Kitobni o'qish: «Тысяча ножей»

Глава 1 Двенадцатая свеча

Лада стояла на коленях в огороде и копала голыми руками.

Земля промёрзла до каменной твёрдости, совсем не по-весеннему, но Лада упрямо скребла её пальцами, в надежде, что тепло ладоней растопит хотя бы корку. Пальцы у неё были длинные, тонкие, слишком нежные для крестьянской работы и вечно в земле: грязь забивалась под ногти, въедалась в трещинки кожи. Она вытирала руки о подол, но чистыми они не становились.

— Ну давай, милая, — бормотала она, обращаясь к грядке. — Я же не прошу много. Одну морковку. Хоть самую кривую. Я даже спорить не стану, что она кривая.

Земля молчала. Впрочем, с землёй разговаривать было проще, чем с людьми: она хотя бы не отворачивалась.

Чтобы не было так тихо, Лада напевала колыбельную, но одним мотивом, без слов. Слова она потеряла давно, а мотив остался и тянулся за ней, как нитка из старой ткани: потянешь, и ползёт, а где конец, не разобрать.

С рассвета поднялся ветер, сухой и колючий. Он трепал её светлые, почти золотые, но потускневшие, как старая монета, волосы. Коса давно расплелась, и пряди липли к губам. Лада заправляла их за ухо, а ветер упрямо возвращал их на место. Казалось, он не желает, чтобы она смотрела на мир. Или чтобы мир смотрел на неё.

Она была высокая и худая, с бледной кожей, слишком бледной для живого человека. Не белой, а светящейся, словно под кожей горела свеча. Глаза у неё тоже были необычные: не серые и не карие, а зелёные, цвета мокрого мха или весенней травы под снегом. Одевалась она так же, как все: в латаное, серое, вытертое на локтях. От деревенских её отличала не одежда. Отличало то, как она стояла, как смотрела, как молчала. В ней было что-то чужое, чему не место в этих краях. Люди замечали это и обходили её стороной, не из злобы, а из страха. Слишком много весны было в ней для места, куда весна давно перестала приходить.

Она не помнила себя. От прошлого остались только имя, руки, которые умели возвращать жизнь, и сны про снег, про кровь, про мужчину с синими глазами. Иногда, примерно раз в месяц, сквозь вечную белизну ей снилась выжженная, чёрная, дымящаяся земля. От запаха пепла горело в груди, а из-под обугленной тверди к её ногам тянулись тонкие корявые корни. И ещё был ручей, живой, незамёрзший. Он журчал где-то рядом, всегда рядом. Лада слышала его, но ни разу не видела, и этот тёплый звук запоминала крепче всего остального. А вот сам сон забывала быстрее прочих: кто-то торопливо и грубо стирал его из памяти, как пятно со скатерти.

Она как раз пыталась подцепить ногтем особенно упрямый ком, когда в воздухе что-то оборвалось.

Тихо, почти нежно, будто лопнула невидимая струна. Земля под пальцами вдруг стала холоднее, хотя холоднее было уже некуда. Лада замерла и подняла голову.

— Нет, — сказала она вслух. — Ну нет, только не сегодня.

Она знала это чувство. Так бывает, когда где-то совсем рядом человек уходит из жизни и жизнь, не успев ещё как следует захлопнуть дверь, оставляет её приоткрытой. Лада вытерла руки о подол и встала. Крик матери, тонкий, как трещина во льду, донёсся до неё, когда она уже дошла до калитки.

Бежать она не стала. Знала: бегом или шагом, разницы нет. Важно было другое: сколько времени прошло. Сутки. Ровно столько у неё было на каждого. Пока день не сменился ночью, а ночь не сменилась новым днём, она ещё могла дотянуться до человека. Потом дверь захлопывалась намертво, и тянуть было не за что.

Она шла через деревню мимо покосившихся изб, мимо колодца, у которого две бабы с грохотом долбили ведром лёд. Бабы замолчали, стоило ей появиться. Лада сделала вид, что не слышит, как одна шепчет другой:

— К Жданиной пошла. Слышишь, воет?

— Слышу. Не к добру это, когда она приходит. После неё у нас печи стынут.

— Тише ты, дура, услышит!

— А пусть слышит. Что толку, что мёртвые встают, если живые замерзают?

Лада не обернулась. Печи у них стынут, подумала она. Топить надо лучше. На завалинке у крайней избы сидел старик и смотрел в пустоту.

— Доброго утра, дед Радим, — сказала она.

Старик не поднял глаз. Она и не ждала. В этой деревне давно разучились смотреть друг другу в лицо.

* * *

Вдова сидела на полу с мальчиком на руках и раскачивалась взад-вперёд, как маятник, пытаясь укачать сына обратно в жизнь. Лада вошла без стука. В избе стоял такой холод, будто печь не топили неделю, хотя дров у Жданы хватало.

— Он холодный, — сказала вдова. Голос её звучал ровно, слишком ровно. — Он уже холодный. Я на минуту отвернулась, Лада. За водой. Только за водой. Прихожу, а он...

— Когда это случилось?

— На рассвете. Ещё темно было.

Лада шумно выдохнула, и изо рта у неё вырвалось облачко пара.

— Тогда успею.

Ждана подняла на неё глаза. В них не было ничего, кроме пустоты, какая приходит, когда человек уже умер внутри, хотя тело ещё дышит.

— Ты Гордея не смогла, — сказала она. — В прошлом месяце. Мы все видели.

— Гордей лежал двое суток, когда меня позвали. — Лада присела рядом. — Я говорила тогда и повторю сейчас: только пока день не кончился. Дальше там ничего нет, Ждана. Пустота. Я отдам всё, что у меня есть, а он всё равно не встанет.

— А если ты ошибёшься?

— Не ошибусь. — Лада коснулась щеки мальчика двумя пальцами и почувствовала то, что надеялась почувствовать: далеко-далеко, глубоко-глубоко, тлел крошечный уголёк. — Он ещё здесь. Как жар под золой. Ему просто некому подуть.

Мальчику было лет шесть: худенький, светловолосый, с ресницами, слишком длинными для его лица. Губы посинели, на щеке засохла слезинка. Лада вдруг подумала, что не знает его имени, хотя раньше, кажется, знала.

— Как его зовут? — спросила она.

— Мирошка, — ответила Ждана, и голос её дрогнул впервые.

— Хорошее имя. Отойди, Ждана.

Вдова не шевельнулась.

— Отойди, — повторила Лада мягче, но твёрдо. — И не смотри. Станет холодно, очень холодно. Печь не поможет. Так всегда бывает: это смерть выходит из дома. Не пугайся, она уйдёт.

— Знаю. Весь край видел, как это у нас бывает... — Ждана осеклась и отползла к стене. — Ты потом забудешь меня? Как забываешь всех?

Лада на секунду замерла.

— Я забываю не всех, — сказала она. — Только то, что не держится.

Это была почти правда, и говорить её было легче, чем настоящую.

Она взяла мальчика на руки. Он оказался лёгким, как пустой тулуп: из него вынули всё, что делало его человеком. Лада закрыла глаза. Она не знала, как это работает, и никто не знал. Это не было ни заклинанием, ни славлением, ни обрядом. Это было тепло. Где-то глубоко внутри, там, где обычно живёт страх, разгоралось что-то мягкое, негорячее, не причиняющее боли. Лада прижала Мирошку к груди и не дала угольку погаснуть.

Тепло потекло из неё в него, как вода сквозь песок, а вместе с ним уходило что-то ещё, чего она не могла вспомнить.

Стены заскрипели. По окну, по потолочным балкам, по краю стола побежал иней, быстро и жадно, рисуя узоры, похожие на папоротник. Лампадка в красном углу дрогнула и задохнулась. Ждана прижала ладони ко рту, и между пальцами у неё вырвалось белое облачко. Изба съёжилась, будто из неё разом вынули что-то важное. Лада ничего этого не видела: глаза у неё были закрыты. Она чувствовала только, как внутри у неё становится всё холоднее, и думала, что так выходит смерть.

