Kitobni o'qish: «Драконья кровь. Книга вторая: Жатва гнева»
Глава 1: Пепел и Клятва
Боль – это неплохо. Боль – это честно. Она говорит тебе, что ты еще жив, что твоё тело, пусть и разбитое вдребезги, все еще пытается склеить себя обратно. Я лежал на жесткой койке в лазарете форта «Хриплая Стража» и прислушивался к этой боли, как к старой, знакомой песне. В ней был знакомый аккомпанемент – ноющий осколок в легком, наследство шахтерского прошлого, и новый, огненный припев – рваные мышцы, сломанные ребра и глубокий ожог на левом боку, где меня лизнула плазма какого-то идиота-мага, не успевшего толком взорваться. Спасибо, регенерация. Ты работаешь, но будто бы без энтузиазма, с усталой грустью старого пса, которого снова заставили таскать повозку.
Комната была длинной, низкой и пропахшей карболкой, дешевым самогоном и безнадегой. Сквозь щели в ставнях пробивался серый, тусклый свет. Шторм в Ущельях утих, оставив после себя лишь монотонный вой ветра и вкус пепла на губах. Пепел от сгоревших телег, пепел от сожженных мундиров, пепел от двенадцати человек, которых я размазал по скалам золотой молнией. От этого вкуса тошнило сильнее, чем от боли.
«Ты живёшь. Перестань ныть, грызть потолок, и оцени ситуацию, щенок,» – знакомый, как эта боль, голос прозвучал у меня в голове, полный язвительного раздражения. Вольтар. Дух древнего дракона, чья кровь текла в моих жилах, превратив меня из умирающего раба во… во что-то вроде этого. В живую катастрофу с вертикальными зрачками в гневу.
«Ситуация, учитель, такая, что я лежу, как выброшенная тряпка, в лазарете, где пахнет смертью и отчаянием. Напротив, судя по храпу, посапывает Крайм Дит, аристократ и мой любимый почти-убийца. Мы только что едва не отправили друг друга к предкам, а потом, в порыве внезапного просветления, спасли друг другу жизни. Я оцениваю. Оценка – полный бардак.»
Вольтар фыркнул, и в моем сознании промелькнуло ощущение горячего пара, вырывающегося из ноздрей размером с пещеру. «Бардак – это естественное состояние разумных существ. Но в этом бардаке ты выжил. И твой юный друг-аристократ – тоже. Вы сражались вместе против общего врага. Это накладывает отпечаток. Глупый, сентиментальный, но полезный отпечаток. Смотри.»
Я повернул голову, скрипя позвонками, как ржавыми дверными петлями. Напротив, на такой же койке, лежал Крайм. Его обычно безупречно-бледное, надменное лицо было покрыто синяками и царапинами, одна рука – загипсована. Он спал, но сон его был беспокойным. Брови были сдвинуты, губы подергивались. Снились ему, наверное, его ледяные замки, рушащиеся под золотыми молниями. Или те самые багровые мантии, которые мы громили вместе.
«Уважение, говоришь? Он меня ненавидит. Он ненавидит всё, что пахнет немегами и трущобами, а я – ходячий памятник всему этому.»
«Ненависть – это отличный фундамент для самого прочного союза, Кай. Она честнее любви. Любовь тускнеет, а ненависть… ее можно лишь направить в нужное русло. А пока он не пытается заморозить твои внутренности, пока ты спишь, считай это прогрессом.»
Дверь в лазаретный барак скрипнула. В проеме, согнувшись, чтобы не стукнуться головой о притолоку, стоял старый Горн, командир «Хриплой Стражи». Тот самый вечный циник, инвалид с деревянной ногой, чьим главным жизненным достижением, казалось, было умение не умирать и находить самогон в любых условиях. Но сейчас он был трезв. Настолько трезв, что это пугало. Его запавшие глаза, обычно мутные, были остры и сосредоточены. В руке он сжимал тряпичный сверток.
«О, смотри-ка, цветы нашего огорода ожили,» – прохрипел он, припадая на деревяшку, подошел к моей койке. – «Как самочувствие, Вольтар?»
Я вздрогнул. Он никогда не называл меня по фамилии. Только «щенок», «шпана» или «эта обезьяна с молниями».
