жанна видела ее профиль: нависшие, как у бульдожки, брыли, мешки под глазами, опущенные уголки губ. И лишь носик – бодрый смешливый носик – торчал чуть вверх, выдавая в ней некогда хорошенькую девчонку Аструшку, которую так любил Вовчик.

– Вытри стол. – Хозяйка бросила оцепеневшей гостье мокрую тряпку.

И пока Жанна собирала муку с клеенчатой скатерти, Астра налила в две цветастые чашки чай, поставила тарелку с дымящимися чебуреками и нарезала шоколадный торт. Ели молча. Жанна мычала от удовольствия, впиваясь зубами в божественный чебурек и слизывая вытекший сок с ладоней. Астра уплетала десерт, шумно прихлебывая чай.

– Так что за новость? – наконец спросила она.

– Я купила квартиру в твоем доме, на твоей лестничной клетке, – вытирая лоснящийся рот рукой, сообщила Жанна. – Мы теперь соседи.

– На хрен ты мне здесь сдалась? – поперхнулась Астра. – Эт, во-первых. А во-вторых, ты че, сменила загородный коттедж на панельку в Останкино?

– Какой коттедж, Астр? Ты все живешь в нулевых? Коттедж бандиты забрали за долги. Я жила в Химках, поближе к Шереметьево, в обычной многоэтажке. И вот теперь решила перебраться к тебе.

– Да пошла ты! – вскинулась Астра. – Я с тобой на одном дереве не повешусь, не то что стану жить на одном этаже! Да и потом, квартиру-то я по-прежнему снимаю. Если ты здесь поселилась, я отсюда вмиг умотаю!

– Не гони меня, Аструшка, – вдруг тихо сказала Жанна, положив ладонь на ее мягкую руку. – Я совсем замерзла. Дай погреться о твою любовь к нему. Я не буду надоедать. Так, иногда зайду, подышу воздухом дома, где он жил… У меня же больше никого нет. У тебя хоть сын. А я живу только воспоминаниями о нем. Понимаешь? Не кричи. Это небо мы с тобой делили на двоих. А на земле нам уже делить нечего…

– Так ты больше не летаешь? – догадалась Астра. – Что-то я не вижу над собой самолетов с синим пузом…

– Не летаю.

– Значит, теперь мое небо выше твоего?

– Теперь выше. – Жанна всхлипнула, захлопала нарощенными ресницами, как бабочка крыльями, и разрыдалась, роняя слезы на огрызки чебурека.

Астра растерялась, заметалась на табуретке и тоже заголосила, возюкая вилкой по шоколадной лужице в блюдце. Так они сидели, воя, словно волчицы на разные лады и в разных тональностях, будто соревнуясь в силе собственного горя, будто пытаясь пробить стонами небеса, будто озвучивая Господу свою обиду за несправедливо исковерканную судьбу, отнявшую у них самого дорогого человека. Со стены, запыленный мукой, в деревянной раме с рисунком спиленных сучков, из-под потемневшего от времени стекла, смотрел на них маленький мальчик. Голубоглазый, розовощекий, златокудрый, как ангел. Еще не ставший возлюбленным ни одной, ни другой. Еще не совершивший роковых ошибок, не наворотивший смутных дел, не канувший в бездну… Смотрел с нежностью и восхищением, принимая их грядущую старость, их намеренно выбранное одиночество, их верность ему одному… Владимиру, Володюшке, Вовчику…

Часть 1

Глава 1
Гены ангела

С первых дней своего рождения Вовчик соответствовал местности, в которой располагалась его сталинская пятиэтажка. Дом 11 корпус 2 стоял на Сельскохозяйственной улице Москвы, в десяти минутах ходьбы от Всесоюзного института кинематографии и Центральной киностудии детских и юношеских фильмов имени Максима Горького. Видимо, актерский флер богемного района подмешался в гены новоиспеченного мальчишки, потому как другого объяснения его сказочной красоты найти не удалось. По крайней мере, родители – оба из работяг Микояновского мясокомбината – были настолько непривлекательны, что поженились по принципу «с лица воды не пить». Мама Надя Вечерская – сероволосая, худая, с выпуклым влажным взглядом и большим ртом – напоминала садовую ящерицу, а папа Саша Вечерский – напротив, круглый, одутловатый, лысый, с толстым распластанным носом и крошечными глазками – походил на борова. Поэтому когда Наде в роддоме принесли на кормление туго спеленутый сверток с открытым личиком, она вскрикнула:

– Вы ошиблись, это не мой ребенок!

– Не морочь голову, мамаша, – огрызнулась медсестра, – ты сегодня ночью в родильном зале была одна. – Она ткнула пальцем в отчет, прикрепленный на стену. – 15 ноября 1973 года. Вечерская Н. В., мальчик.

– То есть вы мне его точно не замените? – запылала щеками некрасивая Надя.

– Корми, Вечерская, вишь, какой голодный!

Надя будто видела сон. В обрамлении серых застиранных пеленок на нее огромными глазами в пушистых ресницах смотрело совершенно кукольное личико, с пухлыми щечками и сладким кругленьким ртом. Личико сначала смешно нахмурилось, потом зевнуло, став похожим на мультяшного утенка, потом захныкало, а в конце беззубо улыбнулось. Надя мелко задрожала подбородком, капнула слезой на смешной носик младенца и, увидев, как тот умилительно поморщился, неистово прижала к груди. Он вцепился в горячий сосок и рьяно зачмокал, отчего Надя чуть не потеряла сознание: родная партия и дорогой товарищ Брежнев, да за что же такая награда? Ей, формовщице колбасных изделий Надьке-простофильке и жиловщику-нарезчику мяса Сашке-хряку, за что, за какие заслуги? Сын был явно краше всех карапузов в советских журналах, чудеснее шоколадной «Аленки» и обаятельнее толстощекого пацана на молочной смеси «Малыш». Когда муж Саша забирал обоих из роддома, Надя долго не разрешала открывать конверт с голубой лентой.

– Что, еще страшнее нас? – понимающе спросил Саша. – Ну не расстраивайся, вырастим, ты ж знаешь, с лица воду не пить…

И только дома, тщательно вымыв руки с хозяйственным мылом, Надя велела мужу закрыть глаза и, распахнув конверт, размотав пеленки, ликующе крикнула:

– Два… Один… Ноль! Открывай!

Саша поднял крошечные свиные веки, замер и через несколько секунд прихлопнул рот руками. Перед ним на диване лежало чудо: сладенький, весь в перевязочках карапуз с личиком большеокого ангела, яркими алыми губками, яблочными щечками и короткими завитушками пшеничных волос. Чудо сосредоточенно махало ручками-ножками и чмокало воздух, намекая на пустой желудок.

– Надя, ты своровала чужого ребенка? – только и вымолвил муж.

– Нет! Я одна рожала в ту ночь, понимаешь? Одна! Это наш сын! Наш, Саня, любимый, только наш, твой и мой!

