Kitobni o'qish: «Никогда»

Name: Никогда
Author: Карола Мартинес Арройо
ISBN: 978-5-00167-683-6

Карола Мартинес Арройо

Shrift:

* * *

Маке, Томи, Анто и Хави. За силу

Часть первая
Осень

Мы все там бывали, и, хотя нам больше никогда не доведется пристать к тем берегам, до нас еще доносится рокот волн, бьющих о песчаное побережье.
Дж. М. Барри «Питер Пэн в Кенсингтонском саду»

Глава 1

Никогда со мной не случалось ничего плохого.

Я никогда не ломала ни руки, ни ноги, ни пальцы, не калечилась, не оставалась на второй год, не переживала развод родителей, не голодала; мне не вырезали аппендикс, не заставляли переезжать, не разлучали с друзьями и не ломали в драке нос.

Тринадцать лет со мной не случалось ничего такого, и вдруг моя мама умерла.

Умерла.

Я сижу на стуле и жду.

Пару минут назад папа позвал меня, я зашла в палату и увидела маму на больничной койке, а за ней огромное окно. Она подозвала меня жестом. Из носа у нее тянулись какие-то трубки. Мама попросила медсестру вынуть их и медленно заговорила со мной, потом поцеловала, и мне велели выйти, чтобы она отдохнула.

Я села на этот самый стул в приемном покое, а немного погодя из палаты вышел папа. Он протянул мне руку, медленно покачал головой и произнес слова, которые с тех пор так и звучат у меня в голове: «Мама умерла». Все вдруг стало как в тумане, время потекло как-то странно. Я попросила папу дать мне взглянуть на маму, хотела увидеть, что она умерла. Убедиться, что она не дышит.

Он не пустил.

Бабушка с дедушкой уехали что-то устраивать, я не поняла что. Я же осталась сидеть где сидела. Чтобы хоть чем-то себя занять, стала рассматривать приемный покой: вот стол, в воде плавает желтый цветок, медсестра на картинке просит тишины, на стене часы, у стены кофейный автомат и кулер с горячей и холодной водой. И я, как еще один предмет мебели, жду, пока папа даст мне взглянуть на маму. Я мебель в джинсах и желтой футболке, которая не знает, что делать, когда говорят такое.

Приехал дядя Хуан, обнял меня и зашел в палату. Торопливо вышел.

Я раз сто налила себе воды из кулера, захотелось в туалет, но я терпела. Туалет тут, совсем рядом, но вдруг я уйду, а что-нибудь случится? Вдруг они выйдут из палаты и хватятся меня? Может, если я буду сидеть тихо, они скажут: «Мы пошутили. Мама сейчас выйдет, и поедем домой»? Я надела наушники, заиграла музыка, голова запела, нога задергалась в такт, мне почему-то стало совестно, и я выключила плеер.

Врачи один за другим сновали из коридора в палату. Прошло еще какое-то время, я не знаю сколько; вышел папа с обезумевшим лицом.

– Прости, дочка, мама умерла.

Я кивнула.

Он посмотрел на меня невидящим взглядом и вернулся в палату, а я осталась ждать в приемном покое. Посмотрела в окно, выпила воды, посидела в телефоне. Ничего. Не вытерпела и пошла в туалет. Писала долго. В туалете задумалась: за что папа попросил прощения?

Я села на прежнее место. Мужчина в синем медицинском халате постучал в дверь палаты. Ему открыли, он зашел.

Вдруг, как в замедленной съемке, до меня дошло. В голове зазвучал голос: умерла. Умерла.

У М Е Р Л А.

В коридор вышли папа и Хуан.

– С кем осталась мама?

– Ни с кем, доченька. Меня попросили выйти. Врачи должны подготовить ее, а мы пока сходим в кабинет внизу, нужно кое-что сделать.

– К чему подготовить? Что с ней будет? Я не хочу, чтобы ее трогали!

– Успокойся, Фьоре. Езжай-ка домой. Хуан, отвезешь ее?

– Нет! Пусть Хуан останется с тобой. Я поеду на такси. Хочу побыть одна. Поймаю машину прямо здесь и выйду у дома.

– Нет, поедешь с дядей.

– Не надо, пап! Пусть Хуан останется, только на такси меня посадит.

– Не спорь! Поедешь с дядей, я сказал.

Вышли на улицу. Хуан открыл мне дверь машины, сел за руль и молча поехал.

В пути я стала вспоминать все, что случилось, с самого начала, чтобы ничего не упустить. Маме стало плохо в понедельник. Ее отвезли в больницу, и она больше не вернулась домой.

Все. Короткая история.

Заново.

Маме стало плохо в понедельник рано утром. Мы еще спали, когда пришла бабушка Нильда, она осталась с нами. Вечером я попросила папу отвезти меня к маме, он сказал, мы пока не можем ее проведать, потому что она в отделении интенсивной терапии. Поехали на другой день утром. Мама была спокойная и грустная. Ее подключили к тысяче каких-то проводков и аппаратов.

Я села рядом с ней. Мама медленно выпрямилась и сказала:

– Позаботься о Мэгги. Знаю, она еще маленькая и порой несносная, но вы есть друг у друга.

– Мам, не говори так! Ты заболела всего два дня назад, ты поправишься. Позвони дедушке, у него наверняка есть друзья врачи.