«Цепляюсь за жизнь, командир. Как и учили. Скоро буду готов снова бессмысленно умирать за клочок этой проклятой земли.»
Горн хрипло рассмеялся, но смех быстро обернулся кашлем. «Умрешь, не сомневайся. Но не сегодня.» Он швырнул сверток мне на грудь. Тот приземлился с тупым, тяжелым стуком. «Нашел среди обломков. Рядом с одним из твоих… художественных инсталляций из трупов в багровом. Показалось интересным. Не похоже на наши стандартные игрушки.»
Я развернул тряпку. Внутри лежал кристалл. Небольшой, с кулак, угольно-черный, но не матовый, а будто выточенный из самой густой ночи. Он поглощал свет вокруг себя. И он был теплым. Неприятно теплым, как температура больного человека.
«Не трогай его руками!» – рявкнул в моей голове Вольтар, и в его голосе впервые за все наше знакомство я услышал не ярость, не сарказм, а чистый, немедленный ужас. Настоящий, глубокий, как пропасть между мирами, страх.
Я едва не выронил кристалл. «Что? Что это?»
Вольтар молчал несколько секунд, а когда заговорил, его голос звучал приглушенно, будто он отшатнулся в глубинах моего сознания. «Кровокамень… Проклятая штуковина времен Войны. Я думал, их все уничтожили… или утеряли. Это не просто кристалл, Кай. Это насос. Фильтр. Аккумулятор. Он умеет высасывать первородную жизненную силу – ту самую, что дает начало магии, что делает душу душой – и хранить ее в концентрированном виде.»
Я смотрел на черный камень, и меня начинало тошнить уже по-настоящему. «Для чего?»
«Для чего угодно. Для подпитки ритуалов, для продления жизни увядающих трупов, для создания оружия… или для того, чтобы открыть дверь тем, кто не должен возвращаться. Это технология предателей. Богов-отступников. Они использовали их, чтобы воровать силу у мира, у драконов… у всего живого.»
Я поднял взгляд на Горна. «Вы знаете, что это?»
Старый ветеран мрачно покачал головой. «Знаю, что от него мурашки по спине и желание запить так, чтобы забыть свое имя. Знаю, что наш лазутчик, который сунул нос в дирторийский тыл, болтал про какие-то «красные алтари» и кристаллы, что светятся, как закат на крови. Больше не вернулся. А этот… он был в руках у того мага, которого ты разобрал на запчасти.» Он посмотрел на меня своими острыми, пьяными-трезвыми глазами. «Ты что-то натворил там, в Ущельях, мальчик. Не просто отряд разгромил. Ты влез в чье-то старое, грязное дело. И теперь из этого дерьма торчит твоя нога.»
«Спасибо за образность, командир.»
«Не за что. Как оклемаетесь – ко мне. Пока этот камешек у меня. Не хочу, чтобы он рядом со мной ночевал.»
Он развернулся и заковылял к выходу, но у двери обернулся. «И Вольтар… Дит. Не убивайте друг друга, пока я не получу за вас премиальные. Мертвые раны не приносят.»
Дверь закрылась. Я остался наедине с тихим храпом Крайма, пульсирующей болью и черным камнем, лежащим у меня на груди, как клеймо.
«Вольтар… что нам делать?»
«Ничего. Пока. Мы ранены, мы слабы. Ты должен восстановиться. Этот камень… он опасен, но он и ключ. Если «Багровый Круг» снова использует Кровокамни, значит, они близки к чему-то большому. К чему-то, что может вернуть их хозяев.» Его голос стал тише, задумчивее. «Я чувствую в нем… отзвук. Эхо ритуала. Он был не пустым. Его заряжали. Недавно.»
Меня пронзил ледяной холод, не имеющий ничего общего с магией Крайма. «Чьей… силой?»
«Чьей угодно, щенок. Чьей угодно, у кого эта сила была. Маг, солдат, раб… ребенок. Для Кровокамня это всего лишь топливо.»
Я сжал кулаки. Швы на ранах натянулись, посылая новый импульс боли. Хорошо. Пусть болит. Пусть напоминает.
«Значит, это не просто война за территорию.»