Они обнялись, сжимая друг друга так крепко, будто встретились после долгой разлуки. Саня плакал, всхлипывая, на плече жены, покрывал поцелуями ее макушку с реденькими, грязными после роддома волосами, ее худенькую шею и совсем уж костлявые плечи. Они, одновременно зареванные, то смотрели на своего херувима, то вновь начинали неистово целоваться, опьяненные восторгом, гордостью и абсолютно незаслуженным, на их взгляд, счастьем…

Молока у тощей Нади было как у коровы. Грудь увеличилась размеров на пять, изливаясь сладкими жирными струями. Спасибо работе, в доме и так не переводились лучшие куски мяса, а тут уж и вовсе Саша завалил жену микояновскими изысками: батоны докторской, любительской колбасы, кренделя чайной и палки брауншвейгской Надя резала широкими ломтями и ела без хлеба. В какой-то момент ей стало казаться, что молоко тоже приобрело колбасный запах. Но поскольку Вовчик – так назвали ангела – сосал, не жмурясь, коликами не страдал и вообще наливался как теленок, было решено, что это только во благо. Правильность материнского питания подтвердила и подъездная кошка Норка, которой Надя отливала в мисочку лишнее сцеженное молоко. За три зимних месяца Норка из костлявой задрищенки превратилась в пушистую серую королеву, и Саша решил забрать ее из подъезда в квартиру, ибо Норка по факту являлась молочной сестрой Вовчика.

Декретный отпуск Нади подходил к концу. Она уже и так, пользуясь добротой начальства, «пересидела» с младенцем месяц, но отдавать здорового сына в сопливые ясли совершенно не хотела. Тогда пришла идея позвать на постоянное проживание в свою двушку тетку из Ростова-на-Дону, сестру Надиной матери – одинокую вдову с блестящим образованием и железным характером. Ниночка – так всю жизнь называл ее двоюродный внук – собственно, и вырастила Вовчика человеком, умерев через тридцать лет служения дому Вечерских, в один день с незабвенной кошкой Норкой. Но это было потом. А сейчас Нина Ивановна Рикотина – в прошлом шифровальщица НКГБ СССР – приехала с Павелецкого вокзала и предстала на пороге с кожаным, обитым железом, чемоданом.

Глава 2
Шепотом

Нина Ивановна, сухонькая, практически бестелесная, некрасивая, как все женщины Надиного рода, тихо поздоровалась, сняла пальто, войлочные сапоги с калошами и абсолютно бесшумно пробралась в ванную. Там она долго и тщательно мыла руки, а затем, с поднятыми вверх кистями, вошла в комнату, словно хирург в операционную. Надя с Сашей, робеющие перед родственницей, подвели ее к деревянной кроватке и распахнули одеяло над сыном. Трехмесячный Вовчик, налитой, румяный, одетый в распашонку и марлевый подгузник, сладко спал, разметав светлые волосы по подушке.

– Вы взяли чужого ребенка? – шепотом спросила Нина Ивановна.

Надя с Сашей рьяно замотали головами, сунув под нос тетке заранее заготовленные свидетельство о рождении и красную бирку из роддома.

– Я в детстве был блондином, до того, как облысел, – бросился оправдываться папа Саша, – и вообще, род Вечерских берет начало от польских панов, а они все красивые.

– Твой род, Александр, берет начало от липецких крепостных, пасших свиней в местечке Вечери. И красота вам присуща в той же степени, что и нам с Надюшиной мамой. То есть ни в какой.

Нина Ивановна внимательно осмотрела спящего ребенка, дрогнув лишь морщинками возле глаз, и также шепотом заключила:

– Разведчика из него не выйдет. Слишком хорош.

Затем распахнула свой чемодан, достала тетрадь в коричневой клеенчатой обложке, перьевую ручку и прошелестела:

– Диктуйте правила кормления и купания…

С той поры Нина Ивановна Рикотина осталась в доме навсегда. Надя с Сашей доверяли ей как самим себе. Утром, после грудного кормления, Надя сцеживалась в литровую банку и спокойно уезжала на мясокомбинат. Вечером ее встречали Нина Ивановна с улыбающимся Вовчиком на руках и кошка Норка, жаждущая молока Нади пуще самого наследника.

– Ба-ба Ни-на, – шептала Нина Ивановна над двоюродным внуком, меняя ему марлевый подгузник и надевая ползунки. – Ба-ба Ни-на!

– Ни-ни, Ни-ноц-ка, – сказал однажды полуторагодовалый Вовчик и обнял бабку за шею. – Моя Ниноцка.

Это слово вообще не произносилось в доме и оказалось чистой импровизацией Вовчика. Бывшая чекистка снова дрогнула морщинками возле глаз и отвела взгляд. Отныне «Ниночкой» или «Нини» Нину Ивановну стали звать все – от родни до соседей.

Шестидесятилетняя Ниночка общалась только шепотом. С рождения у нее был порок голосовых связок и сужение трахеи. Оттого ее голоса не слышал никто и никогда. Время от времени Ниночке делали операции, удаляли рубцы и вставляли в трахею трубку, чтобы облегчить дыхание. Трубка торчала прямо из шеи, и Нини каждый раз, когда разговаривала, прикрывала ее пальцем – слова выходили жесткими и хриплыми, будто доносились из преисподней. Вкупе с абсолютной неулыбчивостью это пугало всех, кроме Вовчика. Он любил свою Ниноцку беззаветно и ластился к ней как котенок. Кстати, серая Норка, которую Ниночка никогда не баловала и не гладила, тоже игнорировала суровый характер бабки и при удобном случае прыгала к ней на колени.

Итак, возможности повышать голос Ниночка не имела. Главный инструмент управления бесшабашным ребенком у нее отсутствовал. Поэтому воспитывала она только взглядом. Взгляд этот мог воплотить все: от стальной плетки, бичующей по хребту, до пушистой шали, нежно обнимающей плечи. Изредка глаза ее щурились, а морщинки, что расходились к виску веером, слегка дрожали. Это означало, что Нини улыбается. Вовчик тут же кидался ей на шею и целовал любимое лицо до тех пор, пока бабка не вырывалась и не запиралась в туалете. Только там она позволяла себе беззвучно плакать. От счастья, от нежности, от благодарности, что ей, бездетной, дали на старости насладиться таким чудом.

С малолетства Ниночка внушала Вовчику, что главное в жизни – научиться быть незаметным. Не изобиловать эмоциями, не повышать голоса, не носить броскую одежду – сливаться с окружающей местностью. Зачем? Чтобы стать разведчиком.

– А зачем становиться разведчиком, Нини?

– Чтобы помочь своей стране в трудную минуту и красиво за нее умереть.

– Красиво – это как?

– Незаметно, беззвучно, чтобы никто не узнал.