– Фьоре, мне введут анестезию и посмотрят, можно ли меня вылечить, но врачи не знают, проснусь я после укола или нет. Доченька, я никогда и ни за что не перестану тебя любить, что бы ни случилось.

Мама притянула меня к себе, она была горячая. Мы немного полежали в обнимку.

– Позови Мэгги и папу.

Мэгги взобралась на кровать и улеглась на маму, осыпая ее поцелуями. Мама говорила с ней, но сестра, кажется, не поверила ей, потому что не заплакала, а потом бабушка увезла ее домой.

Я осталась в приемном покое.

Немного погодя медсестра пригласила меня войти и поцеловать маму.

Два дня мама спала, а мы ждали. Уезжали домой и возвращались в больницу. Утром в четверг папа вышел из палаты и сказал, что мама умерла. Вот так все и было.

Глава 2

– Приехали, Фьоре. Я возвращаюсь в больницу. До встречи. Держись.

Я осталась стоять перед дверью в подъезд.

Я поднялась на свой этаж и зашла домой, бабушка вопросительно посмотрела на меня.

– Чего? – спросила я.

– Ну что?

– Папа не сказал? Не сказал?!

Бабушка разрыдалась и ушла, а Мэгги обхватила меня за ноги:

– Где мама?

И мне пришлось сказать ей, произнести те же слова, какие я услышала от папы:

– Мама умерла.

– Когда она разумрет? – не поняла Маргарита.

– Никогда.

– Никогда?

– Никогда, малышка, никогда. Мама больше не вернется.

– Почему-у-у-у-у-у?! Хочу к маме! – завыла Мэгги.

– Тихо! Она УМЕРЛА! ПОНИМАЕШЬ? УМЕРЛА!

– Фьорелла Амато! – прогремела бабушка, подхватила Мэгги на руки и прижала к себе.

Я бросилась в свою комнату и посильнее хлопнула дверью, не помогло – все равно слышно, как Мэгги ревет.

Я позвонила Каролине, моей тете. Занято. Писать ничего не стала. Да и что тут напишешь?

Меня разбудила бабушка Нильда, я так и не вспомнила, что мне снилось.

– Одевайся, все собираются.

– Кто – все?

– Поминки справим дома. Твоя мама не хотела обращаться в похоронное бюро. И от гроба отказалась. И от похорон. Ее кремируют.

В голове зазвучал мамин голос: «Когда меня достанут из холодильника, пусть сразу сунут в печь. Не надо церемоний». Слушать ее было тревожно, и я представляла себе пиццу из супермаркета и смеялась, а теперь оказалось, ничего смешного.

– Бабушка, зачем все собираются?

– Побыть с нами.

– Я не хочу никого видеть. Хочу побыть одна.

– Так принято. Люди должны горевать вместе и поддерживать друг друга.

– Не хочу, чтобы меня поддерживали какие-то чужие люди.

– Фьоре, пожалуйста, не спорь и одевайся.

– Зачем?

– Потому что я тебя прошу.

– Я в душ.

– Потом помоешься. Сейчас гости придут, а ты в полотенце по коридору ходишь.

Я встала с постели, ничего не ответив.

Зашла в комнату родителей. Все перевернуто вверх дном. Мамина пижама валяется на кровати, рядом сумка вывернута наизнанку, все вещи рассыпаны вокруг. Носовые платки, солнечные очки, блеск для губ, блокнот, шейный платок. На спинке стула синее платье в желтый горох и два лифчика. На полу трусики, чулки клубком и мешок. На прикроватном столике, как всегда, гора книг, стакан воды и серьги – кольца с синими камешками, которые мама надевала каждое утро, как проснется. Я поглядела на них, одно кольцо продето в другое. Я разъединила серьги, приложила к своим ушам – я ношу совсем другие – и сунула мамины в карман. На дне стакана с водой образовались пузырьки, воду я выпила залпом. Немного прибралась. Стала собирать одежду с пола; складывала, прикасалась к вещам, как делала бы она, и клала их на комод. Начала заправлять постель. Папину сторону заправила, а мамину не смогла. Легла на ее половину, хотела найти ложбинку от ее тела в матрасе. Подушка пахла мамой, весь дом пах ею – персиками и теплом. Я любила вдыхать ее аромат, когда она обнимала меня: уткнусь ей в шею, она прижмет меня покрепче и втянет носом запах моих волос. В такие моменты все проходило – злость, страх, все плохое.

Я поднялась с постели и увидела маму, точно во сне: вот она ходит туда-сюда, суетится, бегает из комнаты в комнату, переодевается на ходу, забрасывает туфли в спальню, торопится, как всегда.

Из-за стенки доносились громкие голоса, постоянно звонили в дверь. Я заперлась в спальне на замок. Села на пол и начала заваливаться на бок, пока не упала на ковер. Под кроватью увидела черные туфли на шпильке и шлепанцы, которые она носила дома.

Не знаю, как долго я так пролежала, у меня заболели глаза.

Я встала, прибралась в ванной, подняла полотенца с пола и встала под душ. По лицу стекала горячая вода, я старалась ни о чем не думать. Простояла так целую вечность. Закрыла кран, вытерлась грязным полотенцем и оделась в ту же одежду. Захотелось надеть мамино синее платье, но я побрезговала.

Приняв душ, я отыскала бабушку.

