Kitobni o'qish: «Незападная история науки: Открытия, о которых мы не знали»

Переводчик: Ирина Евстигнеева

Научный редактор: Сергей Филонович

Редактор: Любовь Макарина

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Лидия Разживайкина

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Ольга Улантикова, Оксана Дьяченко

Верстка: Александр Абрамов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© James Poskett, 2021

First published as Horizons: A Global History of Science in 2021 by Penguin General, an imprint of Penguin Books Limited. Penguin Books Limited is part of the Penguin Random House group of companies.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Посвящается Элис и Нэнси

Предисловие научного редактора перевода

История науки за последние 200 лет превратилась из чисто описательной сферы, в которой было принято перечислять события и конкретные факты (иногда не слишком достоверные), в серьезную область исследования, где ученые пытаются не только ответить на вопрос, что и как происходило в науке, но и выяснить, почему возникали те или иные проекты, как развитие науки связано с другими процессами в истории человечества.

Стоит отметить, что в развитие нового взгляда на историю естествознания важнейший вклад внес советский исследователь Б. М. Гессен, выступивший с докладом на Втором международном конгрессе по истории науки и техники в Лондоне в 1931 г. Этот доклад назывался «Социально-экономические корни механики Ньютона». В нем Гессен с марксистских позиций связывал возникновение классической механики с потребностями различных областей техники и событиями социальной жизни Англии XVII в. Доклад был встречен международным сообществом с большим интересом. И хотя в наши дни он часто подвергается критике (часто – несправедливой) за некоторую прямолинейность и наивность, а также марксистскую ориентацию, большинство историков науки считают доклад Гессена истоком так называемой социальной истории науки.

В этой истории особое место заняло исследование событий так называемой Первой научной революции, которая в конечном счете привела к возникновению и институциализации науки в ее современном понимании. Следует признать, что в работах историков науки чаще всего анализировались события, происходившие в Европе. Такая избирательность вполне понятна: практически все базовые идеи классической науки принадлежат европейцам, научные академии, существующие и в наши дни, родились в странах Европы.

При этом, однако, стоит подчеркнуть, что данные, которые использовали европейские ученые в своих работах, часто имели внеевропейское происхождение: они были собраны во время географических и торговых экспедиций, при освоении вновь открытых территорий.

В связи с этим автор книги, которую вы держите в руках, Джеймс Поскетт решил отойти от традиционного (европоцентричного) взгляда на развитие науки. Он провел огромную работу по сбору информации о событиях, так или иначе связанных с рождением научного знания, которые происходили в Америке, Африке, Азии и даже в Океании. При этом он не ограничился какой-то одной научной дисциплиной, а охватил все основные области естествознания. В итоге получилась книга, название которой точно описывает ее содержание: «Незападная история науки: Открытия, о которых мы не знали».

Учитывая молодость автора, работающего в одном из ведущих университетов Великобритании (University of Warwick), нельзя не восхититься масштабом его замысла и объемом собранного материала. Представляется, что книга Поскетта решает важную задачу: привлекает внимание историков науки, а также широкого круга людей, интересующихся этой областью знаний, к неевропейским научным исследованиям, реально глобализуя проблематику истории науки. В определенном смысле Поскетт делает следующий шаг после Гессена в расширении проблемного поля истории науки.

Конечно, и у Поскетта были предшественники. Достаточно вспомнить труды Джозефа Нидэма, британского биохимика и популяризатора китайской цивилизации. На русском языке уже издана книга, посвященная развитию науки в Китае с древнейших времен¹. Более того, как у любого первопроходца, у Поскетта можно найти избыточно сильные утверждения. Ему можно предъявить претензии в неполноте освещения некоторых событий (например, происходивших в советской науке). Однако эти недостатки, во-первых, встречаются почти во всех историко-научных исследованиях, а во-вторых, не снижают значимость проделанной Поскеттом работы. Можно гарантировать, что все, кто прочитает его книгу, расширят свои представления о развитии естествознания и захотят продвинуться по дороге глобализации истории науки.

Сергей Филонович,

д. ф.-м. н., профессор НИУ ВШЭ

Москва, декабрь 2023 г.

Введение
Истоки современной науки

Как появилась современная наука? До недавнего времени историки отвечали так: современная наука зародилась в Европе между XVI и XVIII вв. Все началось с польско-немецкого астронома Николая Коперника, который в своем труде «О вращениях небесных сфер» (1543) предложил гелиоцентрическую модель мира. Это была революционная идея, поскольку со времен древних греков астрономы считали, что в центре Вселенной находится Земля. Так в XVI в. европейские ученые впервые поставили под сомнение мудрость древних. За Коперником последовали и другие первопроходцы так называемой научной революции, в том числе итальянский астроном Галилео Галилей, который в 1609 г. обнаружил спутники Юпитера, и английский математик Исаак Ньютон, в 1687 г. сформулировавший законы движения. Затем в течение следующих нескольких сотен лет европейские ученые – поколение за поколением – двигали науку вперед. Почти все внимание истории современной науки (в ее традиционной версии) сосредоточено на таких людях, как британский натуралист Чарльз Дарвин, выдвинувший теорию эволюции путем естественного отбора, и немецкий физик Альберт Эйнштейн, который предложил общую и специальную теории относительности. Утверждается, что современная наука, от эволюционной мысли XIX в. до космической физики XX в., – исключительно европейское детище¹².

Это миф. Я хочу рассказать совсем другую историю об истоках современной науки. Наука никогда не была уникальным продуктом европейской культуры. Она всегда развивалась благодаря взаимодействию людей и идей из самых разнообразных культур по всему миру. Коперник – хороший тому пример. Он жил и работал в то время, когда Европа налаживала новые связи с Азией, вереницы караванов шли по Шелковому пути, а галеоны один за другим пересекали Индийский океан. В своих научных трудах Коперник опирался на математические теории и методы, позаимствованные из арабских и персидских текстов, многие из которых только-только завезли в Европу. Такой же научный обмен происходил по всей Азии и Африке. Османские астрономы путешествовали по Средиземноморью, объединяя исламскую науку с новыми идеями христианских и иудейских мыслителей. В Западной Африке придворные математики в Тимбукту и Кано изучали арабские рукописи, привезенные с другой стороны Сахары. Пекинские астрономы наряду с китайской классикой читали научные тексты на латыни, а в Индии один богатый махараджа нанял индуистских, мусульманских и христианских математиков, которые составили точнейшие астрономические таблицы³.

Все это предполагает совершенно иное понимание истории современной науки. Я беру на себя смелость утверждать, что ее необходимо рассматривать через призму ключевых моментов мировой истории. Эта книга начинается с колонизации Америки в XV в., и постепенно мы с вами дойдем до сегодняшнего дня, разобрав по пути основные вехи – от новой астрономии в XVI в. до генетики в XXI в. В каждом случае я стараюсь показать, как развитие современной науки зависело от глобального культурного обмена. Однако стоит подчеркнуть, что это не просто история триумфа глобализации. У культурного обмена было множество форм, многие из которых носили эксплуататорский характер. В раннее Новое время наука в основном формировалась под влиянием роста империй и распространения рабства. В XIX в. она испытала влияние промышленного капитализма. А в XX в. развитие науки лучше всего объясняется реалиями холодной войны и деколонизации. Однако, несмотря на такой существенный перекос в балансе сил, народы всего мира вносили свой значимый вклад в развитие современной науки. Какой бы период мы ни взяли, о современной науке невозможно рассказывать, сосредоточившись исключительно на Европе⁴.

Потребность в таком рассказе как никогда велика. Баланс сил в научном мире начинает меняться. Китай уже обогнал США по объемам финансирования науки, а в последние годы ученые, работающие в Китае, публикуют больше научных статей, чем их коллеги из любой другой страны мира. Летом 2020 г. Объединенные Арабские Эмираты запустили свою первую беспилотную миссию на Марс, а специалисты по информатике из Кении и Ганы все громче заявляют о себе в сфере ИИ. Вместе с тем европейские ученые сталкиваются с негативными последствиями Брекзита, а российские и американские спецслужбы продолжают кибервойну⁵.

Страдает от разногласий и сама наука. В ноябре 2018 г. китайский биолог Хэ Цзянькуй потряс весь мир, объявив, что успешно отредактировал гены двух человеческих младенцев. Многие ученые полагали, что подобная процедура слишком рискованна, чтобы испытывать ее на людях. Этот случай в очередной раз показал миру, насколько трудно обеспечить соблюдение международного кодекса научной этики. Официально китайские власти дистанцировались от исследований ученого, и он был приговорен к трем годам лишения свободы. Но в 2021 г. исследователи из России заявили о готовности повторить его спорный эксперимент. Наряду с проблемами этического характера сегодня наука, как и в прошлом, страдает от глубочайшего неравенства. Ученые из этнических меньшинств недостаточно представлены на вершине научного мира, еврейские ученые и студенты по-прежнему сталкиваются с антисемитизмом, а исследователям, работающим за пределами Европы и США, часто отказывают в визах для поездок на международные конференции. Если мы хотим преодолеть эти проблемы, нам нужна новая история науки, которая лучше отражает мир вокруг нас⁶.

Сегодня ученые охотно признают международный характер своей работы, но склонны считать это относительно новым явлением, продуктом «большой науки» ХХ в., а не исторической тенденцией, насчитывающей более 500 лет. Разумеется, никто не отрицает вклада в науку неевропейских культур, однако этот вклад обычно относят к далекому прошлому, но никак не к истории научной революции и современной науки. Часто говорят о золотом веке средневековой исламской науки, когда в IX–X вв. в Багдаде зародилась алгебра и были разработаны многие математические методы. Такой же акцент делается на научных достижениях Древнего Китая – например, изобретении компаса и пороха (что произошло более 1000 лет назад). Но все это лишь укрепляет представление, будто Китай и Ближний Восток непричастны к становлению современной науки. Между тем мы часто забываем, что концепцию золотого века придумали только в XIX в., чтобы оправдать экспансию европейских империй. Британские и французские империалисты продвигали ложную идею, что цивилизации Азии и Ближнего Востока находятся в упадке со времен Средневековья и потому нуждаются в «осовременивании»⁷.

Удивительно, но это представление до сих пор популярно в Азии ничуть не меньше, чем в Европе. Вспомните хотя бы церемонию открытия Олимпийских игр 2008 г. в Пекине. Представление началось с разворачивания огромного свитка, что было призвано напомнить об изобретении бумаги в Древнем Китае. Затем зрителям церемонии и телевизионной аудитории (более 1 млрд человек) были показаны и другие научные достижения прошлого, в том числе компас. Церемония завершилась эффектной демонстрацией еще одного китайского открытия: грандиозные фейерверки, расцветившие небо над стадионом «Птичье гнездо», напоминали об изобретении пороха в эпоху империи Сун (960–1279). В то же время на церемонии практически не было уделено внимания более поздним достижениям китайской науки – например, в области естественной истории в XVIII в. или квантовой механики в XX в. То же самое верно и для Ближнего Востока. В 2016 г. президент Турции Реджеп Эрдоган, выступая с докладом на турецко-арабском конгрессе по высшему образованию в Стамбуле, с гордостью описывал золотой век исламской цивилизации – когда средневековые «исламские города… действовали как научные центры». Неужели Эрдоган не знает, что и в последующие века мусульманские, в том числе турецкие, ученые вносили не менее значимый вклад в развитие современной науки? От астрономии в Константинополе (XVI в.) до генетики человека в Каире (XX в.), достижения исламской науки простираются далеко за пределы средневекового золотого века⁸.

Почему эта версия истории так распространена? Идея, будто современная наука была создана в Европе, зародилась не сама по себе – как и многие другие мифы. Во второй половине ХХ в. британские и американские историки начали публиковать труды, посвященные истокам современной науки. Почти все эти авторы были убеждены, что современная наука, а вместе с ней и современная цивилизация, зародилась в Европе примерно в XVI в. «Научную революцию следует рассматривать… как творческий продукт Запада», – написал влиятельный кембриджский историк Герберт Баттерфилд в 1949 г. Аналогичные взгляды высказывались и по ту сторону Атлантики. Как учили в 1950-е гг. студентов Йельского университета, «именно Запад, а не Восток, создал естественные науки». А читателей журнала Science – одного из самых престижных научных журналов в мире – убеждали в том, что «небольшая группа западноевропейских стран стала "родовым поместьем" современной науки»⁹.

Политическая подоплека таких представлений яснее ясного. Эти историки жили и работали в первые десятилетия холодной войны, когда в мировой политике доминировало противостояние между капитализмом и коммунизмом. Они видели современный мир расколотым на Восток и Запад и, намеренно или нет, проецировали этот взгляд на прошлое. В этот период научно-техническое развитие рассматривалось как свидетельство политического успеха: запуск Советским Союзом первого искусственного спутника Земли в октябре 1957 г. – наглядный тому пример. Следовательно, идея, что современная наука была изобретена в Европе, служила удобной фикцией. Для западноевропейских и американских политических лидеров было важно, чтобы граждане их стран ощущали себя носителями научно-технического прогресса и верили, что находятся на правильной стороне истории. Кроме того, эта версия истории науки была призвана убедить постколониальные государства по всему миру идти по пути капитализма и держаться подальше от коммунизма. В годы холодной войны США потратили миллиарды долларов на помощь развивающимся государствам, пропагандируя сочетание экономики и научного прогресса в странах Азии, Африки и Латинской Америки. Все это было направлено на противодействие аналогичной программе внешней помощи со стороны СССР. «Западная наука» в сочетании с «рыночной экономикой» обещала не что иное, как «экономическое чудо», – по крайней мере, согласно уверениям американских политиков¹⁰.

Забавно, но советские историки сами помогали укоренять такие представления о происхождении современной науки. Зачастую они сознательно игнорировали достижения русских ученых, работавших при царе, чтобы подчеркнуть впечатляющий подъем науки при коммунизме. «Вплоть до XX века в России не было настоящей физики», – писал президент Академии наук СССР А. П. Карпинский в 1933 г. Как мы увидим, это было далеко не так. Еще в начале XVIII в. Петр I поддержал важнейшие астрономические наблюдения, а в XIX в. русские физики сыграли ключевую роль в создании и развитии радио. Конечно, позже советские историки пытались освещать достижения науки в царской России, но в первой половине XX в. было гораздо важнее подчеркнуть революционные успехи, достигнутые при советской власти, в противовес царскому режиму¹¹.

В Азии и на Ближнем Востоке ситуация была несколько иной, но имела во многом схожие последствия. Холодная война стала эпохой деколонизации, когда многие страны обрели долгожданную независимость от европейских колониальных держав. Перед политическими лидерами молодых государств, таких как Индия и Египет, встала задача первостепенной важности – выковать новую национальную идентичность. Многие, обратившись с этой целью к далекому прошлому, превозносили достижения древних и средневековых мыслителей и в основном игнорировали то, что происходило в колониальный период. Однако именно в 1950-е гг. идея исламского (или индуистского) золотого века приобрела огромную популярность – такую же, как и в Европе XIX в., – на самом Ближнем Востоке и в Азии. Индийские и египетские историки ухватились за идею славного научного прошлого, ждущего, чтобы о нем наконец-то вспомнили, – и тем самым невольно способствовали укреплению мифа, продвигаемого европейскими и американскими историками. Людям говорили: древняя наука родилась на Востоке, современная наука – на Западе¹².

Холодная война завершилась, но история науки застряла в прошлом. Несмотря на практическое отсутствие доказательств, представление, будто современная наука была создана в Европе, остается одним из самых распространенных мифов наших дней и тиражируется всюду – от научно-популярных книг до академической литературы. В этой книге я попытался представить новую версию истории современной науки, которая, во-первых, более убедительно подтверждается фактами, а во-вторых, лучше отвечает потребностям нашего времени. Я демонстрирую, что развитие современной науки зависело в первую очередь от межкультурного обмена идеями по всему миру. Так было в XV в.; так есть и сегодня.

Эта книга прослеживает историю современной науки по всему земному шару – от ацтекских дворцов и османских астрономических обсерваторий до индийских лабораторий и китайских университетов. Но я должен предупредить: это не энциклопедия. Я не пытался охватить каждую страну и каждое научное открытие. Это было бы безумием, а результат, скорее всего, было бы невозможно читать. Нет, цель этой книги – показать, как мировая история формировала современную науку. Для этого я взял четыре ключевые исторические эпохи и связал их с важнейшими этапами истории науки. Кроме того, помещая историю науки в центр мировой истории, я хочу предложить читателю новый взгляд на становление нынешнего мира. Если мы хотим понять современную историю, от империй и капитализма до наших дней, мы должны рассматривать ее в неразрывной связи с историей мировой науки.

Наконец, я считаю очень важным напомнить о человеческой стороне науки. Безусловно, современная наука была сформирована масштабными мировыми событиями, но при этом она создавалась усилиями реальных людей. Эти люди мало чем принципиально отличались от нас с вами, хотя и жили в другие времена и в других местах. У них были семьи и друзья, они как могли справлялись со своими эмоциями, порой их подводило здоровье. Но каждый из них страстно стремился лучше понять нашу с вами Вселенную. Моя книга – попытка напомнить об этих людях: я рассказываю об османском астрономе, захваченном в плен средиземноморскими пиратами; об африканском рабе, искавшем лекарственные травы на плантации в Южной Америке; о китайском физике, бежавшем из Пекина от японских захватчиков; о мексиканском генетике, собиравшем образцы крови олимпийских спортсменов. Каждый из этих людей, сегодня почти забытых, внес свой значимый вклад в развитие современной науки. Это рассказ о них – об ученых, вычеркнутых из истории.

Часть первая. Научная революция, ок. 1450–1700 гг

Глава 1
Новые миры

Император Монтесума II, стоя в золотых лучах мексиканского солнца посреди дворцового комплекса в самом сердце Теночтитлана, великой столицы ацтеков, любил наслаждаться птичьим многоголосьем. Здесь, в просторном вольере, были собраны птицы со всех уголков обеих Америк. Проворно лазили по решетке зеленые попугаи, между деревьями мелькали пурпурные пятнышки колибри. Сбоку от вольера располагался зверинец, где жили ягуары, койоты и множество других животных. Но из всех чудес природы больше всего Монтесуму восхищали цветы. Каждое утро он прогуливался по дорожкам королевского ботанического сада среди ароматных роз и цветков ванили, наблюдая за тем, как сотни садовников копошатся на делянках с лекарственными растениями¹³.

Этот ацтекский ботанический сад, созданный в 1467 г., почти на столетие опередил европейские образцы и служил не только для услады императорского взора. У ацтеков было довольно сложное понимание природы. Они классифицировали растения по строению, а также по способу применения, разделяя их, в частности, на декоративные и лекарственные. Ацтекские ученые размышляли о взаимосвязи между миром природы и небесами, придя к выводу – как и в христианской традиции, – что растения и животные суть творения богов. Сам Монтесума живо интересовался естествознанием. Он отправлял исследовательские экспедиции по всей своей империи и собрал обширные гербарии и коллекции шкур животных. В ацтекских хрониках он описывался как «мудрец от природы, астролог и философ, мастер во всех искусствах». Этот император-ученый стоял во главе огромной империи, наука в которой достигла невиданных высот¹⁴.

Ацтекская столица Теночтитлан была чудом инженерной мысли. Ее построили примерно в 1325 г. на острове посреди соленого озера Тескоко; попасть в нее можно было по трем дамбам протяженностью несколько километров каждая. Для снабжения жителей пресной водой был построен акведук. Как и Венеция, город был изрезан сетью каналов, по которым взад-вперед сновали каноэ с ацтекскими торговцами, занятыми повседневными делами. Ацтекские земледельцы трудились на отвоеванных у озера полосах плодородной земли, выращивая кукурузу, помидоры и перец чили. В центре города возвышался Великий храм (Темпло Майор) – огромная каменная пирамида высотой более 60 м. Ацтекские архитекторы спроектировали пирамиду так, что ее стороны идеально соответствовали восходу и заходу Солнца в дни важнейших религиозных праздников. Во время ритуальных церемоний с участием императора Монтесумы жрецы воздавали хвалу богам и преподносили им дары в виде цветов и шкур животных. Иногда происходили и человеческие жертвоприношения. К середине XV в. Теночтитлан разросся до невиданных размеров. Этот ацтекский мегаполис с населением свыше 200 000 человек был намного больше тогдашних европейских столиц, включая Лондон и Рим. В течение следующих десятилетий империя ацтеков продолжала расширяться – она распростерлась через все Мексиканское нагорье и насчитывала более 3 млн человек¹⁵.

Все это стало возможным благодаря передовому уровню науки и технологий. Ацтеки придавали большое значение накоплению и распространению знаний – от наблюдений за небом до изучения природного мира. В отличие от большинства европейских королевств того времени, в империи ацтеков многие дети, как мальчики, так и девочки, получали своего рода формальное образование. В специальных школах мальчики благородного происхождения обучались на жрецов, что, помимо прочего, требовало глубоких знаний астрономии и математики – для составления ацтекского календаря. Помимо жрецов, в ацтекском обществе существовал особый класс людей, известных как «знатоки вещей». Это были высокообразованные интеллектуалы, эквивалент европейских ученых, окончивших университеты. Они собирали богатые библиотеки и часто сами писали новые труды. Ацтекская медицина тоже была весьма развитой для своего времени. В Теночтитлане можно было обратиться к самым разным медицинским специалистам – от лекаря-травника (его называли тиситль) до хирурга, акушерки и аптекаря-фармацевта. В городе даже действовал медицинский рынок, куда торговцы со всей империи свозили на продажу травы, коренья, мази и снадобья. Современная медицина доказала, что многие лекарственные растения, которыми пользовались ацтеки, действительно обладают фармакологической активностью: например, есть разновидность маргариток, стимулирующая роды, а один из видов мексиканских бархатцев имеет противовоспалительные свойства¹⁶.