«Война за территорию?» – Вольтар засмеялся, и этот смех звучал как скрежет каменных плит под землей. – «Это бойня на скотном дворе. Одни свиньи режут других, чтобы собрать кровь для пира, на который их самих не позовут. Они воюют, чтобы добывать «ресурс». Живую силу. Для своего культа.»
В голове, без всякой моей воли, всплыли образы. Пещера. Чаша с его, Вольтара, дымящейся кровью. Ритуал, который стер мое прошлое и подарил мне это настоящее. Разве это было так уж иначе?
«И моя сила… твоя кровь… это то же самое?»
Молчание Вольтара было красноречивее любой тирады. Потом он сказал, и в его голосе звучала усталость, которой тысячи лет. «Да. И нет. Я… отдал. Добровольно. В акте мести и отчаяния. Они же – воруют. Насилуют самую суть жизни. Это не одно и то же, Кай. Запомни. Это никогда не будет одним и тем же.»
Я не был уверен. Но спорить не стал. Я смотрел на черный кристалл, и внутри меня, рядом с болью и усталостью, начинала зреть новая, знакомая ярость. Тихая, холодная, цепкая. Ярость шахтера, который нашел в темноте не уголь, а гниль, пожирающую его товарищей. Ярость раба, который увидел истинное лицо хозяев.
«Значит, это не закончится,» – тихо сказал я. – «Они придут за мной. За нами. Потому что мы видели. Потому что мы живые свидетели их скотобойни.»
«Разумеется, придут,» – ответил Вольтар, и в его тоне снова появились стальные нотки. – «Они уже охотятся на тебя как на «наследника Грома». Теперь ты еще и обладатель их секрета. Ты стал для них не просто угрозой, а оскорблением. И это, щенок, – лучшая позиция для начала настоящей войны.»
С другой стороны барака послышался стон. Крайм повернулся, открыл глаза. Его взгляд, мутный от боли и снотворного, медленно сфокусировался на мне. Мы смотрели друг на друга через разделявшие нас несколько метров, пропахших антисептиком и страданием. Ни ненависти, ни благодарности. Просто оценка. Констатация факта: ты жив, я жив. Пока.
«Привет, красавчик,» – хрипло произнес я. – «Приснилось, как отмораживаешь мне задницу?»
Он поморщился, не от шутки, а от того, что попытался пошевелиться. «Приснилось, как ты своим идиотизмом чуть не угробил нас обоих, сводя счеты с каждым вторым магом в радиусе мили. Ты дерешься, как пьяный бык в лавке фарфора.»
«А ты – как балерина с ледорубом. Эффектно, но предсказуемо.»
Уголок его рта дрогнул. Не улыбка. Скорее, нервный тик. «Ты спас мне жизнь, быдло.»
«А ты – мне, принц. Квиты. Не обниматься же нам теперь?»
«Предложение отклоняю. У тебя, наверное, вши,» – он попытался приподняться на локте и сдавленно кряхтнул. – «Что это у тебя?»
Я посмотрел на Кровокамень, все еще лежащий на одеяле. «Сувенир. На память о наших общих достижениях.»
Крайм прищурился. Его магическая чувствительность, даже приглушенная болью и травмами, была выше моей грубой, драконьей силы восприятия. «От него… пахнет пустотой. И болью. Много боли.»
«Ты знаешь толк в красивых вещах.»
Он откинулся на подушку, уставившись в потолок, испещренный плесенью и трещинами. «Горн что-то сказал?»
«Сказал. Что мы влипли. По уши. И что если умрем, то лишим его премиальных.»
Крайм издал короткий, похожий на покашливание звук. Может быть, это был смех. «Честный человек. Мне нравится его прагматизм.» Он помолчал. «Мой род… они уже знают. Что я сражался плечом к плечу с бывшим рабом. Что я обязан ему жизнью. Для них это хуже, чем если бы я проиграл дуэль. Это пятно на чести. Наследственной, драгоценной чести.»
В его голосе не было ни злобы, ни страха. Была лишь усталая, ледяная констатация. Как о погоде.
«Сочувствую. Хочешь, я напишу им письмо с заверениями, что ты все делал исключительно из благородных побуждений спасти свою шкуру?»