– Помылась все-таки? Какая же ты упрямая! Нужно сходить в супермаркет. Туалетной бумаги нет, ничего нет. Скажи деду, чтобы сходил. Возьми мой телефон, напиши Хуану в вотсапе¹, чтобы забрал Мерседес; пусть привезут побольше стаканов из дома. Ах да, еще напомни деду, чтобы газировку купил.

– Я сама могу сходить.

– Делай, что говорят.

Гости все прибывали, дверной звонок не умолкал. Консьерж Луис остался у дверей в подъезд, чтобы мне не приходилось бегать туда-сюда.

Я никогда раньше не бывала на поминках и вообще не представляла себе, что это такое. По-моему, я даже не знала, что есть такое мероприятие – поминки. Наверное, родителям стоит сводить детей туда разок и рассказать, что там делают, почему надо так, а не иначе, и что за чем следует. Они бы говорили: «Сейчас будет то или се, теперь делают одно, потом будет другое». Мама Алексиса, например, накануне бар-мицвы очень подробно объяснила ему, что там будет происходить.

Пришли все подряд: дядья и тетки, которых я не знаю, пожилые родственницы, подруги бабушки с дедом. Они приходили, целовали меня, обнимали и плакали, а я хотела только одного: чтобы они ушли.

На диване сидели мужчины и смеялись; захотелось подойти к ним и спросить, что смешного. Зашла какая-то женщина, рыдая навзрыд; я никогда не встречала ее раньше, но она всех заразила, и началась настоящая эпидемия плача.

Бабушкины стенания было слышно во всей квартире. Бабушка Люсия, мамина мама, так горько плакала, что ей стало плохо, и ей предложили прилечь у меня в комнате.

Мэгги тоже плакала, но не только из-за мамы: то не могла найти черную овечку, то не осталось клубничного йогурта, то бабушка отругала ее и велела не кричать. И, конечно, она плакала каждый раз, когда спрашивала о маме.

Я просто наблюдала, как все плачут, а у самой – ни слезинки.

Пришла моя одноклассница Айелен с мамой.

– Мы ненадолго. Просто хотели тебя обнять.

– Спасибо.

– Мы принесли пироги – один с ветчиной и сыром, другой с луком. В такие дни не до готовки. Если нужно что-то еще, только скажи. Где твой папа? Хочу поздороваться.

– Он еще не вернулся, зато бабушка дома. Вон она, – ответила я, поставив пироги на стол в столовой.

– Я на минутку.

Мы с Айелен остались вдвоем и не знали, что сказать. Потом она крепко-крепко меня обняла и ушла за мамой. Рядом оказалась Мэгги, я взяла ее за потную ручку и повела на кухню. Мы сели за стол, зашла бабушка и налила нам по стакану йогурта.

– Спасибо, я не хочу.

– Пожалуйста, выпей. Ты сегодня ничего не ела, хоть йогурт попей. Не упрямься, Фьоре; твой дядя сказал, что купил его тебе, потому что этот твой любимый.

– Был любимый. Раньше.

Бабушка искала приборы, открывала ящики один за другим.

– Когда они уйдут? – спросила я, передав свой стакан Мэгги.

– Гости будут допоздна. Поешьте чего-нибудь и отправляйтесь спать, если хотите. Завтра рано вставать на церемонию кремации. Где у вас кофейные ложечки?

Зашла тетя Мерседес:

– Нильда, родители Соль уходят, и я пойду. Они меня подвезут.

– Ты себя хорошо чувствуешь? – Бабушка встревоженно посмотрела на нее.

– Да, все в порядке. Ноги сильно ноют – отекли, похоже. Хуан останется, он поможет.

– Так пусть он тебя и отвезет, позаботится о тебе. Дома ноги на стену закинь.

– Обязательно. Поцелуй меня, Маргарита.

– Целую. – Мэгги чмокнула ее в живот. – Пока, малыш! Веди себя хорошо!

– Какая ты славная, Мэгги, – вздохнула тетя и ушла в слезах.

– Побудьте здесь, я провожу дедушку с бабушкой. – Бабушка Нильда вышла, а Маргарита ринулась ко мне.

– Фьоре, когда родится малыш?

– Еще не скоро, Мэгги. Летом, а сейчас только осень началась. Помнишь, ты делала задание с желтыми листочками?

– А почему бабуля называет бабушку с дедушкой «бабушка» и «дедушка»? Она им что, тоже внучка?

– Нет, Мэгги, бабушка ведь совсем старенькая! Давай еще раз объясню. Эта бабушка – папина мама. А те бабушка с дедушкой – мамины родители. – Только я договорила, как она расплакалась. – Ну, не плачь. Хочешь, поиграем с пони?

– Давай. А что такое «церемония»?

– Это когда все собираются и делают что-нибудь важное.

– А «кремация»?

– Не знаю. Откуда ты взяла это слово? Бабушка сказала только «церемония».

– Нет, она сказала «церемония кремации». Это что-то с кремом?

– Не знаю. Хочешь, посмотрим в Википедии?

Я-то знала, что значит «кремировать», но как объяснить это Мэгги? Может, в интернете найдутся подходящие слова? Мы пошли в кабинет и включили компьютер.

На экране появилось определение.

– Вот. Прочитать тебе?

– Читай.

– Это неприятно, предупреждаю.

– Читай, я уже большая, я хочу знать!

– «Процесс сожжения тел. Обычно проводится в качестве обряда перед погребением».