Мирошка судорожно вздохнул, вынырнув из глубины. Пальцы дёрнулись, губы порозовели, ресницы затрепетали. Он открыл глаза, голубые и совсем растерянные.

— Мам? — прошептал он. — Я что, спал?

Ждана бросилась к нему. Она схватила сына, прижала к себе и наконец заплакала по-настоящему, навзрыд, с воем, раскачиваясь всё так же, как и прежде, только теперь в этом было счастье.

Лада попятилась. Ей вдруг стало очень слабо и очень легко, как бывает после долгой болезни. Мирошка выглянул из материнских рук, посмотрел на Ладу серьёзно, без всякого узнавания.

— Мам, а это кто? Тётя, которая светится?

— Никто, сынок, — глухо сказала Ждана, не поднимая головы. — Тётя мимо шла.

Лада улыбнулась. Улыбка вышла кривоватой, но настоящей.

— Мимо шла, — согласилась она. — Береги мать, Мирошка.

На пороге её догнал шёпот Жданы:

— Лада. Спасибо тебе. Я бы отдала тебе всё, что у меня есть. Только... — Вдова замялась, глядя в стену, по которой ещё ползли ледяные цветы. — У нас уже нечего греть. Ты не сердись. Не приходи больше, если сможешь.

Лада кивнула, хотя ни разу в жизни не знала, сможет ли.

На крыльце шёл снег, крупный, медленный, ленивый. Такой бывает в конце зимы, когда весне давно пора прийти, а она всё медлит. Лада подняла лицо к небу и по привычке потянулась за мотивом, за той ниткой, которая весь день тянулась у неё в голове.

Нитки не было.

Она поискала ещё. Прислушалась. Забормотала себе под нос первые ноты, и они рассыпались, не складываясь. Колыбельная ушла. Совсем. Даже мотив, единственное, что от неё оставалось.

— Ну вот, — тихо сказала Лада снегу. — Значит, вот что на этот раз.

И пошла домой.

* * *

Дом стоял на отшибе, у самого леса: маленькая изба, вросшая в землю по самые окна. Внутри были печь, стол, лавка, оберег в углу (откуда он взялся, Лада не помнила) и свечи. Двенадцать свечей стояли на полке вдоль стены ровным строем, как солдаты: тонкие, оплывшие, с чёрным нагаром. Лада никогда их не зажигала, но они горели сами. Всегда.

Что это значит, она не знала. Она вообще мало что знала о себе. Помнила, что её зовут Лада, что ей девятнадцать, что она умеет возвращать жизнь и что каждое возвращение что-то у неё забирает. Что именно, она не понимала. Просто иногда по утрам обнаруживала пропажу какой-нибудь мелочи: имени соседки, цвета своей первой рубашки, слов колыбельной. Мать... Лада не помнила и матери, только лицо, смутное, будто в тумане, и голос. Но голос она вполне могла придумать.

Она села на лавку, сняла сапоги, растёрла закоченевшие пальцы. Свечи горели послушно, как всегда, и Лада уставилась на них с упрёком.

— Опять вы. Я вас хоть раз зажигала? Нет. Хоть раз просила? Тоже нет. А горите, будто я вам должна.

Свечи потрескивали. Пламя подрагивало, как от смеха.

— Смейтесь, смейтесь, — вздохнула она. — Мне вот сегодня и посмеяться не над чем: мотив потеряла.

Она смотрела на них каждый вечер, но ни разу за всё время, что жила здесь, не прикоснулась. Боялась, сама не зная чего. Может быть, что свечи обожгут. Или заберут что-то, с чем она ещё не готова расстаться. Лада закрыла глаза и сама не заметила, как провалилась в сон.

Снег. Много снега. Белое, бесконечное, мёртвое поле: ни деревьев, ни домов, ни людей. Только снег и низкое, тяжёлое, серое небо.

Она лежит на снегу, и ей холодно. Но это не зимний холод, а другой: он живёт внутри, и кажется, что сама она превратилась в лёд.

Где-то рядом журчит живой, незамёрзший ручей. Тихо и ровно, в такт сердцу. Она не видит его, но слышит, и от этого звука становится тепло, даже в снегу, даже во льду.

А под снегом, глубоко внизу, земля вовсе не мёрзлая. Она обугленная, чёрная, сгоревшая дотла задолго до того, как выпал первый снег. Сквозь белый саван проглядывают трещины, чёрные, как вены на обожжённой коже, и из них тянутся тонкие корявые корни. Они ползут к её ногам, рукам, лицу, медленно и уверенно: знают, что ей некуда деться.

Рядом стоит мужчина, высокий и тёмный. Лица она не видит, только силуэт: чёрные волосы, длинный плащ, руки, опущенные вдоль тела. Он смотрит на неё, и этот взгляд давит на грудь тяжестью камня. В его руке нож.

Лада хочет закричать, но не может. Хочет убежать, но тело не слушается. Ей остаётся лежать и смотреть, как он опускается рядом с ней на колени.

— Прости, — говорит он низким, глухим, надтреснутым голосом. — Прости.

Он повторяет это слово снова и снова, как молитву, как заклинание, надеясь, что оно хоть что-то изменит. Но нож уже касается её горла. Она чувствует холод стали, а следом тепло, своё собственное тепло, которое вытекает из неё на снег. Красное на белом.

Она смотрит в его глаза, синие, как лёд, как небо перед бурей. В них стоят слёзы. Он плачет. Он убивает её и плачет.

— Я люблю тебя, — говорит он. — Я всегда тебя любил. Прости.

Лада хочет сказать что-то важное, что-то, способное всё изменить, но не может. Горло сдавлено, изо рта идёт одна только кровь. Снег падает на лицо и тает на щеках, точно слёзы. Небо плачет вместе с ним.

Последнее, что она видит, — его лицо. Красивое, страшное, знакомое.

Она знает его. Не помнит, но знает. Любит.

Лада проснулась оттого, что не могла дышать. Она по-прежнему сидела на лавке. Все двенадцать свечей горели ярче обычного, пламя дрожало, по стенам метались тени, живые, как люди. Лада схватилась за горло. Оно было целым: ни ножа, ни крови, только пот на спине и слёзы на щеках.

— Мать сыра земля, — прошептала она.

Она встала, подошла к бочке, зачерпнула ковшом воды и выпила залпом. Вода была ледяной, зубы заныли, но это пошло на пользу: холод возвращал в явь. Лада посмотрела на свечи. Двенадцать. Она всегда знала, сколько их, но только теперь, почему-то именно теперь, задумалась: почему двенадцать? Что означает это число? И никогда прежде свечи не горели так ярко. Они чего-то ждали и знали что-то, чего не знала она.

— Вы ведь что-то знаете, — сказала Лада. — Ну так скажите.

Свечи не ответили. Они просто горели.

Она подошла к полке, протянула руку и коснулась первой. И тут же отдёрнула пальцы. Свеча была не восковая, а ледяная: холодная, гладкая, прозрачная, точно кусок льда, которому придали форму свечи. А глубоко внутри что-то виднелось. Тень. Силуэт. Казалось, в каждой свече застыл человек.

Лада отшатнулась и налетела спиной на лавку.

— Что это? — прошептала она. — Что это такое?

Свечи молчали. Огонь в них колыхался заставляя тени танцевать, словно внутри ледяных тел билось чьё-то далёкое сердце.

* * *

Наутро деревня начала замерзать, и совсем не так, как обычно: не постепенно, не по-человечески. За ночь вода в колодце промерзла до дна, стала как единый камень. Птицы падали с неба замертво, прямо в снег. Деревья трещали от мороза, хотя до весны оставалась неделя.

Лада вышла на улицу и остановилась. Стояла тишина, слишком глубокая: ни собачьего лая, ни петушиных криков, ни скрипа ворот. Только снег и безмолвие. Она пошла через деревню. Люди стояли у домов, кутались в рваные тулупы, прятали руки в рукава и молча смотрели на небо, словно чего-то ждали. В окне Жданиной избы мелькнуло бледное лицо. Ждана прижимала к себе Мирошку и смотрела на Ладу не с благодарностью, а с ужасом.