Муж Ниночки, сотрудник управления внешней разведки НКГБ, в Великую Отечественную был заслан в Германию и пропал без вести. Она не успела им надышаться, он исчез сразу после свадьбы. Но настоящий мужчина с тех пор у Ниночки ассоциировался только с образом разведчика. И она, хотя и понимала тщетность своих намерений, пыталась передать Вовчику базовые навыки профессии: прятала веселый зеленый шарфик, связанный мамой Надей, меняла его на серый. Покупала самое блеклое пальто, самые простые валенки с калошами вместо сапожек, самые расхожие шапку, рубашку, шорты, сандалии. Но даже эти уловки не помогали скрыть яркую внешность Вовчика: его распахнутые голубые глаза, его обезоруживающую улыбку, его румяные щеки, будто натертые свежим снегом даже во время сна.

– Какой мальчик, загляденье! – говорили все вокруг, и Вовчик улыбался, обливая елеем сердце всяк проходящего мимо.

Он явно был создан для умиления, для восхищения, для причмокивания и аханья, для зацеловывания и щипания щечек, для объятий и подбрасывания в воздух. Ничто не могло испортить Вовчику настроения: ни плохая погода, ни скрежещущий взгляд Ниночки по поводу разрисованных обоев, ни драка с мальчишками во дворе, ни порванные штаны, ни потерянная игрушка, ни жир, плавающий в супе, ни пленка на киселе, ни комочки в манной каше. Вовочка улыбался так, будто этот мир был подарен ему в виде торта «Мишка», который бесподобно пекла Ниночка. С медовыми коржами и ореховым кремом, расписанный поверху клюквенным джемом, этот торт родители упаковывали в огромную цветную коробку и преподносили на день рождения вместе с яркими игрушками. Чекистка Нини же от себя лично дарила скромную книгу или конструктор в шершавой оберточной бумаге из-под колбасы.

Последняя надежда воспитать в двоюродном внуке разведчика рухнула в тот день, когда они проходили мимо киностудии имени Горького. Май выдался знойным, Вовчику было пять лет, он шагал в черных шортах, белой майке и ел эскимо. Строгая Ниночка в тусклом платье, с авоськой и пустым бидончиком держала его за руку, как вдруг перед ними возникла полная рыжая женщина. Толстуха внезапно присела, обхватила мальчика за талию и грудным голосом запела:

– Это кто такой хорошенький, а? Это кто такой синеглазый, а? Это в каком фильме мы снимаемся, а?

– Меня зовут Вовчик! Я не снимаюсь в фильмах! – радостно ответил Вовчик.

– Да вы что, с ума сошли? – изумилась женщина, взглянув уже на Ниночку. – С такими внешними данными вам дорога только в кино!

Она тут же достала из сумки блокнотик и карандаш, начеркала что-то и, оторвав листок, протянула Ниночке.

– Завтра в тринадцать ноль-ноль жду вас на проходной, сделаем фото мальчика и внесем его в базу, – тоном, не терпящим возражений, сказала женщина.

На бумажке с оборванным краем значилось: «Валентина Гринеева. 13:00. К/с им. Горького. Обязательно!»

Ниночка вздохнула, покачала головой и продолжила путь с Вовчиком в продуктовый магазин. Там, отстояв очередь, она водрузила на прилавок бидончик и литровую банку. Продавщица в несвежем фартуке молча налила половником молока и шмякнула в банку густую сметану. Пощелкав костяшками на деревянных счетах, озвучила цену.

– Неверно, – прошептала Нини. – Пересчитайте.

Ниночка складывала и умножала в уме с точностью калькулятора. А также держала в голове номера всех телефонов, личных и административных. Поэтому продавщицы окрестных магазинов ее не любили. Эта, новенькая, усмехнувшись, нагло развернула счеты.

– Может, сама посчитаешь, раз такая умная!

– Черное колесико верните обратно, вы ошиблись. – Ниночка была непреклонна.

Продавщица вспыхнула, но, посмотрев на Вовчика, который все это время восторженно улыбался, подчинилась. Обратно они шли, разделив ношу пополам. В руке Ниночки был полный бидон, в ручке Вовчика – авоська с банкой сметаны. Нина Ивановна полагала, что ребенка нужно нагружать полезными делами, как бы коряво он с ними ни справлялся. Поэтому с малолетства Вовчик мыл посуду и полы, чистил картошку, носил тяжести из магазинов и даже стоял на стуле возле плиты, под присмотром бабки помешивая суп. На своем примере Нини учила внука запоминать телефонные номера и тщательно считать деньги. «Арифметика – наука, которая не прогибается», – говорила она ему. И… как показала жизнь, категорически ошибалась. Прогибается, еще как прогибается, если тебе двадцать с гаком лет и твое сердце не в ладах с мозгами. Но об этом Вове Вечерскому лишь предстояло узнать. А пока красивый мальчик и некрасивая старушка держали в уме цифры с листочка Валентины Гринеевой и готовились к знакомству с миром кино…

* * *

Рыжая Валентина в 13:00 встретила их на проходной и, расцеловав Вовчика как родного, отвела в студию, залитую светом. Там его водрузили на постамент и, меняя костюмы, сделали десятки щелчков статичным фотоаппаратом. Ниночка обалдела от вспышек и громкого голоса Валентины, пытаясь слиться с грудой реквизита в углу помещения. Вовчик же, будто рожденный для камеры, счастливо улыбался, одинаково хорошо позируя и в шляпе Тома Сойера, и в колпаке Незнайки, и в ушастой шапке мультяшного бурундука. К нему то и дело подбегала настоящая гримерша, подрисовывая фонарь под глазом, если он изображал бродягу, или круглые красные щеки, если требовалось воплотить Арлекино. Вовчику даже надели васильковое платье с рюшами, разметав его пшеничные кудри по плечам и заставив изобразить девочку. Нина Ивановна сидела в углу со скорбным лицом шпиона, провалившего операцию. Ее двоюродный внук оказался редкостным позёром, а значит, для разведки был потерян окончательно.

Правда, к счастью Ниночки, великим артистом Володя Вечерский не стал. Да, портфолио Вовчика произвело на киностудии фурор. Да, его начали приглашать на пробы чуть ли не всех снимавшихся в то время детских фильмов. Но каждый из режиссеров, поработав с мальчиком, определял златокудрого херувима… в массовку. Потому как, кроме ангельской улыбки, никакой другой эмоции Вовчик выдать не мог. Он не способен был хмуриться, плакать, страдать в кадре, гневаться или хитрить. Он умел только улыбаться. Но зато крупный план улыбчивого мальчика с глазами, полными солнечного света, всплывал то в одной картине, то в другой – средь труппы средневековых музыкантов, средь отряда октябрят, средь выводка чертенят, средь барчуков дворянского гнезда, средь отребья капиталистических помоек, средь счастливых отпрысков социализма и так далее – в зависимости от тематики и морали киноленты. Лицо Вовчика появлялось на обложках журналов «Дошкольное воспитание», «Здоровье», «Работница» и «Крестьянка». К гордости мамы Нади и папы Саши, помимо всеобщего обожания, Вовчику перепадали и небольшие гонорары, которые Ниночка складывала в отдельную двухлитровую банку и не разрешала родителям тратить. Современные деньги ютились в стеклянной посудине с тремя советскими купюрами старого образца, обернутыми в плотную бумагу. Назначения этих банкнот никто не понимал, они давно уже вышли из оборота, но Ниночка как-то обмолвилась, что деньги достались от мужа-разведчика, который увлекался коллекционированием.

