Kitobni o'qish: «Хочу быть содержанкой»
Лика рассказывала и рассказывала Паше свои печальные истории, не понимая, зачем она это делает. Ну, подумаешь, учились когда-то вместе на одном курсе, ну, подумаешь, он выделял её среди других девушек потока, ну, подумаешь… Это не повод вдруг однажды выплакаться на плече чужого мужика, надеясь на то, что он приголубит и пожалеет её. О какой жалости может идти речь, если сама оттолкнула его когда-то?! Но как же хотелось просто облегчить душу! Будто и не было той, пролетевшей мимо неё, жизни без него, будто Пашка, внимательно выслушав её глупый рассказ, вдруг смог бы одним мановением волшебной палочки убрать все её печали прочь. Умом она понимала, что ничего подобного не произойдёт, но, ведь, может случиться так, что он подскажет разумный выход из сложившейся угрожающей ситуации на работе, и она уже больше никогда не будет бояться потерять своё место. Пенсионерка, всё-таки… Он выглядит слишком уж респектабельным, слишком уверенным в себе. Глаза умные, всё понимающие, одет с иголочки, и не обращает внимания на это, держится свободно, раскованно, значит, не бедствует, однозначно. Это она «профукала» свою удачу, неизвестно, куда. Пришла на встречу в старой, но ещё приличной юбке, а о блузке и вспоминать не хотелось. Сама когда-то её пошила и вышила. Получилось довольно сносно, но столько лет назад, что и вспомнить трудно, когда это было…
Пашка, Пашка, он был не слишком уж прилежным студентом, жил в общежитии, подрабатывал, где только мог, а потом отсыпался на лекциях, занимая место в последнем ряду лекционного зала, чтобы преподаватель не приставал с лишними вопросами. Когда он учил то, что задавалось на дом, когда он делал лабораторные и писал рефераты, никто не знал, но никогда не приходил на занятия не подготовленным. Часто и густо исчезал с лекций, и никто не знал где его искать. Только староста группы никогда не ставил ему н-ки, потому, что он присутствовал всегда!
Так пролетели студенческие годы. Лика не интересовалась, его дальнейшей судьбой. Её сыну исполнился годик, когда отзвучали вальсы выпускного вечера. Выпускники разлетелись в разные стороны. За семейными хлопотами жизнь прошла, пролетела незаметно, появилась дочка, потом – развод. Громкое, обидное расставание с мужем…
В то студенческое, бесшабашное время, у Лики и в мыслях не было, чтобы обратить внимание на удальца из параллельной группы. Она уже нашла мужчину своей мечты и собиралась выйти замуж. Она видела, замечала, как изменилось отношение к ней не только Паши, но и других ребят потока, но не придавала значения пустякам. Ничего, привыкнут, думала она. В то лето, между третьим и четвёртым годом обучения, она всё-таки, вышла замуж и была счастлива тем, что стала совсем взрослой, любящей женой. Её совсем не интересовало мнение других ребят курса в отношении её и её замужества. Она горячо любила, и думала, что её любят так же крепко. Рядом с ней был Бог, которому она решила поклоняться всю жизнь. Но жизнь круто изменилась после свадьбы, а после смерти влиятельного отца, мрачная житуха совсем изменилась, и не в лучшую сторону, но следовало жить дальше и воспитывать сына. Позже родилась и дочь, и тогда стало ещё труднее, ещё муторнее… Лика никогда и никому не рассказывала о синяках своей души. Сама придумала, сама всё устроила, сама сварила, так, ежь, дорогая, не обляпайся! Стыдно кому – то жаловаться, что не так удачно замуж выскочила. Детей нарожала? Так и воспитывай их самостоятельно, без помощи того, кого раньше считала Богом! Ошиблась? Ну, что ж, такое случается. Не всем в мужья даны принцы, иногда и пьяные короли случаются.