Мэгги заголосила:

– Не-э-э-э-э-э-э-э-э-эт! Мама-а-а-а! Мама-а-а-а-а!

– Я же говорила, что неприятно.

Мэгги никак не унималась, пришла бабушка, успокоила ее. Она рассердилась на меня и велела выйти. Я хотела все ей объяснить, но она не стала меня слушать и перед тем, как закрыть дверь, бросила:

– У меня нет слов, Фьоре!

Я злобно поглядела ей вслед. Они решили ее кремировать, бабушка сама сказала это слово – «кремация». Пусть кричит на меня, сколько вздумается! Мне все равно! Вообще все – все равно! Я думала только о том, что от моей мамы, моей красавицы мамы, скоро останется всего лишь горстка пепла.

Глава 3

Не помню, как уснула, а проснулась от того, что бабушка торопит меня. Я села в кровати, она обняла меня; Мэгги стояла нарядная возле нее. Она спросила, где мама, и расплакалась. Бабушка уже одела ее в праздничное платьице и туфельки, сделала ей два хвостика и повязала банты.

Бабушка попросила, чтобы я надела платье и туфли и пальто, потому что на улице ветрено. Я ушла к себе и достала платье, в котором ходила на выпускной из седьмого класса.

– Бабушка, можно надеть кроссовки?

– У тебя разве нет нарядных туфель?

– Нет.

– Какой у тебя размер?

– Тридцать восьмой.

– Возьми какие-нибудь у мамы в шкафу.

Я полезла в шкаф, папа принимал душ.

Выбрала черные балетки с вышивкой; мне они были широки, но я вставила свои стельки, и стало получше. Одевалась я медленно, мы всё делали очень медленно. Я слышала, как бабушка заходит и снова выходит. Папа все еще мылся, из-за двери доносились всхлипывания. Бабушка достала костюм из шкафа и положила на постель. В ванной закрылся кран. Папа вышел, гладко выбритый, и в трусах сел на кровать. Бабушка стала одевать его, как Маргариту: он поднимал руки, продевал голову в ворот рубашки, давал застегнуть пуговицы. Вот он одет; бабушка обнимает его и приглаживает ему волосы пальцами. Тут до меня дошло, что она его мама. Ну, то есть я всегда знала, что Нильда – папина мама, но я впервые осознала, что она – его мама, она его выносила, меняла ему подгузники, вытирала сопли, водила в школу. Бабушка все еще его мама, а папа позволяет ей себя одевать и плачет. Мне же пришлось одеваться самой.

В дверь позвонили.

Мы сели в большую черную машину. Папа – на пассажирское сидение, мы втроем – на заднее. Перед нами ехал катафалк, в нем – гроб, а в гробу – моя мама. Не катафалк, а матрешка.

Приехали на кладбище. Я удивилась, потому что представляла себе кладбище по-другому, где-нибудь в лесу, как в кино. Нет, мы приехали на то же самое кладбище, где лежит прабабушка. Непонятно: раз маму кремируют, зачем ехать на кладбище? Спрашивать у бабушки не хотелось – Мэгги услышит.

Катафалк остановился, гроб достали из машины и погрузили на каталку. Потом мы дружно, как по команде, пошли в обратном направлении.

Подошли к белому зданию, я засмотрелась на высоченное старое дерево, которое сильно раскачивалось от ветра. Мы шли медленно, потеснее прижавшись к папе. Помню белую лестницу, ступени все в дырочках и стертые по краям.

Остановились, дедушка поднялся на несколько ступенек и объявил о том, что папа хочет сказать несколько слов. Папа заговорил, голос его становился все тише и тише, слов было почти не разобрать, и я поглядела на Мэгги; она что-то бормотала себе под нос, заставляя плясать пластиковую игрушку в руках. Не помню, как долго папа говорил, но под конец своей речи он спросил: «Почему же ты ушла?». Мама бы посмеялась над такой пошлостью и ответила бы: «Никуда я не уходила – я умерла». Она всегда внимательно относилась к значению слов. Как-то раз за обедом она сказала мне:

– Если ты называешь вилку «штуковиной», она перестает быть вилкой, – и наколола ломтик помидора для Мэгги.

– Вилке все равно, она не живая, – возразила я.

– Вещи оживают, когда мы называем их, как стромфий, например.

– Такого нет.

– Он только что появился, потому что я его назвала. – Мама доела, что осталось на тарелке Мэгги.

Я попыталась разобрать, что говорят гости; слово взяла мамина однокурсница. Потом повисла тишина и все посмотрели на меня. Бабушка Нильда ткнула меня локтем, но ком в горле не давал мне нормально дышать. Позади возникли несколько маминых одноклассников, поэтому я потупилась и замерла.

К папе подошел совсем старенький господин и кивнул. Папа прильнул к каталке, провел рукой по гробу, обнял его; бабушка взяла папу за руку, и он медленно отпустил каталку. Господин взялся за нее и покатил ко входу в здание.

Все засуетились, одни плакали, другие подходили к нам и обнимали. Кое-кто ушел. Я все ждала, что будет дальше, но все кончилось. Подошли мои одноклассники, обняли меня и передали письмо от школьных друзей. Они говорили со мной, спрашивали, как я себя чувствую. А я думала только о том, что прямо сейчас кремируют мою маму, и отвечала: «Все хорошо, я в порядке, спасибо». Бабушка жестом позвала меня к выходу вместе со всеми.