У колодца всё та же баба, что вчера судачила о ней, тюкала топором по льду. Топор отскакивал, оставляя белую царапину, и только.

— Помочь? — спросила Лада.

Баба вздрогнула так, что чуть не выронила топор.

— Сама справлюсь! — Она схватилась левой рукой за нательный оберег. — Не подходи. Не надо. Мы уж как-нибудь... сами.

— Я просто хотела...

— Знаю я, чего ты хотела! — Голос бабы сорвался на визг. — Одному подарила, а у семерых отняла. Иди своей дорогой, ведьма! Чур меня, чур меня.

Лада хотела крикнуть: «Это не я!» Но не смогла. Потому что не знала.

Старик на завалинке поднял на неё глаза.

— Это ты, — сказал он.

— Что я? — Лада остановилась и нахмурилась.

— Ты его разбудила.

— Кого, дед Радим? О ком ты?

Старик не ответил. Он отвернулся и снова уставился в никуда, будто в жизни не произнёс ни слова. Лада простояла над ним минуту, потом плюнула на снег и пошла обратно, в лес, к своему дому.

Дом стоял на месте. Лада остановилась у калитки. Всё выглядело обычно: покосившийся забор, тёмные окна, снег на крыше. Но что-то было не так, и она не могла понять что. Дверь оказалась приоткрыта, не распахнута, а именно приоткрыта, на ширину ладони. Из щели тянуло холодом, не зимним, а другим. Мёртвым.

Лада подобрала у крыльца обломок полена, покрепче взялась за него обеими руками и толкнула дверь плечом.

Внутри было темно, темнее, чем должно быть. Все двенадцать свечей погасли, впервые за всё время. Они стояли на полке чёрные, оплывшие, мёртвые, словно кто-то прошёл мимо и задул их одну за другой, медленно, с удовольствием.

На полу виднелись следы, мокрые, тёмные, мужские, с чёткими отпечатками подошв. Они вели от двери к полке, к свечам, и обратно к двери, но за порог не выходили. Человек вошёл, постоял, посмотрел и остался.

Лада пошла по следам. Пальцы на полене побелели. Она коснулась первой свечи: ледяная. Второй: ледяная. Третьей. Все двенадцать, погасшие и мёртвые, хранили внутри тень, человека. Лада провела ладонью по нагару, по инею, осевшему на краю полки тонкой паутиной. И вдруг почувствовала это спиной, затылком, тем местом, где волосы встают дыбом без причины. Кто-то смотрел на неё.

Она обернулась.

Он стоял в комнате, не в дверях и не за порогом, а внутри. Дверь была слишком низкой для него, и всё же он вошёл: тихо, без скрипа, пока Лада шла по следам, трогала свечи, пересчитывала их. Вошёл и остался стоять.

Высокий, на голову выше неё, а Лада и сама была не маленькой. Широкоплечий, но не грузный, а будто выточенный из камня. Длинный чёрный плащ с серебряной каймой сидел на нём безупречно, подчёркивая прямую спину и узкую талию. Кожа бледная, почти снежная, но не болезненная, а чистая и ровная, какая бывает у человека, никогда не видевшего солнца. Чёрные волосы, чуть длинноватые, неровными прядями падали на лоб, а на концах серебрился тонкий иней. Губы суховатые, синеватые, обветренные морозом. Острые скулы, чёткий подбородок. А глаза синие: не яркие, не кричащие, а глубокие, как лёд на реке, под которым темно и страшно, но оторвать взгляд невозможно. В них было то, от чего у Лады перехватило дыхание: не злость и не холод, а что-то старое, усталое. Так смотрит человек, который видел слишком много и давно разучился удивляться. Красивый. Неправильно красивый, как бывает красива гроза или зимняя буря: страшно и притягательно одновременно.

Воздух вокруг стал чужим, застывшим, колючим, и каждый вдох резал лёгкие льдом. Он смотрел на неё, и она поняла, что знает его. Не помнит откуда, но знает, как знают родной голос сквозь сон, как узнают лицо, которое видели тысячу раз и не могут вспомнить где.

Это он. Из сна. Тот, кто меня убил.

Она отступила на шаг, на другой и спиной упёрлась в стену, холодную, как лёд. Полено выставила перед собой, как копьё.

— Ты, — сказал он низким, глухим голосом, будто идущим из-под земли. — Ты.

Он замолчал, то ли не находя слов, то ли понимая, что слова не нужны.

— Не подходи, — сказала Лада. Голос у неё сорвался, но полено держалось твёрдо. — Я не шучу. Я ударю.

Он опустил взгляд на полено. Что-то дрогнуло в уголке его рта, и было непонятно, улыбка это или боль.

— Ты всегда начинаешь с чего-нибудь тяжёлого, — сказал он. — В прошлый раз была сковорода.

— В какой ещё прошлый раз?

Он не ответил, только смотрел на неё взглядом человека, который потерял что-то бесценное и вдруг нашёл: не то чудо, не то приговор.

— Кто ты? — спросила она.

— Я ждал тебя. Ждал, когда ты меня разбудишь.

Он протянул к ней руку, медленно, осторожно, как протягивают её к испуганному зверю.

— Иди сюда.

Лада не шевельнулась. Ноги приросли к полу, спина к стене, а может, к чему-то ещё, что держало её крепче дерева и камня.

— Я не знаю тебя, — сказала она.

Он улыбнулся, горько и криво, как улыбаются, когда терять уже нечего.

— Знаешь, — сказал он. — Просто забыла. Ты всегда забываешь.

Он сделал ещё шаг. Опустил руку, словно она боялась ее, а не его Полено в её руках вдруг стало лёгким и бесполезным, как соломинка.

— Пойдём. Пока не поздно.

— Куда?

— Туда, где кончается весна.

Лада посмотрела на его синие глаза, на протянутую руку, на снег, падавший за окном. Уронила полено. И, сама не понимая почему, шагнула к нему.

Конец первой главы.

Глава 2 Туда, где кончается весна

Он вышел первым. Не обернулся, не подал руки, не сказал ни слова: просто шагнул за порог, и снег под его сапогами не скрипнул, словно принял его. Словно всегда ждал.

Лада замерла в дверях. Со спины тянуло холодом из избы, где погасли свечи, а в лицо дышало морозное утро. Идти или нет? Она могла остаться: закрыть дверь, задвинуть засов, залезть на печь и сидеть там, пока всё не кончится, пока он не уйдёт, пока деревня не замёрзнет, а вместе с ней и она сама.

— Хлеб, — сказала она вслух, ни к кому не обращаясь. — Надо взять хлеб.

Разумного в этом было мало, зато привычно. Она вернулась, сунула в котомку краюху, платок, нож, которым резала лук, и, подумав, ещё и кусок сала. Кто знает, куда уводят люди с такими глазами и какие там кормят обеды. Когда она вышла снова, он стоял у калитки и смотрел на котомку с выражением, которое у другого человека можно было бы принять за удивление.

— Что? — спросила Лада. — Ты не голоден?

— Нет.

— А я голодна. И если меня собираются вести на край света, я хочу хотя бы поесть перед смертью.

Что-то мелькнуло у него в лице и погасло.

Лада заперла дверь. Ключ вышел громким и глупым в этой тишине, и Лада сунула его за пазуху, как будто это могло что-то значить.

Снег усилился. Он падал отвесно, без ветра, крупными хлопьями, и небо, казалось, решило засыпать деревню целиком: дома, людей, память. Лада шла по собственным следам, которые ещё не замело, и смотрела в спину незнакомцу. Широкие плечи. Чёрный плащ не развевался, а тяжело висел, как крыло. На концах волос серебрился иней. Каждый его шаг был беззвучным.