Да, люди выслушают, и дальше понесут твои беды, а ты так и останешься сидеть у разбитого корыта, если ничего не предпримешь для спасения своей души…
Ни разу за время, пролетевшее после выпускного вечера, Лика не вспоминала о Паше. Он был за границей её мировосприятия, а тут – встреча выпускников…
Сейчас Паша провожал Лику домой. Вечер встречи выпускников – того года выпуска прошёл скучно и неинтересно. Всего пятеро выпускников собралось за столиком в кафе. Да, всего пятеро… Многих уже и на свете нет, многие больны и не смогли приехать, другие живут слишком далеко, и накладность теперешней жизни остановила их. Единственным мужчиной на этой встрече был Паша. И снова его взгляды вызывали неясное брожение в душе Лики. Она так и не смогла понять, почему смущалась и краснела весь тот вечер. Она не раз хотела «смыться». От скуки хотелось спать. Но Паша не отпускал её. Он сам предложил барышням денег на такси, а Лику попросил немного задержаться. Оказывается, у него возникло много вопросов к ней, но он не спешил их задавать.
– Ещё время детское, давай ещё немного поболтаем о пустяках! – рассмеялся Паша, когда она, всё-таки, твёрдо решила уйти. И столько мольбы было в его взгляде, что Лика так и не отважилась на решительные действия.
В тишине летней ночи они брели по опустевшим улицам города к её дому, и их беседа казалась бесконечной, а Лике почему-то не хотелось прекращать разговор. Наоборот, хотелось говорить и говорить, рассказать, вывалить всё этому знакомому и незнакомому мужчине. Может, просто, изголодалась по мужскому вниманию, может, задел ручеёк разговора за больные темы, и с помощью Паши она надеялась избавиться от душевной боли, как знать… Сколько же лет пролетело после их расставания на выпускном вечере? Века! А он такой же, как и прежде: внимательный, предупредительный, вежливый. Он много рассказал о себе, и Лика только за голову хваталась от того, сколько ему пришлось пережить в своей жизни, а у неё – пустота, обычная текучка, взрослые дети, и жуткие неприятности на работе. Не о чём и рассказать, так, чтобы дух у Пашки захватило! Но угроза потери места стоматолога существовала не в сказках, разочарования не давали дышать, и Лика уже не могла остановиться. Горькие слёзы обиды жгли глаза, а исправить что-то, что-то изменить, уже не было никакой возможности, так, хоть пожалуется Пашке, и то, легче на душе станет…
Любовь и доброта. Содержанка
Сорок лет после окончания института – это серьёзная дата, потому, что, вот уже сорок лет, мы, выпускники нашего института, добросовестно трудимся на благо общества и приносим не малую пользу людям в частности, и обществу в целом. Но не о торжественности момента сейчас пойдёт речь, а о том, кто и с какими результатами прошёл этот путь, и подошёл к торжественной дате.
Мы, оставшиеся на связи, однокурсники, долго сидели за столиком в одном уютном кафе и беседовали. Рассказывали друг другу о наших победах и промахах.
Я старалась больше молчать. Не о чём было рассказывать. Всё как-то сломалось, развалилось, и жизнь моя теперь была похожа на старый, перекособоченный дом, который когда-то знавал и другие, более благодатные времена.