Многое из того, что мы сегодня знаем о Теночтитлане, известно из рассказов тех, кто его разрушил. 8 ноября 1519 г. испанский конкистадор Эрнан Кортес впервые вошел в ацтекскую столицу. Монтесума радушно принял испанцев и даже поселил их в своем королевском дворце. Пришельцы были потрясены увиденным. Берналь Диас дель Кастильо, солдат из отряда Кортеса, впоследствии так описывал сады Монтесумы в своей «Правдивой истории завоевания Новой Испании» (1576):

Мы вышли в большой сад и огород, настолько великолепные, что невозможно было ни нагуляться в них, ни налюбоваться ими. Я неустанно разглядывал многообразие деревьев, каждое из которых источало собственный аромат, дорожки среди роз и иных цветов, фруктовые заросли и цветущие кусты, пруд с пресной водой и многое другое.

Диас оставил и описание вольера. «Там держали все разновидности птиц, какие только встречаются в тех краях, от беркута до мельчайших пташек… с изумительным оперением… пяти цветов: зеленого, красного, белого, желтого и синего», – вспоминал он. Кроме того, там был «большой пруд с пресной водой, и обитали в нем другого вида птицы – с длинными голенастыми ногами, и все тело красное, и крылья, и хвост»¹⁷.

Но мирное сосуществование продлилось недолго. Воспользовавшись положением, Кортес взял Монтесуму в заложники и попытался установить в городе свою власть. Недовольные ацтеки выгнали испанцев из столицы, но два года спустя Кортес вернулся – с силами, намного превосходящими ацтекские. Вооруженные пушками корабли взяли город в осаду с воды, а испанские солдаты – с суши. В конце концов город пал, Монтесума был убит, а Великий храм разрушен. Кортес собственноручно поджег дворец. Вольер, зверинец, сады – все погибло в огне. Как с грустью, несколько удивительной для солдата, заметил Диас, «все те чудеса, что я тогда созерцал… ныне разрушены и преданы огню, ничего не сохранилось». С покорения ацтеков началась эпоха испанской колонизации Америки. В 1533 г. Карл V основал вице-королевство Новая Испания. Его столица Мехико была построена на пепелище дворца Монтесумы¹⁸.

Много ли вы знаете учебников по истории науки, которые начинаются с цивилизации ацтеков? Принято считать, что история современной науки берет начало в Европе XVI в., с так называемой научной революции. Нам говорят, что в период между XVI и XVIII вв. научная мысль претерпела фундаментальную и радикальную трансформацию. Итальянец Галилео Галилей обнаружил спутники Юпитера, англичанин Роберт Бойль впервые описал поведение газов, француз Рене Декарт разработал новый подход к геометрии, а нидерландец Антони ван Левенгук впервые увидел бактерии под микроскопом. Как правило, рассказ о становлении современной науки завершается трудами великого английского математика Исаака Ньютона, сформулировавшего в 1687 г. законы движения¹⁹.

Историки давно спорят о природе и причинах научной революции. Одни видят в ней период интеллектуального прогресса, когда немногочисленные гении-одиночки, опираясь на новые наблюдения, бросили вызов средневековым суевериям. По мнению других, то был период грандиозных социальных и религиозных преобразований, когда английская революция и протестантская Реформация заставили людей пересмотреть ряд основополагающих представлений о природе мира. Третьи рассматривают научную революцию как продукт развития технологий: в этот период было изобретено множество новых инструментов, от печатного станка до телескопа, и каждый из них открывал новые неслыханные возможности для исследования природы и распространения научных знаний. Наконец, некоторые историки отрицают какой бы то ни было кардинальный научный прорыв в ту эпоху: многие великие мыслители времен научной революции в той или иной степени опирались на старые идеи, позаимствованные, например, из Библии или древнегреческой философии²⁰.

Но недавно некоторые историки задумались: там ли мы ищем? Действительно ли научная революция – чисто европейский феномен? Как оказалось, нет. От империи ацтеков в Мезоамерике до империи Мин в Китае, история научной революции – это общий, всемирный сюжет. И дело не только в том, что народы Америки, Африки и Азии развивали передовые научные культуры одновременно с европейцами. Правильнее будет сказать так: именно взаимодействие между этими различными культурами и объясняет, почему научная революция произошла именно в ту эпоху.

Итак, я хочу рассказать вам новую историю научной революции. Эта глава посвящена тому, как встреча Европы с Америкой положила начало серьезному пересмотру таких дисциплин, как естественная история², медицина и география. Большая часть того, что нам известно о прогрессе научных знаний в Новом Свете в тот период, исходит от европейских исследователей и представляет собой наследие эпохи колонизации, о которой говорится в этой главе. Но если присмотреться внимательнее, опираясь на ацтекские кодексы и историю инков, можно увидеть и другую сторону этой истории, которая отражает «невидимый» вклад индейских народов в научную революцию. В следующей главе мы двинемся на Восток и разберем, как связи между Европой, Африкой и Азией повлияли на развитие математики и астрономии. С этих двух глав начинается ключевая тема всей этой книги – тема важности мировой истории для понимания истории современной науки. В конце концов, чтобы объяснить феномен научной революции, нужно смотреть не только на Лондон и Париж, но и на корабли и караваны, которые связывали мир на заре современной эпохи в единое целое²¹.

I. Естественная история в Новом Свете

Два с лишним месяца в открытом океане на борту «Санта-Марии» – и Христофор Колумб наконец-то увидел землю. Отправившись в экспедицию, чтобы найти западный путь в Индию для испанской короны, вместо этого он открыл совершенно новый континент. 12 октября 1492 г. Колумб высадился на острове, названном им Сан-Сальвадор (сегодня это часть Багамского архипелага). Так началась долгая история европейской колонизации Америки. Как и большинство его последователей, путешественников в Новый Свет, Колумб был поражен разнообразием растительного и животного мира тех мест: «…как день от ночи отличались эти деревья от растущих в нашей стороне; иными были плоды, травы, камни и все прочее», – написал он в своем дневнике. Он также мгновенно осознал коммерческий потенциал Америки: «…здесь имеется немало трав и деревьев, высоко ценимых в Испании, ибо из них изготовляются краски и лекарства». Остров оказался заселен, что встревожило путешественников. В полной уверенности, что он достиг берегов Ост-Индии, Колумб назвал встретивших их на острове местных жителей indios, или «индейцами». В течение следующих нескольких месяцев Колумб, воодушевленный природным изобилием новой земли, продолжил исследовать Вест-Индию. Впоследствии он предпринял еще три экспедиции, в ходе которых добрался до Центральной и Южной Америки²².

Колонизация Америки стала одним из важнейших событий мировой истории. Помимо всего прочего, это событие оказало глубокое влияние на развитие современной науки, поскольку заставило усомниться в устоявшихся представлениях о природе научных знаний и о том, как они должны приобретаться. До XVI в. считалось, что чуть ли не все научные знания содержатся в древних текстах. Это было особенно характерно для Европы, хотя, как будет разобрано в следующей главе, точно так же думали на большей части территории Азии и Африки. Сегодня это кажется удивительным, но средневековые мыслители даже не задумывались о наблюдениях и экспериментах. Вместо этого студенты средневековых университетов в Европе проводили время за чтением, зубрежкой и обсуждением трудов древнегреческих и древнеримских авторов. Этот подход был известен как схоластика. Обязательный набор текстов включал «Физику» Аристотеля, написанную в IV в. до н. э., и «Естественную историю» Плиния Старшего (I в. н. э.). Такой же подход был принят и в медицине. Изучая медицину в европейских университетах, студенты почти не имели дела с настоящими человеческими телами. Не было ни вскрытий, ни препарирования отдельных органов. Вместо этого средневековые студенты-медики читали и заучивали труды Галена, древнеримского врача греческого происхождения²³.

Что же заставило европейских ученых начала XVI – начала XVIII в. оторваться от древних текстов и самим взяться за исследование естественного мира? Ответ во многом связан с колонизацией Нового Света и, соответственно, с освоением знаний ацтеков и инков. Этот факт не учитывается традиционной историей науки. Первые европейские исследователи Америки вскоре обнаружили, что встреченные ими растения, животные и народы не описаны ни в одном древнем сочинении. Аристотель никогда не видел помидоров, не говоря уже о величественных дворцах ацтеков и храмах инков. Именно это прозрение в итоге и привело к фундаментальному пересмотру европейского понимания науки²⁴.

Итальянский исследователь Америго Веспуччи, в честь которого и была названа Америка, одним из первых осознал значение этого географического открытия для естественной истории. После возвращения из экспедиции в Новый Свет в 1499 г. Веспуччи написал другу во Флоренцию письмо, в котором с восхищением рассказал об увиденных им разного рода невероятных животных, включая «змею» (скорее всего, это была игуана), которую местные жители жарили на огне и ели. Он также упомянул о «различных птицах, столь многочисленных, стольких видов и имеющих столь разноцветное оперение, что просто чудо обладать ими». Но, что наиболее важно, Веспуччи непосредственно сопоставил природный мир Нового Света с тем, что было описано в древних текстах. Свое письмо он закончил острой критикой автора «Естественной истории» Плиния Старшего – на тот момент общепризнанного авторитета в этой области. Как заметил Веспуччи, «Плиний не коснулся и тысячной доли видов попугаев и других птиц, а также животных», которые были обнаружены в Америке²⁵.

Этот выпад Веспуччи против Плиния был только началом. В последующие годы тысячи путешественников возвращались из Нового Света с рассказами о том, что было неизвестно древним. Автором одного из наиболее значимых отчетов был испанский священник Хосе де Акоста. Он родился в 1540 г. в состоятельной купеческой семье, и его не устраивала комфортная, но весьма приземленная жизнь. В 12 лет он убежал из дома и вступил в Общество Иисуса – католический духовный орден, сыгравший важную роль в развитии науки на ее раннем этапе. Основатель ордена Игнатий Лойола призывал своих последователей «искать Бога во всем», будь то чтение Библии или изучение мира природы. Иезуиты придавали большое значение изучению наук, рассматривая это как способ в полной мере оценить Божью мудрость, а также как средство продемонстрировать силу христианской веры потенциальным неофитам. Иезуиты послали Акосту учиться в университет Алькалы, где тот изучал классические труды Аристотеля и Плиния, а по окончании учебы в 1571 г. отправили миссионером в Новый Свет. Следующие 15 лет он провел в Америке, путешествуя по Андам и обращая коренное население в христианство. Вернувшись в Испанию, Акоста описал в труде под названием «Естественная и нравственная история Индий» (1590)²⁶ все, что видел, от вулканов в Перу до попугаев в Мексике.

А увидел он в Америке много нового и необычного. Но, возможно, самый важный опыт он получил во время первого плавания через Атлантический океан. Молодого иезуита изрядно волновало предстоящее путешествие, не в последнюю очередь из-за того, что́ древние писали об экваторе. Согласно Аристотелю, мир делился на три климатические зоны. Северный и Южный полюса были «холодными зонами», где стоял вечный нестерпимый холод. Вдоль экватора располагалась «жаркая зона» – область испепеляющей сухой жары. Между этими двумя крайностями примерно на тех же широтах, что и Европа, находилась «умеренная зона». При этом Аристотель утверждал, что для жизни, особенно человеческой, пригодна только «умеренная зона». Во всех остальных местах было либо слишком жарко, либо слишком холодно²⁷.

Поэтому Акоста приготовился терпеть адскую жару по мере приближения к экватору. Но ничего подобного не случилось: «…реальность была совершенно иной. В то самое время, когда мы пересекали экватор, порой было так холодно, что я выходил погреться на солнце», – писал он. Последствия этого для древней философии были очевидны. Акоста продолжал:

Должен признаться, что я не мог не потешаться над метеорологическими теориями Аристотеля и его философией, видя, как в том самом месте, где, согласно его словам, все должно гореть и испепеляться, мы с моими товарищами мерзли.

Путешествуя по Южной и Центральной Америке, Акоста убедился, что вокруг экватора не всегда так жарко и, разумеется, не так сухо, как считал Аристотель. Нет, испанский миссионер обнаружил значительное климатическое разнообразие: «в Кито и на равнинах Перу» стояли «довольно умеренные погоды», тогда как в Потоси было «очень холодно». Но самое поразительное, что этот регион изобиловал жизнью: речь не только о растениях и животных, но и о людях. Как заключил Акоста, «жаркая зона обитаема и очень густо заселена, хотя древние говорили, что это невозможно»²⁸.

Это, конечно, был серьезный удар по классическим авторитетам. Если Аристотель заблуждался насчет климатических зон, в чем еще он мог ошибиться? Обеспокоенный этой мыслью, Акоста едва ли не всю жизнь провел в попытках согласовать и примирить то, что узнал из древних текстов, с увиденным собственными глазами в Новом Свете. Особенно труднообъяснимым было разнообразие ранее неизвестных животных. От ленивцев в Перу до колибри в Мексике – «тысяча видов птиц, лесных животных и прочей живности, которые прежде не были известны ни по названию, ни по форме, и о которых нет упоминаний ни у латинян, ни у греков, ни у других народов нашего мира». Так писал Акоста. Ясно, что «Естественная история» Плиния была неполной²⁹.

Умом Акоста понимал значение своих открытий, но, будучи верным христианином, не был готов полностью отказаться от классического учения. В конце концов, главным классическим текстом была сама Библия. Что будет, если начать ставить под сомнение авторитет древних? Поэтому, как и многие первые путешественники в Америку, Акоста решил смешать старое с новым. В некоторых случаях он указывал, что, хотя Аристотель и ошибался, другие древние источники были правы. Что касается жаркой зоны, то, по словам Акосты, древнегреческий географ Птолемей придерживался другой точки зрения и «писал о существовании обширных обитаемых районов ниже тропиков». Акоста также отмечал, что некоторые древние тексты даже предполагали существование новых миров по ту сторону известных океанов: Платон описал мифический остров Атлантиду, а в Библии упоминалась далекая страна под названием Офир, откуда мореходы доставляли царю Соломону серебро. Действительно, в классических текстах содержалось множество намеков на существование неизвестных стран, которые было легко интерпретировать как указание на американские континенты. Таким образом, поначалу знакомство с Новым Светом не привело к полному отказу от учения древних. Вместо этого европейские ученые просто пересматривали классические тексты в свете нового опыта³⁰.

Бернардино де Саагун прожил на американском континенте большую часть жизни. Он родился в Испании в 1499 г., окончил университет в Саламанке и вступил во францисканский орден. Как и Хосе де Акоста, он получил типичное для своего времени образование – готовясь к рукоположению, изучал классические труды Аристотеля и Плиния. В 1529 г. Саагун пересек Атлантику и прибыл в Новую Испанию в составе одной из первых миссионерских групп. Всю оставшуюся жизнь он провел в Америке и умер в Мехико в возрасте почти 90 лет. Саагун принял участие в работе над одним из наиболее исчерпывающих описаний Мексики XVI в., получившим название «Всеобщая история вещей Новой Испании». В этом монументальном труде, опубликованном в 1578 г. и более известном как «Флорентийский кодекс», были подробно описаны не только растительный и животный мир Нового Света, но и история, религия и медицина ацтеков. Труд состоял из 12 книг и содержал более 2000 раскрашенных вручную иллюстраций³¹.

Саагун создал «Флорентийский кодекс» не в одиночку. Это было результатом совместной испано-индейской работы. Вскоре после прибытия в Новую Испанию Саагун занял должность преподавателя латыни в Королевской коллегии Санта-Крус в Тлателолько в предместьях Мехико. Это учебное заведение было основано в 1534 г. для подготовки сыновей ацтекской знати к духовной карьере. Более 70 пансионеров получали здесь традиционное схоластическое образование – примерно такое же, какое в свое время получил Саагун в Испании. Юноши учили латынь и читали Аристотеля, Платона и Плиния. Наряду с этим ацтекские студенты Королевского коллегиума также учились писать на своем родном языке науатль при помощи латинского алфавита. Это было важнейшим нововведением – раньше ацтеки не имели алфавитной письменности. Вместо этого они пользовались пиктографическим письмом, в котором изображения представляли собой слова или целые фразы. Испанцы зачастую относились к ацтекским пиктографическим документам как к примитивным, даже идолопоклонническим. Как утверждал один из миссионеров, ацтеки были «народом без письма, без грамотности, без письменных летописей и без всякой просвещенности». Как мы теперь знаем, это было далеко от истины. Но такая точка зрения была выгодна испанцам, поскольку развязывала им руки в попытках превратить ацтеков в европеизированных христиан. В более широком плане это позволяло европейцам оправдать завоевание Америки как богоугодную кампанию по христианизации Нового Света³².

В отличие от многих современников, Саагун осознавал ценность ацтекской культуры. Он выучил науатль и в 1547 г. начал работу над «Флорентийским кодексом». Он понимал: чтобы составить описание естественной истории Нового Света, могущее претендовать на полноту и точность, необходимо обратиться за помощью к коренным жителям этих земель. Поэтому Саагун собрал группу из учеников Королевского коллегиума – известны имена четырех из них: Антонио Валериано, Алонсо Вехерано, Мартин Хакобита и Педро де Сан Буэнавентура (к сожалению, до нас не дошли их настоящие имена на науатле) – и вместе с ними стал ездить с экспедициями по Новой Испании, собирая накопленные ацтеками знания. Прибывая в индейскую деревню, Саагун договаривался о встрече с группой старейшин, которые рассказывали ему древние истории ацтеков, описывали какое-то неизвестное растение или животное. Иногда старейшины даже доставали уцелевшие ацтекские кодексы – нарисованные от руки книги со страницами, покрытыми сложными наборами глифов. «Дабы подтвердить рассказанное ими, они выносили эти рисованные книги, потому что таково было их письмо в древние времена», – объяснял Саагун. Поскольку он сам не мог перевести пиктографические кодексы на письменный науатль, это делали его ацтекские студенты. Вернувшись в Королевскую коллегию, Саагун и его помощники перевели эти записи с науатля на испанский. Группе индейских художников было поручено нарисовать иллюстрации к тексту. В 1578 г. этот внушительный манускрипт, плод двух с половиной десятилетий усердного труда, наконец-то был завершен и отправлен королю Филиппу II в Испанию³³.

Как и Акоста, Саагун пытался свести старое с новым. За образец для «Флорентийского кодекса» он взял «Естественную историю» Плиния, тем более что ученики Королевского коллегиума были хорошо знакомы с этим классическим трудом. Как и Плиний, Саагун разделил свой «кодекс» на отдельные книги, посвященные географии, медицине, антропологии, флоре, фауне, сельскому хозяйству и религии. Основная книга была посвящена естественной истории и называлась «Вещи земные». Под ее обложкой – сведения о совершенно новом, неизвестном древним авторам мире растений и животных. Неудивительно, что эта книга была иллюстрирована богаче остальных: 39 рисунков млекопитающих, 120 рисунков птиц и более 600 рисунков растений. Иллюстрации поражали своей наглядностью – они не только содержали очень точные изображения природного мира, но и отображали поведение животных, способы использования растений; приводились и связанные с этим верования ацтеков³⁴.

Рис. 1. Иллюстрация к описанию колибри из «Флорентийского кодекса» (1578). Обратите внимание на колибри, висящих на дереве в состоянии «оцепенения»

Во «Флорентийском кодексе» описаны сотни растений Нового Света, классифицированных в соответствии с ацтекской таксономической системой. Ацтеки делили растения на четыре основные группы: съедобные, декоративные, хозяйственные и лекарственные. Классификация находила отражение и в названиях: например, названия лекарственных растений, как правило, содержали суффикс -патли, а декоративных – суффиксом -шочитль. Эта система была воспроизведена и во «Флорентийском кодексе». Сначала были описаны все целебные растения с указанием их названий на науатле и лечебных свойств (например, истак-патли – трава, которая может использоваться для лечения лихорадки). Затем следовало перечисление цветущих растений, таких как какалошочитль. В XVI в. это тропическое дерево было завезено в Европу итальянским дворянином и стало известно как франжипани (в его честь), или плюмерия³⁵.

Важное место во «Флорентийском кодексе» занимали и животные. В нем есть изображение гремучей змеи, поймавшей кролика, и муравьев, строящих муравейник. Колибри фигурируют на нескольких иллюстрациях. На одной изображена колибри, пьющая нектар из цветка, на другой – целая группа колибри, мигрирующих на зиму на юг. Такое внимание к этой птице отражает важнейшее ацтекское верование. Бог-колибри по имени Уицилопочтли был покровителем Теночтитлана. Ему был посвящен Великий храм, и считалось, что все воины, погибшие в бою, превращались в колибри. Вот почему ацтеки столь пристально изучали колибри. Они были зачарованы их способностью впадать в состояние оцепенения (торпор), похожее на зимнюю спячку у животных. Ни один европеец никогда прежде не сталкивался ни с чем подобным, а Саагун узнал об этом от своих ацтекских собеседников: некоторые из них в свое время работали в вольере Монтесумы:

Зимой эта птичка впадает в спячку. Она втыкает свой клюв в дерево и так сжимается, словно бы ссыхается, линяет… Когда солнце вновь становится теплым, дерево наполняется соками, покрывается молодой листвой, и она [колибри] отращивает новые перья. А когда начинаются грозы, она пробуждается, приходит в движение, оживает³⁶.