Они миновали дом вдовы. В окне мерцал тусклый свет: наверное, Ждана всё ещё держала сына на руках и не верила своему счастью. Миновали колодец, совсем замёрзший. Теперь лёд в нём стал толще и темнее, а ведро так и торчало из него, обледеневшее, вросшее навсегда. У завалинки старик поднял голову, посмотрел на них и поклонился, впервые за всё время, что Лада его знала. Рука у него дрожала. Он прошептал что-то, но Лада не расслышала.

Боится. Но кого: его или меня ?

Она оглянулась. Деревня осталась позади, серая, заснеженная, без огней и без дыма над трубами. И Лада вдруг ощутила странное, липкое чувство: словно там уже никто не живёт. Хотя они только что оттуда ушли, хотя вдова всё ещё обнимала сына, а старик сидел на завалинке. Но воздух, снег и тишина говорили одно: это уже не деревня. Это память. Прошлое.

— Они замёрзнут, — сказала Лада, и снег проглотил звук её голоса.

Он не ответил.

— Ты слышишь? — Она ускорила шаг и почти поравнялась с ним. — Они замёрзнут. Это ты. Ты что-то сделал.

Он шёл молча, только плащ чуть качнулся на повороте.

— Эй! Я с тобой разговариваю.

— Нет, — сказал он спокойно, не оборачиваясь. — Это не я.

— Ах не ты! — Лада шагнула вперёд и загородила ему дорогу, хотя для этого пришлось встать на цыпочки. — Ты пришёл, и всё замёрзло. Вода в колодце, птицы, деревья. Вчера ещё была зима как зима, а сегодня бабы от меня крестятся. И это не ты?

Он остановился и посмотрел на неё сверху вниз. Так смотрят на человека, который не хочет слышать правду, и Лада уже знала, что правда ей не понравится.

— Это ты, — сказал он тихо, почти безразлично. — Ты забираешь тепло.

— Какое ещё тепло?

— Любое. Когда ты возвращаешь мёртвого, тебе нужна жизнь для него. Ты берёшь её из воздуха, из стен, из печей, из земли под ногами, из людей, которые стоят рядом. Берёшь и передаёшь дальше. Ты не выбираешь. Не умеешь выбирать.

Лада хотела рассмеяться, но получился только сухой смешок.

— Ты что-то путаешь, — сказала она. — Холодает, когда смерть выходит из дома. Так всегда бывает. Потом отпускает.

— Смерть здесь ни при чём. Это ты. И «отпускает» — уже не про сейчас. Раньше отпускало.

— Что?

— Раньше земля успевала согреться. А теперь ты воскрешаешь слишком часто, и она не успевает. Ты берёшь, а она отдаёт, пока может. Потом перестаёт.

Он говорил ровно, как человек, зачитывающий приговор, и от этого было страшнее, чем если бы он кричал.

— Но я их не убиваю, — сказала Лада. — Я возвращаю. Слышишь? Я даю им жизнь. Мирошка вчера встал. Он смеялся!

— Ты даёшь жизнь одному, — сказал он, — а остальным по капле недодаёшь. Не сразу, понемногу. Сначала тепло из воздуха, потом из земли, потом из людей. Они начинают мёрзнуть, болеть, умирать. Ты не видишь. Думаешь, это мор, или зима, или я. А это ты.

Лада отступила на шаг, потом ещё на один. Снег под ногами скрипнул, впервые с тех пор, как они вышли.

— Тогда скажи, — голос у неё сорвался, — почему Гордея не получилось. Я бы его подняла, я старалась, я чуть не сдохла, а вышло ничего. Почему?

— Сколько он лежал?

— Двое суток.

— Вот поэтому. Про сутки ты и сама знаешь. А почему — нет. Ровно один день, пока душа ещё не ушла далеко. После этого ты можешь отдавать хоть всё тепло мира, а брать на том конце будет некому. Ты просто выпьешь всё вокруг впустую.

— Значит, Гордей...

— Значит, ты замёрзла зря. И вся его изба заодно.

Лада зажала рот рукой. Вспомнилось: тот месяц, тот январь, когда лопались брёвна в стенах, а она лежала два дня с ледяными ногами и не могла согреться.

Как же я тебя ненавижу, подумала она. Не за то, что ты говоришь. За то, что ты прав.

— Ты врёшь, — сказала она всё же.

— Ты чувствуешь, — сказал он. — Просто забываешь. Каждый раз, когда возвращаешь кого-то, ты платишь. Не только теплом.

— Чем ещё?

— Памятью.

Ветер стих совсем. Тишина упала на поле, густая и тяжёлая.

— Я забываю мелочи, — сказала Лада, но голос прозвучал неуверенно. Слишком неуверенно.

— Не мелочи. Просто ты не знаешь, что забыла, потому что забыла. — Он смотрел не на неё, а куда-то мимо, в снег. — Как звали твою мать?

Лада открыла рот. И закрыла.

— Я... — Она нахмурилась. — Мама. Её звали... мама.

— Ты пела вчера ту песню. Ту, у которой нет слов.

— Откуда ты знаешь?

— Ты пела её каждый вечер. В каждой жизни. — Он осёкся, но было поздно. — Сегодня ты потеряла и мотив.

Она ощутила, как земля качнулась под ногами. Ничего он не мог знать о колыбельной. Ничего, если только не...

— Ты следил за мной.

— Я ждал тебя. — сказал он.— Дольше, чем тебе кажется.

— А когда... — Лада сглотнула. — Когда я забуду всё? Что тогда?

Впервые за всё время он замялся. Плащ шевельнулся, хотя ветра не было.

— Тогда ты станешь пустой, — сказал он тихо. — Ни имени, ни лица, ни вкуса хлеба. Оболочка. Такое существо не живёт, а только мучается. Оно даже не понимает, что мучается.

— И тогда ты придёшь?

— Тогда я приду.

Она хотела спорить, но пальцы, сжатые в кулаки, разжались сами.

— Значит, я почти пустая? — спросила она почти шёпотом.

— Пока ты помнишь своё имя, нет.

— А оно у меня одно? Только оно?

— Ещё ты помнишь холод и руки. Достаточно, чтобы идти.

Лада почувствовала, как в горле встал ком.

— Кто ты? — Слова посыпались из неё, как горох из порванного мешка. — Кто я? Куда ты меня ведёшь? Почему я знаю твоё лицо? Что со мной будет? Почему я не убежала, когда ты вошёл? Почему я иду за тобой, хотя ты, наверное, худший человек на свете, а я всё равно...

— Дыши, — сказал он.

— Не смей мне говорить «дыши»!

Она хотела ударить его. Но под рукой только котомка с едой, поэтому ударила просто кулаком по груди, чтобы почувствовал. Но вместо этого схватила его за рукав, плащ оказался холодным, как из проруби, и она отдёрнула руку, а пальцы всё равно заныли.

— Скажи мне, — тихо попросила Лада. — Пожалуйста. Хоть что-нибудь.

Он долго смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на снег, потом снова на неё.

— Я знал, что ты придёшь, — сказал он. — Знал, что разбудишь. Долго ждал.

Он замолчал. В его глазах опять появилось то старое, усталое выражение, какое бывает у человека, знающего конец истории, но всё равно обязанного её рассказать.

— Но когда ты пришла, я не был готов.

— К чему?

Он не ответил.

— Ты можешь уйти со мной, — сказал он наконец. — Или остаться. Это твой выбор. Я не буду тянуть.

— А если останусь?

— Ты не удержишься. Первым же мёртвым ты выпьешь всю деревню. Не хочешь этого, но не умеешь иначе.

— А если уйду?

— Тогда они выживут.

— А я?

Он молчал так долго, что Лада услышала, как снег ложится на её ресницы, тает и стекает.

— Ты не ответил.

— Знаю. — сказал он. — Не хочу врать.

— Тогда скажи правду.

— Есть двери, — сказал он медленно, подбирая слова, — которые лучше не трогать, пока не знаешь, что за ними. Если я расскажу тебе всё, ты не вспомнишь. Ты просто поверишь или не поверишь. А то, что вернётся к тебе само, останется. — Он замолчал, и в этой тишине было больше, чем в любых словах. — И я боюсь того, что может вернуться разом.