Он повернул голову, и его голубые, холодные глаза встретились с моими. «Я ненавижу тебя, Кай Вольтар. Ты – всё, что я презираю. Грубую силу, отсутствие манер, незнание своего места. Но…» Он замялся, подбирая слова, как будто они были острыми осколками. «Но в Ущельях ты был… эффективен. И, возможно, не совсем идиот. А учитывая, что на нас теперь, судя по всему, объявлена охота теми, кто носит багровое… моя личная ненависть кажется роскошью, которую я сейчас не могу себе позволить.»
Я уставился на него. «Ты что, предлагаешь перемирие?»
«Я предлагаю временное перемирие, обусловленное обоюдным желанием не стать топливом для вот таких вот сувениров,» – он кивнул в сторону камня. – «До тех пор, пока эта угроза не будет нейтрализована. После этого… мы вернемся к нашим регулярным попыткам убить друг друга. Условно.»
«О, условно, конечно,» – я усмехнулся. Боль в боку снова кольнула, но уже не так остро. – «Договорились, ваша светлость. Пока не разберемся с общими врагами, не режем друг друга. А там посмотрим.»
«А там посмотрим,» – эхом повторил он и закрыл глаза, словно исчерпав запас слов на ближайшую неделю.
Я тоже откинулся назад, зажмурился. Перед глазами стоял черный кристалл. Пульсирующий украденной жизнью. Клятва, данная в лазарете, пропахшем смертью. И голос древнего дракона в голове, шепчущий о грядущей буре.
Война только начиналась. И она была совсем не такой, как я думал. Она была старше, грязнее и голоднее. А у меня в руках оказался первый кусочек пазла, сложив который, можно было увидеть истинное лицо мира. Лицо, полное алчности, предательства и древнего, всепоглощающего голода.
И я знал, что делать. Я сделал это уже однажды, в пещере, выпив кровь дракона. Теперь предстояло сделать снова. Выжить. Оскалиться. И устроить такую жатву гнева, чтобы от нее содрогнулись сами боги.
Вольтар, словно уловив ход моих мыслей, пробормотал в глубине сознания: «Вот теперь ты начинаешь говорить, как мой истинный наследник. Добро пожаловать в настоящую войну, Кай. Войну за само право этого мира – дышать.»
А снаружи, над Грохочущими Ущельями, ветер продолжал выть, сметая пепел наших первых битв. Пепел, который был всего лишь прелюдией к пожару.
Глава 2: Шёпот из Глубин
Боль отступала. Не уходила совсем – она, как и Горн, никогда не уходила по-настоящему, а лишь отползала в тени, чтобы прикорнуть и набраться сил для следующей атаки. Но уже через пару дней я мог сидеть, а к концу недели – ходить по лазаретному бараку, не хватая ртом воздух, как рыба на берегу. Моё тело, подогреваемое кровью Вольтара, заживало со скоростью, которая заставляла лекаря-немега, старика с трясущимися руками и вечным запахом спирта, креститься и бормотать что-то о «нечистой силе». Крайм выздоравливал медленнее. Его магия была сильна, но тело – хрупкая аристократическая ваза, и склеить ее было сложнее. Он лежал, молчаливый и злой, как кот, попавший под дождь, и только по ночам я слышал, как он скрипит зубами, отрабатывая в уме заклинания, которыми хотел бы меня покарать.
Черный кристалл, Кровокамень, забрал себе Горн. Но он не просто забрал. Он словно оставил после себя шрам в моем восприятии. Фантомный зуд в ладони. Или что-то похуже.
«Он оставил в тебе резонансный след, как настройщик щипковых инструментов оставляет в струне камертон,» – пояснил Вольтар, когда я в очередной раз ночью просыпался в холодном поту, чувствуя на губах привкус меди и слыша отдаленный, чуждый гул. – «Камень был активен. И он «запомнил» того, кто к нему прикоснулся. А точнее, ту силу, что в тебе течет. Мою силу. Теперь он… зовет.»
«Прекрасный подарок. Сувенир, который сам напоминает о себе. Могли бы магнитик на холодильник привезти.»
«Тише, щенок. Слушай.»
И я слушал. Сквозь храп лекаря, доносящийся из его каморки, сквозь скрип деревянной ноги Горна, делавшего ночной обход по стенам форта, сквозь шум ветра в Ущельях. Слушал этот тихий, настойчивый шепот, приходивший не через уши, а прямо в мозг, как голос Вольтара, но чужой. Холодный, методичный, лишенный эмоций.