Мы проделали полпути, когда меня обняла тетя Росарио, очень пожилая дама, дедушкина старшая сестра; она сказала мне: «Это испытание. Тебе помогут вера и принятие». С этими словами она сняла с шеи цепочку с образком и вложила ее мне в руку.

«Испытание – это вступительное, когда в школу поступаешь», – подумала я, но тетя Росарио всегда была добра ко мне, поэтому я ответила ей настолько любезно, насколько могла:

– Спасибо, тетя, но я откажусь – в Бога я не верю, а на цепочки у меня аллергия.

Бабушка Нильда сердито поглядела на меня и тихонько процедила: «Могла бы и взять».

Мы вернулись домой к обеду, нас привезли бабушка с дедушкой. По дороге папа не сказал ни слова, бабушка сто раз спросила, как мы себя чувствуем, а Мэгги много плакала.

Мы поднялись домой, бабушка начала прибираться.

– Энрике, сходи купи чего-нибудь поесть.

Дедушка позвал папу пойти вместе, а тот еле слышно ответил «не могу, не могу», и бабушка отправила с дедом меня.

– Фьоре, сходи с дедушкой, покажешь ему, где что.

– Я не знаю, куда пойти.

– Сходи за пиццей или мяса на гриле купи. Неважно.

– Бабушка, я ужасно устала. Дедушка не может сходить один или с папой?

– Фьоре, ты разве не видишь? Папа сам не свой!

– Ладно, схожу, только мне тоже грустно!

– Спасибо.

Я молчала всю дорогу, дедушка, наоборот, болтал – о клубе, о футбольной команде, что-то про кубок страны; я глядела на него, он все говорил и говорил, а потом осекся. Мы бродили по району, пока не нашли, где купить мяса на гриле, и молча вернулись домой.

Бабушка накрыла на стол, мы поели. Потом убрали со стола, и она взялась мыть посуду. Потом отправила сообщение нашей помощнице Андрее, чтобы договориться, когда той приходить. Заглянул дедушка Уго, и они говорили о каких-то пустяках. Все это время я глядела на них и ждала, когда мы перестанем делать вид, что ничего не произошло, и дадим уже волю слезам. Была пятница, мама умерла, а бабушка с дедушкой обсуждают, кто и когда придет убраться в квартире. Мне показалось, я смотрю какой-то спектакль. Я взяла Мэгги за руку, и мы ушли играть в планшет, а потом она заснула.

– Фьоре, Каролина звонит.

– Привет!

– Солнышко, я так тебя люблю! Мне нужно уладить кучу дел, сейчас я на выставке и не могу все бросить и уехать. Но как только смогу, сразу же вернусь в Барселону, а оттуда – к вам.

– Ладно.

– Фьоре, поговори со мной.

– О чем?

– Расскажи, как ты?

– Плохо.

– Поделись со мной.

– Чем?

– Ладно, вижу, ты не настроена разговаривать. Дай трубку бабушке.

Я одна у себя в комнате. Свет не горит, все спят.

Мэгги, папа и я впервые одни дома. Темно и тихо. Я не могу уснуть, долго ворочаюсь в постели. Села за стол, начала смотреть сериал – не смогла сосредоточиться. Принесла книжку, легла, не читается: топчусь на одной странице, на одной строчке, на одном слове. Выключаю свет, ворочаюсь, пытаюсь лечь поудобнее, может, усну? Не спится.

Сажусь, включаю свет. Как мы теперь будем жить?

У нас всегда все делала мама. Папа постоянно был в разъездах, а мама работала из дома. Все время что-нибудь говорила, давала указания, устраивала.

«Ну-ка, поднимайся. Давай, живее! Девочки, поторопитесь. Идем! Я люблю вас! Захвати завтрак. Обед на столе!»

Интересно, комнаты хранят голоса? Если напрячь память, в голове звучит ее голос: «Фьоре-э-э, выключай свет и ложись спать! Не заставляй меня вставать!»

Нужно было почаще ее обнимать. Поменьше ругаться с ней, не доводить до слез.

Надоело ворочаться. Выхожу в коридор, подхожу к родительской спальне, но теперь это только папина спальня. Ухожу, ложусь в постель к Мэгги. Устраиваюсь осторожненько, чтобы не разбудить ее, иначе проснется, захочет болтать и играть. Она поворачивается ко мне, обнимает, не просыпается. Я лежу – полтела под одеялом, голова набок, Мэгги дышит мне в ухо.

Глава 4

Первая суббота без мамы. Весь прошлый год суббота была нашим особенным днем.

По утрам в субботу мама преподавала в университете, а я занималась на подготовительных курсах. Мама отвозила меня туда, и мы завтракали вместе. В полдень папа с Мэгги забирали меня, и мы ехали за мамой на метро, а потом обедали вчетвером.

По субботам можно было есть что угодно, например, сэндвичи из супермаркета, бургеры или комплето² из ларька на площади – вообще все что угодно.

Не знаю, что мы будем делать по субботам теперь.

Не знаю, что делать в принципе, не только по субботам.

Вообще ничего не знаю, как будто в голове пусто, один воздух. Никак не могу заставить себя думать о привычных вещах. Допустим, сегодня суббота. О чем это говорит? Почему суббота так называется? Я читала, что название как-то связано с греческими богами. Да какая разница? По-моему, когда у тебя умерла мама, дни недели нужно переименовать.