Лада хотела сказать, что не верит ни одному его слову. Открыла рот. И произнесла совсем другое:

— Я не верю тебе. Слышишь? Ни одному слову.

— Хорошо, — сказал он.

Он не спорил, не убеждал, не доказывал. Ему было всё равно, верит она или нет. Он просто ждал, как ждут дождя или зимы, как ждут того, что всё равно придёт.

— Тогда развернись, — сказал он. — Вон дорога, вон лес, вон твои следы. Иди.

Она не двигалась. Ноги не слушались. Или слушались, но не её.

— Вот именно, — сказал он тихо. — Ты не можешь. Не потому что я держу. Потому что ты всегда возвращаешься. Даже когда должна бежать. Даже когда знаешь, что будет больно.

Ответить ей было нечего. Он говорил об этом как о вещах, которые не обсуждают, которые просто есть, как снег и холод.

— Тогда идём, — сказала Лада.

Он посмотрел на неё взглядом человека, который вот-вот прыгнет с высоты, кивнул и пошёл, не оборачиваясь.

Она пошла следом.

* * *

Лес начался сразу за деревней. Но не тот, к которому Лада привыкла, а другой. Деревья стояли слишком ровными рядами и слишком тихо: ни треска веток, ни птичьих криков. Снег не скрипел, а проваливался под ногами, мягкий, как вата.

Лада считала шаги, как всегда. Это помогало не думать.

Раз. Два. Три.

— Меня зовут Лада, — сказала она в спину. — Ты это знаешь. Твоя очередь.

Молчание.

Четыре. Пять. Шесть.

— Ладно. Я угадаю. Ты Иван.

Ничего.

— Не Иван? Тогда Мороз, наверное. Морозко. Слышала такую байку: старик в шубе, дочек по лесу гоняет.

— Я не старик.

— О! Он говорит. — Лада повеселела, сама не понимая почему. — Значит, не Морозко. Тогда кто? Горыныч?

— Нет.

— Молчун?

— Хуже имён я не слышал.

— Отлично, значит, Молчун и будет. Я же не могу называть тебя «эй ты» всю дорогу. Хотя, знаешь, «эй ты» мне нравится больше: оно, по крайней мере, честное.

Он остановился, и она чуть не налетела на него.

— Ты и раньше так болтала, — сказал он, не оборачиваясь. — Когда боялась.

— Я не боюсь.

— Знаю. Ты никогда не боялась. Ни разу за всё время. Ты просто болтала.

— За какое время? — Лада обошла его и заглянула в лицо. — О чём ты? Мы не знакомы. Я вижу тебя впервые. Слышишь? Впервые.

Он посмотрел на неё, и от его взгляда Лада замолчала: он видел её насквозь, до самого дна, туда, куда она сама боялась заглядывать.

— Ты уверена?

— Да.

— Тогда почему ты пошла за мной? Почему не осталась, не закричала, не позвала на помощь?

Лада открыла рот и закрыла. Ответа не было.

— Вот поэтому, — сказал он. — Ты не помнишь, но знаешь. Ты всегда знаешь.

Он пошёл дальше. Лада осталась стоять и вдруг чихнула, громко, на весь неподвижный лес.

Он остановился.

— Будь здорова, — сказал он, не оборачиваясь.

— Это ты сказал «будь здорова»?

— Да.

— Убийца желает мне здоровья?

Он молчал долго. Потом ответил:

— Убийца желает.

Она хотела спросить, откуда он знает, что убийца. Но не спросила. Просто пошла за ним.

Почему я пошла за ним?

Она не знала. И это пугало больше всего.

* * *

Лес кончился внезапно, словно кто-то провёл черту. Лада шагнула вперёд и почувствовала под ногой что-то живое. Опустила взгляд. Из-под снега, у самой границы, торчал крошечный зелёный росток, едва с ноготь, упрямый, глупый, храбрый.

Она присела на корточки и дотронулась до него пальцем. И росток почернел, свернулся и рассыпался в прах.

Лада отдёрнула руку.

— Здесь кончается весна, — сказал он. — Дальше её нет.

— Это я?

— Нет. Это граница. Но ты ускоряешь её.

Перед ними лежало поле, белое и бесконечное: ни деревьев, ни домов, только снег и низкое, тяжёлое, серое небо. Даже воздух здесь был другой, сухой и жгучий, будто из него выпили всю влагу. Она уже видела это. Во сне.

— Стой.

Он остановился и обернулся.

— Я знаю это место. — Лада говорила медленно, пробуя слова на вкус. — Видела его во сне. Я лежала здесь, на снегу. Вот здесь. — Она показала рукой, и рука дрогнула. — А ты стоял надо мной. С ножом.

Он не подтвердил и не опроверг. Просто смотрел, эта тишена была правдивей, любых слов на свете.

— Это был не сон?

— А ты как думаешь?

— Я спрашиваю. Хочу услышать от тебя. Это был сон или нет?

— Ты уже знаешь ответ.

— Я ничего не знаю! — крикнула она, и крик утонул в снегу. — Ничего не помню, ничего не понимаю! Ты говоришь загадками, смотришь на меня так, будто я тебе что-то должна. А я тебя не знаю!

Она замолчала, тяжело дыша, и над её губами повисло густое белое облако пара. Ноги подкосились, и Лада опустилась в снег. Он присел рядом, и чёрный плащ лёг на белый снег, как клякса. Он был так близко, что она видела иней на его ресницах: крошечные кристаллики, похожие на замёрзшие слёзы.

— Не сейчас, — сказал он тихо. — Ты не готова.

— К чему? Что ты сделаешь, если скажешь? Убьёшь меня? Так это я уже видела.

Челюсть его едва заметно напряглась. Лада заметила.

— Ты плакал, — сказала она. — Во сне. Когда убивал. Ты плакал. Я видела.

Он не ответил. Смотрел на снег, на свои руки, на что-то, чего она не видела.

— Почему?

Он встал, медленно отряхнул снег с колен и протянул ей руку.

— Пойдём. Холодно.

Лада взглянула на его ладонь: бледную, с длинными пальцами и инеем на коже. Она вспомнила, как во сне эта рука держала нож. Как касалась её горла. Как... Лада не взяла её. Он не убрал. Стоял и ждал, и снег падал на его ладонь и не таял.

— Я не пойду, пока не ответишь.

— Тогда замёрзнешь.

— Пусть.

Он медленно опустил руку, повернулся и пошёл, оставляя на снегу лёгкий след.

Лада смотрела ему в спину. Он уходил и не оборачивался.

Могу остаться. Сидеть здесь, пока не замёрзну. Он не вернётся.

Его фигура становилась меньше, темнее, дальше.

Но я не хочу умирать. Не хочу сидеть здесь. Не хочу оставаться одна.

— Эй! — крикнула она. — Я не сказала, что иду!

Он не обернулся, но плечи его слегка дрогнули. Смех? Она не была уверена.

— Убийца! — заорала она ему вдогонку. — Молчун! Ледышка!

Ни одной реакции.

Лада поднялась, отряхнула снег, поправила котомку и пошла следом.

Я иду не потому, что он меня ведёт. Я иду потому, что хочу знать. Хочу знать больше, чем бояться.

Она догнала его. Он не обернулся и не замедлил шага. Она пошла рядом.

Они шли долго и молча. Снег падал, ветер стих, и тишина стала густой, как вода.

— Скажи хотя бы имя, — попросила она наконец. — Мне надо как-то тебя звать. Не Молчуном же.

— Карачун.

Слово упало в тишину тяжёлым холодным камнем.

Лада остановилась.

— Это не имя. Это... Мороз. Погибель.

— Да.

— Ты кто, бог?

— Нет. Я тот, кто приходит, когда всё кончается.

Помолчав, он добавил тише, медленнее:

— Но было другое. Давно. Ты дала мне его сама. Не помнишь?