Поведение колибри как нельзя лучше соответствовало представлениям ацтеков о мире, управляемом непрерывным циклом жизни и смерти. Воины, как и колибри, могли возрождаться к жизни. Смерть никогда не была концом всего³⁷.

II. Медицина ацтеков

Для Бернардино де Саагуна «Флорентийский кодекс» был прежде всего религиозным произведением. Составляя исчерпывающий отчет о знаниях и опыте ацтеков, он стремился показать «степень совершенства этого мексиканского народа». Тем самым он надеялся убедить европейских христиан, что ацтеки – «цивилизованная» раса, способная воспринять слово Божье. Но многих других европейцев Новый Свет гораздо больше интересовал с коммерческой точки зрения. В 1580 г. Фердинандо Медичи, великий герцог Тосканский и глава могущественного дома Медичи, приобрел манускрипт Саагуна и выставил его в знаменитой галерее Уффици во Флоренции (что и дало этому труду название, под которым он известен сегодня). Помимо «Флорентийского кодекса», в галерее находилась богатейшая коллекция произведений искусства и диковинных вещей со всего мира, собранная семейством Медичи. Были здесь и индейский головной убор из зеленых перьев, и бирюзовая маска ацтеков. К тому времени у Медичи сформировался серьезный коммерческий интерес к Новому Свету. Он начал завозить кошениль (насекомых, которые использовались для производства кармина) из Мексики и Перу, а в его дворцовых садах выращивались завезенные из Америки помидоры и кукуруза. Словом, для Фердинандо Медичи «Флорентийский кодекс» был своего рода коммерческим каталогом – перечнем наиболее ценных природных ресурсов, которые мог предложить Новый Свет³⁸.

Как ни странно, в первую очередь коммерческое отношение к Новому Свету преобразовало изучение естественной истории. Купцов и врачей мало интересовали древние тексты – их больше увлекали сбор образцов и экспериментирование. Растения Америки представляли собой потенциально привлекательный источник дохода, и преподнесение этих открытий как новинок сулило явную коммерческую выгоду. Табак, авокадо и перец чили предлагались как необыкновенные новые лекарства; целебные свойства приписывались даже картофелю: самые ранние записи о продаже картофеля в Европе найдены в счетных книгах одной испанской больницы и датированы XVI в. В то же время университеты по всей Европе начали обустраивать собственные ботанические сады. Это были специализированные участки для выращивания и изучения лекарственных растений, и они мало чем отличались от ботанических садов ацтеков, увиденных испанцами в Мексике. Первый европейский ботанический сад был создан в 1545 г. в Падуанском университете, затем его примеру последовали Пиза и Флоренция. К середине XVII в. ботанические сады, где выращивались растения из Нового Света, имелись при каждом крупном европейском университете. Некоторые состоятельные врачи разводили собственные частные ботанические сады и продавали, расхваливая, новые лекарства, изготовленные из американских растений³⁹.

Многое из того, что европейцы узнали о лечебных свойствах растений Нового Света, было получено из ацтекских источников. В частности, огромные усилия по исследованию и каталогизации образцов американской флоры, а также по сбору медицинских знаний ацтеков приложила испанская корона. В 1570 г. король Филипп II организовал первую научно-исследовательскую экспедицию для обширнейшего исследования природы Нового Света, а ее руководителем назначил своего личного врача Франсиско Эрнандеса. В течение следующих семи лет Эрнандес колесил по Новой Испании, собирая образцы местной флоры и изучая целительские методы ацтеков⁴⁰.

Эрнандес родился в 1514 г., окончил университет Алькалы и основал в Севилье успешную медицинскую практику. Как и у большинства врачей XVI в., медицинское образование Эрнандеса сводилось в основном к изучению древних текстов, таких как труды уже упоминавшегося Галена и древнегреческого лекаря Диоскорида. В сочинении «О лекарственных веществах» Диоскорида содержался перечень способов использования лекарств на растительной основе для лечения различных болезней, а в обширном труде Галена излагалась базовая теория, лежавшая в основе античной медицины. Эта теория гласила, что здоровье зависит от баланса между четырьмя «гуморами», то есть жидкостями человеческого тела: кровью, флегмой (слизью), черной желчью и желтой желчью. Для лечения лихорадки обычно рекомендовалось кровопускание, а листья лавра считались средством от переизбытка желтой желчи⁴¹.

Но Эрнандес жил в эпоху великих перемен в медицине. Все больше врачей подвергали сомнению рекомендации древних авторитетов и вместо этого уделяли основное внимание вскрытиям и экспериментам. Многих вдохновляла работа Андреаса Везалия: в своем революционном труде «О строении человеческого тела» (1543) он представил новый взгляд на анатомию человека на основе вскрытий. Другие были последователями довольно спорной фигуры – Парацельса, швейцарского алхимика, который широко прославился новыми подходами к лечению на основе трав и минералов. Эрнандес тоже приветствовал эти медицинские реформы, сам проводил вскрытия и организовал ботанический сад при больнице в западной Испании, где одно время работал. Однако было бы несправедливо объяснять зарождение этого нового взгляда на медицину исключительно европейскими событиями. Знания, привезенные из Нового Света и добытые индейцами Америки, помогли сформировать представление о медицине как об экспериментальной и практической науке⁴².

Франсиско Эрнандес прибыл в Мехико в феврале 1571 г. в сопровождении своего сына Хуана и целой команды писцов, художников и переводчиков. Они застали город в разгар эпидемии неизвестной болезни, которую индейцы называли коколицтли, а испанцы – «Великим мором». Жертвы мучительно умирали в течение нескольких дней после заражения, страдая кровотечением из глаз и носа. Эрнандес, назначенный «главным врачом Индий», первые несколько недель после прибытия вскрывал трупы умерших. И лишь когда вспышка эпидемии утихла, он и его люди отправились в путешествие по Новой Испании. В течение следующих семи лет Эрнандес прочесывал земли в поисках новых растений, животных, минералов и всего, что могло оказаться полезным с медицинской точки зрения. Он даже посетил заброшенный ботанический сад ацтеков в Тескоко и скопировал изображения цветов с полуразрушенных стен. В общей сложности Эрнандес описал более 3000 растений, ранее неизвестных европейцам. Для сравнения: в труде Диоскорида «О лечебных веществах» было перечислено всего 500 растений. Это была настоящая пощечина идее, будто античные авторы знали все на свете⁴³.

В ходе исследования Эрнандес всецело полагался на коренных жителей и их медицинские знания – еще и потому, что таково было прямое указание короля Филиппа II. Официальное предписание требовало от Эрнандеса: «…консультироваться всюду, куда бы вы ни отправились, со всеми лекарями, знахарями, травниками и прочими людьми, разбирающимися в деле». Эрнандес отнесся к этому поручению серьезно и начал изучать науатль. Он находил местных врачевателей, расспрашивал их и скрупулезно записывал названия растений и животных, тщательно следя за сохранением индейских терминов. Так, Эрнандес узнал, что если измельчить и смешать с водой корень саканелуатля, получается питье, которое помогает выводить камни из почек: оно «вызывает обильное мочеиспускание и очищает тракт». Он также узнал о растении шокобут с «листьями, похожими на персиковые, но шире и толще», которое применялось для лечения мигрени, снятия отеков и «борьбы с ядами и ядовитыми укусами». Оказалось, что это растение «ценится туземцами очень высоко», – настолько высоко, что «весьма нелегко было добиться от них рассказа о всех его свойствах». Эрнандес также собирал сведения об использовании животных Нового Света в медицинских целях. Описав опоссума, он отметил: «Хвост этого животного – чудесное лекарство». Если высушить его, размолоть и сделать питье, это «очищает мочевыводящие пути… заживляет переломы, лечит колики и успокаивает живот». Что самое любопытное, хвост опоссума, по утверждению местных целителей, действовал как афродизиак, «возбуждая влечение». Хотя не все, что писал Эрнандес, стоит принимать на веру, современная наука подтвердила, что некоторые из описанных им растений действительно обладают ценными лечебными свойствами. Например, листья дурмана обыкновенного содержат обезболивающее соединение, а семена казимироа съедобной (мексиканского яблока) помогают предотвратить развитие некоторых форм рака⁴⁴.

Рис. 2. Гравюра броненосца, скопированная с рисунка, сделанного индейским художником в Мексике в XVI в.; из опубликованной рукописи Франсиско Эрнандеса «Сокровищница лекарственных материалов из Новой Испании» (1628)

Было крайне важно описать внешний вид и свойства растений и животных. Только рисунки могли передать удивительнейшее многообразие американской флоры и фауны. Поэтому Эрнандес, как и Саагун, нанял группу индейских художников – зарисовать все, о чем он писал. За шесть лет эти художники – Педро Васгес, Бальтасар Элиас и Антон Элиас – создали сотни рисунков с натуры, включая изображения подсолнуха и броненосца. Впоследствии многие из этих рисунков европейцы, в том числе сам Эрнандес, использовали в научных трудах по естественной истории. В 1577 г. Эрнандес вернулся в Испанию с 16 томами рукописных заметок, снабженных иллюстрациями: они были опубликованы уже после его смерти под названием «Сокровищница лекарственных материалов из Новой Испании» (1628), а саму рукопись Эрнандеса передали на хранение в библиотеку дворцового комплекса Эскориал под Мадридом. Королевский библиотекарь Хосе де Сигуэнса был глубоко впечатлен «Сокровищницей», особенно высокохудожественными иллюстрациями. «Это атлас всех встречающихся в Вест-Индии животных и растений, изображенных в их естественных цветах», – писал он, а рассматривание этого разнообразия, по его словам, «доставляет великое удовольствие, равно как и приносит немалую пользу тем, кто посвятил себя изучению природы»⁴⁵.

«Сокровищница» Франсиско Эрнандеса была типичным образцом нового жанра сочинений по естественной истории и представляла медицинские знания ацтеков в близкой для европейского читателя форме. И все же это была работа конкистадора. Эрнандес был отправлен королем Испании с экспедицией, целью которой была добыча – добыча знаний и богатства. Строго говоря, выбор названия говорил сам за себя – для испанцев это действительно была настоящая «сокровищница». Однако европейцы были не единственными авторами важных трудов по естественной истории, написанных в этот период. Примерно в то же время, когда Эрнандес создавал свой труд, один из первых ацтекских ученых составил собственный справочник по естественной истории Нового Света. Впоследствии этот справочник попал в Европу и оказал влияние на ряд первых медицинских сочинений раннего Нового времени.

Мартин де ла Крус родился в Мексике еще до испанского завоевания. К сожалению, о ранних годах его жизни известно очень мало. Мы даже не знаем его имя на науатле. Сам он называл себя просто «индейским доктором» – и, вероятно, был не слишком богатым и знаменитым ацтекским врачом. Известно, что он принял христианство и преподавал медицину в Королевской коллегии Санта-Крус в Тлателолько, в том самом учебном заведении, где Бернардино де Саагун работал над «Флорентийским кодексом». 22 мая 1552 г. Крус представил магистру коллегии свою рукопись под названием «Книжица целебных трав индейцев». Первоначально работа была написана на науатле и затем переведена на латынь Хуаном Бадиано, еще одним преподавателем индейского происхождения. «Книжица целебных трав индейцев» представляла собой самый тесный (по сравнению с другими медицинскими трудами того периода) сплав европейских и ацтекских знаний. На первый взгляд она напоминала типичный компендиум по лекарственным растениям – вроде классического руководства Диоскорида «О лекарственных веществах». Крус разделил книгу на 13 глав, посвященных разным частям тела, от головы до ступней. Каждая страница была посвящена отдельной проблеме (зубной боли, затрудненному мочеиспусканию и т. д.), а затем описывалось приготовление лекарств из трав для ее решения. Большинство страниц были снабжены иллюстрациями растений, нарисованных и раскрашенных самим Крусом⁴⁶.

Но стоит присмотреться повнимательнее, и становится ясно, что Крус опирался в основном на медицинские знания ацтеков. Все названия растений были приведены на науатле и отражали, как и во «Флорентийском кодексе», ацтекскую таксономию. В этом случае они указывали не только на сферу применения растения, но и на место его произрастания: например, растения с префиксом a- (что означает «вода») росли по берегам рек и озер, а с префиксом шаль- (что означает «песок») – в пустынной местности. Крус также руководствовался традиционными представлениями ацтеков о человеческом теле. Ацтеки считали, что тело содержит три силы, сосредоточенные в голове, печени и сердце. Болезнь возникает вследствие дисбаланса этих сил, который часто бывает вызван чрезмерным холодом или теплом в определенной части тела⁴⁷. Согласитесь, это очень напоминает древнегреческую гуморальную теорию о четырех жидкостях организма.

Внимательное чтение описаний трав, данных Крусом, показывает, что он был сосредоточен на восстановлении этого баланса. Например, болезненность и отечность глаз считались следствием избыточного тепла в голове. Для лечения этого недуга применялась смесь из трав с охлаждающим эффектом. Цветки матлаль-шочитль (растения, известного в Европе как традесканция, или паучник) и листья мескитового дерева нужно было измельчить и смешать с грудным молоком и «прозрачной водой». Эту мазь следовало наносить на лицо. Крус также рекомендовал избегать половых актов и не употреблять в пищу соус чили до улучшения состояния, поскольку и то и другое способствовало избыточной выработке тепла⁴⁸.

Рис. 3. Иллюстрация из «Книжицы целебных трав индейцев» (1552) Мартина де ла Круса. Среди корней растения ицкин-патли (третье слева) нарисован ацтекский глиф «камень»

И еще кое-что в «Книжице» указывает на ацтекское влияние – указание важное, но не столь явное. Прежде историки считали иллюстрации Круза подражанием типичным европейским ботаническим иллюстрациям, где каждое растение изображалось отдельно, с четко прорисованными листьями и корнями – для облегчения идентификации. Но недавно специалисты по культуре ацтеков заново изучили эти рисунки и обнаружили, что они содержат глифы пиктографического науатля. По сути, Крус попытался соединить стиль европейских ботанических иллюстраций с традиционным изобразительным кодексом ацтеков. Он решил прибегнуть к глифам, чтобы указать место произрастания растения, тем самым дополняя систему наименований: например, в изображения корней некоторых растений были врисованы ацтекские глифы «камень» или «вода». Таким образом, Крус объединил европейские и ацтекские традиции, как медицинские, так и художественные, и создал описание естественной истории совершенно нового типа. Такой подход к науке был характерен для XVI в., когда наука начала превращаться в продукт соприкосновения разных культур и культурного обмена⁴⁹.

К концу XVI в. растения Нового Света можно было встретить по всей Европе: подсолнухи украшали сады в Болонье, а юкка даже цвела в Лондоне. Вскоре эти растения попали в новые труды по естественной истории и медицине: авторы многих из них доказывали, что практический опыт важнее древних текстов. Лондонский фармацевт Джон Джерард в своем знаменитом «Травнике» (1597) подробно описал применение табака в медицинских целях, а севильский врач Николас Монардес в труде «Медицинское исследование продуктов, импортируемых из наших вест-индских владений» (1565) настоятельно советовал больным покупать и пить какао. (Монардес и сам завел успешное предприятие по выращиванию на продажу американских растений в своем частном ботаническом саду.) Даже Андреас Везалий, вероятно самый знаменитый анатом XVI в., проявил интерес к Новому Свету и изучал возможность применения камеди гваякума (аборигенного цветущего дерева из Мексики) для лечения сифилиса. Эта идея проистекала из распространенного в те времена (хотя и оспариваемого сегодня) убеждения, что сам сифилис возник в Америке, а потому лекарство от него следовало искать там же⁵⁰.

Европейские натуралисты и фармацевты вскоре собрали обширные коллекции экзотических растений и животных. Их поддерживали состоятельные меценаты, такие как Медичи во Флоренции и король Испании, которые заполняли европейские музеи всевозможными диковинами из Нового Света. Этот новый подход к естественной истории отразился и в иллюстрировании, все более и более богатом и разнообразном. Если древние тексты по естественной истории редко содержали иллюстрации, то новые естественно-научные труды XVI и XVII вв. включали большое число рисунков и гравюр, которые часто раскрашивались вручную. Во многом это было вызвано новизной – как иначе было объяснить европейцам, на что похожи недавно обнаруженные исследователями ваниль или колибри? Кроме того, иногда эти рисунки позволяли внедрить ацтекскую традицию кодирования знаний с помощью пиктограмм.

Важно отметить, что пересмотр представлений о природе опирался не только на сведения о новых видах растений, птиц и животных из Нового Света, но и на новые знания – знания коренных индейских народов. Ацтекские представления о природе и человеческом теле незаметно просочились и в европейские тексты этого периода. Карл Клузиус, один из авторитетнейших ботаников XVI века, обращался к рукописи Эрнандеса при написании своей знаменитой «Истории редких растений» (1601). В Падуе Пьетро Андреа Маттиоли включил «Книжицу целебных трав индейцев» Круса в свои «Комментарии» к древнегреческим медицинским сочинениям. Представления ацтеков о естественной истории живы и сегодня. Слова «томат» и «шоколад» происходят из науатля, как и названия многих других растений и животных Нового Света – от «койота» до «чили». Язык, на котором мы говорим о мире природы, есть наследие соприкосновения Старого и Нового Света, о чем нередко забывают, сосредоточиваясь исключительно на достижениях европейских естествоиспытателей. И, как мы увидим далее, встреча Европы и Америки в XVI в. не только способствовала превращению медицины и естественной истории в современные науки, но и послужила толчком к формированию научных представлений о происхождении человечества⁵¹.

III. Открытие человечества

Антонио Пигафетта не мог поверить своим глазам. В июне 1520 г. на южной оконечности американского континента итальянский исследователь увидел настоящего «великана». Девятью месяцами ранее экспедиция во главе с Фернаном Магелланом, участником которой был Пигафетта, вышла от берегов Испании в первое кругосветное плавание. Их первой задачей было пересечь Атлантический океан и обогнуть побережье Южной Америки. Когда наступили холода (июнь в Южном полушарии – зимний месяц), Магеллан принял решение перезимовать в бухте Святого Юлиана на территории современной Аргентины. «Тут мы провели два месяца, не видя ни одного человека, – писал Пигафетта в своем дневнике. – Однажды мы вдруг увидали на берегу голого человека гигантского роста, он плясал, пел и посыпал голову пылью». Хотя в это трудно поверить, по оценке Пигафетты, рост человека превышал 240 см. «Он был такого роста, что самый высокий из нас доходил ему только до пояса», – записал итальянец в своем дневнике. Лицо этого великана было «все разрисовано красной краской, а около глаз – желтой». Поначалу европейцы попытались установить мирные отношения: они пригласили туземца на корабль, накормили и напоили его. Но мир довольно быстро сменился враждой: несколько дней спустя Магеллан приказал команде захватить двоих «гигантов» в качестве трофея для испанского короля. В завязавшейся схватке один испанский моряк был убит, а великаны бросились наутек «быстрее, чем лошади»⁵².

Открытие Америки познакомило европейцев с новым растительным и животным миром. Но для многих самым поразительным в Новом Свете оказалось его население. Дневник Пигафетты – лишь одно из множества свидетельств о невиданных ранее людях, попавших в XVI в. из Америки в Европу. Описания каннибализма и человеческих жертвоприношений будоражили воображение европейцев; туземцы Нового света фигурировали во многих поэмах и пьесах той эпохи, включая шекспировскую «Бурю». Магеллану не удалось захватить пленников, но другие путешественники привозили в Европу коренных американцев – как правило, силой. Сам Колумб в 1493 г. представил испанскому королевскому двору Изабеллы и Фердинанда шестерых островитян с Карибских островов. В 1528 г. Кортес взял в плен 70 побежденных ацтеков в Теночтитлане и доставил их в цепях в Испанию. Среди них было трое сыновей Монтесумы, которых показали двору Карла V в Мадриде – вместе с попугаями и ягуаром⁵³.

Само существование коренных народов Америки поставило перед европейцами серьезные вопросы о природе человечества. Можно ли считать этих аборигенов людьми? Или они чудовища? И если они люди, то происходят ли они от Адама, как учит Библия? Или же они были созданы отдельно? Но если это люди и если они зародились в Европе, то как попали в Америку? Ответы на эти вопросы требовали совершенно нового взгляда на человечество. И вновь стала ясна ограниченность знаний, содержавшихся в древних текстах. Плиний ни словом не упоминал о существовании неизвестных народов, а Аристотель и вовсе доказывал, что если дальние земли и существуют, то безлюдны. Итак, это побудило европейских ученых приступить к изучению людей так же, как они уже начали изучать естественную историю, – собирая факты и проверяя гипотезы опытным путем. Этот новый подход привел к тому, что люди постепенно стали рассматриваться не отдельно от мира природы, а как его часть. Таким образом, XVI в. дал рождение новым наукам – наукам о человеке и человечестве: это стало откликом не столько на религиозные или интеллектуальные изменения в самой Европе, сколько на встречу с коренным населением Америки. Открытие Нового Света стало и открытием человечества⁵⁴.