– Зачем нам деньги в банке, Нини? – спрашивал уже десятилетний Вовчик.

– На тот случай, когда тебе придется отрезать тень, стать прозрачным, невидимым, – шептала Ниночка.

– А зачем отреза́ть тень? – изумлялся внук.

– Затем, чтобы тебя не нашли, если операция будет провалена. – Она все еще жила шпионским прошлым мужа.

Саша с Надей закатывали при этом глаза и, уходя в другую комнату, крутили у виска. А Вовчик думал, что, пожалуй, неплохо бы стать невидимкой. Незаметно пробраться в класс, подправить двойку в журнале, чмокнуть в щеку одноклассницу, не получив портфелем по башке, ну или, на худой конец, стибрить яблок на соседской даче, не будучи облитым из шланга хозяином. Кстати, именно невозможность отрезать тень во время налета на чужой участок впервые за счастливое детство стерло улыбку с Вовочкиного лица.

Глава 3
Серп и молот

Небольшой домик с огородом в Подмосковье родителям дали от мясокомбината за ударный труд. С 1950-х здесь находились участки Московского металлургического завода «Серп и Молот». Потому всех обитателей массива бесхитростно называли «серпомолодчиками». Ниночку с Вовчиком и кошкой Норкой на все летние месяцы стали вывозить на дачу, где шепот бабки-разведчицы терялся уже за вторым ярусом ветвистых вишен и слив. В тринадцать лет взрослеющий, мутирующий лицом и голосом Вовчик совсем отбился от рук и присоединился к гоп-компании некоего Витьки Квакшина, которого Ниночка называла Квакиным, подобно хулигану из «Тимура и его команды¹».

Квакшину было восемнадцать, он верховодил всей детворой, грабил сады и собирал дань с младших в виде ворованного урожая. Впервые столкнувшись на проселочной дороге, Квакшин у всех на глазах врезал Вовчику по уху и сорвал цепь с его велосипеда. Удивленный Вовчик в ответ двинул Квакшина в челюсть и тут же ее сломал – Вова Вечерский, с пеленок откормленный колбасой Микояновского мясокомбината, обладал силищей былинного Алеши Поповича.

Вернувшись из больницы, Квакшин назначил Вовчика своим заместителем, и конфликт был улажен. В фиксирующей повязке Витек выглядел как хоккеист в шлеме: от нашлепки на темечке к челюсти шли полоски бинта и гипсовый держатель подбородка. Рот он открыть не мог, поэтому мать оставляла ему на день бульон и протертые овощи, которые Витек сосал через соломинку – пустотелый стебель камыша. В этот же рот Вовчик вставлял ему папиросу, предварительно прикуренную от зажженной спички. Они садились на бревна возле забора, втягивали дым «Беломорканала» и трепались по душам: Вовчик рассказывал бесконечные истории про разведчиков, Витек мычал стиснутым ртом и кивал. Однажды Вовчик попросил Ниночку испечь его любимый торт «Мишка» и пригласил в гости всю дачную кодлу. Пацанва, обычно харкающая в кусты и говорящая на чистом мате, положив в рот лишь кусочек, потеряла дар речи и раболепно притихла:

– Баб Нин, а ты нам еще такой приготовишь? – только и смог произнести десятилетний Антоха.

Коржи из теста с медом и сгущенкой (Ниночка ходила в ближайшую деревню, чтобы приготовить их в настоящей русской печи), перемолотые в пыль грецкие орехи и взбитый сливочный крем таяли на языке и растекались по телу чистейшим блаженством. Квакшину Вовчик размешал кусок торта в молоке и выдал полужидким с трубочкой-камышом. Витек втягивал орехово-медовую кашицу, закатывал глаза и хрюкал от удовольствия. Пока братва уплетала лакомство, Ниночка, закрывая пальцем трахеостому на шее, рассказывала, как британцам во время Второй мировой войны удалось обмануть немецкое командование с помощью мертвеца.

– Операция называлась «Мясной фарш», – зловеще хрипела Ниночка, – союзные войска планировали вторгнуться на Сицилию, но, чтобы дезинформировать фашистов, в море возле Испании был подброшен труп якобы английского майора Уильяма Мартина, погибшего в авиакатастрофе. К его запястью наручниками прикрепили чемодан с «секретными документами», в которых говорилось, что союзники собираются войти в Грецию. Для достоверности в этот чемодан подложили удостоверение личности, письма родных, фотографию невесты, медаль Святого Христофора и билеты в театр принца Уэльского.

Ниночка замолчала. Тишина была такой, что слышалось жужжание ос, плененных запахом сливочного крема, и шелест виноградных листьев, увивающих веранду. Витек попытался открыть рот, но, стиснутый повязкой, ткнул в бок младшего по банде. Тот самый десятилетний Антоха, патлатый, без переднего зуба, вздрогнул и так же шепотом произнес:

– А дальше, баб Нин!

– А дальше, – шипела Ниночка, – труп выловил местный рыбак и сообщил о находке куда надо. Спустя две недели Гитлеру на стол легли сфабрикованные секретные документы, и он принял решение перебросить свои войска в Грецию, тогда как союзники спокойно высадились в Сицилии.

– А этого, как его… Мартина, убили специально для операции? – изумился щербатый Антоха.

– Из версии, которую знаю я, – Ниночка доливала в чашки пацанов остывший смородиновый чай, – «утопленником» оказался бездомный, умерший от пневмонии. В его легких обнаружили жидкость, которую немцы приняли за морскую воду. Но парня могли убить и намеренно. Если стране надо, такие жертвы оправданы…

На этих словах все перестали жевать и с ужасом переглянулись. От маленькой прозрачной Ниночки повеяло могильным холодом Железного Феликса. Воспользовавшись всеобщим замешательством, Нини отправила команду пропалывать поле клубники, что занимало четверть дачного участка. Пацаны безоговорочно повиновались и, выдирая сорняки вместе с клубничными усами, долго перешептывались, мусоля фразу «если стране надо». В итоге клубника была затоптана и более никогда не возродилась, но Ниночка оставалась верна своему убеждению: детей нужно нагружать полезной работой, как бы коряво они ее ни выполняли.

После того дня авторитет Вовчика на массиве серпомолодчиков поднялся до небес. Дважды в неделю у Ниночки собиралась гоп-компания, чтобы послушать леденящие душу истории. Страшилки про зеленые глаза на стене и летающие гробы, популярные в середине 80-х, были ничем по сравнению со шпионскими страстями хрипящей Ниночки. Пытаясь подражать бывшей чекистке, мальчишки даже между собой стали общаться шепотом, дотрагиваясь пальцем до несуществующей трубки в трахее.