Она нахмурилась. Что-то шевельнулось глубоко внутри, там, где была пустота.

— Не помню.

— Помнишь. Не умом, сердцем. Ты сказала: «Будешь Кара. Коротко и легко. Мне так проще».

Лада замерла. Короткое, тёплое, живое слово всплыло откуда-то из глубины, как рыба из-подо льда.

— Кара, — прошептала она.

Он вздрогнул.

— Ты называешь меня так каждый раз, — сказал он. — И каждый раз впервые.

— Идём, — сказала Лада. — Кара.

Он смотрел на неё молча. Потом медленно кивнул и пошёл.

* * *

Город она увидела издалека, с улицами, домами, храмом на холме. Стены тёмные, деревянные, крыши тяжёлые, под снегом. Дым не шёл из труб, в окнах не горел огонь. Но город стоял целый: не разрушенный, не мёртвый. Казалось, люди ушли отсюда вчера. Или их забрали.

— Что это?

— Мой дом.

Они вошли в ворота. Улица была пуста. По обе стороны стояли крепкие, ладные дома с резными наличниками, двери приоткрыты, в окнах темно. И тут Лада увидела тень. Полупрозрачную, серую женскую тень с деревянным ведром. Женщина шла по улице медленно и ровно. Ведро было пустым, вода в нём не плескалась. Женщина не смотрела по сторонам, не смотрела на них. Просто шла, как делала это каждый день.

Сердце Лады пропустило удар.

— Кто это?

— Тень.

— Она мертва?

— Она не ушла.

Женщина прошла так близко, что можно было коснуться. Лада не коснулась: рука сама не поднялась. Тень дошла до колодца, опустила ведро, вытащила, пошла обратно. Ведро было пустым.

— Она нас не видит?

— Ни меня, ни тебя. — сказал он. — В первые годы. Кричал. Ломал двери. Ничего.

— А слышит?

— Нет.

Лада пошла дальше по улице, мимо домов, мимо теней. Кузнец бил молотом по наковальне беззвучно. Мальчик бежал за собакой, но собаки не было. Старуха сидела на скамье и вязала: спицы двигались, но нитка не тянулась. От этого зрелища в груди всё сжималось.

— Сколько их?

— Много. — ответил он. — Я перестал считать.

— Зачем ты их держишь?

— Я как тюремщик, — сказал он ровно. — Я не отпускаю. Это все, что у меня есть. Это воспоминания. Пока я их помню, они не могут уйти...

Он замолчал.

Они пошли дальше, к площади. В её центре стоял дом выше остальных, с резными ставнями и высоким крыльцом. Дом старейшины или князя. Теперь его дом.

Внутри оказалось просторно: широкие сени с лавками, горница с печью, длинным дубовым столом, тёмными от времени потолочными балками и тремя окнами. В горнице было тепло, пахло сухой травой, воском и старой смолой. На столе горела одна свеча, ровно, не гаснув.

— Здесь ты живёшь?

— Здесь.

— Один?

— С ними.

Он молча снял плащ, повесил на гвоздь, достал из печи горшок. Лада наблюдала за ним, забыв про усталость. Перед ней стоял бессмертный убийца с тысячей теней за окном и с ухватом в руках.

— Ты умеешь готовить?

— Я много что умею. Времени было.

— И что там?

— Каша.

— Каша. — Лада не выдержала, и смех вырвался сам, нервный, некрасивый. — Ты, Карачун, Мороз и Погибель, варишь кашу?

— Не смейся.

— Не могу.

— Тогда ешь и смейся. — Он поставил перед ней миску. — Тебе нужно тепло.

Каша оказалась горячей и очень вкусной, с маслом и с каким-то травяным духом, знакомым до боли. Лада ела и не замечала, что плачет.

— Ты бессмертный? — спросила она с набитым ртом.

— Да.

— Совсем?

— Пробовал иначе. Не получилось.

Она хотела съязвить, но не смогла. Он сказал это так просто и так обыденно, что шутка застыла у неё на языке.

Лада встала, подошла к окну и увидела площадь: бесконечное, медленное шествие серых фигур, снег, который ложился на них и не таял. Женщина с ведром. Кузнец. Мальчик без собаки. Старуха со спицами. А среди них стояла одна, у самого крыльца: женщина в платке, с двумя тонкими косами, перекинутыми на грудь. Она не шла и не работала. Просто стояла и смотрела на дом, словно ждала кого-то у порога.

И тут внутри у Лады что-то шевельнулось. Не мысль. Запах. Сухой ромашки, тёплого молока и горячего хлеба. И тихий женский голос, которого она не слышала никогда и слышала всегда.

Спи, мой ласковый, дитя моё, спи...

Слова вернулись, все сразу, как будто их никто и не отнимал. Лада вздрогнула и зажала рот ладонью, но песня уже звучала, и она запела её вполголоса, не замечая, что поёт.

Женщина на площади медленно подняла голову.

Она посмотрела прямо на окно. Прямо на Ладу. Сквозь стекло, сквозь него, сквозь всё. Губы её дрогнули, будто она хотела что-то сказать, и она сделала шаг к крыльцу.

— Кара... — Лада отшатнулась. — Она меня видит!

Он оказался рядом мгновенно.

— Ты что то вспомнила? — спросил он.

— Она смотрит!

— Она не может. Тебе показалось.

Она постояла, глядя на него: на то, как он отвёл глаза, как пальцы его сжались в кулаки, будто он боялся, что они сделают что-то без его позволения. Потом пошла в спальню, тёплую, настоящую, с кроватью, печкой и окном, за которым виднелись площадь, тени и снег.

Она легла, закрыла глаза, и по спине поползло что-то холодное, мелкое, противное. Дрожь, идущая изнутри, словно в груди что-то сломалось и теперь не могло остановиться. Лада села, обхватила колени руками и прижала к себе.

Я в чужом городе. С человеком, которого не знаю. Который сегодня сказал: «Иди сюда». И я пошла.

Я видела мёртвых. Настоящих. Они ходят по улицам, как живые. И одна из них посмотрела на меня.

Мне страшно. Просто страшно.

Она сжалась ещё сильнее. Дрожь не унималась. В горнице скрипнула лавка, и за дверью послышалось тяжёлое дыхание: он не спал, а сидел там, в темноте, и слушал, как она дышит.

— Кара? — шёпотом позвала Лада.

— Здесь, — тут же ответил он.

— Ты сидишь у двери?

— Да. — сказал он. — Чтобы ты не боялась.

— Я всё равно боюсь.

— Знаю. — Голос его звучал глухо, надтреснуто, как в её сне. — Но теперь ты боишься не одна.

Лада легла, свернулась калачиком и закрыла глаза. Сон не шёл. Она долго лежала, глядя в потолок, слушая тишину за дверью и не решаясь сказать вслух то, о чём думала.

Конец второй главы.

Глава 3 Двенадцать имён

Лада не спала. Она лежала на кровати, тёплой и слишком обыкновенной для мёртвого города, и смотрела в потолок: тёмный, деревянный, крепкий. Здесь ничто не старилось. Время остановилось и стояло, как вода в заглохшем колодце.

Он убивал меня. Ножом. Во сне или наяву, не знаю. И не сказал почему. А я всё равно пошла за ним. Сама. Почему?

Она повернулась на бок. На столе горела маленькая свеча, и пламя её было ровным, словно нарисованным.

— Кара? — шепнула она в темноту. — Ты ещё там?

Тишина.

— Если ты там, кашляни.

Ни звука. Лада полежала ещё минуту, потом сбросила одеяло и на цыпочках прошла к двери. Приоткрыла. В горнице было пусто. Лавка, на которой он сидел, ещё хранила вмятину от его тела и слабый морозный дух, но самого его не было. Входная дверь стояла приоткрытой на ширину ладони.

— Замечательно, — сказала Лада. — «Чтобы ты не боялась». Сам ушёл, а мне тут одной бояться.