Описание «гигантов», данное Антонио Пигафеттой, было типичным для многих первых встреч с обитателями Нового Света. Европейцы удивительно легко верили в то, что Америка населена чудовищами. Высадившись на Кубе, Колумб писал, что там живут «люди с одним глазом и другие с собачьими мордами, которые едят людей». Америго Веспуччи утверждал, что обитатели Бразилии «частично покрыты перьями» и «живут по 150 лет». Строго говоря, такое восприятие проистекало из давней традиции. Плиний описывал мир за пределами Средиземноморья как изобилующий чудесами – великанами, пигмеями, троглодитами. Позже это нашло отражение в христианской идее: будто по мере удаления от Иерусалима люди становятся все больше похожими на чудовищ. Но, несмотря на эти древние фантастические описания, европейские исследователи довольно быстро признали истину: в Америке действительно живут люди – такие же, как и в Европе. В 1537 г. папа Павел III выпустил специальную буллу, в которой объявил: «…индейцы воистину являются людьми и не только способны к восприятию католической веры, но и, согласно тому, что мы установили, в высшей степени жаждут к ней приобщиться». Для европейцев это было очередным тревожным свидетельством: древние авторитеты знали далеко не все. Даже, о ужас, в Библии не было ни слова по этому поводу. Как заметил миссионер-иезуит Хосе де Акоста, о котором шла речь ранее, «многие древние считали, что в тех краях не существует ни людей, ни земли, ни даже неба»⁵⁵.

Было очевидно, что назрела необходимость в совершенно ином подходе. Акоста, в частности, подчеркивал важность опыта в изучении происхождения американских народов. Он сетовал на то, что некоторые авторы «без доказательств утверждают, что индейцы и все присущее им есть плод суеверия». Акоста считал, что людей нужно изучать точно так же, как растения и животных. Само название написанной им книги – «Естественная и нравственная история Индий» – передавало суть его воззрений: существовала «естественная история» природного мира и «нравственная» история населяющих его людей. И первое, и второе нужно было исследовать одинаковым образом; и первое, и второе взаимосвязаны. Акоста, повторимся, хотел соединить старое и новое. Как для миссионера-иезуита, отправной точкой для него по-прежнему служила Библия. «Священное Писание ясно учит, что все люди произошли от первого человека», – объяснял Акоста. Следовательно, ацтеки, инки и другие коренные народы, которые населяли Новый Свет, также вели свое происхождение от Адама⁵⁶.

Однако в связи с этим возникал серьезный вопрос: как эти люди туда попали? Акоста отвергал любые чудесные объяснения. «Не стоит верить, что был второй Ноев ковчег, и уж тем менее возможно, что некий ангел принес сюда первых жителей, держа их за волосы», – писал он. Идея, будто люди прибыли в Америку из Европы в древние времена, переплыв через Атлантический океан, тоже была Акосте не по нраву. «Нигде в Античности я не нахожу следов, кои непременно были бы оставлены столь важным и знаменательным событием», – пояснял он. Вместо этого Акоста предложил, что «земли Индий связаны с другими землями мира или, по крайней мере, лежат весьма близко к ним». Проще говоря, Акоста утверждал, что между Старым и Новым Светом должен быть сухопутный мост, расположенный где-то на севере (как мы теперь знаем, он был прав – люди впервые достигли Америки по некогда существовавшему сухопутному перешейку между Сибирью и Аляской примерно 15 000 лет назад). Это также позволяет объяснить, отмечал Акоста, как земли Нового Света были заселены растениями и животными: они попали туда из Старого Света тем же путем, что и люди⁵⁷.

Вопрос о происхождении коренных американцев носил не только научный, но и политический характер. В XVI в. по всей Европе шли жаркие споры о моральной стороне конкисты (в буквальном переводе с испанского – «завоевание»), как испанцы называли колонизацию Америки. Некоторые утверждали, опираясь на ошибочные убеждения, описанные выше, что ацтеки были не более чем варварами, которых следовало изгнать силой. Они сравнивали конкисту с реконкистой (освобождением Испании от мусульман), окончание которой – 1492 г. – совпало с началом колонизации Нового Света. Другие указывали на то, что ацтеки были цивилизованным народом: они строили впечатляющие города, имели развитое политическое устройство, разработали сложную правовую систему, обладали передовыми для своего времени медицинскими знаниями. Следовательно, разрушение испанцами Теночтитлана и порабощение его жителей было аморальным. Конечно, мало кто из европейцев призывал испанцев отказаться от своих завоеваний и покинуть Америку, однако многие выступали за то, чтобы предоставить коренным народам больше прав. Одним из тех, кто наиболее решительно отстаивал эту точку зрения, был испанский священник по имени Бартоломе де лас Касас⁵⁸.

Впервые лас Касас увидел ацтека всего в девять лет. Его отец отправился в Америку со второй экспедицией Колумба и в 1499 г. вернулся с «индейцем» и «множеством зеленых и красных попугаев». Все американские трофеи содержались в доме их семьи, в Севилье. Поначалу лас Касас продолжил отцовскую карьеру конкистадора: в 1501 г. он отправился в испанскую колонию Санто-Доминго (нынешняя Доминиканская Республика) и стал управляющим на небольшой плантации, где трудились порабощенные карибские индейцы. Но со временем колониальная действительность стала для молодого человека невыносимой. В 1523 г. он вступил в Доминиканский орден и стал одним из величайших борцов за права коренных народов Америки⁵⁹.

В последующие годы лас Касас много путешествовал по Новой Испании и Перу, пытаясь понять культуру местных народов. Возвращаясь в Европу, он всякий раз отстаивал свою точку зрения по поводу колониальной политики, а в 1550 г. вернулся в Испанию для участия в крупных дебатах, организованных в коллегии Святого Григория в Вальядолиде (эти дебаты, проводившиеся в течение 1550–1551 гг. несколько раз, считаются важным историческим событием и получили название «Вальядолидская хунта»). Одну сторону в диспуте представлял консервативный богослов Хуан Хинес де Сепульведа, который утверждал, что аборигены Америки суть неразумные существа, не заслуживающие свободы. «Как можно нам сомневаться в справедливости покорения этих народов, которые являются столь нецивилизованными, столь варварскими, столь оскверненными множеством грехов и непристойностей?» – провозглашал Сепульведа. Лас Касас представлял противоположную сторону. По его словам, «коренные жители Индий… от природы наделены разумом и понятливостью». Ключевые слова – «от природы»: как и Акоста, лас Касас воспринимал людей как продукт природного мира. В ходе дебатов лас Касас перечислил «естественные причины разумности индейцев» и отнес к ним «состояние земель», «внешнюю форму их частей тела и органов», «внутренние чувства», «климат» и «превосходное качество и полезность пищи». Словом, лас Касас дал совершенно естественное объяснение как сходства, так и различия между человеческими популяциями⁶⁰.

Очевидно, что жители Америки во многих важных отношениях похожи на европейцев. Они умны, построили большие города и – как ясно сказано в Библии – произошли, вне всякого сомнения, от Адама. В то же время ацтеки, инки и представители других коренных народов заметно отличаются от европейцев своим внешним видом и поведением. У них более темная кожа, они выше ростом, у мужчин редко растут усы и борода. Кроме того, они совершают человеческие жертвоприношения и поклоняются Солнцу. Но вместо того, чтобы штудировать древние тексты в поисках ответов, лас Касас предложил искать объяснения этих различий в климате, особенностях местности и питании. Пища ацтеков, как отмечал он, в основном состоит из «корней, трав и прочего, что дает земля», тогда как испанцы едят много хлеба и мяса, – а жаркий климат хорошо объясняет, почему у жителей Северной и Южной Америке более темная кожа⁶¹.

Те же аргументы были в равной степени применимы и к европейцам. Ведь если окружающая среда объясняла особенности ацтеков, что же произойдет с испанцами, которые сделали Новый Свет своим домом? Королевский врач Франсиско Эрнандес, о котором уже упоминалось ранее, выражал беспокойство: вдруг европейцы «деградируют вплоть до того, что переймут обычаи индейцев»? Столь же горячие споры велись и по поводу пищи. Хотя многие продукты из Нового Света продавались в Европе как чудодейственные лекарства, некоторые утверждали, что употребление в пищу кукурузы или картофеля опасно для европейцев, поскольку может вести к болезням, деградации и даже смерти. Отчасти это было основано на классическом фундаменте: так, древнегреческий врач Гиппократ утверждал, что климат может влиять на баланс четырех «гуморов» в организме и порождать болезни. Но новое поколение мыслителей XVI в. пошло еще дальше и разработало экологическую теорию для объяснения не только болезней, но и самой человеческой природы. Для этого им пришлось объединить естественную историю, медицину и науку о человеке⁶².

Для одной группы людей эти дебаты носили особенно личный характер. С началом колонизации Нового Света осевшие там конкистадоры обзавелись детьми от индейских женщин: этих детей называли метисами. В развернувшихся дебатах о человеческой природе для этих представителей смешанной расы многое стояло на кону. Что важнее – питание или происхождение? Кто такие ацтеки – цивилизованные люди или варвары? От ответов на эти вопросы зависели все аспекты жизни метисов, начиная с того, с кем они могли выступать в брак, и заканчивая их правами на наследование. Многие из них страстно выступали в защиту культуры коренных народов, опровергая утверждения со стороны некоторых европейцев об их «варварстве» и «неразумности». Некоторые метисы писали подробные сочинения о коренных народах Америки, впоследствии ставшие ценными источниками для европейских авторов. Метисы, выросшие вдали от европейских научных центров, были свободны от давления древнегреческих и древнеримских авторитетов. Они понимали, что, как и изучение природного мира, история американских народов требовала опоры на факты – а лучшим источником этих фактов были коренные жители. Все, что требовалось сделать, – это расспросить их⁶³.

Гарсиласо де ла Вега родился в 1539 г. в бывшей столице империи инков Куско в Перу. Его отец был конкистадором, выходцем из знатной испанской семьи. Мать была инкской принцессой, племянницей последнего правителя инков. На момент рождения Гарсиласо военные действия все еще продолжались – испанцы окончательно победили инков только в 1572 г. Однако в Куско было относительно безопасно, и Гарсиласо провел ранние годы между двух миров. В доме отца его учили читать и писать по-испански, в доме матери – кечуа, языку инков. Примечательно, однако, что Гарсиласо никогда не учился в университете. Позже ему довелось познакомиться с трудами Аристотеля и Плиния, но эти античные авторы не вызвали у него особого благоговения. В то же время он прекрасно знал историю и культуру инков – в семье матери ему много рассказывали о традициях этого древнего и гордого народа⁶⁴.

В 1560 г. Гарсиласо отправился из Перу в Испанию, где взял себе имя Инка. Незадолго до этого его отец скончался, и Гарсиласо нужно было подать прошение испанскому королю о сохранении за ним дворянского титула. Он прибыл в Испанию в самый разгар дебатов о природе американских народов: познакомился с доминиканским монахом лас Касасом, защитником прав коренных жителей Нового Света, и узнал о его дебатах с Сепульведой, утверждавшим, что индейцы мало чем отличаются от варваров. Гарсиласо, помня рассказы матери, решил, что его долг – внести ясность в этот вопрос, и взялся за перо. В своей книге «История государства инков. Подлинные комментарии» (1609) он раскритиковал европейских ученых за нежелание опираться на подлинные свидетельства и факты. «Хотя и были любознательные испанцы, описавшие государства Нового Света… они не дали [достаточно] полного сообщения, которое можно было бы написать о них», – так начал Гарсиласо свою книгу. Он заявлял, что имеет «куда более обширные и ясные познания, чем то, что до настоящего времени сообщили писатели». В отличие от ацтеков, у инков не было письменности, поэтому запоминание и повторение текстов, посвященных, в частности, истории народа, было важной составляющей образования юношей в знатных инкских семьях. В его семье к этому относились очень серьезно, продолжал Гарсиласо, поэтому большая часть «Подлинных комментариев» написана им по памяти: «Я думаю, что лучшим планом… будет рассказ о том, что я много раз слышал в детстве от своей матери, и ее братьев и дядей, и от других своих старших [родственников]». Опираясь на эту устную историю, Гарсиласо пообещал раскрыть истинное «происхождение инков»⁶⁵.

В «Подлинных комментариях» история инков начинается задолго до испанского завоевания – с основания империи инков в XII в. Гарсиласо излагает традиционный миф о происхождении, согласно которому первый правитель инков Манко Капак был создан богом Солнца, поднявшимся из большого озера. Затем Манко Капак привел свой народ в Анды, основал столицу Куско и создал империю инков. Как и его европейские современники, Гарсиласо признавал важную роль климата в формировании человеческой истории. Куско был изображен им как некое подобие земного рая. Город располагался в великолепной долине «между двумя высокими горными цепями… [откуда] сбегает множество ручейков, вода которых используется для орошения полей». Андское высокогорье, писал Гарсиласо, – «это приятнейшее место со свежими и нежными ветрами, красивыми ручейками, постоянным теплом, [не знающее] ни холода, ни жары, без мух, и москитов, и других неприятных насекомых». В этих идиллических условиях кочевые предки Гарсиласо под мудрым правлением Манко Капака построили развитую цивилизацию. Они научились возделывать землю, выращивали богатые урожаи и строили храмы – словом, делали все то, что европейцы того времени считали признаками цивилизованного народа. Инки начали, как объяснил Гарсиласо, «пользоваться… плодами земли как разумные люди». Послание было ясным. Сепульведа ошибался. Коренные американцы не были варварами. Они были цивилизованными людьми⁶⁶.

IV. Картографирование Америки

В мае 1493 г. папа Александр VI одним росчерком пера разграничил мир надвое. «Открыв» Новый Свет, Испания и Португалия никак не могли его поделить между собой и яростно грызлись, скажем, из-за островов Карибского моря и побережья Бразилии. Чтобы разрешить этот конфликт, папа издал три буллы. Через Новый Свет была проведена демаркационная линия: все земли, которые были и будут открыты к западу от этой линии, признавались принадлежащими Испании, а все земли к востоку от нее – Португалии. Раздел сфер влияния устроил обе страны – впрочем, сначала Португалия добилась от Испании перемещения демаркационной линии почти на 1500 км к западу от островов Зеленого Мыса, – и год спустя в испанском городе Тордесильяс они подписали соглашение (оно вошло в историю как Тордесильясский договор). Португалия получила Бразилию. Испания – Мексику и Перу. Оставалась только одна проблема. Ни у кого не было хоть сколько-нибудь полноценной карты Нового Света⁶⁷.

Большинство европейских карт, созданных до XVI в., были основаны на трудах александрийского астронома и географа Клавдия Птолемея. «Руководство по географии» Птолемея, написанное еще во II в., даже спустя более чем тысячу лет оставалось важным источником географических знаний в Европе XV в. Обычно к нему прилагалась карта мира: от побережья Западной Африки до Сиамского залива на Востоке. Птолемей знал об Индии и Китае, а также о том, что Земля круглая. Но, разумеется, он не подозревал о существовании американских континентов и считал, что Атлантический океан простирается от Европы на запад до самой Ост-Индии. Собственно говоря, именно это и вдохновило Христофора Колумба: отправляясь в плавание в августе 1492 г., он надеялся открыть не новый континент, а западный путь в Китай⁶⁸.

Сам Колумб до конца своей жизни (умер он в 1506 г.) был уверен, что достиг Ост-Индии. Но другие исследователи быстро осознали, что означает открытие Нового Света для географии. «Большинство древних авторов говорит, что в той большой части мира, что лежит к югу от линии равноденствия, нет никакой земли, но есть только море, – писал Америго Веспуччи после возвращения из Бразилии в 1503 г. – Такое их мнение ошибочно и совершенно противно действительности». Как и в случае с естественной историей и медициной, встреча Старого Света с Новым привела к преобразованию географической науки. Многие ученые начали сомневаться в достоверности древних текстов, обратившись вместо этого к сбору сведений и проверке идей опытным путем⁶⁹.

Поначалу европейские картографы получали множество противоречивых и трудно согласуемых сообщений о географии Америки. Самая ранняя из сохранившихся карт, датируемая 1500 г., изображает Новый Свет как группу островов. Эта карта была основана главным образом на данных, собранных в ходе первой и второй экспедиций Колумба, и на его уверении, что он достиг «Индийских островов за Гангом». На других картах начала XVI в. Северная и Южная Америка изображены как отдельные материки, между которыми, как предполагалось, можно проплыть. Картографы также были вынуждены решать проблемы, связанные с составлением карт, – гораздо более масштабные и сложные, чем раньше. Одно дело нарисовать карту Средиземноморья, совсем другое – новую карту мира с новыми континентами⁷⁰.

Основная проблема, настоятельно требовавшая решения, вытекала из того, что Земля круглая, а карта плоская. Как лучше всего представить трехмерное пространство на двухмерной плоскости? Птолемей предложил так называемую коническую проекцию: карта изображалась на поверхности развернутого конуса так, что меридианы расходились из Северного полюса наподобие спиц веера. Этот метод подходил для отображения одного полушария – но не двух. Кроме того, это затрудняло навигацию по компасу, поскольку по мере удаления от Северного полюса меридианы расходились все дальше и дальше. В XVI в. европейские картографы начали экспериментировать с новыми проекциями. В 1569 г. фламандский картограф Герард Меркатор создал революционную карту под названием «Новое и наиболее полное изображение земного шара, должным образом приспособленное для применения в навигации», предложив новый метод проекции – цилиндрический. Меркатор немного растянул карту мира на полюсах и сжал посередине, благодаря чему линии широты и долготы расположились под прямыми углами друг к другу. Это было особенно удобно для моряков: если следить за такой картой, держа постоянное направление по компасу, курс корабля представляет собой прямую линию. В наши дни проекция Меркатора, которая изначально предназначалась для облегчения навигации в Северную и Южную Америку, – основной способ построения карт мира⁷¹.

Рис. 4. Самая старая из сохранившихся европейских карт с изображением Северной и Южной Америки, составленная в 1500 г. Хуаном де ла Коса, капитаном корабля «Санта-Мария»

Ставки были слишком высоки, и испанские власти быстро поняли, что исследование Нового Света требует куда более систематического подхода. В 1503 г. королева Изабелла и король Фердинанд учредили Севильскую торговую палату, куда отныне должна была стекаться вся поступающая из Америки информация. Любые сообщения о новом открытом острове, животном или растении передавались в Севилью для регистрации и каталогизации. Торговая палата тесно сотрудничала с Советом по делам Индий, созданным в 1524 г. для централизации управления испанскими колониальными владениями. Эти две организации одними из первых (если, конечно, не считать европейские университеты) создали оплачиваемые должности для ученых и исследователей: отныне географов, астрономов, естествоиспытателей и мореплавателей нанимала непосредственно испанская корона. Одной из главных задач, поставленных перед ними, было создание подробных и точных карт – чтобы, согласно Тордесильясскому договору, застолбить за Испанией ее территории. Каждый капитан, вернувшийся из Нового Света, был обязан сообщать в торговую палату о любых несоответствиях и неточностях, обнаруженных в существующих картах во время путешествия. По сути, это было первым случаем полномасштабной институционализации науки в Европе. Ее творцами стали не университеты или академические сообщества – она была частью испанского проекта по завоеванию Америки⁷².

Хуан Лопес де Веласко был истинным, как это называют теперь, человеком эпохи Возрождения: он обладал обширнейшими познаниями в разнообразных областях. В Совете по делам Индий он занимал одну из новых научных должностей, финансируемых испанской короной, – должность главного космографа. Космография объединяла в себе географию, естественную историю, антропологию и картографию, а также множество аспектов других научных дисциплин, о которых говорилось в этой главе. По сути, работа Веласко состояла в том, чтобы свести воедино все имеющиеся сведения и предоставить максимально полный отчет о положении дел в испанской колониальной империи с целью более эффективного управления ею. Картографирование было первоочередной задачей. И Веласко вскоре понял, что для создания действительно точной карты Америк ему потребуется помощь всей Испанской империи. Именно этого он и попытался добиться в 1577 г.

Благодаря своей высокой должности в Совете по делам Индий Веласко организовал рассылку опросных листов во все испанские провинции в Новом Свете. Листы содержали 50 вопросов, касавшихся буквально всего – от даров природы региона до местонахождения крупных населенных пунктов с указанием их точных координат. «Какие порты и пристани расположены на побережье? Укажите названия гор, долин и местностей и объясните, что означают эти названия на местном языке». Помимо прочего, от респондентов требовалось составление карт вверенных им районов. Местные губернаторы провинций или главы поселений должны были подготовить и отправить обратно в Испанию подробные ответы на вопросы, приложив к ним нарисованные вручную карты. В общей сложности Веласко получил 208 таких «географических отчетов» с территорий, простирающихся от Перу до Эспаньолы. Больше всего отчетов поступило из самого большого колониального владения – Новой Испании⁷³.

Если сегодня рассылка опросных листов представляется нам очевидным способом сбора географических данных, то для XVI в. это было новаторской идеей. В ней отразился новый подход к изучению географии, поскольку географы – как и все остальные ученые в этот период – понемногу переставали опираться исключительно на древнегреческие и древнеримские тексты. Это также представляло собой новый для Европы подход к науке – централизованный и институционализированный. Но самым примечательным в «Географических отчетах» был тот вклад, который внесли в их составление коренные народы. Как и в случае с естественной историей и медициной, лучшим источником сведений о географии Америки были люди, которые там жили.