– А ты знаешь, что Нини пытали и выдрали у нее язык, поэтому она не может говорить, – подростковая фантазия полыхала, словно подожженный белый одуванчик.

– Да нет, я видел, как она облизывала губы, – шипел второй, – ей выдрали горло, чтобы она не смогла выдать государственную тайну.

Тем временем легендарная Ниночка не теряла веры воспитать в молодежи тягу к труду, отправляя друзей внука то на прополку моркови, то на окучивание деревьев. От этой тяги, впрочем, ее дача страдала куда сильнее соседских участков, на которые «молодежь» совершала еженощные налеты. Во время одного из таких вторжений, после дождя, Вовчик застрял меж ветвей яблони с полной майкой краснощекой полосатой грушовки². Грушовка росла и в их собственном саду, но у глухого деда Митяя она, понятно, была сочнее и слаще. Митяй не надеялся на слух, а потому отслеживал «разбойников», направляя на свои угодья мощный фонарь с крыши дома. В свете этого фонаря запутавшийся Вовчик и отбросил на тропинку долговязую черную тень, которую тут же заметил Митяй. У деда было два способа расправиться с ворами: либо мощной струей из шланга, либо, что гораздо хуже, – зарядом крупной соли из ружья. Когда-то Митяй служил колхозным сторожем и славился исключительной меткостью. Подопечные Квакшина, получавшие солью по филейным местам, приползали домой с рваными в клочья штанами и долго не могли ходить. На сей раз Митяй вновь выхватил дробовик и пальнул из него в Вовчика. Горсть соли ударилась об ствол, Вовчик выронил на землю яблоки, рванул с ветки вниз, оставив на дереве лоскуты майки, и сайгаком понесся к забору. Забор Митяй выстроил на совесть – длинные без промежутков доски, заостренные на концах, венчали несколько слоев колючей проволоки. Обычно тренированный Вовчик сигал через нее с легкостью, но сейчас нога его соскользнула с мокрой древесины, попав между двумя нитями шипов, он опрокинулся вниз головой и с истошным криком, распарывая мышцу, упал на землю. К нему кинулась шальная братия, Витек подсветил фонариком и, увидев пропитанные кровью штаны, заорал так, что впервые порвал бинты, стягивающие челюсть. Не то чтобы он испугался самой крови – в постоянных разборках и драках кровь лилась меж ними рекой, но лицо Вовчика впервые было обезображено мукой, его рот, всегда изогнутый уголками вверх, и вечно смеющиеся глаза отразили ужас, ладони размазывали по щекам липкую бордовую грязь. На вой за забором выскочили соседи, заохали, загалдели, как гуси, бросились будить дядю Ваню с дальней просеки, у которого – единственного на всем массиве – был «Запорожец». Орущего Вовчика погрузили на заднее сиденье и повезли в ближайшую больницу. Пока колготились по проселочным кочкам и ямам, Вовчик залил кровью весь салон, а его отражение, фрагментарно схваченное зеркалом заднего вида, напоминало одно из лиц с картины Карла Брюллова «Последний день Помпеи». В приемный покой дядя Ваня втащил Вовчика волоком, оставляя на деревянном полу протяжный кровавый след. Травматология находилась на втором этаже, и обессиленный сосед уже толкал Вовчика в спину, покоряя одну ступеньку за другой. В кабинете заспанный седой хирург положил Вечерского на кушетку лицом вниз, стянул штаны и осмотрел правую ягодицу, больше похожую на воронку от взрыва снаряда.

– Ну что ж, молодой человек, – пробурчал врач, – множественные разрывы мягких тканей, будем промывать и шить.

– Я не умру? – ослабевшим голосом спросил Вовчик.

– Умрете, – безучастно ответил хирург. – Но не в мое дежурство.

Дверь приоткрылась, в щелочку просунулось озабоченное лицо медсестры.

– Готовить операционную, Игнатий Петрович?

– Что вы, – хмыкнул доктор. – Операционная нужна тем, кто защищает Родину. – А этого воришку мы заштопаем прямо на кушетке.

Вовчику стало стыдно. Он представил осуждающее лицо Ниночки. Он знал, как она может расстреливать глазами. Молча, не издав ни звука. Первый раз Вовчик был расстрелян в семь лет, когда разбил градусник и слизал капельки ртути языком. Ниночка не ругала, она просто смотрела. И от этого взгляда у Вовчика началась спасительная рвота. Как он сейчас расскажет ей о том, что воровал яблоки? Как объяснит свой рев на весь дачный участок? Жаль, что Нини так и не научила его отреза́ть тень. Разведчик он никудышный, да и внук плохой…

Игнатий Петрович тем временем производил какие-то манипуляции на голой попе потерпевшего, предварительно всадив в ее оставшуюся мякоть чудотворный укол. После укола Вовчик почувствовал, как его ягодица немеет, превращается в камень, боль стихает, а голова, разорвавшая связь с раной, постепенно начинает соображать. Вовчик даже блаженно улыбнулся и стал прислушиваться к звукам за спиной.

Сначала журчала какая-то жидкость, в воздухе запахло раствором фурацилина, видимо, врач промывал разверстые ткани. Потом послышались похлопывания по замороженной мышце, затем – легкий звон скляночек и непонятые щелчки. Все это сопровождалось приятным мурчанием Игнатия Петровича: он тихонечко, хорошим поставленным баритоном напевал забавную арию.

– На тур-ни-и-и-ре, на пи-ру-у и на о-хо-о-о-о-те-е-е-е-е ходят слу-у-у-хи об отва-а-а-жном Дон Ки-хо-о-о-те…³

Вовчик хотел что-то спросить, но боялся открыть рот, пропустив незамысловатые слова:

– Ля-ля-ля-ля ля-ля, ля-ля-ля-ля ля-ля! Хм… – прервался хирург, – как бы это все соединить поизящнее…

– Что соединить, доктор? – наконец вымолвил Вовчик.

– Да рванину вашу, голубчик, – ответил Игнатий Петрович и снова замурчал. – А с какого, говорите, вы участка?

Вовчик ничего ему не говорил, но, видимо, дядя Ваня обмолвился о местонахождении дачного массива.

– Я из серпомолодчиков, – уточнил Вовчик, – дачи завода «Серп и Молот».

– Серп и Моло-о-от, – пропел хирург, – серп и мо-о-о-о-лот. А почему бы, собственно, и нет?

Далее Вовчик снова что-то спрашивал Игнатия Петровича, но тот, мурча себе под нос, игнорировал пациента, словно муху. Прошло еще около получаса, Вовчик задремал и проснулся от шлепка по левой, здоровой ягодице.

– Подъем, голубчик, – скомандовал врач, – уже привезли следующего.

– А мне куда? – уточнил Вовчик.

– Туда, откуда вы приехали. Мажьте зеленкой, пока не заживет. Сидеть нельзя, только лежать или стоять. Через десять дней приехать на снятие швов.