Первые ночи это были просто обрывки. Вспышки света перед закрытыми глазами. Каменные стены, отполированные до блеска, но не мастерством каменотесов, а тысячами прикосновений. Скользящих, цепляющихся, отчаянных.
Запах. Концентрированный, удушающий запах человеческого пота, страха, экскрементов и… медной пыли. Знакомый до тошноты запах шахты. Но не той, где я ковырялся, – там пахло сыростью, углем и смертью от чахотки. Здесь пахло отчаянием в промышленных масштабах.
Потом пришли звуки. Не шепот, а фон. Гул. Монотонный, низкий, исходящий будто из самой земли. Ритмичные удары, не молотов, а… шагов? Нет, слишком тяжелых, слишком медленных. И скрежет цепей. Много цепей.
«Он транслирует воспоминания места, где его заряжали, или места, для которого он предназначался,» – сказал Вольтар, и в его мысленном голосе звучала концентрация хищника, принюхивающегося к следу. – «Не сопротивляйся. Пропусти видение. Мы должны понять.»
На четвертую ночь после боя я сдался. Я перестал ворочаться, пытаясь заглушить шепот, расслабился на своей скрипучей койке и просто… позволил этому войти.
Мир перед мысленным взором запрыгал, сфокусировался.
Горы. Но не знакомые изломанные хребты Грохочущих Ущелий. Эти были выше, острее, неприступнее. Они вздымались к свинцовому небу, словно гигантские, почерневшие от времени зубы. Высеченные в их склонах, цепляясь за скалы, как струпья, висели крепости. Не форты вроде «Хриплой Стражи», а настоящие цитадели из черного базальта, с башнями, увенчанными острыми шпилями, похожими на иглы, готовые проткнуть брюхо небу. Диртория. Должно быть. Логово тех, чьи маги в багровых мантиях охотятся за «наследниками Грома».
Картинка приблизилась, пронеслась сквозь стены одной из таких крепостей, как призрак. Внутри было не лучше. Гигантские залы, освещенные тревожным багровым светом не факелов, а каких-то шаров, парящих под потолком. И люди. Сотни, тысячи людей. Они двигались медленными, уставшими потоками по выдолбленным в скале коридорам, спускались по бесконечным лестницам вглубь горы. Немеги. Рабы. На них были лишь лохмотья, а на шеях – толстые, тусклые металлические ошейники, от которых тянулись слабые магические шлейфы. Они не просто работали. Они были частью какого-то гигантского, жужжащего механизма. Таскали носилки с рудой, толкали вагонетки, ворочали неподъемные блоки под безразличными взглядами стражников в лакированной черной броне, с эмблемой в виде кровавого солнца на нагрудниках.
«Солярис Инферно», – прошипел Вольтар. – Церковь богов-предателей. Их символ.
Видение рванулось дальше, вниз, в самое нутро горы. Здесь пахло уже не просто потом, а кровью и озоном. Зал, похожий на храм, но устроенный как бойня. В центре, на возвышении, стояли алтари из того же черного, поглощающего свет камня. И на них… на них лежали люди. Не немеги-рабы, а люди в обрывках военной формы нашего королевства, в рваных мантиях с выжженными символами академий. Пленные. Их конечности были зафиксированы магическими барьерами, лица искажены беззвучными криками. А над ними склонялись фигуры в багровых мантиях. Их руки двигались в сложных, отточенных жестах. С их пальцев стекали ручейки багрового света, которые впивались в тела жертв, не оставляя ран, но заставляя их выгибаться в немой агонии. Из их ртов, глаз, ушей вытягивалось сияющее марево – золотисто-багровое, похожее на туман. Это марево втягивалось в жерла массивных устройств, похожих на кузнечные мехи, а те, в свою очередь, перекачивали его в кристаллы. В Кровокамни. Десятки, сотни их лежали на полках вокруг, пульсируя тем же нездоровым, ненасытным светом.
Я почувствовал, как моя собственная ярость, холодная и острая, как клинок, отозвалась на это зрелище. Она всколыхнула что-то во мне, и видение дрогнуло, закружилось, понеслось прочь от алтарей, через лабиринты крепости, вниз, еще глубже, туда, куда не ступала нога раба и не поднимался взгляд стража.