Она вернулась в спальню, но лежать уже не смогла. Голова гудела от вопросов, которым некуда было деться, и каждый из них требовал ответа немедленно. Она сунула ноги в сапоги (не помня, как их сняла), накинула платок и вышла.

Пол был холодным, но ноги не мёрзли. Холод не трогал её, будто город уже принял Ладу за свою. Или узнал.

На улице царила ночная тишина. Между домами медленно и беззвучно бродили тени: мужчина с удочкой, женщина с пустой корзинкой, старик с трубкой, из которой не шёл дым. Они не смотрели на неё и не замечали, занятые тем, чем занимались всегда. Лада проходила мимо, стараясь не задевать их, хотя они и не почувствовали бы.

— Простите, — шепнула она деду с трубкой, когда чуть не наступила ему на тень. — Не хотела.

Дед прошёл мимо. Глупо, конечно. Но что-то мешало ей идти как сквозь пустое место.

Ноги вели её сами, не по плану. Чужой город, ночь, мёртвые на улицах — всё это должно было пугать, а не пугало. Что-то тихое и настойчивое тянуло вперёд, как тянет вода к колодцу, как запах хлеба тянет с дороги. На площади она оглянулась на дом, из которого вышла, и двинулась дальше.

За площадью стоял храм: старый, деревянный, с резными наличниками и коньком на крыше. Двери были распахнуты, словно её ждали. Внутри было пусто: лавки, идолы, жертвенник, всё как у людей. Только пыль лежала толстым серым слоем, а тишина стояла такая, что Лада слышала собственное сердце.

Посреди храма возвышалась колонна. Не храмовая, а какая-то другая, из тёмного материала. Она поднималась от пола, прямая, как копьё, до самых балок под крышей, и вся была усыпана свечами. Они горели ярусами тёплым живым светом, странным в этом мёртвом месте. Их были сотни. Нет, тысяча, не меньше: чем выше поднимался взгляд, тем плотнее теснились огоньки, и в конце концов они сливались в один дрожащий золотой туман.

Лада подошла ближе и увидела на колонне буквы, глубоко вырезанные ножом.

Первая.

Она провела пальцами по буквам. Это было не дерево и не камень, а что-то другое, тёплое, живое, словно под поверхностью что-то билось.

Вторая.

Она пошла вокруг колонны, шаг за шагом. Третья. Четвёртая. Пятая. Имена были женские и все разные: одно короткое, как вздох, другое длинное, как величание. Шестая. Седьмая. Восьмая. Пальцы скользили по буквам, а губы сами беззвучно шевелились, читая имена, знакомые и давно забытые. Девятая. Десятая. Одиннадцатая.

Лада остановилась. Дыхание сбилось, в груди разлилась глухая свинцовая тяжесть, мешавшая вдохнуть.

Двенадцатая.

Это имя было вырезано глубже остальных, буквы вышли кривыми и неровными, будто их писали не рукой, а сердцем.

Злата.

Этого имени Лада не помнила и никогда не слышала. Но что-то в ней отозвалось тихо, как эхо из глубокого колодца. Пахнуло сушёным зверобоем, тёплым воском и ещё чем-то кислым, домашним: капустой, что ли. Запах вспыхнул на мгновение и погас, оставив после себя щемящее чувство, будто она только что вышла из чужой, но родной кухни.

— Ты не должна здесь быть.

Голос раздался за спиной, низкий и глухой, словно шёл из-под земли. Лада обернулась.

Он стоял в дверях без плаща, в одной рубахе, босой, с распущенными волосами, на концах которых серебрился иней, как седина. Он тяжело дышал: бежал. Синие глаза были широко распахнуты и полны испуга. Таким она его ещё не видела.

— Уходи, — сказал он, и голос сорвался. — Тебе нельзя здесь быть.

— Нет.

— Лада.

— Ты сидел у двери, чтобы я не боялась, — сказала она. — А потом ушёл. Выходит, ты соврал.

— Я не ушёл. Я вышел на минуту. Проверить...

— Что проверить?

Он не ответил, и она шагнула к колонне.

— Что это?

Он смотрел на колонну, на свечи, на неё и молчал.

— Двенадцать имён, — сказала Лада. — А свечей тысяча. Что это, Кара?

Он вздрогнул, едва заметно, но она увидела. Медленно, через силу подошёл и встал рядом. Ладонь его легла на колонну осторожно, как на что-то живое, больное и тёплое.

— Мои смерти, — сказал он.

— Твои? Но ты же бессмертный.

— Именно поэтому.

Он смотрел не на неё, а на пламя, на имена.

— Каждый раз, когда я убиваю тебя, во мне что-то умирает. Не по-настоящему. Я не могу умереть. Но что-то гаснет. Свечи появляются сами, я не знаю как. Я просто прихожу утром, а на колонне новый огонёк. Один огонёк. Одна твоя жизнь.

Слова дошли до Лады не сразу. Сначала это был только звук, потом смысл, потом холод. Не снаружи, а внутри.

— Ты сказал «убиваю».

— Да.

— Не «убил однажды». Убиваю.

— Тысячу раз, — сказал он. — Я убивал тебя тысячу раз. Ты не ошиблась во сне.

Она смотрела на колонну, на тысячу огней, дрожащих, как живые. Хотелось смеяться. Сумасшедшим, неудержимым смехом, потому что всё это не могло быть правдой.

— А имена? — спросила она, и собственный голос показался ей чужим. — Почему только двенадцать?

— Потому что больше ты не можешь. Разум не тянет. Двенадцать — предел того, что ты способна вспомнить. Остальные жизни здесь, — он обвёл рукой сияющий туман, — но без имён и без лиц. Как воспоминание о воспоминании.

— Первую ты не подписал.

— Первая — не имя. — Он сглотнул. — Её имя у тебя. Ты им называешься до сих пор.

Лада перевела взгляд с двенадцати имён на тысячу свечей. Что-то щёлкнуло в голове.

— У меня дома тоже двенадцать свечей, — медленно сказала она. — Они горели каждую ночь сами, хотя я никогда их не зажигала. И в каждой был силуэт человека. Как тени в твоём городе. Только меньше.

Он молчал.

— Это те же? Мои жизни? Те двенадцать, что я могу вспомнить?

— Да. — Он опустил глаза. — Это они. Первая, потом одиннадцать других, которые ты способна удержать. Остальные уходят. Ты рождаешься, живёшь, умираешь, и в памяти остаётся место только для двенадцати. Так устроено проклятие. Свечи в твоём доме погасли, когда я вошёл. Они не должны были гаснуть. Пока ты одна, они горят и берегут тебя. Но я пришёл.

— Значит, ты их погасил.

— Значит, они поняли, что теперь не нужны.

Лада отступила на шаг. Тысяча. Он сказал это слово так, как говорят «дождь» или «зима»: просто, без нажима. А для неё оно падало на плечи, как камни.

— Кто такая Злата? — тихо спросила она.

— Ты.

— Я не знаю Златы.

— Ты была ею девятнадцать лет назад. — Он посмотрел на колонну. — Последней перед тобой. Она была целительницей. Лечила травами, голодала вместе с деревней, а когда умерла девочка в соседнем доме, пошла к ней. Мать позвала её на вторые сутки. Злата пыталась. Отдала всё тепло, что было, всё, что у неё оставалось. А девочка не встала. Тянуть было не за что.

— Сутки, — прошептала Лада.

— Сутки. Ты и тогда знала об этом. Но не смогла отказать матери.

— И что потом?

— Потом она вернулась домой пустой. Стала как оболочка. Сидела у окна и смотрела в стену. Три месяца. Я нашёл её в конце зимы. Ей уже не было больно, но она и не жила.

— И ты...

— Да.

В храме было очень тихо. Только свечи потрескивали да где-то далеко, за стенами, скрипела ставня.

Лада вдруг почувствовала, что не может стоять. Она отступала шаг за шагом, пока спиной не упёрлась в колонну. Холод прошёл сквозь спину и рёбра прямо к сердцу. Руки задрожали мелко и противно, и она сжала их в кулаки, вонзив ногти в ладони. Было больно, но дрожь не унималась: она шла изнутри, из костей, из крови.