Не суббота, а «Я скучаю по тебе».

Не вторник, а «Плачу без конца».

Не понедельник, а «Нельзя оставлять ее одну в гробу».

Как-то так. Но нет: все называется по-старому, а время идет, как и шло.

Я рано встала и пошла в мамин кабинет. Там все было как при ней. На столе карандаш, множество бумаг. Раскрытая книга лежит обложкой кверху. Захотелось навести порядок и в то же время не трогать ничего. Может, сделаем в ее кабинете музей? Не будем открывать окна, оставим все как есть навсегда.

В комнате было множество листов, исписанных ее красивым почерком – круглым и таким понятным.

Кое-какие мамины привычки я просто обожала. Например, у нее была коллекция карандашей, ластиков и точилок; на каждый проект она выбирала по одному предмету и выкладывала на стол, а мы с Мэгги то и дело таскали их у нее со стола, и она ужасно сердилась.

Теперь на столе лежали карандаш в сердечко, ластик в форме маффина и точилка-крокодильчик. Рядом – стопка распечатанных листов. Это книга, которую мама переводила. Она работала на компьютере, а потом распечатывала файл. Я тысячу раз видела, как она сосредоточенно переводит. Я делала уроки напротив нее за столом, а она читала вслух. Примеряла, какое слово подойдет лучше, стирала и исправляла. Вокруг одного абзаца на верхней странице она нарисовала множество сердечек. Мне стало любопытно:

«Все дети вырастают, кроме одного мальчика. Дети не просто вырастают; они очень рано понимают, что вырастут. Вот как это поняла Венди.

Однажды, когда ей было два года, она играла в саду и сорвала цветок, а потом побежала к маме, чтобы подарить его ей. Дочка, видимо, была само очарование, потому что мисс Дарлинг сложила руки на груди и воскликнула:

– Ах, почему ты не можешь остаться такой навсегда?

Они больше не говорили об этом, но с тех пор Венди знала, что вырастет. Об этом всегда узнаешь в два года. Два года – это начало конца».

– Привет, Фьоре.

– Привет, Ева! Что делаешь?

– Математику с Агос. А ты?

– Ничего особенного…Как дела?

– Нормально.

– Ясно.

Слышу, шепчутся: «Скажи ей», «Сама скажи», «Говори, ну?»

– Мы тебя любим! – протянули хором.

– Я вас тоже.

Молчат.

– До встречи в школе!

– Давай, пока. До скорого!

Не помню, чем занималась Мэгги в эти дни.

Много плакала, звала маму – это я помню. А вот что она делала, пока мы шли за гробом или пока ехали в машине, – не помню. Некоторые воспоминания как фотографии, и я не могу найти на них Мэгги.

Иногда она приходит ко мне и рассказывает всякое. Иногда бегает по квартире или сидит одна на диване. Но чаще всего она играет у себя или рисует, и как будто все по-прежнему.

Так что, когда я вспомнила о ней и стала искать, она оказалась в своей комнате, сидела на кровати.

– Что делаешь?

– Играю.

– А где игрушки?

– Я играю в уме.

– Ясно. Йогурт будешь? Бабушка купила тебе тот, что с наклейками.

– Давай.

– Ты странная.

– Мне не нравится, когда дома тихо.

–Включи музыку, Cataplum plum, например.

– Фьоре…

– Что?

– Мне это не приснилось?

– Нет, Мэгги.

«Займись чем-нибудь другим, Фьоре. Ты часами сидишь у нее в кабинете», – сказал дедушка Уго. Неужели он не понимает, чтó со мной происходит? Даром что психиатр. Как же он не видит: я не хочу ничего делать, уже несколько дней не захожу в инсту³, не отвечаю на сообщения. Я сижу одна, взаперти. И мне нормально. Не хочу никого видеть, не хочу ни с кем разговаривать. Хочу, чтобы все умерли.

А это мысль! Запостить фото, просто черный экран, и приписать: «умрите все».

– Во сколько придет бабушка?

– Не знаю, пап.

– Вы завтракали?

– Да. Я дала Мэгги йогурт, сама попила молока.

– Хорошо.

– Заварить тебе чаю?

– Нет, я сам. Не сходишь за хлебом или за печеньем?

– Схожу, дай денег, пожалуйста.

– Куда же я их задевал? Вроде в ящик положил.

– Там нет. Я потому раньше и не купила.

– Тогда не знаю. Ума не приложу.

– Не уходи к себе, пап, останься; я заварю тебе чаю. Не уходи!

Мамин прах в керамической урне красивого серого оттенка на полке. Пока никто не видел, я заглянула внутрь. Это моя мама? Вот это? Что там от нее, в горстке серой золы? Неужели это человек, который целовал мои веки, пока я не усну? По щекам катятся слезы, и некому их утереть.

Мамы не должны умирать, это несправедливо; не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны.

Глава 5

Ее вещи по всему дому. Мы понемногу прибираем их. Андреа говорит: «Сейчас буду мыть в коридоре. Посмотри, что убрать, а что оставить», и я просматриваю все, что найду.

Собираю ее карандаши и вижу, как она правит переводы. Всюду разбросаны книги с закладками: в одной клочок бумаги, в другой нитка, в третьей лента, обертка от чайного пакетика, фантик. Мама читала в постели, на диване в столовой, на кухне, пока готовила, – везде, и даже в туалет ходила с книжкой. Она оставляла пометки и приписки на страницах себе самой или тому, кто будет читать книгу после нее. Ее следы по всей квартире, и я не знаю, что буду делать, когда мы все уберем.