Темнота. Не та благодетельная тьма пещеры, а плотная, густая, словно жидкий камень. И в этой темноте – дыхание. Не человеческое. Даже не драконье. Оно было таким медленным, что промежутки между вдохом и выдохом могли длиться века. Оно сотрясало сам камень, порождая тот самый низкий, смутный гул, который я слышал в шепоте. И в глубине, на границе восприятия, угадывался контур. Исполинский, не поддающийся определению. Плечо? Бедро? Часть лица? Нечто, спавшее под тоннами скальной породы. И оно было… связано. Сотнями, тысячами сияющих багровых нитей, которые уходили вверх, к алтарям, к крепостям, к мирам на поверхности. Нити пульсировали, перекачивая ту самую украденную жизненную силу в эту спящую громадину. Или из нее?
И тут из тьмы открылся глаз.
Он был размером с озеро. И в нем не было ни зрачка, ни белка. Только бездонная, вращающаяся спираль из пепла и расплавленного золота. Он смотрел не на меня. Он смотрел сквозь меня. Сквозь время, пространство, сквозь связь с кристаллом. И в этом взгляде была вся тяжесть эпох, вся горечь предательства и холодная, абсолютная чуждость. Это не было существом в моем понимании. Это была Сила. Древняя, раненая, скованная и… голодная.
«ДРЕ…» – прорвался в мое сознание не звук, а сейсмический толчок мысли, сокрушающий все на своем пути.
И я вырвался.
Я вскочил с койки, обливаясь ледяным потом, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из грудной клетки. Рука непроизвольно потянулась к горлу – там не было ошейника, но я чувствовал его ледяное прикосновение. По лазарету прокатилось эхо моего немого крика – несколько спящих солдат на соседних койках заворочались, пробормотали что-то во сне.
«Кай! Держись!» – голос Вольтара прозвучал резко, как удар хлыста, возвращая меня в реальность.
Я тяжело дышал, упираясь руками в колени. Перед глазами плясали красные пятна. «Что… что это было?» – выдохнул я.
Вольтар молчал. Его молчание было густым, тяжелым, наполненным ужасом, который не мог выразить даже он.
«Учитель!»
«Я был слеп. Глуп. Обиженный, озлобленный старик, думавший только о своей мести,» – заговорил он наконец, и каждый его мысленный слог был обуглен, как дерево после удара молнии. – «Я думал, они просто слуги. Фанатики, поклоняющиеся тлеющим углям былого величия. Я ошибался.»
Я выпрямился, пошатываясь, подошел к бочке с водой и с размаху сунул в нее голову. Ледяная влага оглушила остатки видения. Вынырнув, я вытер лицо рукавом госпитальной рубахи.
«Говори.»
«Это не просто культ, Кай. Это церковь. Действующая, мощная, укорененная в самом государстве Диртории. И они не молятся. Они работают. Системно, методично. Эти алтари, эта добыча жизненной силы… это не ритуалы для поддержания веры. Это индустрия. Они готовят что-то. Что-то масштабное. Используя войну как… как прикрытие. Как оправдание для массовых жертвоприношений.»
«И этот… глаз? Эта фигура под землей?»
Вольтар снова замолчал, но на сей раз я чувствовал, как в нем кипит работа мысли, сопоставление обрывков знаний, которым тысячи лет.
«То, что ты увидел… это может быть одним из них. Одним из богов-предателей. Но не в его истинном облике. Они были сброшены, изгнаны, заточены. По крайней мере, так гласят легенды, которые я считал сказками. Похоже, заточены не до конца. Спят. И их церковь, их верные слуги, кормят их. Кормят украденными душами, украденной жизнью. Чтобы разбудить. Чтобы дать им силу вернуться.»
От этой мысли по спине пробежал ледяной паук. «Вернуться? Куда? Сюда?»
«Сюда. В этот мир. Который они уже однажды предали и обрекли на войну и раскол. Мир, который они считают своей вотчиной, своим источником пищи. И война… о, да, война между вашими жалкими королевствами – это идеальная питательная среда для них. Смерть, отчаяние, концентрация магии на полях сражений… и пленные. Тысячи пленных, которых можно незаметно для всех списать на «ожесточенные бои» и использовать на своих алтарях.»