Географические знания коренных народов нередко впечатляли европейцев. Колумб писал, что карибские араваки «плавают по всем этим морям, и просто поразительно, какие точные сведения обо всем они способны дать». По словам Колумба, один из них даже «начертил своего рода карту побережья». В 1540-х гг. испанский исследователь Франсиско Васкес де Коронадо приобрел у местного индейского племени суньи карту нынешнего штата Нью-Мексико, нарисованную, как это было принято у многих коренных народов, на оленьей шкуре. Другие племена просто запоминали карты и при необходимости чертили их на песке или выкладывали палочками на земле. Из всех американских народов самая развитая картография была у ацтеков, что отчасти обусловливалось их имперским статусом и потребностью управлять большим централизованным государством с зависимыми и платившими дань территориями⁷⁴.

Ацтеки, подобно испанцам, признавали важность карт как инструмента управления. В 1510-х гг. Монтесума приказал изобразить империю ацтеков на огромной карте. Карта, нарисованная на ткани, охватывала весь Мексиканский залив; на ней были отмечены все дороги, реки и поселения вокруг столицы Теночтитлан. Эта карта была составлена по результатам обширного географического и исторического исследования, записанного на науатле в виде ряда пиктографических кодексов. Эта ацтекская картографическая традиция стала важным источником сведений для «географических отчетов», посланных в Совет по делам Индий. Из 69 карт, полученных Веласко из Новой Испании, 45 были нарисованы индейскими художниками. В этом не было ничего удивительного, ведь большинство испанских губернаторов никогда не выезжали далеко за пределы своих территорий. Веласко знал об этом, поэтому в прилагаемых к опросным листам инструкциям прямо указал: если губернатор не может ответить на вопросы сам, он должен «поручить это умным людям, осведомленным в этих делах». Чаще всего такими людьми были ацтекские старейшины⁷⁵.

Таким образом, процесс картографирования Северной и Южной Америки был очень похож на исследование Саагуном природного мира свежеоткрытых континентов. Испанский губернатор договаривался о встрече с группой старейшин из местного племени. Он вручал им опросные листы Веласко (тем, кто не знал испанского, губернатор задавал вопросы через переводчика на науатль) и записывал их ответы. Потом старейшины вызывали «местного художника», чтобы тот нарисовал (или, как часто случалось, просто скопировал из существующего ацтекского кодекса) карту. Как и иллюстрации к трудам по естественной истории и медицине, эти карты нередко включали традиционные ацтекские символы и глифы. Так, в 1582 г. Веласко получил великолепную карту региона, известного как Минас-де-Сумпанго. На первый взгляд, она мало чем отличалась от европейских карт того времени. Но достаточно присмотреться, чтобы различить пиктографические надписи. В верхней части карты нарисованы серии глифов, которые передают названия поселений на науатле. Между поселениями пролегают цепочки маленьких следов – традиционный ацтекский символ для обозначения границ⁷⁶.

Другие карты, полученные Веласко, составлены по аналогичной схеме. Карта региона Мискиауала, изображенная индейским художником на шкуре животного, также включает серию глифов. По краю карты расположены пиктограммы, обозначающие названия близлежащих поселений. Через весь регион протекает полноводная река, а на западе находится большая возвышенность, также подписанная глифом. Индейский картограф постарался дать наглядные ответы на некоторые вопросы Веласко, касающиеся естественной истории, и покрыл возвышенность пиктограммами кактусов и животных. Понимая, что у Веласко могут возникнуть трудности с интерпретацией глифов на науатле, испанский миссионер дополнил карту примечаниями – например, «Это холм Мискиауала, где обитает множество львов, змей, оленей, зайцев и кроликов». Эта карта, одна из немногих, изображает и представителей коренного народа. В самом центре, рядом с главной церковью Мискиауала, нарисован ацтекский старейшина в венце из перьев, восседающий на троне. Это изображение напоминало о двойственном положении, в котором находились испанцы. С одной стороны, испанцам нужно было картографировать Америку, чтобы можно было успешнее претендовать на новые территории и управлять своими колониальными владениями. С другой стороны, это было невозможно сделать без помощи тех самых людей, которых испанцы хотели покорить и вытеснить с их земель⁷⁷.

Рис. 5. Ацтекская карта региона Мискиауала (Новая Испания), отправленная в Совет по делам Индий как часть «Географического отчета», ок. 1579 г.

V. Заключение

«Чем дальше странствуешь, тем больше познаешь», – написал Христофор Колумб вскоре после возвращения из третьей экспедиции в Новый Свет в 1500 г. Он был прав. С начала XVI в. те, кто путешествовал за океан или жил за океаном – конкистадоры и миссионеры, коренные американцы и метисы, – стали движущей силой преобразования многих наук. В этой главе мы приоткрыли важнейшее значение мировой истории для понимания истории современной науки. Мы увидели, что для понимания подлинных причин и сути научной революции необходимо изучить взаимодействие между Европой и остальным миром, начиная с открытия Америки в 1492 г. Развитие естественной истории, медицины и географии было тесно связано с политическими и коммерческими интересами Испанской империи в Америке. Карты нужны были для того, чтобы застолбить за собой территории; одновременно исследователи разыскивали ценные растения и минералы. Усилия по завоеванию и колонизации Америки привели к перевороту не только в знаниях человечества, но и в самих принципах получения этих знаний⁷⁸.

До XVI в. европейские ученые черпали знания в основном из древнегреческих и древнеримских текстов. Естественную историю изучали по Плинию, географию – по Птолемею. Но с началом колонизации Америки появилось новое поколение мыслителей, которые положились на опыт как на основной источник научных знаний. Они проводили эксперименты, собирали образцы, устраивали географические опросы. Сегодня этот научный метод кажется очевидным, но для того времени он был новаторским. Сосредоточенность на опыте отчасти стала реакцией на то, что древние авторитеты ничего не знали о существовании Америки. Плиний никогда не видел картофеля, а Птолемей считал, что Атлантический океан простирается до самой Азии. Сегодня мы по-прежнему говорим об «открытиях» ученых и научном «поиске». Истоки этой метафоры – в XVI в., когда научные и географические открытия были неразрывно связаны. Но научная революция произошла не только вследствие появления («открытия») новых фактов, противоречащих древним текстам. Не в меньшей мере она была результатом соприкосновения различных культур⁷⁹.

Сегодня часто забывают о том, что коренные народы Америки тоже обладали развитой научной культурой. Европейцы были впечатлены знаниями ацтеков и инков. Опираясь на эти знания, европейские исследователи и миссионеры, а также сами представители коренных народов написали много новых научных трудов по естественной истории, медицине и географии. Что любопытно, в европейской науке сложилась в некотором роде парадоксальная ситуация: многие ученые все чаще отвергали древние источники и «поправляли» Плиния и Птолемея, руководствуясь результатами непосредственного опыта. Но в действительности порой древние тексты просто заменяли на новые. Миссионеры, такие как Бернардино де Саагун, разыскивали ацтекские кодексы и переводили их с науатля на латынь и испанский. Эти кодексы, в большом количестве уничтоженные в XVI в. миссионерами-католиками, которые видели в них угрозу христианскому учению, легли в основу некоторых важнейших научных сочинений раннего Нового времени, написанных в Европе между началом XVI и началом XVIII вв.

Но не только Америка открыла перед европейцами новые горизонты научного мышления. В 1497 г., всего через пять лет после первой экспедиции Колумба, португальский мореплаватель Васко да Гама впервые обогнул мыс Доброй Надежды и достиг Индийского океана. Тем самым он положил начало новой эре контактов между Европой и Азией, оказавших столь же глубокое влияние на развитие науки, как и встреча Старого и Нового Света. Важно помнить, что в ту эпоху не только европейцы соприкасались с новыми культурами. Как будет рассказано в следующих главах, ученые и мыслители из Азии и Африки также путешествовали по миру и обменивались идеями. С расширением религиозного взаимодействия и торговых сетей в XV и XVI в. научная революция вскоре превратилась в глобальное движение.

Глава 2
Небеса и земля

Стоя на крыше обсерватории, Улугбек смотрел в звездное небо. Каждую ночь молодой правитель приходил сюда, на окраину Самарканда, расположенного на территории современного Узбекистана, чтобы вести астрономические наблюдения. Самаркандская обсерватория была одним из ведущих центров исламской науки, оказавшим глубочайшее влияние на развитие астрономии и математики в христианской Европе. Построенная около 1420 г. на холме с видом на город, она была идеальным местом для наблюдения за созвездиями и обнаружения комет. Как и многие европейские, азиатские и африканские правители XV в., Улугбек доверял астрологии. Неблагоприятное расположение звезд, например слишком низкое положение Рака на небосводе, могло предвещать великое бедствие – чуму или неурожай. Сегодня астрология считается лженаукой, но на заре современной эпохи она была важным аспектом религиозной и политической жизни. Правители руководствовались астрологическими предсказаниями в принятии важных политических решений – когда начать войну или с кем заключить союз, а в большинстве мировых религий ключевые события, будь то Пасха или Рамадан, связывались с астрономическими явлениями.

На протяжении более четверти века, с 1420 г. по 1447 г., астрономы Самарканда планомерно занимались скрупулезными наблюдениями, измерениями и предсказанием движения звезд и планет. Главное здание Самаркандской обсерватории представляло собой большое цилиндрическое сооружение из трех этажей. Снаружи оно было облицовано блестящей бирюзовой плиткой, образующей геометрические узоры, типичные для исламской архитектуры того времени. В центре обсерватории располагался огромный секстант Фахри высотой более 40 м: это был один из самых точных научных инструментов начала–середины XV в. Верхняя часть его дуги была построена из кирпича и известняка, а нижняя находилась в глубокой траншее, вырубленной в скале. Секстант Фахри использовался для измерения точного положения звезд и планет на небосводе. Теперь при посещении обсерватории Улугбека можно увидеть только его нижнюю часть. От сооружения сохранилось всего несколько метров, но и этого достаточно, чтобы оценить его грандиозный масштаб. Секстант Фахри уходит глубоко в землю, опираясь прямо на скальную породу⁸⁰.

Рис. 6. Секстант Фахри, построенный в 1420 г. в Самарканде, на территории современного Узбекистана

Улугбек родился в 1394 г. и был внуком Тамерлана, основателя империя Тимуридов. В XIV в. Тамерлан завоевал большую часть Центральной Азии, стремясь объединить регион под властью одного исламского правителя. В детстве Улугбек сопровождал деда в военных походах и именно тогда увлекся астрономией. Во время одного из таких походов он посетил руины знаменитой Марагинской обсерватории (от города Марага, или Мераге, расположенного на северо-западе современного Ирана), которая была построена в XIII в. Вдохновившись ее огромным каменным квадрантом (еще одним астрономическим инструментом для измерения высоты небесных светил), Улугбек решил построить такую же обсерваторию в Самарканде. Это стало частью обширной программы строительства и развития, начатой молодым правителем после прихода к власти. От учебных заведений до общественных бань, от мечетей до декоративных садов, Улугбек превратил Самарканд в оживленный культурный центр в самом сердце Великого шелкового пути – длинного торгового маршрута из Африки через Европу и Центральную Азию до самого Китая⁸¹.

Для Улугбека астрономическая обсерватория была в равной степени местом научных исследований и религиозного служения. В исламском мире наука и вера всегда шли рука об руку. Ислам полагается на точную астрономическую информацию (от расчета времени пяти ежедневных молитв до определения начала и конца Рамадана), возможно, больше, чем любая другая религия в мире. Именно поэтому в большинстве крупных мечетей имелись свои хронометристы, а при большинстве мусульманских дворов состояли астрономы. В наши дни мы разделяем астрономов (тех, кто исследует движение небесных тел) и астрологов (тех, кто пытается предсказать будущее на основе движения небесных тел), но в эпоху раннего Нового времени эти две роли совпадали. Придворный астроном также выполнял обязанности астролога (строго говоря, арабское слово мунаджим означает и ученого-звездочета, и гадателя по звездам), составляя гороскопы и передавая подсказки небес религиозному и политическому руководству. Построив Самаркандскую обсерваторию, Улугбек сделал то, что считал своим религиозным долгом. Стремление к знаниям есть долг каждого истинного мусульманина, говорил он, цитируя слова пророка Мухаммеда⁸².

Покровительство наукам, особенно астрономии, было давней традицией мусульманских правителей, восходившей еще к Средним векам. В IX в. в Багдаде правитель Аббасидского халифата основал Дом мудрости, или Байт аль-Хикма, – исламскую академию, которая собрала множество выдающихся мыслителей, внесших важный вклад в различные области науки, от математики до химии. В Багдаде создали алгебру и открыли законы оптики. Многие научные термины, используемые и сегодня (алхимия, алгоритм и др.), происходят из арабского языка или названы в честь мусульманских ученых. Недаром историки науки часто называют период с X по XIV в. золотым веком ислама⁸³.

Но с концепцией золотого века ислама есть одна серьезная проблема. Она основана на ложном представлении, будто исламская наука – вместе с исламской цивилизацией в целом – сразу же по окончании Средневековья вступила в период упадка. Это представление исключает мусульманский мир из истории научной революции, разворачивавшейся между XV и XVII вв. Однако, как уже было сказано во введении, концепция золотого века ислама была придумана в XIX в., чтобы оправдать экспансию европейских империй на Ближний Восток. Позже, в период холодной войны, ее подхватили историки науки из Западной Европы и США, а также постколониальные националисты: они пытались доказать, что достижения исламской науки – дело далекого прошлого. Действительно, исламские ученые сыграли ключевую роль в развитии науки именно в Средние века, однако они не вымерли в одночасье в XIV в. Улугбек и его обсерватория – важное напоминание об этом. Улугбек продолжил традицию покровительства наукам, заложенную предыдущими поколениями мусульманских правителей за несколько веков до него, и передал ее дальше – далеко за пределы золотого века ислама, с которым обычно связывается исламская наука⁸⁴.

В отличие от многих восточных шахов, эмиров и султанов, которые просто выступали в роли покровителей, Улугбек и сам был блестящим математиком и астрономом. В документах того времени его называют «сахибом обсерватории»: арабское слово сахиб имеет двойной смысл – «начальник» и «соратник», и, следовательно, правитель Самарканда играл активную роль в руководстве программой астрономических работ. Согласно указаниям Улугбека, за Солнцем и Луной следовало наблюдать ежедневно, за Меркурием – каждые пять дней, а за прочими планетами – каждые 10 дней. Нам также известно, что Улугбек внимательно изучал труды астрономов прошлого: до нас дошел принадлежавший Улугбеку экземпляр средневекового арабского каталога звездного неба «Книга неподвижных звезд» (964) с заметками по-персидски на полях. Современники высоко оценивали и его математические способности. Один астроном описал случай, когда Улугбек «вычислил долготу положения Солнца с точностью до двух угловых минут путем мысленного расчета во время езды верхом». Ученые со всей Центральной Азии съезжались в Самарканд, чтобы заниматься наукой под патронажем этого великого «царя и астронома»⁸⁵.

Одним из бриллиантов в этой сокровищнице умов был Али аль-Кушчи. Он родился в 1403 г. в Самарканде в семье сокольничего Улугбека, вырос в комфортных условиях при дворе и был принят в одно из новых учебных заведений, основанных правителем Самарканда. Обладая пытливым умом, юноша в совершенстве овладел астролябией – классическим инструментом для астрономических наблюдений и некоторых математических вычислений, – а также изучил ряд персидских рукописей, посвященных законам движения планет. Вскоре аль-Кушчи решил применить полученные знания на практике. Он пересек пустыню и добрался до Оманского залива, где исследовал связь Луны с приливами и отливами. По итогам этой экспедиции он написал свою первую научную работу – короткий манускрипт, посвященный фазам Луны. В те времена любой астроном, открывший более точный способ предсказывать движение Луны, мог рассчитывать на благорасположение правителей – в частности, потому что в исламе используется лунный календарь, основанный на смене лунных фаз. Узнав о работе Али Кушчи, Улугбек был впечатлен и тут же предложил ему вернуться в Самарканд, чтобы присоединиться к работе в обсерватории. Али Кушчи согласился и внес важный вклад в подготовку одного из самых выдающихся и значимых трудов в истории астрономии – «Гурганского зиджа», также известного как «Зидж Улугбека» (ок. 1437)⁸⁶.

Написанный на персидском языке, «Зидж Улугбека» представлял собой каталог самых точных астрономических измерений (их точность и полнота оставались непревзойденными на протяжении следующих 150 лет). Значительная часть работы была выполнена Али Кушчи. Улугбек лично участвовал в астрономических наблюдениях, бегая вверх-вниз по лестнице в центре обсерватории и отслеживая движение звезд и планет по шкале секстанта Фахри. Окончательный каталог, результат более чем 15-летних ежедневных наблюдений, включал сведения о 1018 звездах и об орбитах пяти известных планет (Меркурия, Венеры, Марса, Юпитера и Сатурна). Помимо этого, в «Зидже Улугбека» приводится длина солнечного года, рассчитанная самаркандскими астрономами, – ключевая величина для составления годового календаря: 365 дней, 6 часов, 10 минут и 8 секунд. Это всего на 25 секунд расходится со значением, которое было определено современными астрономами более 500 лет спустя⁸⁷.

Если его дед Тамерлан стремился объединить исламский мир посредством завоеваний, то Улугбек сделал это при помощи науки. Его астрономические таблицы определяли повседневную жизнь мусульман по всей империи Тимуридов. Всюду, от Багдада до Бухары, по таблицам Улугбека рассчитывалось время молитв и важнейших религиозных событий. Они также помогали астрономам указывать точное направление на Мекку – это один из важнейших аспектов выполнения мусульманских обрядов. Посредством астрономии Улугбек надеялся охватить все народы Средней Азии, чтобы добиться религиозного и политического единения. Вскоре «Зидж Улугбека» распространился и за пределы империи Тимуридов – на восток и на запад вдоль Шелкового пути. В Египте мамлюкский султан велел сделать список с таблиц. Затем местные астрономы перевели этот труд с персидского на арабский и пересчитали многие координаты относительно Каира. Позже астрономические таблицы Улугбека достигли Константинополя и Дели, способствовав таким образом стандартизации религиозной практики по всему исламскому миру⁸⁸.

Но, несмотря на все усилия Улугбека, вскоре единство империи Тимуридов начало рушиться. Кто знает, быть может, это было предначертано звездами? После смерти отца Улугбека в 1447 г. страну охватили распри. Улугбеку пришлось воевать со своими дядьями и двоюродными братьями, каждый из которых претендовал на престол. Даже его собственные дети обратились против него. Старший сын Улугбека Абд аль-Латиф попал под влияние религиозных фанатиков, которые разжигали его ревность, убеждая его, что с ним обошлись несправедливо, поэтому он должен занять престол силой. Преисполненный обиды и злобы, Абд аль-Латиф приказал убить собственного отца. 27 октября 1449 г. заговорщики догнали Улугбека, великого среднеазиатского астронома, неподалеку от Самарканда, стащили его с лошади и убили⁸⁹.

Гибель Улугбека положила конец Самаркандской астрономической школе, но фундаментальная трансформация представлений о том, как устроено небо, только начиналась. Как уже говорилось в предыдущей главе, научная революция развивалась как продукт глобального культурного обмена. Далее мы продолжим подкреплять эту идею фактами, двигаясь все дальше на восток. Мы проследим, как связи между Европой, Азией и Африкой c середины XVI до начала XVIII в. способствовали развитию астрономии и математики. Эта эпоха ознаменовалась значительным расширением религиозных и торговых связей, а также усилением культурного взаимодействия, что привело к знакомству разных людей и народов с широким кругом новых научных идей. Караваны, ходившие по Шелковому пути, и миссионеры, пересекавшие Индийский океан, возвращались домой с копиями арабских рукописей, китайских каталогов звездного неба и индийских астрономических таблиц.

Примерно в то же время, когда Улугбек строил свою обсерваторию, Европа вступила в эпоху Ренессанса. Это был период бурного прогресса в науках и искусствах, длившийся с XV по XVII в.³ В эпоху Ренессанса (или – дословно – Возрождения) европейские мыслители и ученые начали по-новому интерпретировать древнегреческих и древнеримских авторов. Такие астрономы, как прославленный Николай Коперник (он впервые предположил, что Солнце находится в центре Вселенной), в конечном счете отвергли мудрость древних, предложив радикально новые теории движения планет.

Именно эта версия лежит в основе традиционной истории науки. Но, как уже было сказано в предыдущих разделах, научную революцию в Европе невозможно объяснить в отрыве от того, что происходило в других частях света. Коперник опирался на идеи из арабских и персидских рукописей, завезенных в Европу из Самарканда и Константинополя. Тогда же китайские, индийские и африканские астрономы объединяли собственные идеи с идеями, доходившими до них из Европы и исламского мира. Можно увидеть поразительное сходство в трудах ученых из Европы, Африки и Азии: сплав нового со старым, а также взаимопроникновение культур. Это было мировое Возрождение – от Рима до Пекина. Идеи путешествовали через океаны и по Шелковому пути, а европейские, азиатские и африканские империи стали свидетелями фундаментальной трансформации науки. Чтобы понять историю астрономии и математики в период научной революции, нам нужно начинать не с традиционного рассказа о Копернике – европейском мыслителе, а с рассказа об ученых исламского мира, чьи идеи послужили вдохновением для европейцев⁹⁰.