Маргарита ходит за мной хвостом целыми днями, это невозможно. Даже в туалет приходится ходить с ней; я в ванную – и она следом. Она стала как маленькая. Постоянно просится на ручки, чтобы с ней ходили, чтобы ее баюкали. Может не спать часами. Прибить ее хочется! А потом смотрю, как она семенит малюсенькими шажочками, спрашивает обо всем подряд, танцует, и мне так жалко, что она осталась без мамы! Мама не споет ей песенку и не сделает маску Короля Льва, не придет в сад на праздник, не поможет смастерить замок из деревянных палочек от мороженого и не полистает ее альбом с рисунками.

– Вы слишком много времени проводите одни.

– Мы не одни, бабушка. Папа дома, и Андреа приходит чуть ли не каждый день.

– Ясно. Целую, дорогая моя. До завтра! Не засиживайтесь допоздна.

Папа взял урну с прахом и отнес к себе в комнату, поставил на тумбу возле телевизора. Поставил, сел на диван и смотрит на нее. Мы с бабушкой посидели немного с ним, а потом ушли.

Сейчас я у себя. Слышу, как папа плачет.

Все время думаю о том, как поругалась с мамой, проснулась на другой день, а она заболела; я уснула, а ей стало хуже, а потом она уже не проснулась, а еще через два дня у меня уже не было мамы. Два урока физры, и мамы нет. Два урока английского, и мамы нет. Андреа пришла убраться два раза, а на третий мама умерла.

За пять дней

НАВСЕГДА

Глава 6

– Привет, Маргарита! Бабушка Люсия передала тебе эти игрушки.

– Спасибо, дедушка! Бабушка, как обычно, болеет?

– Нет, она не болеет, ей просто очень грустно, она всегда была тонко чувствующей натурой.

– Поэтому она постоянно плачет?

– Мэгги!

– Ей сейчас очень тяжело. Поэтому я решил уйти из больницы и проводить больше времени с ней. А еще у меня будет больше времени на вас!

– Угу.

– Ты не рада, Мэгги?

– Вроде и рада, потому что игрушки очень красивые, и не рада, потому что мама умерла.

– Я не об этом, а о том, что мы теперь будем видеться чаще.

– Дедушка, почему мама не любила бабушку Люсию?

– С чего ты взяла, Мэгги? Они друг друга просто обожали! Только твоя мама любила поспорить, а бабушка спорить ненавидит.

– Ладно тебе, дедуля, мы же видели, как они ругаются.

– Твоя мама была не такая, как все, Фьоре. Очень энергичная была, иногда даже слишком. Помню, какими они с Каролиной были в детстве – ну точно две петарды! Тяжело же им было расставаться, когда ваша тетя переехала в Испанию.

– Да, ей, наверное, пришлось очень плохо.

– Помнишь, Фьоре, какой маскарад она устроила на свой тридцатый день рождения?

– Я помню!

– Ты-то откуда помнишь, Маргарита? Тебя тогда еще не было!

– А вот и помню! Мама была красивая и много танцевала!

– Верно, Маргарита! Характер у вашей мамы был, правда, дьявольский. Вы с ней очень похожи, Фьоре.

– Были похожи, – поправила его я.

– Фьоре, мне не спится.

– Мэгги, отстань, уже поздно. Сходи разбуди папу, а меня не трогай.

– Я будила, он отправил меня спать, он устал. Почитай мне, как мама.

Я села в постели.

– Что мама тебе читала?

– Про фею Тинкер Белл. Дочитали до того места, где они идут домой к Питеру Пэну.

– Ладно, идем к тебе в комнату, дашь мне книжку, и я почитаю.

– Мама читала по бумажкам. Погоди, я принесу.

– Нет, Мэгги… О-ох…

Мэгги принесла кипу бумаг со стола в мамином кабинете – перевод.

– Она это тебе читала?

– Да, сказала, она так репетирует. Всегда читала по бумажкам.

– Я не знала.

– Ну, она тебя позвала как-то раз, а ты ей «ма-а-а-а-а-ам, мне нужно заниматься!»

– Где вы остановились?

– Там, где… Ой, не знаю. Примерно, где у Питера Пэна пропадает тень, и Венди пришивает ему новую, а Тинкер Белл…

– Динь-Динь.

– Ну Динь-Динь, она ругается. И… И папа пьет микстуру.

– Тогда слушай:

«– Что значит – пришить?

– Ничего-то ты не знаешь!

– Это неправда.

Как очаровательно, что мальчик совсем ничего не знает, решила Венди.

– Я пришью твою тень, малыш, – сказала она, хотя он нисколько не уступал ей в росте. Она достала иголку с ниткой и взялась пришивать тень к ноге Питера.

– Будет немножечко больно, – предупредила она.

– Ничего, не заплачу, – ответил Питер; он-то думал, что не плакал ни разу в жизни. Он стиснул зубы и в самом деле не заплакал. И вот его тень накрепко пришита и ведет себя как положено, хотя еще не успела разгладиться.

– Нужно было ее отгладить, – задумчиво сказала Венди, но Питер ведь мальчик, ему решительно все равно, как он выглядит. Вот он уже прыгает от радости. Увы, он совсем позабыл о том, кто пришил ему тень и что своим счастьем он обязан Венди».