Я сел на свою койку, чувствуя, как подкашиваются ноги. В голове крутились обрывки видений: потоки рабов, крики на алтарях, багровые мантии и этот всевидящий, спящий глаз в глубине. Все складывалось в ужасающую, чудовищную картину. Мы, солдаты, маги, все, кто воюет там, в Ущельях… мы были не воюющими сторонами. Мы были скотом на откорме. Дойным стадом для древних, спящих монстров.
«Значит, маги в багровом, что на нас охотились…»
«Не просто охотились на тебя лично, как на потенциальную угрозу. Они собирали «качественный ресурс». Сильного мага, да еще и отмеченного моей кровью, для них это был бы пиршественный стол. Они хотели не просто убить тебя, щенок. Они хотели выпотрошить твою душу и закатать в банку со своими проклятыми Кровокамнями.»
Во рту снова возник привкус меди. Но теперь это был вкус осознания. Абсолютной, беспросветной гадости происходящего.
С другой стороны барака раздался шорох. Крайм сидел на своей койке, прислонившись к стене, и смотрел на меня. Его лицо в лунном свете, пробивавшемся через ставни, было бледным и серьезным.
«Тебе тоже что-то привиделось?» – спросил он тихо. Его голос был лишен обычной надменности. В нем была лишь усталая настороженность.
Я посмотрел на него. «Ты что-нибудь слышал? Чувствовал?»
Он медленно кивнул. «Не так явно, как ты, судя по твоим конвульсиям. Но… давило. Как будто гора на грудь села. И запах… медный, гнилой. Снились… цепочки. И чей-то голос. Очень старый. Он звал.» Крайм потрогал свою загипсованную руку. «Это связано с тем камнем?»
«Связано. И с теми, кто его носит. И с этой всей проклятой войной, Крайм.» Я встал и подошел к нему. Стоять над лежащим врагом было странным ощущением. «То, что мы видим на фронте – верхушка айсберга. Ложь, прикрывающая другую, большую ложь. А под ней… пир для богов, которых давно пора сдать в утиль.»
Он слушал, не перебивая. Его аристократическая выучка, возможно, впервые в жизни столкнулась с чем-то, что не укладывалось ни в какие схемы, ни в какие своды законов и магических практик.
«Ты говоришь о ереси. О том, во что верит лишь кучка фанатиков.»
«Я говорю о том, что видел. Своими глазами. Вернее, глазами того, кто делит со мной черепную коробку. И о том, что чуть не стал обедом. Это уже не вера, Крайм. Это производственный процесс.»
Он отвернулся, уставившись в стену. «Мой род… они сотрудничают с церковью Солярис. У нас есть договоры. Они обеспечивают нам… определенные преференции. В обмен на лояльность и поставки ресурсов с наших земель.»
«Ресурсов? Или «ресурса»?» – бросил я, и мой голос прозвучал жестче, чем я планировал.
Крайм сжал губы. «Я не вникал. Это было ниже моего достоинства. Дела старших.» Он замолчал, потом произнес почти шепотом: «Ты думаешь, они… знают?»
«Одни знают. Другие предпочитают не знать. Третьим просто все равно, пока их кошельки полны, а жизнь продлена еще на пару десятилетий благодаря «преференциям». Но это знание, Крайм, оно теперь и у нас. И это делает нас мишенями для всех: и для багровых мантий, и для тех, кто с ними в сговоре, включая, возможно, твою милую семейку.»
Он закрыл глаза. На его лице боролись отвращение, страх и то самое аристократическое высокомерие, которое говорило, что такие грязные тайны не должны касаться таких, как он.
«Что мы будем делать?» – спросил он наконец, и это был уже не вопрос врага, а вопрос человека, попавшего в ловушку.
«Мы выживем,» – сказал я, возвращаясь к своей койке. – «А потом найдем способ переломать их алтари через колено. Но для начала… нам нужно выбраться отсюда. И понять, кто из «наших» об этой кухне в курсе. А кто просто довольствуется супом, не интересуясь, из кого его сварили.»