I. Перевод древних текстов

Европейские астрономы долгое время полагались на арабские источники. Не стоит забывать, что мусульманские ученые первыми проявили серьезный интерес к древнегреческой науке, которая позже легла в основу большей части учебных программ средневековых европейских университетов. В IX в. в Багдаде группа мусульманских ученых впервые перевела труды Клавдия Птолемея с древнегреческого на арабский. «Альмагест» Птолемея, написанный в Египте во II в. н. э., оказал огромное влияние на развитие средневековой науки как в Европе, так и в исламском мире. Птолемей описал классическую геоцентрическую модель Вселенной – с Землей в центре мироздания. Астрономия Птолемея, следует отметить, не была лишена недостатков. Первый и главный из них – ее сложность, во многом проистекавшая из приверженности Птолемея аристотелевской философии космоса. В своей «Физике» (IV в. до н. э.) Аристотель описал фундаментальные различия между Землей и небесами. Небеса были совершенными, неизменными и вечными. Поэтому Солнце, звезды и планеты вращались вокруг Земли с постоянной скоростью по идеальным окружностям. В отличие от них Земля была «тленным миром». Поэтому движение на Земле было прерывистым и линейным: здесь тела могли двигаться по прямой, менять свою скорость и останавливаться⁹¹.

Но уже Птолемей знал, что планеты не движутся по идеальным круговым орбитам. В течение года они то удаляются от Земли, то приближаются к ней. Кроме того, их движение то ускоряется, то замедляется – по крайней мере, так кажется наблюдателю на неподвижной Земле. (Сегодня мы знаем: это происходит потому, что планеты вращаются вокруг Солнца, причем по эллиптическим, а не круговым орбитам.) Чтобы объяснить эти особенности, Птолемею пришлось прибегнуть к всевозможным математическим уловкам. Во-первых, он заявил, что планеты вращаются по эксцентрику – окружности, центр которой слегка смещен относительно Земли. Во-вторых, он ввел понятие эпицикла (что буквально означает «над кругом»). Согласно концепции Птолемея, планеты совершают своего рода двойное вращение: каждая планета равномерно движется по малому кругу – эпициклу, центр которого, в свою очередь, движется по большому кругу. В-третьих, Птолемею понадобилась воображаемая точка – эквант: из этой точки, также не совпадающей с Землей, движение планеты выглядит равномерным. Все это позволило Птолемею сконструировать (пусть и прибегнув к изрядной умственной гимнастике) понятную модель движения планет и при этом не отступить от аристотелевского утверждения, что все небесные тела вращаются по идеальным кругам с постоянной скоростью⁹².

Арабские ученые прекрасно знали о недостатках этой модели. Ибн аль-Хайсам, астроном, живший в XI в. в Каире, написал труд «Сомнения по поводу Птолемея» (1028), где подверг его выкладки убийственной критике. Аль-Хайсам не попался на удочку александрийского ученого и заявил, что введение всех этих ухищрений, таких как эквант и эксцентрик, – издевательство над самим представлением об идеальном равномерном круговом движении. Очевидно, рассуждал аль-Хайсам, что планеты не движутся по идеальным кругам, а предложенная Птолемеем схема не может существовать. Этот труд положил начало новой традиции в исламском мире, которая позже достигла и христианской Европы: переводчики древнегреческих текстов сопровождали их своими комментариями, в том числе критическими. Одним из самых влиятельных комментаторов был Насир ад-Дин ат-Туси, родившийся в 1201 г. Ат-Туси основал Марагинскую обсерваторию на северо-западе Персии (в то время Персия была частью Монгольской империи). Именно ее руины полтора столетия спустя посетил юный Улугбек, что вдохновило его на создание обсерватории в Самарканде. В Мараге ат-Туси вел ежедневные наблюдения за небом и занимался составлением астрономических таблиц – мы уже знаем, что на Востоке их называли зиджи. Он также имел доступ к большому количеству древнегреческих и арабских рукописей, особенно после того, как в 1258 г. монголы разорили Багдад⁹³.

Рис. 7. Рукопись перевода «Альмагеста» Клавдия Птолемея на арабский язык; копия сделана в Испании в 1381 г. На рисунке изображена модель Вселенной Птолемея с Землей в центре, с иллюстрацией эксцентрика и эпицикла

Ат-Туси сразу же увидел недостатки в системе Птолемея. В своих «Размышлениях об астрономии» (1261) он, вслед за аль-Хайсамом, указал на противоречия между птолемеевской моделью Вселенной и аристотелевской физикой. Но ат-Туси пошел гораздо дальше: он не просто критиковал Птолемея, а предложил решение. Для этого он изобрел геометрический инструмент, известный как «пара Туси». «Пара Туси» представляла собой комбинацию двух кругов: один круг вращался внутри другого, диаметром ровно вдвое больше. Согласно ат-Туси, это движение почти идеально моделировало характерное приближение и отдаление планет от Земли, причем без необходимости в птолемеевских ухищрениях, таких как эпицикл или эквант. «Пара Туси» также предполагала, что строго разграничивать линейное и круговое движение, как это делал Аристотель, не имеет смысла. Если взять точку на малом круге и проследить за ее движением, то будет казаться, что она перемещается вверх-вниз по прямой. Другими словами, ат-Туси показал, что комбинация двух вращающихся кругов может создавать линейное движение. Впоследствии, как мы увидим, «пара Туси» оказала важное влияние на развитие новых астрономических идей в Европе⁹⁴.

К XII в. большая часть древнегреческих научных текстов, от математических трудов Пифагора до философских трактатов Платона, была переведена на арабский язык. Именно через эти арабские переводы, а также комментарии таких мыслителей, как аль-Хайсам и ат-Туси, ученые средневековой Европы впервые познакомились с древними источниками. Итальянец Герард Кремонский, живший в Толедо, в 1175 г. завершил перевод на латынь «Великого построения» Птолемея. Он скомпоновал текст из фрагментов, содержавшихся в арабских манускриптах, которые были собраны на территории мусульманской Испании. Герард даже сохранил его арабское название «Альмагест» (оно происходит от искаженного более позднего греческого названия книги Птолемея).

Вскоре последовали латинские переводы и других древнегреческих текстов; все они были выполнены на основе средневековых арабских рукописей. К началу XV в. европейские астрономы привыкли опираться на арабские источники, обычно переведенные на латынь. Многие считали, что древнегреческие оригиналы утеряны навсегда. Как оказалось, нет⁹⁵.

Рис. 8. Схемы из манускрипта «Размышления об астрономии» Насира ад-Дина ат-Туси (1261), иллюстрирующие «пару Туси»

II. Исламская наука в ренессансной Европе

Жители Константинополя готовились к худшему. Вот уже почти два месяца столица Византийской империи находилась в осаде. После краха империи Тимуридов в Центральной и Западной Азии зародилась новая могущественная сила – османы. Султан Мехмед II осадил город, обстреливая его с галер со стороны Босфора и разрушая пушечными ядрами крепостные стены. 29 мая 1453 г. город пал. Многие христиане бежали; главный православный храм, собор Святой Софии, был превращен в мечеть. Так началась более чем 400-летняя история Османской империи, распростершей свои земли от Константинополя до Каира. Это также ознаменовало собой возобновление тесных контактов Европы с исламским миром, что стало одним из двигателей научной революции.

Итак, в мае 1453 г. Константинополь лежал в руинах, в воздухе пахло гарью после нескольких недель шквального пушечного огня. Когда османские войска принялись грабить город, многие византийские христиане решили, что безопаснее будет бежать. Большинство из них пересекли Адриатическое море и поселились в Венеции и Падуе, итальянских городах-государствах. С собой они привезли настоящие сокровища – книги и рукописи, которые веками хранились взаперти в византийских церковных хранилищах. Среди них были и древнегреческие копии трудов Аристотеля и Птолемея. Если раньше мало кто из европейцев имел доступ к этим работам, то теперь многие начали задаваться вопросом, насколько целесообразно полагаться на арабские переводы, которые зачастую подвергались значительному редактированию. К тому же многократный перевод с языка на язык мог привести к появлению ошибок. Не лучше ли вернуться к оригиналам? Эта идея легла в основу гуманизма – интеллектуального движения времен Ренессанса. Гуманисты считали, что единственный способ возродить европейскую цивилизацию – вернуться к античному прошлому; вскоре эта идея распространилась и на науки. В 1456 г. византиец Георгий Трапезундский, родившийся на Крите, завершил новый перевод на латынь «Альмагеста» Птолемея – непосредственно с древнегреческих рукописей, минуя арабские переводы⁹⁶.

Европейское Возрождение, однако, было не просто отказом от знаний, пришедших из исламского мира. То была эпоха столкновения множества традиций. Наряду с византийскими беженцами итальянские города-государства наводнили посланники из Османской империи, желавшие наладить торговые связи или заключить военные союзы. В свою очередь, европейцы отправляли на Восток многочисленные торговые и дипломатические миссии. Венецианских торговцев и ватиканских дипломатов можно было встретить на улицах Дамаска и Константинополя. Вследствие этого взаимодействия в Европу попадали новые арабские манускрипты, а также византийские переводы исламских научных текстов. Сегодня многие из наиболее ценных собраний арабских и византийских рукописей хранятся в библиотеках Венеции и Ватикана. Именно благодаря объединению источников знаний с Востока и Запада астрономы эпохи Возрождения изменили наши представления об устройстве неба⁹⁷.

Иоганн Мюллер фон Кёнигсберг, более известный под именем Региомонтан (латинизированное название его родного города Кёнигсберг-ин-Байерн), был своего рода вундеркиндом. В 1448 г. в возрасте всего 12 лет он поступил в Лейпцигский университет. Но курс математики показался ему слишком легким, и в 1450 г. Региомонтан перебрался в Венский университет – в те времена одно из ведущих учебных заведений Европы. В свободное от учебы время молодой математик и астроном занялся составлением альманахов (так тогда назывались календари с астрономическими и астрологическими таблицами), а также гороскопов для состоятельных покровителей. В Вене же он познакомился со знаменитым Георгом фон Пурбахом, который стал его наставником. Пурбах был типичным «человеком Возрождения»: он читал лекции буквально по всем дисциплинам, от римской поэзии до физики Аристотеля. Пурбах и Региомонтан совместно провели масштабную ревизию астрономических знаний, начав с «Альмагеста» Птолемея⁹⁸.

Их покровителем выступил высокопоставленный ученый грек Виссарион Никейский, бежавший из Константинополя после османского завоевания. Он родился в Трапезунде и прибыл в Вену в 1460 г., чтобы испросить аудиенции у императора Священной Римской империи Фридриха III и заручиться его поддержкой: незадолго до того папа Пий II объявил новый крестовый поход против османов. В Вене Виссарион познакомился с Пурбахом, придворным астрономом, а также прочитал сделанный Георгием Трапезундским новый перевод «Альмагеста» Птолемея, поскольку живо интересовался науками и, в частности, астрономией. Перевод ему не понравился. Пурбах был того же мнения. При ближайшем рассмотрении оказалось, что переводчик допустил множество ошибок и не сумел точно перевести с древнегреческого. Поэтому Виссарион предложил Пурбаху выполнить новый перевод «Альмагеста», пообещав ему неограниченный доступ ко всем поступающим из Константинополя рукописям как на греческом, так и на арабском языках. Упустить такую возможность было нельзя, и Пурбах согласился⁹⁹.

В 1461 г., спустя всего год, Пурбах тяжело заболел. К тому времени он успел сделать не больше половины нового перевода. Тревожась, что все его усилия пойдут прахом, Пурбах взял со своего молодого ученика обещание довести дело до конца. Региомонтан сдержал слово. Следующие 10 лет он путешествовал по Италии и изучал все рукописи, какие только смог найти. Конечным результатом его труда стала «Эпитома Альмагеста Птолемея» (1496), опубликованная уже после его смерти, – самая передовая книга по астрономии за много десятилетий, квинтэссенция астрономических знаний того времени. Однако «Эпитома» была не просто переводом: Региомонтан объединил знания из всех доступных ему источников – древнегреческих, арабских и латинских – и в итоге создал значительно усовершенствованную версию астрономической системы Птолемея. Да, Земля по-прежнему находилась в центре мироздания, но Региомонтану удалось решить ряд технических проблем, которые веками ставили в тупик европейских астрономов¹⁰⁰.

Одно из главных нововведений Региомонтан позаимствовал напрямую у Али Кушчи, ведущего астронома Самаркандской обсерватории. После смерти Улугбека в 1449 г. Али Кушчи покинул империю Тимуридов. Много лет он скитался по Центральной Азии в поисках нового покровителя и в 1471 г. прибыл в недавно завоеванный османами Константинополь. Султан Мехмед II был наслышан о великом самаркандском астрономе, поэтому призвал его к себе и взял на службу, предложив преподавать математику в одном из новых медресе (мусульманских учебных заведений), созданных в городе. Так, через османский Константинополь, работы Али Кушчи попали к европейским астрономам. Для «Эпитомы Альмагеста» Региомонтан скопировал схему из сочинения Али Кушчи, написанного еще в Самарканде, в 1420-х гг. Эта схема, представлявшая собой сложный набор кругов, доказывала, что без эпициклов Птолемея вполне можно было обойтись. Все, что необходимо, утверждал Али Кушчи, – это эксцентрик. Иными словами, движение всех планет можно было смоделировать, всего лишь представив, что центр их орбит находится в точке, отличной от Земли. Разумеется, ни он, ни Региомонтан не зашли так далеко, чтобы предположить, что на самом деле эта точка – Солнце. Но, отказавшись от птолемеевской концепции эпицикла, Али Кушчи открыл путь к гораздо более радикальной трансформации представлений о структуре космоса¹⁰¹.

Николай Коперник родился в Польше в 1473 г. Семья избрала для него карьеру католического священника, и в 1497 г. он отправился в Болонский университет изучать каноническое право. Но вскоре Коперник обнаружил, что ренессансная Италия может предложить куда больше. В Болонье он начал посещать лекции, которые читал Доменико Мария Новара, астроном и астролог, учившийся у Региомонтана. Присоединившись к растущей когорте критиков Птолемея, Новара утверждал, что можно обнаружить небольшое изменение направления земной оси. По его словам, это и объясняло, почему вид звездного неба постепенно меняется (смещение точек весеннего и осеннего равноденствий получило название «предварение равноденствий»). Эта идея противоречила классическому учению Птолемея, который утверждал, что Земля абсолютно неподвижна. Благодаря Новаре Коперник познакомился с «Эпитомой Альмагеста» Региомонтана и приобрел ее копию. Так он загорелся страстью к астрономии. Следующие несколько лет молодой ученый путешествовал по Италии, некоторое время учился в Падуе, где Региомонтан когда-то читал лекции по персидской астрономии, а в 1503 г. наконец-то получил ученую степень по богословию. Он вернулся в Польшу и поселился во Фромборке, где стал каноником городского собора. Именно здесь Коперник разработал одну из самых знаменитых теорий в истории науки¹⁰².

В своем революционном труде «О вращениях небесных сфер» (1543), написанном на латыни, Коперник представил гелиоцентрическую модель Вселенной, поместив в центр мироздания не Землю, а Солнце. Эта идея казалась по меньшей мере спорной: она бросила вызов не только религиозным, но и научным представлениям о небе. Коперник свел воедино все доступные астрономические знания и довел до логического завершения дебаты по поводу птолемеевой системы, длившиеся вот уже несколько веков. Философские идеи он позаимствовал из персидских манускриптов, астрономические таблицы – из работ ученых мусульманской Испании, а модели движения планет – у египетских математиков. В этом отношении его труд «О вращениях небесных сфер» представлял собой прекрасный образец ренессансного синтеза европейской и исламской науки. Коперник начал с привычной критики: астрономия Птолемея непоследовательна, она разрушает аристотелевский идеал равномерного кругового движения и требует слишком много математических уловок, непонятно зачем усложняющих систему.

Как мы уже видели, эти идеи витали в исламском мире еще в IX в. и постепенно проникали в европейскую астрономию. В своем труде Коперник цитировал по меньшей мере пятерых исламских авторов, критиковавших Птолемея: среди них были Сабит ибн Курра, сирийский математик IX в., и Нур ад-Дин аль-Битруджи, астроном из мусульманской Испании, живший в XIII в. Сам Коперник не умел читать по-арабски, но ему это и не требовалось – в Европе XVI в. были широко доступны латинские и греческие переводы важнейших трудов арабских астрономов. Кроме того, во время обучения в Италии Коперник имел возможность узнать об идеях исламских астрономов от читавших по-арабски коллег – например, от Андреа Альпаго из Падуанского университета, который более 10 лет прожил в Дамаске¹⁰³.

Далее Коперник утверждал, что модель Птолемея не соответствует реальному движению планет. В подтверждение этого аргумента Коперник приводил не столько собственноручно составленные астрономические таблицы, сколько уже готовые: большая часть его работы была основана на «Альфонсовых таблицах» – сборнике ранних исламских астрономических таблиц, составленном по поручению кастильского короля Альфонсо X в 1250-х гг. Этот сборник был ярким примером культурного обмена: несколько еврейских математиков сопоставили и уточнили более ранние арабские таблицы, а затем перевели их на испанский и латынь. В заключение Коперник предположил, что все эти фундаментальные проблемы можно разрешить, если представить себе, что в центре Вселенной находится Солнце. К такому выводу его подтолкнула именно «Эпитома Альмагеста»: как мы помним, Региомонтан, опираясь на идеи Али Кушчи, показал, что центр всех планетарных орбит находится в точке вне Земли. Коперник сделал последний шаг, заявив, что этой точкой на самом деле является Солнце. Он представлял это как картину совершенного божественного порядка: «…именно так Солнце, как бы восседая на царском троне, правит обходящей вокруг него семьей планет»¹⁰⁴.

Но для доказательства этой смелой идеи требовалось еще много работы. Недостаточно было просто разместить Солнце в центре – нужна была точная модель Вселенной. Поначалу Коперник, как Аристотель и Птолемей, придерживался убеждения, будто небесные тела движутся по идеальным кругам. Но колебательные движения, даже с Солнцем в центре, оставались необъяснимыми. Чтобы решить эту проблему, Коперник обратился к работе уже известного нам исламского астронома Насира ад-Дина ат-Туси. В труде «О вращениях небесных сфер» приведена схема, почти идентичная той, что содержится в арабских рукописях самого ат-Туси. Сходство разительное – для обозначения многих элементов Коперник даже выбрал латинские эквиваленты арабских букв. Скорее всего, Коперник познакомился с идеями ат-Туси в греческом переводе, сделанном в Византии. Копии таких рукописей, привезенных из Константинополя после его завоевания османами, в то время можно было легко найти в итальянских библиотеках. На схеме в книге «О вращениях небесных сфер» изображена «пара Туси» в действии. Коперник использовал «пару Туси» для решения той же проблемы, что и ее создатель: это был способ получить колебательное движение без отказа от равномерного кругового движения. Но Коперник пошел еще дальше: «пара Туси» помогла ему смоделировать движение планет не вокруг Земли, а вокруг Солнца. Так математический инструмент, изобретенный в Персии в XIII в., помог в создании самого важного научного труда в истории европейской астрономии. Без него Коперник попросту не сумел бы поместить Солнце в центр Вселенной¹⁰⁵.

Рис. 9. Схема, изображающая «пару Туси», из труда Николая Коперника «О вращениях небесных сфер» (1543)

Публикация работы Коперника «О вращениях небесных сфер» в 1543 г. долгое время считалась отправной точкой научной революции. Намного реже указывается, что в действительности Коперник опирался на гораздо более давнюю исламскую традицию. Ранее мы уже разобрали ее в общих чертах. Египетский астроном Ибн аль-Хайсам еще в XI в. отметил противоречия в птолемеевой модели Вселенной, проистекавшие, в частности, из утверждения, будто планеты движутся по идеальным кругам. В XIII в. ат-Туси предложил решение проблемы колебательного движения планет, допустив, что планеты одновременно вращаются по двум кругам. А в XV в. другой мусульманский астроном, Али Кушчи, работавший в обсерватории Улугбека, пришел к выводу, что можно значительно упростить модель движения планет, если предположить, что Земля не является центром их орбит. Да и сама концепция Солнца как центра Вселенной не была абсолютно новой. Некоторые мусульманские астрономы еще в IX в. обсуждали эту идею, хотя она так и не получила широкого распространения в средневековом исламском мире¹⁰⁶.

Таким образом, не следует считать Коперника гением-одиночкой, который единолично произвел научную революцию: правильнее рассматривать его как часть гораздо более обширной истории мирового культурного обмена. Ключевую роль в этом процессе сыграл расцвет Османской империи в восточном Средиземноморье вскоре после завоевания Константинополя в 1453 г. Византийские беженцы и венецианские торговцы привозили из османских земель сотни научных манускриптов. Некоторые из них были древнегреческими оригиналами, другие – более поздними арабскими и персидскими переводами, снабженными комментариями. Именно знакомство с этими новыми текстами и идеями стало толчком к научной революции в Европе. И Коперник – прекрасный тому пример: в своем труде «О вращениях небесных сфер» он объединил идеи, взятые из арабских, персидских, латинских и греческих источников, благодаря чему и создал принципиально новую модель Вселенной.

Итак, культурный обмен оказал важнейшее влияние на развитие науки в Европе эпохи Возрождения. Но как насчет всего остального мира? В следующих разделах мы отправимся в путешествие по Азии и Африке, чтобы исследовать историю научной революции в мировом масштабе. Мы увидим, что в этот период ученые по всему миру – от Константинополя и Тимбукту до Пекина и Дели – начали переосмысливать древние знания, проводить новые наблюдения и разрабатывать новые астрономические и математические теории. Все это стало возможным благодаря значительному расширению торговых и религиозных связей, начиная с XV в. Эти связи позволили людям знакомиться с новыми идеями и культурами, и зарождение современной науки превратилось в общемировой процесс. Как мы вскоре увидим, существует ряд примечательных параллелей между историей научной революции в Европе и в других частях света. Рассказ об этом мы начнем с одного великого османского астронома.