– Какой он капризный, этот Питер! Потом посмотрим мультик. – Она достала диск из-под подушки. – Мы с мамой всегда его смотрели.

– Этого я тоже не знала.

– Просто ты была зануда, Фьоре. Все время воображала, потому что скоро пойдешь в старшую школу. – Мэгги поводила ладошкой, дразня меня. – Я на тебя не сержусь, и мама тоже не сердилась.

Она отвернулась и приготовилась спать.

Сегодня бабушка Нильда придет только вечером, Андреа не приходит по выходным.

Папа с трудом встал с постели, поцеловал нас, сказал, что он очень устал, и опять лег.

Мы с Мэгги целый день играли в планшет и читали. Неплохо провели время. Когда проголодались, съели все, что нашли на кухне: йогурт, белый хлеб, какой-то творожный сыр, ореховые батончики из школы, выпили шоколадного молока, потом съели оставшиеся мандарины и яблоки и целую пачку разноцветных шариков из сухого завтрака.

Пришла бабушка, увидела остатки еды на столе, и началось:

– Опять гадость всякую ели!

– Это не гадость, бабушка! Девочки едят такое, – ответила Мэгги.

– Фьоре, ты совсем не соображаешь? А отец?

Я посмотрела на запертую дверь его комнаты. Из-за двери доносились звуки кулинарного телешоу.

– Идите в гостиную, посмотрите телевизор, а я пока приготовлю ужин.

В гостиной было полно оберток и очисток.

– Мэгги, давай приберемся.

– Хочу смотреть телевизор.

– Лентяйка.

Я пошла на кухню за мусорным мешком, а там бабушка режет картошку и плачет.

– Не плачь, ба.

– Мне ведь и в голову не пришло!

– Что?

– Что вам нечего есть.

– Да мы объелись! У меня даже живот болит.

– Ладно. Сварю сосиски с пюре, как Мэгги любит.

– Хорошо.

– Иди к сестре и спроси у папы, будет он есть или нет.

Глава 7

– Привет, а где Мерседес?

– Дома, ее кладут на сохранение до конца срока. Трудная беременность.

– На все время? Это же почти восемь месяцев!

– Да, долго. Повезло, что теща ее навещает, я успеваю работать в клинике.

– Можно тебя спросить?

– Конечно!

– Почему мама умерла?

Хуан начал объяснять то одно, то другое, говорить какие-то слова – как будто выдумывал их на ходу.

– Я ничего не поняла. Переведи-ка мне все это с медицинского на человеческий.

– Я не знаю, как иначе объяснить.

– Ну, когда тебе нужно родственникам в приемном покое что-нибудь сказать, как ты говоришь?

– То пациенты, а ты моя племянница – это разные вещи. Давай-ка поконкретнее, Фьоре. Что ты хочешь узнать?

– Почему мама умерла? Как это произошло? Как случилось, что она была здорова, а потом раз, и умерла.

– Попробую объяснить. Сначала у мамы было такое состояние, само по себе оно не смертельное, но потом начались осложнения из-за ряда факторов, сочетание которых…

– Ага. Ясно, спасибо.

Я задумалась вот о чем: мама всегда знала, что мы всё понимаем. Умела объяснить что-нибудь доступными словами. Например, мы где-нибудь идем, а она говорит: «это такое-то место». Папа ее одергивал, мол, они тебя не поймут, маленькие еще. А она отвечала: «Поймут. Не сразу, но однажды они вспомнят и поймут».

Я понимала все больше и больше, и благодаря маминой вере в меня помнила, что всему свое время.

Из-за стенки слышу, как папа тихонько плачет. Со стороны может показаться, что он поет – у него протяжный ритмичный плач. Подышит немного и опять плачет.

– Пап, ты как? – спрашиваю из-за двери.

– …

– Можно?

– …

– Спокойной ночи, пап. Отдыхай.

В голове крутится один вопрос: если бы умер папа, а не мама, было бы так же?

Я поняла, что больше недели не выходила из дома. Только трусы сменила разок. Не разговаривала ни с кем, кроме домашних. Даже не знаю, как разговаривать с людьми. Бесит, что они ведут себя как ни в чем не бывало, что живут дальше. Бесит, что они счастливы. И шум бесит. У меня внутри все кричит, а если еще и снаружи шум, я просто оглохну.

Андреа прощается:

– Я пошла, Фьоре.

– Пока, Андреа.

– Завтра я приду попозже. Приготовишь Мэгги завтрак?

– Да.

– Я предупрежу Нильду.

– Договорились.

– Люблю тебя. Отдыхай.

Недавно приходила Айелен, принесла свои конспекты, чтобы я переписала, купила мне справочники и тетради. Я все переписала, не говоря ни слова. Айелен ужасно молчаливая, так что и она не проронила ни словечка, пока я переписывала.

Когда я заканчивала, она спросила:

– А что твои подружки?

– Не знаю, мы сегодня не разговаривали.

– Ясно. Хочешь, я передам им привет?

– Нет, не надо.

И мы опять замолчали.

– Твоя подруга останется на ужин? – спросила бабушка.

– Нет, спасибо, я уже ухожу, – ответила Айелен.

И ушла.

Я так и не поблагодарила ее – забыла.

– Бабушка, папа уже три дня не выходит из спальни.

– А чего же ты все это время молчала, Фьоре?