Хирург вытолкнул Вовчика из кабинета, в который тут же завели бедолагу со сломанной рукой. К счастью, дядя Ваня ждал его возле больницы. Вовчик, в разорванных трусах и штанах, прикрывая онемевшую попу руками, с трудом влез на заднее сиденье и лег на живот, упершись носом в еще не засохшее кровавое пятно поверх бежевого дерматина.

– Вымоешь мне машину с хлоркой! – процедил сквозь зубы измученный сосед.

– Хорошо, дядь Вань, – вздохнул Вовчик, – будет сделано…

Наркоз уже отходил, ягодица наливалась болью. Заштопанный Вовчик вздрагивал на каждой кочке и тихо стонал. В боковое стекло автомобиля заглядывало огромное рассветное солнце. Красное, огненное, оно, казалось, забралось Вовчику в штаны и прожигало мышцы до костей. Возле калитки их встречала строгая безмолвная Нини. Она стояла, не шелохнувшись, пока дядя Ваня извлекал потерпевшего из машины, затем вручила соседу огромный пирог за бессонную ночь и проводила внука в дом. Вовчик, слегка подвывая от боли, готов был рухнуть на кровать, но Ниночка указала ему на умывальник. Холодной водой Вовчик ополоснул лицо, вымыл руки до плеч и тряпочкой протер от крови ноги. Затем снял рваную майку и лег на постель, уткнувшись лицом в подушку. Ниночка, невзирая на сопротивление, стянула с него штаны и отпрянула, закрыв рот руками. Она издала странный сдавленный звук, который внук не смог классифицировать. Вовчик, стеная, перевалился на бок и с ужасом посмотрел ей в глаза. Морщинки от внешних уголков разбежались к вискам, увядшие яблочки щек подтянулись вверх. Впервые в жизни чекистка Нина Ивановна Рикотина смеялась.

– Что, Нини? Что со мной сделали?

– Хирург был мужчиной? – закрывая трубку на шее, хрипло спросила Нини.

– Ну да, старый такой дедок, пел какие-то арии…

– Смело. Очень смело. Лет тридцать назад за это могли и посадить. Я бы вышла за него замуж, – неожиданно заключила Ниночка, сняла со стены небольшое зеркало и поднесла к попе внука.

Вывернув голову, Вовчик увидел в прямоугольном отражении красную воспаленную ягодицу, на которой, прихваченное узлами торчащими ниток, красовалось изображение… серпа и молота.

Глава 4
Хромакей

Вовчик лежал на кровати полторы недели. И все полторы недели его навещал Витек Квакшин, которому наложили новую повязку, сомкнувшую челюсти еще сильнее. Квакшин мычал, выражая сочувствие, и пил из трубочки яблочный сок, приготовленный Нини. Ниночка не упустила возможности дать Витьку и его банде задание: тщательно отмыть от крови «Запорожец» дяди Вани. Витек пытался протестовать, но хриплый шепот Нини оказался убедительнее мычания подросткового вожака. Позже, будучи уже взрослым, Квакшин признался Вовчику, что баба Нина научила его главному: повелевать людьми не голосом, но взглядом. И от этого взгляда криминального авторитета Квакши ломались даже самые крепкие братки.

Серп и молот на правой ягодице Вовчика долгие годы оставался тайной семьи Вечерских. Ниночка запретила внуку и его родителям открывать на эту тему рот. Спустя десять дней после падения с забора Нини повела Вовчика в больницу на снятие швов. Впервые за тринадцать лет своей жизни Вовчик увидел, как бабка напудрилась перед зеркалом и подкрасила губы. Он и не подозревал, что в ее ридикюле прячется пудреница и красная помада. Вовчик понял: Нини готовится к встрече с хирургом-шутником. Подъехав к больнице на автобусе, Ниночка расправила плечи и густо покраснела. Естественный румянец на щеках выдал в ней трепетную девочку, и Вовчик вдруг осознал, что Нини не всегда была старой. Он разволновался за нее, в мыслях умоляя врача оценить чекистку по достоинству. В коридоре, ожидая на фанерных креслах своей очереди, Ниночка вновь вспыхнула и, обернувшись к внуку, прошептала:

– Как я выгляжу?

– Ты очень красивая, Нини, – честно ответил Вовчик, – самая красивая на земле.

Глаза бабки стали влажными, она захлопала реденькими ресницами и чуть улыбнулась морщинками.

– Следующий! – послышался женский голос из двери.

Они недоуменно переглянулись и друг за другом вошли в кабинет. За столом сидела толстая докторица в белом халате и что-то писала в карте предыдущего пациента.

– Говорите! – не поднимая головы, приказала она.

– Мы к хирургу, – проблеял Вовчик. – Он в этом кабинете принимает?

– В этом, – подтвердила докторица. – Я – хирург.

– А где мужчина, седой такой, пожилой? – уточнил Вовчик.

– Он дежурит на следующей неделе, – раздраженно ответила врач. – Что у вас? Снятие швов? Показывайте, сниму.

Вовчик лег на живот, спустив штаны. Врачиха посмотрела на его зеленую попу, прыснула в пухлый кулак, сдерживая себя, но потом махнула рукой и раскатисто захохотала.

– Узнаю Игнатия нашего Петровича! Ай да черт! Ай да красавец!

– Он что, всем такие фигуры вышивает? – хрипло спросила Ниночка.

– Фигуры всем, – вытирая слезы, ответила хирург. – А вот символика СССР, похоже, только у вашего внука. – Ладно хоть полный герб не воспроизвел, с колосьями и звездой!

Она, даже не надевая перчаток, взяла в руки корнцанг⁴ и ловко выдернула нитки по ходу художественного шва. Затем обработала прозрачным раствором и, не дожидаясь, пока пациент наденет штаны, заорала:

– Следующий!

Вовчик, поспешно застегивая брюки, поднял глаза на Ниночку. Она была бесцветной, абсолютно потухшей, опустошенной. Губы ее, крепко сомкнутые, слегка дрожали. Глаза сделались стеклянными, кожа – пергаментной, неживой. Вовчик взял ее за холодную ладошку и вывел в коридор.

– Хочешь, мы придем сюда на следующей неделе? – горячо заговорил внук, тряся бабку за плечи. – Я распорю себе шов, и мы снова вернемся к Игнатию Петровичу!