III. Османский Ренессанс

Такиюддин аш-Шами стоял на палубе корабля, направлявшегося из Александрии в Константинополь. Посвятив много лет изучению астрономии в Египте, он надеялся на благосклонный прием при дворе нового османского султана Мурада III. Он родился в 1526 г. в Дамаске, получил образование в Каире и теперь собирался предложить свои услуги в качестве астронома: скажем, определять время пяти ежедневных молитв или направление на Мекку. Такиюддин мог бы предложить султану и составление гороскопа – весьма недешевую услугу. Таков был план, но, как вскоре обнаружилось, добраться до Константинополя – задача не из простых. Средиземное море в XVI в. было опасным местом для путешествий: по его водам рыскали европейские и североафриканские пираты, грабили корабли и захватывали пленников, которых продавали в рабство или возвращали за выкуп. Внезапно к кораблю, на котором плыл Такиюддин, пристала галера. На палубу высыпали пираты, завязался бой. Почти всю команду убили, а тела выбросили за борт. Но Такиюддина пощадили – пираты знали, что за ученого человека можно выручить хорошие деньги¹⁰⁷.

Несколько месяцев спустя Такиюддина продали состоятельному ученому мужу из Рима. Образованные мусульмане считались ценным приобретением: их можно было приставить к переводам арабских манускриптов, привозимых с Востока. В Риме Такиюддину поручили переводить арабские работы, посвященные Евклиду и Птолемею. Жизнь в Европе, пусть и не на свободе, давала мусульманам, подобным Такиюддину, возможность соприкоснуться с европейской научной культурой эпохи Возрождения. К тому времени, когда ему наконец-то удалось выкупить себя из рабства, он успел ознакомиться с новейшими европейскими теориями в области астрономии. Покинув Рим, Такиюддин продолжил свой путь в Константинополь. Он прибыл туда в 1571 г., через 10 с лишним лет после того, как покинул Египет. Вскоре он стал главным астрономом султана Мурада III и сумел его убедить, что наука в христианской Европе быстро догоняет исламский мир. Чтобы обеспечить научный прогресс (и точность астрологических предсказаний), османскому султану нужно было срочно построить новую астрономическую обсерваторию¹⁰⁸.

Мурад III согласился с планом и в 1577 г. приказал построить обсерваторию на высоком берегу Босфора: днем с холма открывался прекрасный вид на город, а ночью – на небо. Хотя от постройки не осталось даже развалин, нам довольно много известно о работе обсерватории благодаря серии прекрасных персидских миниатюр, сопровождавших эпическую поэму «Книга царя царей», написанную Ала ад-Дином аль-Мансуром в 1580 г. Как следует из названия, поэма повествовала о правлении Мурада III и его великих деяниях. «Когда указ он о наблюдениях и составлении астрономических таблиц издал, с неба спустились звезды и пред ним пали ниц», – писал аль-Мансур. Снаружи обсерватория была покрыта орнаментами из латуни и меди, а ее золотой купол сиял на фоне константинопольского неба. Внутри нее находился огромный 50-метровый секстант Фахри – больше, чем в Самарканде. А рядом был вырыт колодец глубиной 25 м, со дна которого астрономы, будучи защищенными от солнечного света, даже средь бела дня могли наблюдать за звездами.

Такиюддин проводил время в обсерватории за астрономическими наблюдениями и составлением новых таблиц. У него имелась собственная копия «Зиджа Улугбека», куда он в ходе работы вносил правки. На одной из персидских миниатюр Такиюддин изображен рядом с 15 другими астрономами, математиками и писцами. На каждом из них обычная османская одежда – красные и зеленые халаты, белоснежные тюрбаны. Кто-то наблюдает за небом, кто-то держит астролябию, кто-то следит за временем. Внизу мы видим глобус, в центре – песочные часы, а в углу – любопытная деталь: механические часы¹⁰⁹.

Рис. 10. Такиюддин (в верхнем ряду третий справа) за работой в Константинопольской обсерватории

На первый взгляд, в механических часах нет ничего примечательного. Но на самом деле это наглядное свидетельство теснейшей связи между османской и европейской наукой. Механические часы с пружинным приводом были изобретены в Европе в конце XIV в. Их устанавливали в основном на церковных башнях или держали при дворах богатых феодалов как любопытные диковины. Однако Такиюддин углядел в этом новом изобретении потенциальную пользу для астрономии. Измерение времени (с точностью до секунд), которое требовалось звезде или планете для пересечения ночного неба, играло важнейшую роль для составления точных астрономических таблиц. Ранее, в Мараге и Самарканде, наблюдатели использовали для этого водяные и солнечные часы. Такиюддин стал одним из первых астрономов в Европе и Азии, установивших в обсерватории специальные механические часы. На гравюре, по всей видимости, изображены часы, изготовленные европейским мастером. В XVI в. основными поставщиками механических устройств в Османскую империю были голландские и французские часовщики. Они изготовляли часы с «оттоманскими» цифрами на циферблате и даже часы с отображением фаз Луны – в соответствии с исламским лунным календарем. Европейские послы часто преподносили такие часы в дар османским правителям в надежде завоевать их расположение. Как писал один из османских чиновников, однажды султану Мураду III подарили часы «в виде замка, ворота его распахиваются при каждом часовом бое, и выезжает фигура султана верхом на коне»¹¹⁰.

Такиюддин был буквально одержим этими новыми механизмами. Он изучил все часы в коллекции султана и быстро понял, как они устроены. Вероятно, он сталкивался с механическими часами ранее, когда жил пленником в Риме. Такиюддина тревожила зависимость от европейских часовщиков, и он решил разработать собственную конструкцию часового механизма. Его рукописи содержат удивительно подробные схемы, описывающие конструкцию часов с точной секундной стрелкой, что было важно для астрономических наблюдений. Он даже описал машину для приготовления шиш-кебаба – с механизмом, похожим на часовой. Судя по всему, Такиюддина завораживала механика. Он пришел к мысли, что сама Вселенная может представлять собой гигантские часы. (Эта идея приобрела большую популярность в Европе, особенно в XVII в., когда ее подхватил и развил Рене Декарт.) В одной из своих работ Такиюддин, смешав теологию, философию и математику, изложил свое видение механической Вселенной. Как следует из его объяснений, он хотел «построить машину и часы, способные отразить духовную структуру небес». И действительно, в Константинопольской обсерватории появилась подобная машина. На другой персидской миниатюре мы видим большую сферическую конструкцию, изготовленную из металла и закрепленную на деревянном каркасе. Эту механическую модель неба, известную как армиллярная сфера, астрономы использовали для быстрого выполнения сложных геометрических расчетов. Армиллярные сферы придумали еще в древности, но мало кто видел в них нечто большее, чем просто полезный инструмент наподобие калькулятора. Такиюддин был одним из первых, кто задумался о глубоком философском смысле этого устройства. Вселенная действительно была похожа на машину¹¹¹.

Константинопольская обсерватория, оснащенная новейшими механическими инструментами, стала новым центром научного прогресса в восточном Средиземноморье. Но она не была исключительно исламским учреждением: вместе с мусульманами там работали и евреи, и христиане, что отражало этническое и религиозное разнообразие расширяющейся Османской империи. Некоторые из этих людей были привезены в Константинополь в качестве рабов (в одном документе говорилось о «12 пленных христианах», работавших в обсерватории). Другие бежали от религиозных преследований у себя дома. Среди них был еврей, известный как Давуд ар-Рияди, или Давид-математик¹¹².

В 1577 г., как раз в то время, когда строилась обсерватория, Такиюддин пытался наблюдать солнечное затмение. Правда, над Константинополем в тот день было слишком облачно, и ему не удалось произвести необходимые измерения. Однако недавно до него дошел слух о том, что в Салониках (в 500 км к западу от османской столицы) живет великий астроном и математик. Этот человек, которого по-настоящему звали Давид Бен-Шушан, поселился в Османской империи еще в 1550-х гг. Он был итальянским евреем и, как и многие другие, бежал из Европы из-за растущего антисемитизма. В 1492 г. Испания изгнала со своей территории все еврейское население, а в 1496–1497 гг. за ней последовала и Португалия. Многие евреи перебрались в Италию, но учреждение в 1542 г. римской инквизиции ознаменовало очередную волну гонений, и они снова были вынуждены бежать. Многие отправились дальше на восток – в земли, подконтрольные Османской империи. В Салониках Бен-Шушан присоединился к большой еврейской общине, насчитывавшей около 20 000 человек. Он преподавал математику сыновьям местных османских пашей и беев – отсюда имя, под которым он стал известен в арабском и тюркском мире. Благодаря этим придворным связям слухи о Бен-Шушане дошли до Такиюддина в Константинополе¹¹³.

Двое ученых вступили в переписку, с воодушевлением обмениваясь астрономическими данными и обсуждая новейшие научные теории. К великой радости Такиюддина, Бен-Шушан смог наблюдать затмение 1577 г. и произвести детальные измерения. Такиюддин был настолько впечатлен, что отправил Бен-Шушану предложение поработать в Константинопольской обсерватории. Так Давид-математик, еврейский ученый, оказался в самом сердце Османской империи. Бен-Шушан – итальянский еврей, свободно читавший на латыни, иврите и турецком, – пожалуй, как никто другой олицетворял собой важность культурного обмена для развития науки в XVI в. Он познакомил Такиюддина с новейшими научными трудами европейских ученых эпохи Возрождения, в том числе с новыми переводами Птолемея. Кроме того, он разбирался в механике, которой был так увлечен Такиюддин, и, в частности, хорошо понимал, как работают европейские часы. В результате Бен-Шушан довольно быстро стал помощником главного астронома Константинопольской обсерватории. На персидских миниатюрах он изображен сидящим рядом с Такиюддином¹¹⁴.

Бен-Шушан прибыл в Константинополь как раз вовремя, чтобы помочь с одним особенно важным астрономическим наблюдением. В ноябре 1577 г. в ночном небе появился яркий светящийся шар с длинным хвостом. Это была комета, которая подошла к Земле так близко, что ее было видно во всем мире, от Перу до Японии. Такиюддин и Бен-Шушан наблюдали комету, когда она появилась над Константинополем. На одной из персидских миниатюр комета изображена прямо над собором Святой Софии. Такиюддин, как главный астроном султана, немедленно доложил о появлении кометы османскому двору. Султан Мурад III приказал своему главному астроному истолковать это внезапное небесное явление. Приближалось новое тысячелетие, которое должно было начаться в 1591 г. по христианскому календарю, и султан хотел быть уверенным, что все идет как надо. Такиюддин заверил своего покровителя, что комета – благое знамение. Во-первых, впервые она была замечена на небе в первый день Рамадана. Во-вторых, комета была «подобна ленте тюрбана, распростершейся над звездами Малой Медведицы», а это означало, что Мурада III считают правителем не только на земле, но и на небе. В-третьих, Такиюддин утверждал, что комета сулит османскому султану победу в борьбе с христианской Европой. По его словам, «посланный ею мощнейший поток света с Востока на Запад… подобно стреле незамедлительно обрушился на врагов религии»¹¹⁵.

В то же самое время, когда Николай Коперник поразил Европу гелиоцентрической моделью Вселенной, астрономия и математика в Османской империи вступили в свою эпоху Возрождения. В XV и XVI в. османские ученые написали более 200 оригинальных работ по астрономии – это еще один аргумент против утверждения, будто исламская наука закончилась вместе с золотым веком ислама. Такиюддин был лишь одним из множества мусульманских ученых, искавших покровительства османского султана после завоевания Константинополя в 1453 г. Среди них был и Али Кушчи, ведущий астроном самаркандской обсерватории Улугбека: он преподавал в одном из сотен медресе, основанных османами в новой столице. В Константинополь съезжались ученые всего исламского мира – из Персии, из индийской империи Великих Моголов. Важно помнить, что Константинополь никогда не был исключительно мусульманским городом. При османском дворе находили место и евреи, и христиане. Еврейский астроном Давид Бен-Шушан работал в Константинопольской обсерватории вместе с Такиюддином. Евреем (беженцем из Италии) был и личный врач Мехмеда II. Находясь на перекрестье путей между Европой и Азией, Константинополь был космополитическим городом, где, как и в других частях мира, значительное расширение религиозных и торговых связей в XV–XVI вв. привело к трансформации в науках¹¹⁶.

В истории развития науки в Османской империи и истории научной революции в Европе обнаруживается много общего. Как и в ренессансной Европе, османские ученые проявляли глубокий интерес к трудам древнегреческих авторов. Мехмед II владел богатым собранием древнегреческих рукописей, захваченных при завоевании Константинополя. Следуя давней исламской традиции, султан приказал сделать новые переводы на арабский язык многих древнегреческих сочинений: работа, в соответствии с космополитическим характером османского двора, была поручена византийскому греку. Как и в Европе, османские ученые в этот период заинтересовались работами более ранних исламских мыслителей. На османский – государственный язык империи – были переведены труды Али Кушчи и Насира ад-Дина ат-Туси, астронома XIII в., чьи идеи оказали влияние на Коперника. К середине XVII в. османские ученые начали читать работы по астрономии своих европейских коллег. Тезкиреджи Кёсе Ибрагим, османский чиновник и астроном, писал в 1662 г.: «Коперник заложил новый фундамент и составил малый зидж, доказывающий, что Земля пребывает в движении». В качестве иллюстрации он схематически изобразил гелиоцентрическую модель Вселенной Коперника¹¹⁷.

Итак, параллели с традиционной европейской историей научной революции очевидны. Османские ученые тоже читали и переводили древнегреческие тексты, а также подвергали критике старые идеи, опираясь на тексты более современных исламских авторов. В Константинополе – одном из городов Шелкового пути – легко было получить доступ к научным рукописям на множестве языков, от латинского и греческого до персидского и арабского. Сама европейская идея Возрождения имела параллель в исламском мире. На арабском это называлось тадждид (буквально «обновление»). Традиционно этот термин применялся религиозными учеными к реформе ислама. Однако с XV в. идея тадждида стала вдохновлять обновление не только религии, но и мусульманской науки. Конечно, это движение не ограничивалось одним Константинополем. Как мы увидим в следующем разделе, связь между астрономией, математикой и исламом распространилась по Великому шелковому пути дальше – через Сахару, в Африку¹¹⁸.

IV. Африканские астрономы

В ноябре 1577 г. в небе над Тимбукту (ныне Томбукту, город на территории современной Мали) можно было наблюдать впечатляющее зрелище – метеоритный дождь. Нам известно об этом из отчетов об астрономических явлениях, которые составлялись учеными в Западной Африке на протяжении XVI и XVII вв. «Наблюдали комету. Она поднялась над горизонтом на рассвете, затем, двигаясь мало-помалу, достигла середины неба между закатом и наступлением ночи. А потом в конце концов исчезла», – сообщал западноафриканский хронист Абд аль-Саади в начале XVII в. Мы уже знаем, что во всем исламском мире, от Самарканда до Константинополя, правители увлекались астрономией; не была исключением и мусульманская Африка к югу от Сахары. При дворе Аскии Мохаммеда I – правителя Сонгая, исламского султаната, который к XVI в. подчинил себе значительную часть Западной Африки, – служило несколько астрономов. Эти астрономы вносили важный вклад в управление империей: одни составляли годовой календарь, а также рассчитывали время молитв и Рамадана, другие определяли точное направление на Мекку. Аския Мохаммед I, правоверный мусульманин, щедро вознаграждал их за услуги¹¹⁹.

Итак, в Тимбукту XVI в. были астрономы – важное свидетельство о значимом месте субсахарской Африки в истории современной науки. Этот регион, пожалуй, чаще остальных исключают из традиционной истории научной революции. Даже в тех случаях, когда признается важный вклад в науку других культур (помимо европейской), о субсахарской Африке не упоминается ни словом. Однако представление, будто в Африке до ее колонизации европейцами не было науки как таковой, – не более чем миф, который следует как можно скорее развенчать. Как и в остальных регионах мира, в Африке существовала богатая научная традиция, которая претерпела значительные преобразования в XV–XVI вв. вследствие расширения религиозных и торговых связей. Субсахарская Африка вовсе не была обособлена от остального мира, и ее нужно рассматривать как часть истории, исследуемой в этой главе, – истории глобального культурного обмена¹²⁰.

Город Тимбукту был основан в XII в., а к XV–XVI вв. подвергся существенному расширению, особенно после того, как в 1468 г. перешел под контроль империи Сонгай времен расцвета. Это расширение было обусловлено в первую очередь ростом транссахарской торговли: идущие через Тимбукту караваны везли золото, соль и рабов в Египет и дальше, соединяя Западную Африку с Азией через Великий шелковый путь. Тогда же и другие африканские королевства начали активно торговать с европейцами на побережье. Это, помимо прочего, положило начало трансатлантической работорговле, влияние которой мы подробнее рассмотрим в следующих двух главах. Тимбукту стремительно богател, что позволяло правителю империи Сонгай содержать «великолепный и пышно обставленный двор»: при нем были «многочисленные лекари, судьи, ученые и священнослужители». Наряду с торговлей еще одним ключевым фактором, соединявшим Африку с остальным миром, была религия. После завоевания мусульманами Северной Африки (VII в.) ислам уже к Х в. начал постепенно проникать через Сахару в Западную Африку. В XIV в. исламизация шла уже полным ходом, особенно в сельской местности. Именно в этот период западноафриканские мусульманские ученые начали составлять собственные научные труды, а не только читать рукописи, привезенные из других стран. Осознавая важность ислама для консолидации политической власти, африканские правители старались укреплять религиозные связи. В 1496 г. Аския Мохаммед I даже совершил знаменитое паломничество из Тимбукту в Мекку в сопровождении многочисленных ученых¹²¹.

С торговлей и паломничеством пришли знания. Аския Мохаммед вернулся из Мекки с сотнями арабских рукописей обо всем на свете – от новых астрономических идей до принципов исламского права. Торговцы, пересекавшие Сахару с караванами, тоже привозили домой собрания арабских манускриптов, приобретенных в Константинополе и Каире. «Сюда привозят рукописные книги с Варварийского берега, которые продаются с большей выгодой, нежели все прочие товары», – писал знаменитый путешественник XVI в. Иоанн Лев Африканский после посещения Тимбукту. (Варварийским берегом называлось средиземноморское побережье Северной Африки от Марокко до Египта.) Научные рукописи привозили с собой и мусульманские ученые, которые бежали из Испании после католической Реконкисты, завершившейся падением Гранадского эмирата в конце XV в. Как мы увидим далее, в конечном счете благодаря именно этому притоку знаний в Западной Африке начался процесс преобразования науки, во многом удивительно схожий с тем, что происходило в Европе эпохи Возрождения¹²².

Еще до распространения ислама африканские народы интересовались небесами. Догоны – народ Древней Мали – дали названия всем звездам, а для народа коса из Южной Африки Юпитер был ориентиром во время ночных путешествий. Правитель средневекового Бенинского царства (территория современной Нигерии) держал при дворе специальную группу астрономов под названием Иво-Уки, или «Общество восходящей Луны», которая занималась отслеживанием движения Солнца, Луны и звезд в течение года. Эти наблюдения были особенно важны для планирования сельскохозяйственных работ. Бенинские астрономы в столице внимательно следили за прохождением звезд пояса Ориона по небесной сфере. «Когда эта звезда исчезает с неба, – писали они, – наступает время сажать ямс». Правитель города-государства Ифе, еще одного средневекового государства на территории современной Нигерии, также признавал важность астрономии для сельскохозяйственной и религиозной жизни. В Ифе, культурном центре народа йоруба, имелось множество храмов. Рядом с ними по указу правителя были установлены большие гранитные столбы, которые использовались для отслеживания движения Солнца, а также определения времени религиозных праздников и ежегодного сбора урожая¹²³.

В XV в. эти древние астрономические традиции начали постепенно трансформироваться. Как и их европейские коллеги, африканские ученые познакомились с идеями древнегреческих мыслителей (таких, как Аристотель и Птолемей) через арабские переводы. По ночам группы учеников собирались у костра, наблюдали за звездами и сравнивали свои измерения с астрономическими таблицами из арабских рукописей. Одна из рукописей – ее предположительно использовали для преподавания астрономии в Тимбукту в XVI в. – называлась «Знания о движении звезд». Она начиналась с изложения астрономических теорий древнегреческих и древнеримских авторов, за которыми следовали теории более поздних исламских мыслителей, таких как Ибн аль-Хайсам с его критическими комментариями по поводу астрономии Птолемея. Далее в рукописи объяснялось, как определить местоположение конкретных звезд на небосводе, а также их астрологическое значение¹²⁴.

В другой рукописи, написанной ученым из Тимбукту по имени Мохаммед Багайого, объяснялось, как рассчитать время молитв днем (по солнечным часам) и ночью (по положению Луны). Багайого, который в начале XVII в. совершил паломничество в Мекку, владел одним из крупнейших собраний арабских рукописей в Тимбукту, а также составил комментарий к работе османского астронома XVI в. Мухаммеда аль-Таджури. То, что в Тимбукту можно было найти манускрипты не только на арабском, но и на турецком языке, свидетельствует о существовании тесной связи между османской и западноафриканской наукой в тот период¹²⁵.