Лада посмотрела на его руку. Длинные пальцы, иней. Та самая рука, что держала нож.

Он шагнул к ней. Она выставила ладонь.

— Не подходи.

— Лада...

— Не надо. Не подходи ко мне.

Она развернулась и побежала.

Она мчалась через храм, через площадь, по улицам, мимо теней и домов с приоткрытыми дверями. Воздух стал сухим и жгучим, будто из него выпили всю влагу; лёгкие горели, а ноги вязли в чём-то, что снегом не было. Куда бежит, она не знала.

Ворота показались близко. За ними лежали дорога, лес, поле, другой мир, где нет его, нет имён на колонне и свечей. Лада добежала, схватилась за створку и толкнула. Ворота не поддались. Она толкнула сильнее, ещё и ещё, руки скользили по дереву, немели и не слушались. Створки стояли открытыми, но что-то невидимое держало их, словно за ними была стена, плотная, как камень.

— Открывайся, — прошипела она. — Слышишь? Открывайся, проклятая!

Ворота молчали.

Лада привалилась к створке лбом. Кто не пускает её: он, город или она сама? Она стояла, тяжело, но глубоко дыша, в тишине, густой, как вода. Потом перевела дух, собралась с мыслями и медленно пошла обратно.

Он сидел на ступенях храма, там, где она его оставила. Не ушёл. Ждал, опустив голову и упёршись локтями в колени. Лада остановилась в нескольких шагах: ближе подойти не смогла. Он медленно поднял голову.

— Ты вернулась.

— Не потому что хотела.

— Знаю. — Он смотрел на неё. — Ты всегда возвращаешься.

От этих слов и от того, как он их произнёс, Ладе стало жутко.

— Почему? — спросил он.

— Я не знаю! — крикнула она, и голос сорвался и утонул в пустоте. — Не знаю, почему вернулась! Не знаю, почему вообще пошла за тобой! Ворота открыты, а я не могу выйти! Ты держал их?

— Нет. Я никогда не держу.

— Тогда кто?

Он долго молчал.

— Не знаю, — признался он. — Может быть, ты.

Он поднялся, подошёл и остановился в шаге от неё. Так близко, что Лада почувствовала холод, исходящий от него: не зимний, а мёртвый, как от камня, слишком долго пролежавшего в тени.

— Ты вернулась, потому что хочешь знать, — сказал он. — Кто ты, что ты, почему ты. Ты не можешь жить без ответа. Ты всегда такая, даже когда должна бежать, даже когда знаешь, что будет больно.

— Тогда скажи мне, — прошептала Лада, и голос её дрожал. — Скажи, кто я. Почему всё это со мной. Скажи всё. Я хочу знать.

Он посмотрел на неё так, будто нашёл давно потерянное.

— Хорошо. Пойдём в дом. Здесь холодно, замёрзнешь.

— Мне не холодно.

— Знаю. Но мне неловко говорить такое на пороге храма.

Она пошла за ним, сама не зная почему, и в голове билось: убивал, ножом, тысячу раз, и плакал. Она не понимала. Но что-то внутри, вопреки всему, тянуло её вперёд: любопытство, голод, желание знать.

* * *

Дома он молча поставил на стол две глиняные кружки, налил в них что-то горячее, пахнущее мёдом и хвоей. Лада села не на лавку, а на пол, у стены, прижав колени к груди. Кружку взяла, но пить не стала. Просто грела пальцы.

Он сел напротив, на лавку, и долго смотрел в пол.

— Ты был на площади, — сказала она наконец. — До того как я вышла. Ты сидел у двери и слушал, как я дышу. А потом убежал.

— Я хотел проверить.

— Что?

— Что нож на месте.

Лада вскинула глаза.

— Он у тебя?

— Он появляется. — Кара поднял руки и показал ладони, пустые и бледные. — Сам. Когда приходит время. Я не ношу его. Я его боюсь. Но иногда мне кажется, что он уже там, что стоит только сжать пальцы...

Он не договорил. Лада отвела взгляд на кружку.

— Ладно. Рассказывай. По порядку.

— Что это? — спросила она, приподняв кружку.

— Сбитень. С хвоей.

— Ты варишь сбитень, Кара?

— Я варю всё. Больше нечем заняться. Я научился делать сыр, потом научился делать сыр хорошо, потом сыр мне надоел.

— Сколько это заняло?

— Около ста лет.

Лада фыркнула в кружку и закашлялась. Пить было можно: густо, сладко, с горчинкой. Внутри разлилось тепло, настоящее, не украденное ни у кого.

— Вот теперь можешь рассказывать, — разрешила она.

Он долго молчал, потом заговорил тихо, словно рассказывал не ей, а себе.

— Ты была весной, а я зимой. Мы встретились случайно, на самой границе наших миров. Ты улыбнулась мне. До тебя мне никто не улыбался. Потом мы виделись каждый год, говорили. Я полюбил. А потом Марена узнала.

— Кто она?

— Та, кто держит порядок в природе. Кто следит, чтобы каждое время года знало своё место. «Зима и весна вместе невозможно, — сказала она. — Отпусти её». Я не смог. Тогда она прокляла нас.

— Как?

— Ты будешь тянуться ко мне вечно, и я к тебе. Сколько бы жизней ни прошло, мы будем находить друг друга. Но ты будешь воскрешать чужих мертвецов и терять себя, а я буду помнить всё и не смогу умереть.

Лада поставила кружку на пол. Осторожно, будто та могла разбиться.

— Продолжай.

— Ты воскрешаешь людей. Каждый раз, увидев смерть, ты не можешь не помочь, не можешь пройти мимо. Слёзы, похороны, мёртвый ребёнок на руках у матери... Ты помогаешь всегда, даже если не хочешь, даже если знаешь, что кончится это плохо. И каждый раз, возвращая кого-то, ты теряешь часть себя. Пока не остаётся ничего. Ты становишься пустой. Живой, но пустой, как оболочка. Тело дышит, а внутри тихо, и эта тишина тянется, тянется, и ей нет конца. Это мука, у которой нет даже имени.

Плечи его опустились.

— И тогда прихожу я. Не убивать. Отпускать. Чтобы ты ушла и вернулась чистой, с новой жизнью. Я не убийца, Лада. Я тот, кто забирает тебя, когда ты уже не ты. И каждый раз что-то во мне умирает вместе с тобой, но сам я не умру. Я буду помнить всё и всегда. В этом и проклятие: не смерть, а память.

Он закрыл глаза и откинулся на стену. Костяшки его пальцев побелели: он так сжимал край лавки, что дерево трещало.

Лада сидела неподвижно, пытаясь уложить всё это в голове. Тысяча смертей, тысяча ножей, тысяча «прости». И она, каждый раз чистая, пустая, ничего не помнящая. А он каждый раз помнящий всё. Один. Всегда один.

Он вдруг слабо, криво улыбнулся, и это было странно, как трещина в льдине, сквозь которую вдруг видно воду.

— Я устал, Лада, — сказал он. — Очень. И не знаю, как разорвать проклятие. Я искал так долго, что перестал считать годы. Спрашивал у мёртвых, у живых, у богов. Никто не знает, а Марена молчит. Я даже пытался умереть, чтобы не убивать тебя. Но всё напрасно.

— Ты пытался?

— Много раз. Не хочешь знать способы.

— Не хочу, — согласилась она.

Он подался вперёд.

— Способа я не знаю. Но знаю другое. Ты должна вспомнить.

— Что?

— Всё. Все жизни, все смерти, всё, что помню я. Мне кажется, что дело в памяти. Проклятие держится на том, что ты забываешь. Ты воскрешаешь, теряешь себя, и оно каждый раз захлопывается заново, как замок. А если ты вспомнишь, оно, быть может, разомкнётся. Не знаю, сработает ли. Я ни разу не пробовал сказать тебе правду до конца. Боялся.