– Что ты. – Нини посмотрела на него прозрачными глазами. – Все вздор. Вздор и чепуха. Побежали, а то пропустим автобус…

* * *

Милая, теплая, строгая Ниночка… Сколько раз, прижимая к груди ее фотографию, взрослый Вовчик плакал от прилива нежности и боли. В памяти всплывала именно эта сцена: больничный коридор, разочарованная, растерянная Нини, стыдящаяся внезапного порыва чувств к незнакомому хирургу. Пудра скатилась комочками в морщинки, карминовая помада выползла за контуры бледных губ. Как он хотел обнять ее, защитить, согреть своим огненным сердцем. Ниночку всегда считали бесплатным приложением к Вове Вечерскому, ее жизнь рассматривалась исключительно в свете его интересов: отвести на киностудию, покормить, выгулять, присмотреть за ним на даче, приучить к труду, побаловать божественным тортом «Мишка». А ведь она и сама была полна страстью, надеждой, желанием еще хотя бы раз испытать любовь к мужчине. Одинокая, непознанная, как океан или космос, простенькая великая Нини…

* * *

Шло время, началась перестройка, к концу 1991 года серп и молот исчезли с гербов и монет, знамен и почетных грамот, фасадов зданий и обложек паспортов, оставшись лишь на попе восемнадцатилетнего Володи Вечерского. Шов окончательно зарубцевался, превратившись в плотные на ощупь, белые очертания известного всем символа, будто бы нарисованного кистью на полотне. Молот был похож на букву «Т» с прогибом в правом углу поперечной шапочки, серп, как и полагается, в виде перевернутой буквы «С», имел слева небольшую ручку. Вовчик забыл о них, поскольку не имел глаз на затылке, а показывать голый зад кому бы то ни было в России считалось неприличным.

После школы он поступил в Московский энергетический институт и вышел оттуда электротехником. Промышленность рушилась, с предприятий сотнями тысяч увольнялись люди, и, казалось бы, универсальная профессия стала невостребованной.

Рыжая, изрядно постаревшая Валя Гринеева, что когда-то пригласила Вовчика на фотопробы, ныне пристроила его на должность помощника осветителя. Экономический кризис не миновал и киношный мир, картин снималось крайне мало, платили копейки. Родителям Вовчика сократили зарплату, пенсия Нини была мизерной, общих семейных денег еле хватало на еду. Сначала продали дачу, потом более или менее ценную мебель, затем дошел черед и до Ниночкиной двухлитровой банки, в которой хранились гонорары Вовчика. После «павловской» реформы⁵, когда из обращения вывели крупные банкноты, Нини схватилась за сердце и впервые с Вовочкиного детства открыла стеклянный сосуд. К счастью, там лежали только трояки и пятерки, но умная Нини все просчитала и велела немедленно закупить на эти деньги крупы, муку и консервы. И действительно, уже через пару лет бумажные купюры образца 1961 года были полностью ликвидированы, а морскую капусту и сгущенку из банок Вечерские ели еще пять последующих лет. В крупе, конечно же, завелись жучки, но Ниночка как-то ухитрялась вычищать их перед варкой, готовя замечательные рисовые пудинги и супы с пшенкой. Три старые банкноты мужа-разведчика, завернутые в серую бумагу, Нини переложила в меньшую баночку – из-под клюквенного джема – и отдала Вовчику лично в руки.

– Продашь через много-много лет, когда придется отрезать тень.

– В смысле, Ниночка, – изумился внук, – продать деньги? Это как?

– Доживешь, узнаешь.

– А ты?

– А меня уже не будет.

Вовчик засунул банку на антресоль в кипу старых шмоток и благополучно о ней забыл. Жизнь кипела, менялась, тело, крепкое, сильное, разрывалось от гормонов и требовало приключений. Вовчик по-прежнему был хорош лицом и фигурой, подбородок его сделался мужским, квадратным, светлые волосы вились в районе шеи, голубые глаза сияли, щеки прикрывала короткая пшеничная борода. Девушки любили Вовчика, попеременно приглашая в свою постель. Вечерский не отказывал, ему нравились женщины – худые и полные, блондинки и брюнетки, юные и взрослые. Все вышеперечисленные, как правило, кормили его после секса, и он искренне считал, что облегчает домашний труд любимой Нини, которой было уже за восемьдесят.

Тем временем оборудование на киностудии изнашивалось, разбивались лампы, устаревали фильтры, ломались треноги, и Вовчику всегда поручали что-то починить или раздобыть. Где? Где хочешь. Однажды осветителю понадобились пятьдесят метров силового электрокабеля, и Вечерскому снова дали задание найти и доставить. Деньги есть? Денег нет. А как тогда? Укради. Вовчик помыслил и решил обратиться к однокурснику, которого отец устроил в строительную компанию. Тощий зеленый лицом Артем обещал отрезать кусок кабеля в обмен на Вовочкину дерматиновую жилетку, подаренную родителями на совершеннолетие.

В назначенный день Вовчик приехал на стройку нового спального района, впоследствии названного Южным Бутово. Долго трясся в метро, вышел на недавно открытой станции «Ясенево» и на попутке добрался до места назначения, сверяясь по большой, сложенной в восемь раз карте. Стройка панельной многоэтажки была огорожена временным металлическим забором, возле дырки которого они и встретились. Артем выкатил моток кабеля в черном мешке, Вовчик отдал жилетку и уставился на огромный башенный кран, протянувший свою лапу над девятым этажом здания. Было начало марта, мороз перевалил за двадцать градусов, закатное солнце висело над горизонтом, подсвечивая синее небо без единого облачка. И на этом фоне, как на киношном хромакее⁶, царил металлический гигант, спуская тяжелую плиту на недостроенную крышу. Вовчик, завороженный величием картины, открыл рот и шепотом, как безголосая Нини, спросил:

– Эт сколько же здесь метров в высоту?

– Ну под тридцать, – гордо ответил Артем, будто кран был его личным творением.

– А кто им управляет? – спросил Вовчик, представив могучего богатыря в железных латах.

– А седня какой день недели?

– Вторник…

– А, дык во вторник на кране Астра, – подсчитал что-то в уме Артем.

– Че за астра? – удивился Вовчик, думая почему-то об астрономии, которую провалил на экзамене в школе.

– Астра, крановщица наша. Булочка с корицей.

– Эт человек? – ничего не понял Вовчик.

– Вован, ты че тупой такой? Ну конечно, человек. Девчонка. Зовут Астра. Ну назвали ее так родители, – начал раздражаться Артем. – Пышная, сладенькая, как булочка. Выпечкой от нее всегда пахнет.

– Познакомь меня с ней! – Вовчик вцепился в фуфайку однокурсника.

– Да ради бога, – пожал плечами Артем. – Бутылка жигулевского с тебя.

Они зарыли кабель в огромном сугробе возле забора и прошли внутрь строительной площадки. Солнце село, сумерки сгущались. Работяги спускались с крыши дома и, гуськом, хмурые, уставшие, шли к воротам железного забора. Вовчик, который все это время стоял с задранной головой, опустился на корточки и начал разминать шею закоченевшими пальцами. Артем ушел по делам и, вернувшись спустя полчаса, хлопнул приятеля по плечу:

– Вон, гляди, сползает!