Тимбукту был, несомненно, одним из ключевых центров развития науки в Западной Африке в период раннего Нового времени, но далеко не единственным. Рост научных знаний параллельно происходил и во многих других африканских городах, особенно там, где существовали тесные торговые и религиозные связи с более широким миром. Согласно более позднему свидетельству, в султанате Борно, располагавшемся на территории современной Нигерии, ученые при Великой мечети «изучали несколько научных трудов». Правитель соседнего султаната Кано приглашал к себе ученых со всего мусульманского мира для преподавания при дворе. В начале XV в. один такой ученый приехал из Медины и привез с собой богатое собрание арабских рукописей, в том числе по астрономии и математике. Как и в Тимбукту, африканские ученые в Кано читали арабские переводы древнегреческих текстов и труды авторитетных мусульманских мыслителей – Ибн аль-Хайсама и не только¹²⁶.

Как мы с вами уже знаем, составление ежегодного календаря было едва ли не важнейшей обязанностью астрономов при дворе султана Кано. Один из них, ученый по имени Абдулла бин Мохаммед, даже составил объемный манускрипт, где подробно рассказал о традиционном исламском астрологическом календаре, отражавшем прохождение Луны через различные созвездия в течение года. Помимо этого, он также описал «вращения планет» и привел соответствующие астрологические толкования. Что особенно важно, это сочинение было написано на языке хауса – этнической группы, которая составляла большинство населения Кано. Абдулла бин Мохаммед указывал названия звезд и планет на языке хауса наряду с их традиционными арабскими названиями. Например, Меркурий на хауса назывался «Магатакард», что означает «писец», а Солнце – «Сарки», то есть «царь». Это еще одно важное свидетельство того, что в Африке существовала своя доисламская астрономическая традиция, которая подверглась трансформации с притоком новых арабских рукописей в XV–XVI вв.¹²⁷

Развитие новых научных идей продолжалось в Западной Африке и в начале XVIII в. В 1732 г. математик из Кацины (еще одного государства на территории нынешней Нигерии) составил рукопись под названием «Трактат о магическом использовании знаков алфавита». Мохаммед ибн Мохаммед учился астрономии, астрологии и математике у виднейшего ученого из султаната Борно, расположенного почти в 1300 км на восток. Как и многие его африканские коллеги, он совершил паломничество в Мекку. Несмотря на несколько туманное название, рукопись Мохаммеда ибн Мохаммеда была посвящена математике. В ней подробно описывались принципы так называемых магических квадратов (возможно, вы изучали их в школе). Простейший магический квадрат представляет собой таблицу 3 × 3, которую нужно заполнить числами от 1 до 9 так, чтобы сумма чисел в столбцах, строках и диагоналях была одинакова. Несмотря на множество возможных вариантов расположения чисел, у каждого квадрата существует лишь одно возможное «магическое число». (В случае таблицы 3 × 3 это число равно 15.) Если вы разобрались с этой задачей, переходите к более сложным: например, каково «магическое число» у квадрата большего размера (скажем, 9 × 9) или даже произвольного размера n × n? Сколько существует вариантов расположения чисел для квадрата данного размера? Каков наилучший алгоритм решения этой задачи?¹²⁸

Магические квадраты широко обсуждались средневековыми исламскими математиками, и Мохаммед ибн Мохаммед почти наверняка узнал о них из арабских рукописей, которыми торговали в Кацине. Судя по всему, он обожал магические квадраты, которыми испещрены страницы его труда; он даже предложил формулу для построения квадратов различного размера и доказал, что существует единственный вариант решения магического квадрата 3 × 3 с числами от 1 до 9, а все остальные варианты получаются благодаря либо вращению, либо отражению. Следует отметить, что Мохаммед ибн Мохаммед не только испытывал к магическим квадратам математический интерес, но и рассматривал их изучение как своего рода религиозный долг: они считались одним из даров Аллаха. «Знаки под защитой Всевышнего», – писал он. И действительно, магическим квадратам придавалось настолько особое значение, что Мохаммед ибн Мохаммед предписывал математикам «работать скрытно… дабы не разглашать тайн Творца всем без разбора». Тем самым он намекал на мистические свойства, которые традиционно приписывались магическим квадратам. Как и многие другие ученые того времени в Африке, Азии или Европе, Мохаммед ибн Мохаммед считал их своего рода талисманами, способными защищать от всего дурного. Именно поэтому в названии его рукописи говорилось о «магическом использовании» математики.

Рис. 11. Два магических квадрата из арабской математической рукописи, написанной в раннее Новое время. Аналогичные рукописи в XVII в. создавались в Тимбукту и Кано

Магические квадраты также применялись для предсказания будущего. Одной из услуг, оказываемой математиком Мохаммедом ибн Мохаммедом жителям Кацины, было гадание по магическим квадратам – обычно путем замены чисел определенными буквами или словами. Некоторые люди даже вшивали магические квадраты в одежду, чтобы отгонять злых духов¹²⁹.

Долгое время субсахарскую Африку исключали из истории научной революции. Однако этот регион имел собственную богатую научную культуру, в которой при ближайшем рассмотрении обнаруживается множество параллелей с тем, что происходило в европейской науке того же периода. Как и в Европе, африканские ученые узнавали об идеях древнегреческих и древнеримских мыслителей, таких как Аристотель и Птолемей, благодаря арабским переводам и комментариям. Как и в Европе, африканские ученые начали критиковать древних мыслителей, опираясь на работы более поздних исламских астрономов и математиков, таких как Ибн аль-Хайсам. Как и в Европе, научная революция в Африке в раннее Новое время не полностью вытеснила древнюю традицию: астрономия, астрология и гадание по-прежнему были неразрывно связаны, а порой и неотличимы. Все это говорит о том, что Африка не оставалась в стороне во время зарождения современной науки, но была неотъемлемой частью этого глобального процесса – когда расширение торговли и путешествий (в том числе религиозных) по Шелковому пути привели к преобразованию науки в XV–XVI вв.

В Тимбукту и Кано, как и в Самарканде и Константинополе, ученых поддерживали богатые африканские правители, которые признавали ценность астрономии и математики с точки зрения религии. Как писал придворный астроном Сонгая, «одна из задач науки – определение времени молитв». В то же время астрономы помогали караванам пересекать Сахару, что способствовало дальнейшему росту торговли в регионе. Караваны шли по бескрайней пустыне, «словно по морю, а их проводники прокладывали путь по звездам», – объяснял один хронист. Таким образом, в субсахарской Африке в XV–XVI вв. происходила своя научная революция. Далее в этой главе мы двинемся по Шелковому пути на восток и разберем, как расширение торговых, религиозных и интеллектуальных связей привело к научной революции в Китае и Индии¹³⁰.

V. Астрономия в Пекине

Маттео Риччи, облаченный в алый шелковый халат, вошел в Запретный город. Впервые европеец был допущен в эту святая святых – дворцовый комплекс китайского императора в самом сердце Пекина. Чтобы произвести на императора хорошее впечатление, Риччи облачился в традиционные конфуцианские одежды и даже отрастил для такого случая длинную бороду, типичную для китайских писателей. Пройдя в феврале 1601 г. по этому огромному двору, вымощенному мрамором, он исполнил свою мечту, которой посвятил почти 20 лет.

Риччи прибыл в Китай в 1582 г. как член Общества Иисуса. Из предыдущей главы мы знаем, что миссионерская деятельность иезуитов была тесно связана с развитием науки раннего Нового времени. Иезуиты рассматривали изучение небес как способ оценить мудрость Господа, а также как средство продемонстрировать могущество христианской веры потенциальным неофитам. Именно так подходил Риччи к своей миссионерской деятельности в Китае.

Риччи родился в 1552 г. в городе Мачерата (Папская область). В начале 1570-х гг. он изучал математику и астрономию в Римском коллегиуме под руководством знаменитого ученого-иезуита Христофора Клавиуса. Для астрономов это было удивительное время. Гелиоцентрическая модель Коперника подняла настоящую бурю, а в ноябре 1572 г. на небе появилась «новая звезда», что в очередной раз поставило под сомнение идею абсолютной неизменности небес. (Впоследствии установили, что это была вспышка сверхновой.) Окончив учебу, Риччи получил предложение отправиться с иезуитской миссией на Дальний Восток. В 1577 г. он покинул Рим, добрался до Лиссабона и сел на корабль до Китая. Путешествие вместе с остановкой в Индии заняло почти четыре года. В августе 1582 г. Риччи прибыл в Макао (в то время – португальский торговый порт) и провел всю оставшуюся жизнь в Китае, сыграв важнейшую роль в развитии как христианства, так и науки в Азии¹³¹.

Риччи был убежден, что именно астрономия и математика помогут иезуитам закрепиться в Китае. Правители династии Мин, пришедшей к власти в середине XIV в., долгое время опасались европейских гостей. Император Ваньли, принявший бразды правления в 1572 г., терпел присутствие португальцев в Макао, но разрешал заходить по рекам вглубь страны всего нескольким кораблям в год. Поначалу иезуитские миссионеры, как и португальские торговцы, столкнулись в материковом Китае с трудностями. Их называли «чужеземными демонами» и зачастую встречали враждебно. Риччи не раз сажали в тюрьму и забрасывали его дом камнями. В конце концов ему удалось основать небольшую миссию в городе Чжаоцин на юге Китая. Но и этот успех оказался временным: в 1589 г. новые городские власти изгнали иезуитов. Риччи решил, что единственная возможность обеспечить будущее иезуитской миссии в Китае – подать прошение самому императору. С этой целью Риччи и отправился в Пекин в 1601 г. С собой он привез множество даров, включая картину с изображением Девы Марии, украшенное жемчугом и стеклянными бусинами распятие, а также двое механических часов – большие, с железными гирями, и поменьше, с пружинным механизмом.

Картина и распятие не произвели на императора Ваньли впечатления, но часы («колокольца, которые звонят сами собой», как он их назвал) поразили его. Большие часы он приказал поставить в своем личном саду, а часы поменьше – у себя в резиденции. Наблюдая за сжимающимися пружинами и вращающимися шестеренками, император пытался понять, как устроен механизм. Но вскоре часы остановились. Встревоженный император пригласил во дворец Риччи, чтобы тот наладил чудо техники. Выбор подарка оказался поистине судьбоносным. Итальянские механические часы впечатлили правителя Поднебесной, но для бесперебойной работы они нуждались в ежедневном подзаводе и регулярной настройке, а обращение с ними требовало знания европейской математики. Вскоре император осознал: если он хочет, чтобы часы продолжали звонить, ему придется допустить Риччи в Запретный город. Он велел иезуиту приезжать четыре раза в год, чтобы заниматься обслуживанием часов, а в качестве награды разрешил Риччи жить в Пекине и основать постоянную миссию¹³².

Вера Риччи в науку оправдалась. В своем донесении в Рим от 1605 г. он писал, что астрономия и математика оказались лучшими средствами завоевать благосклонность китайской знати. «Благодаря моим картам мира, часам, сферам, астролябии и прочим вещам, кои я делаю и коим учу, я приобрел репутацию величайшего математика в мире», – писал Риччи. Он предлагал расширить этот подход: «Ничто не принесет нам большей пользы, нежели отправка ко двору знающего астролога из числа наших братьев или отцов». По словам Риччи, это «укрепит нашу репутацию, облегчит доступ в Китай и обеспечит нам безопасность и свободу в большей мере, нежели теперь». К мнению Риччи прислушались, и в течение следующих 50 лет иезуиты отправили в Китай множество блестящих астрономов и математиков. Это положило начало новой эпохе широкого обмена научными знаниями между Европой и Восточной Азией. Многочисленные споры о природе небес и роли древних знаний велись теперь совсем в другой обстановке, а европейский и китайский подходы к астрономии и математике, вступив в контакт, подверглись взаимной трансформации¹³³.

Вскоре у иезуитов появился первый влиятельный новообращенный. Сюй Гуанци принял христианство некоторое время спустя после основания Пекинской миссии в 1601 г. Он был выходцем из бедной крестьянской семьи, обучался в небольшом буддистском монастыре и сумел стать цзиньши – высокопоставленным чиновником китайской императорской бюрократии. «Доктор Павел», как называли его иезуиты (это имя он взял после крещения), обладал значительным влиянием и мог способствовать продвижению дела иезуитов при императорском дворе: о таких новообращенных и мечтал Риччи. Сюй Гуанци также придавал большое значение наукам. Работая вместе с Риччи и другими иезуитами, он помог перевести на китайский язык важнейшие древнегреческие источники и работы европейских ученых эпохи Возрождения, а также участвовал в подготовке первого китайского перевода «Начал» Евклида – древнегреческого текста, который лег в основу европейской математики.

Риччи считал, что перевод Евклида на китайский язык будет способствовать усилению иезуитского влияния, «поскольку у китайцев математические дисциплины пользуются, пожалуй, бо́льшим уважением, чем среди прочих народов». Риччи и Сюй Гуанци располагали не древнегреческим оригиналом, а латинским переводом с комментариями Христофора Клавиуса, наставника Риччи в Римском коллегиуме. К тому времени Риччи хорошо владел разговорным китайским языком, но писал не слишком уверенно, поэтому нуждался в помощнике. Риччи устно переводил с латыни на китайский, а Сюй Гуанци записывал перевод и затем перерабатывал его в стиле классического китайского – чего и ожидали от конфуцианского ученого. Вскоре последовали и другие переводы, в том числе основной работы Клавиуса «Астролябия» (1593). К моменту смерти Риччи в 1610 г. на китайский язык были переведены многие из важнейших древнегреческих текстов, а также ряд европейских научных трудов Средних веков и эпохи Возрождения¹³⁴.

В этих переводах часто видят простой перенос в Китай европейских научных знаний. Но подлинная история гораздо сложнее. Как мы уже увидели на примере исламского мира, ренессансный идеал – возрождение древних знаний – не был исключительно европейским. Так же рассматривали этот процесс и китайские ученые. Сюй Гуанци считал, что, работая с Риччи над переводами, он помогает восстановить утраченное – мир китайской науки. Как Европа начала открывать для себя собственное прошлое через посредничество исламского мира, так и Китай опирался на Европу. Свое представление о возрождении древних знаний Сюй Гуанци изложил в предисловии к китайскому переводу Евклида. «До наступления эпохи Троецарствия математика процветала, и наши учителя передавали совершенные знания», – писал он. По его словам, к III в. до н. э. китайская философия и математика достигли расцвета. Именно тогда были написаны многие тексты, впоследствии вошедшие в «Четверокнижие» и «Пятиканоние» – своды канонических конфуцианских текстов, знание которых было обязательным для китайского чиновничества. К тому же периоду относятся такие классические математические труды, как «Математика в девяти книгах» и «Книга о числах и вычислениях». Но, как и в случае с древнегреческой наукой, эти знания были утеряны – «полностью уничтожены в пламени Дракона нашего прошлого». Сюй Гуанци утверждал, что эти знания можно восстановить с помощью европейцев, и Риччи был тому примером. «Почему бы нам не вернуть эти утерянные ритуальные знания через варваров?» – риторически вопрошал китайский ученый¹³⁵.

Поэтому китайские ученые, такие как Сюй, подходили к переводам во многом так же, как и их европейские ученые-гуманисты. Они переводили древнегреческие тексты, но делали это с целью заново открыть утраченный мир знаний. И, подобно европейцам, они снабжали переводы комментариями и критикой, чтобы не только восстановить, но и улучшить оригиналы. Сюй Гуанци даже написал работу под названием «Сходства и различия в измерениях» (1608), где сравнил китайские и европейские математические методы. Он сетовал, что ранее китайская математика «излагала лишь методы, но не сумела изложить принципы», и совершенно верно указал на фундаментальный недостаток: большинство китайских математических рукописей были посвящены решению конкретных практических проблем, а не развитию обобщающих теорий. Однако без общей математической теории было трудно применять уже существующие знания к новым ситуациям и, как следствие, генерировать новые знания. Согласно замечанию одного из современников, «китайские математические тексты содержат только примеры, но никаких доказательств»¹³⁶.

Польза древнегреческих трудов, как считал Сюй Гуанци, состояла в том, что они обеспечивали теоретический фундамент, которого недоставало китайской математике. Например, в «Началах» Евклида приводилось доказательство теоремы Пифагора, которая связывала длины сторон прямоугольного треугольника формулой a² + b² = c². Сюй Гуанци отметил, что древние китайские математические тексты, в том числе «Математика в девяти книгах», содержали примеры использования этой теоремы на практике – но без доказательства. Читая Евклида, утверждал он, китайские математики смогут не только восстановить утраченные знания, но и усовершенствовать их. «Через обучение у западных людей мы возвращаемся к "Девяти книгам"», – писал еще один современник. Одним словом, Китай вступил в свой собственный Ренессанс¹³⁷.

Тяжелая работа, которую проделал Сюй Гуанци, принесла свои плоды. В 1629 г. он был назначен заместителем министра по обрядам – это была одна из самых высоких должностей в китайской бюрократии. Так у иезуитов появился «свой человек» в китайской власти. Министерство обрядов отвечало за придворные и религиозные церемонии, а также за государственные экзамены. Кроме того, оно курировало одно из главных научных учреждений в Китае раннего Нового времени – Астрономическое бюро. В 1601 г. Маттео Риччи в своем дневнике красочно описал эту обсерваторию, которую можно посетить в Пекине и сегодня:

В одной стороне города, но в пределах его стен, есть высокий холм. Наверху холма построена просторная терраса, превосходно приспособленная для астрономических наблюдений. Вокруг стоят великолепные здания, возведенные в прежние времена. Каждую ночь несколько астрономов занимают здесь свои места, чтобы наблюдать за происходящим на небесах, будь то метеоритные огни или кометы, и затем подробно докладывают об этом императору.

Как следует из описания Риччи, деятельность Астрономического бюро имела не только научное, но и большое политическое значение. В Китае император считался «Сыном Неба»: он служил посредником между земным миром и небесным, обеспечивая гармонию между человеком, природой и Вселенной. На практике это означало, что император должен был выпускать ежегодный календарь, устанавливающий даты основных религиозных праздников, а также определяющий начало и окончание сельскохозяйственных сезонов. Таким образом, календарь был инструментом политической власти. Вассальные государства, такие как Корея, принимали китайский календарь, чтобы продемонстрировать верность императору Поднебесной. Но в то же время император, не сумевший предсказать какое-либо значимое небесное событие (например, затмение), был вынужден извиняться, а это ослабляло его позиции. Вот почему почти каждый новый властитель Поднебесной проводил реформу календаря, чтобы закрепить свое право на престол¹³⁸.

Рис. 12. Астрономическое бюро в Пекине в XVII в. Многие научные инструменты украшены традиционными китайскими мотивами, включая драконов. Другие инструменты, такие как секстант (в верхнем ряду крайний слева), совмещают китайские и исламские элементы декора

Точно так же поступил и император Чунчжэнь (Чжу Юцзянь), заняв трон в 1627 г. Его сильно беспокоили предыдущие неудачи в предсказании важных небесных событий, включая серию затмений. В 1610 г. Астрономическое бюро неверно предсказало время солнечного затмения, ошибившись на полчаса. (Это может показаться несущественной ошибкой, но европейским и китайским астрономам удавалось рассчитать время затмения с точностью до минуты.) В последующие годы бюро не смогло правильно предсказать еще 10 затмений. Согласно конфуцианской философии, небесные неурядицы порождали беды на Земле. Предыдущие два императора недолго продержались на троне – один был отравлен менее чем через месяц после восхождения на престол, другой процарствовал всего семь лет. С севера на Поднебесную надвигалась серьезная угроза: маньчжуры вплотную приблизились к Великой стене. Встревоженный Чунчжэнь приказал Астрономическому бюро реформировать календарь¹³⁹.

Сюй Гуанци ухватился за эту возможность и, воспользовавшись своей высокой должностью, обратился к императору с прошением назначить его руководителем реформы календаря. Он настаивал, что пекинским астрономам нужно учиться у иезуитов, а не только полагаться на существующие традиции. К тому времени проявилась фундаментальная проблема китайского календаря. Это был «лунно-солнечный» календарь: он требовал согласования продолжительности солнечного года и лунного месяца. Земле требуется около 365 дней, чтобы сделать оборот вокруг Солнца, а Луна тратит на оборот вокруг Земли 29 с небольшим дней, поэтому лунные месяцы, к сожалению, не складываются в солнечный год. Можно взять 12 лунных месяцев – это совсем близко, но для согласования этих двух календарей все равно придется время от времени вставлять дополнительные дни, иначе солнечный и лунный календарь со временем будут расходиться. Именно по этой причине при династии Мин астрономам становилось все сложнее предсказывать точное время небесных событий – затмений и не только¹⁴⁰.

С этой проблемой столкнулись не только в Китае. В 1582 г. папа Григорий XIII обратился к иезуитам за помощью в реформировании христианского европейского календаря. Будучи опытными астрономами и служителями церкви, иезуиты как нельзя лучше подходили для выполнения этой задачи. Реформу возглавил уже знакомый нам Христофор Клавиус, наставник Риччи в Римском коллегиуме. Объединив новейшие математические методы и данные из астрономических таблиц Коперника, он закончил разработку григорианского календаря, который с тех пор используется во многих частях света. Как и в Китае, принятие григорианского календаря было возможностью продемонстрировать верность католической церкви – и, напротив, многие протестантские страны отказывались переходить на календарь Клавиуса вплоть до XVIII в. Иезуиты втайне надеялись, что император Чунчжэнь примет григорианский календарь, тем самым показав свою приверженность католицизму¹⁴¹.