Я снова лег, уставившись в потолок. Шепот камня стих, оставив после себя лишь звенящую тишину и тяжесть нового знания. Я больше не был просто мстителем, бывшим рабом, случайно наделенным силой. Я стал свидетелем. Свидетелем преступления, масштабы которого не укладывались в голове.
«Ты понял теперь?» – тихо спросил Вольтар.
«Понял, учитель. Это не моя война. Или твоя. Это война всего этого дерьмового мира против тех, кто решил, что он – их личная кладовая. И мы, кажется, единственные, кто заглянул в эту кладовую и увидел, что там творится.»
«И что будешь делать?»
Я усмехнулся в темноте. Усмешка получилась кривой, безрадостной, но твердой.
«Что делает любой нормальный человек, когда видит, что его еду крадут? Зовет соседей? Пишет заявление? Нет. Он берет дубину, заходит на кухню к ворам и начинает крушить все, что попадается под руку. Пока не кончится посуда. Или пока не кончатся воры.»
«Драконья логика,» – одобрительно проворчал Вольтар. – «Примитивная, но эффективная. Но помни, щенок: на этой кухне могут оказаться ножи покрупнее твоей дубины.»
«Пусть. Зато у меня,» – я почувствовал, как в груди загорается знакомое, яростное тепло, – «есть молния. И кое-какой опыт в разборке каменных стен.»
На соседней койке Крайм больше не ворочался. Он лежал неподвижно, но я знал – он не спал. Он думал. И, возможно, впервые в своей жизни его мысли были не о том, как возвысить свой род, а о том, как не стать расходным материалом в чужом, древнем и жутком плане.
А в углу барака, в тумбочке старого лекаря, в свертке из грубой ткани, черный Кровокамень по-прежнему тихо пульсировал, храня в себе отзвуки чужих страданий и зов далекого, спящего под горой исполина. Шепот из глубин только начинался. И нам предстояло его услышать до конца. Хотели мы того или нет.
Глава 3: Непрошеное Возвращение
Жизнь в «Хриплой Страже» после озарения насчет истинной сути войны обрела сюрреалистичный оттенок. Как если бы ты узнал, что твоя казарма построена на скотобойне, а командир по ночам не пьет, а читает сборники рецептов из человечины. Все те же грязные стены, тот же хлеб, твердый, как булыжник, те же вечные сквозняки, выдувающие последние остатки тепла и здравого смысла. Но теперь я смотрел на усталые лица солдат и видел не просто солдат – я видел потенциальное горючее. Видел в громе отдаленной артиллерии не боевую магию, а ритмичный стук молота, отбивающего такт для жатвы душ.
Крайм почти перестал со мной разговаривать. Он замыкался в себе, а когда выходил из барака, то тренировался с ледяной магией с такой яростной, безрадостной сосредоточенностью, будто пытался заморозить собственные мысли. Старый Горн хмуро наблюдал за нами, но ничего не говорил. Иногда я ловил его взгляд – в нем читалось нечто большее, чем просто цинизм старого вояки. Было понимание. Как будто он давно что-то подозревал, но предпочитал не копать, потому что знал: выкопанное сожрет копавшего первым.
Мы с Вольтаром тоже тренировались. Вернее, он заставлял меня тренировать контроль. Раньше я просто метал молнии, полагаясь на ярость и грубую силу. Теперь Вольтар вдалбливал в меня основы.
«Молния – это не просто дубина, щенок, это скальпель. Ты можешь превратить врага в угольный очерк на стене, а можешь поразить нервный узел, чтобы он упал, дергаясь, даже не поняв, что убит. Разница – в концентрации. В экономии силы. Твоя ярость – это топливо, но не руль. Рули головой, или однажды ты спалишь себя изнутри, оставив после себя лишь лужицу драконьей похлебки.»
Мы уходили в дальний угол ущелья, где обвалы создали некое подобие амфитеатра. Там я учился. Не просто бить, а вести разряд. Чувствовать его, как продолжение собственной нервной системы. Делать его тонким, как игла, или широким, как веер. Создавать сгустки статики, которые парализуют. Взрывать камни не ударом, а резонансом, заставляя их трещать изнутри. Это была не магия, какой ее преподавали в Академии. Это было искусство войны, выверенное за тысячелетия существования того, для кого гром и молния были такой же частью натуры, как для меня – вдох и выдох.