Вовчик снова поднял голову и увидел, как по лестнице крана, словно по позвоночнику железного зверя, спускается маленькая букашка. Укутанная в пуховик и теплые штаны, в валенках с резиновыми калошами, эта букашечка сразу вызвала невероятную нежность, растопившую не только окоченелый миокард, но и ледяной от дыхания мохеровый шарф. Сердце застучало так быстро, что Вовчик приложил к груди лапу, будто оно могло выпрыгнуть из куртки и шлепнуться на грязный, замешанный с бетоном снег. По мере движения вниз утепленная крошка стала расти, обретать четкие контуры и, наконец, превратилась в человечка, который звонким голосом попрощался с мужиками и направился по протоптанной дорожке к выходу. Вовчик рванулся и преградил дорогу. Девчонка, а это и вправду была девчонка, улыбнулась и поправила вязаной перчаткой многослойный пуховый платок на голове.

– Привет! – задохнулся от волнения Вовчик.

– Добрый вечер, – заулыбалась девчонка. – Вы ко мне?

– К тебе! – сказал Вовчик и протянул руку. – Володя.

– Астра. – Девчонка вложила перчатку в обледеневшие ладони Вовчика. – Ну, это имя такое. Меня так мама назвала в честь осенних цветов, – выпалила она скороговоркой заученную фразу.

– Пойдем в кино, – сказал Вовчик, – прямо сейчас.

Ошибиться он не мог. Это была Любовь. Даже в десяти слоях грубой рабочей одежды он разглядел ее широкие бедра, ее тонкую талию, большую грудь, нежную шею, золотистые волосы, струящиеся до поясницы; румяные пухлые щечки, доверчивые, как у дворняжки, глаза, маленький, кнопочный носик. До этого носика он тут же инстинктивно дотронулся замерзшим пальцем и сказал:

– Дзынь!

– Войдите! – засмеялась она в ответ.

– А ну, убери руки от моей невесты! – Вовчику тут же полетел в лицо огромный кулак, он упал, почувствовал вкус крови на языке, но, разогретый внезапной любовью, вскочил на ноги и отвесил верзиле мощную оплеуху.

Завязалась нешуточная драка. Астра визжала, прыгая возле двух сцепившихся бугаев, работяги выстроились вокруг и с интересом ждали развязки. Соперники месили друг друга, не жалея сил. Утоптанный снег окропился кровью, верзила порвал на Вовчике куртку, Вовчик выбил незваному жениху передний зуб. Наконец, подскочил прораб, расцепил задир и навалял каждому по морде. Беззубый соперник кинулся к Астре и начал горячо выговаривать. Крановщица изогнула ротик подковой вниз, развернулась и пошла по дорожке к выходу. Прорываясь сквозь толпу рабочих, ее догнал Вовчик.

– Это правда твой жених? – спросил он, задыхаясь.

– Гошка-то? – усмехнулась она. – Да никакой не жених. Так, клинья подбивает. Мы даже с ним не целовались! Бежим на заводской автобус, он довезет до метро!

Вовчик, забыв о спрятанном кабеле, рванул за девчонкой и только успел вскочить на подножку автобуса, как дверь закрылась. Салон был переполнен, они оказались прижатыми друг к другу настолько плотно, что ее маленький носик упирался ему в кадык. Дыхание Астры, прерывистое, неровное, обжигало шею, и Вечерский, не замечая толпы, прильнул губами к ее прохладному лбу, выдувая горячий воздух и пробуя на вкус детский пушок нежной кожи. Она не сопротивлялась, и даже плотнее притерлась к его куртке. От Астры действительно пахло сдобой, а точнее, булочкой с корицей, сладко и сытно, как в теплой пекарне. Он понял, что хочет вдыхать этот запах всю жизнь, хочет целовать этот милый лоб, маленький носик и пухлые, как у хомячка, щеки. Никто из его бывших женщин не пах так призывно и так по-домашнему, поэтому, когда Астра подняла на него серые влажные глаза, он прошептал:

– Выходи за меня замуж.

– А какая у тебя фамилия?

– Вечерский…

– Астра Вечерская… Красиво… Не то что Астра Потапова. – Ее светлые ресницы задрожали. – Я согласна…

Возле Ясенева автобус остановился, выгрузив из своего пуза три десятка работяг. Вовчик потянул Астру за руку, и они побежали в метро.

– Сегодня в «Художественном» «Ширли-мырли», – на бегу прокричал Вовчик, – у меня вход бесплатный, как у киношника!

– Так время почти семь! – захлебываясь от восторга, воскликнула Астра.

– Ничего, успеем к середине. Я уже видел, обхохочешься!

Они тряслись в вагоне метро, тоже, к их радости, переполненном, что дало им право стоять, прижавшись, дотрагиваясь до лица друг друга теплыми губами. Две пересадки, пробежка по перрону, взявшись за руки, эскалаторы вверх – стоя на разных ступеньках, они оказались вровень по росту и снова магнитились носами, щеками, лбами. В зал кинотеатра пробрались, как шпионы, сели на последний ряд и не могли расцепить ладони. Она смеялась, звонко, заливисто – то ли от происходящего на экране, то ли от внезапно нахлынувшего счастья. Еще пару часов назад незнакомый Вовчик сейчас занял весь ее мир без остатка. Высокий, красивый, как славянский бог Лель, с подбитым глазом и разорванной курткой, он явился прямиком из девичьих грез. Наверняка артист… Наверняка знаменитый… Пускают в кино без билета… Как он оказался на стройке? Как он разглядел ее с земли? Она боялась задать лишний вопрос, чтобы добрый молодец в секунду не ударился оземь и не превратился в селезня – ищи-свищи! Поэтому Астра только хохотала и жалась к его плечу.

– Володюшка, я хочу такое свадебное платье, как у Веры Алентовой, – шепнула она Вовчику на ухо, – кружевная стойка-воротник, сетка на груди и рукава фонариком.

– Фонарики! Черт побери! – дернулся он, вспомнив про зарытый в сугробе кабель для осветителя.

Переться назад в Южное Бутово не было никакого желания. Вовчик поразмыслил, что до завтра вряд ли кто-то выкопает моток в черном мешке, да и невесте стыдно признаваться в воровстве. Поэтому выдохнул и поцеловал Астру в горячую сладкую шею. На финальных титрах толпа из зала вынесла их на улицу. Мороз крепчал, Астра жила возле станции «Коньково» в рабочем общежитии. Вовчик проводил ее до дверей, познакомился с курящим на морозе комендантом и поручил ему приглядывать за Астрой, назвавшись официальным женихом. Комендант подавился дымом, закашлялся и хрипло произнес:

– А че, других, што ль, девок не нашел? Астра, конечно, хороша, но эт самое… она ж из рабочих… а ты… эт самое… интеллихент хренов… Че вам вместе-то делать?

Астра обиделась, а Вовчик схватил его за воротник засаленной дубленки и, глядя в глаза, тихо произнес:

– Она моя королева неба, понял?

– Ну… дык… эт самое… понял. Че. У нас королев неба… эт самое… до хрена. Битком, вся общага… Но как скажешь… эт самое… дело хозяйское…

На том и порешили. На прощание Вовчик поцеловал каждую ладошку Астры в длинную линию жизни и нажал указательным пальцем на кнопочный носик.