А было нас всего пятеро, из ста пятидесяти выпускников нашего курса, которые однажды, окрылённые мечтами и надеждами на светлое будущее, юные и полные энтузиазма, покинули стены родного Almamater, вооружившись полученными знаниями, и дипломами об окончании престижного вуза. Всего пятеро!.. Пашка не уставал нахваливать меня, говорил, что я прекрасно выгляжу, не смотря на все сорок лет, прошедшие со времени нашего выпуска, а я даже ни разу не вспомнила о нём за эти годы. После звонка однокурсницы, с трудом отыскала на фотографии и совсем не узнала при встрече! Ушла из института, и забыла о своих сокурсниках. Жизнь закрутила, завертела… Другие проблемы тогда волновали меня, и сейчас, за столиком уютного кафе, я начала вспоминать, как прожила те сорок лет… Скажем, всяко, и хорошо, и хреново…
Пашка… Он уже давно не Пашка. Он Павел Михайлович Дащенко, анестезиолог, ведущий спец районного центра. Состоятелен и важен, до неприличия. А я?… Кто я такая? Замухрышка, мышь серая! Важности во мне нисколько, одета кое-как, семейная жизнь не сложилась, на работе уже более шестнадцати лет нет никаких успехов, переживания одни, даже свой частный кабинет не сумела сохранить… Правда, есть и положительные моменты в моей жизни. Мои дети уже, без пяти минут, кандидаты наук, каждый в своей области, и этим можно было бы гордиться, если бы они были более приспособлены к жизненным передрягам, но… Выходит, я не правильно их воспитывала, не правильно готовила к взрослой жизни, но об этом не следует откровенно рассказывать посторонним людям. Не поймут, осудят, ещё и посмеются вдоволь над моими промахами…
Наши однокурсницы поспешили разойтись, не дожидаясь десерта. Я бы тоже ушла, но Паша всякий раз задерживал, не отпускал меня. Тех, трёх сокурсниц, Паша не торопился удерживать. У них были уважительные причины уйти. У одной – муж серьёзно болен, другая к внукам поспешила, сказку на ночь почитать. Третья на дачу собиралась поехать и торопилась успеть на электричку. За столиком в тихом кафе мы с Пашей остались вдвоём. Мне хотелось хоть на миг продлить свою юность, а Паше некуда было торопиться. Он в это время стажировался на курсах повышения квалификации и жил в общежитии. Не хотел терять категорию, и правильно поступал! Я бы тоже пока сдаваться не стала.
– Лика, о чём ты задумалась, моя хорошая? – вдруг ласково спросила Паша. Надо сказать, что я уже давно стала Ликерией Петровной, но, для друзей, я осталась, по-прежнему, Ликой. Как приятно слышать почти растаявшее в прошлом имя. Надо это просто ощутить…
– О своей жизни… – в грустной задумчивости сказала я, и отвернулась от ласкового взгляда серых глаз. Потом неожиданно продолжила: – В момент пролетела житуха, а я, будто, и не жила, а рядом стояла. Кажется, не своей жизнью жила…
– Расскажи, что тебя беспокоит сейчас? – участливо спросил он и положил свою сильную, мягкую, и такую тёплую ладонь на мою руку. Моё ощущение? Мне стало тепло и уютно тут, за столиком в кафе, будто и не пробежали мимо безжалостные годы, а так, пролетели, прозвенели над головой, и плавно опустили меня за этот столик в уютном кафе, а Пашка таким и остался, молодым, энергичным и влюблённым в меня по уши, пареньком с нашего потока…
– Не о чём рассказывать. Не интересно… – вздохнула я, но руку со стола не убрала. Побоялась спугнуть то трогательное ощущение тепла и уюта, которое так и лилось из-под Пашкиных пальцев… Двигаться не хватило смелости…
– Лика, смотри, девчонки ушли, у них семьи, у них – дел не в проворот, а мы остались только вдвоём, одинокие и не спешащие… Ты и я, как в институте. Помнишь? Ты тогда замуж собиралась и впервые мне сказала об этом. Не за меня, заметь, за другого… Тогда я тебя выслушал, и даже советы какие-то давал. Помнишь? Ты бы знала, что я тогда чувствовал! Плохо себя чувствовал, но… Отпустил тебя, отпустил…
– Помню… И, даже, иногда сожалею… – вздохнула я. Слова вырвались так неожиданно, а Пашка услышал и разобрал каждый звук! Но сдержался, даже вида не подал, что всё услышал!
– Сейчас ты о чём-то думаешь, о чём-то переживаешь. Поделись своими тревогами, я же вижу, что не всё так гладко в твоей жизни!
– Ай!.. Одни бугорки и кочки на моей дорожке, – махнула я рукой. – Рассказывать – делать себе больно, а тебе совсем не интересно выслушивать моё нытьё… И ты снова дашь мне совет, научишь, как жить? Поможешь всё начать сначала?
– Может, в чём-то и помогу… Расскажи, никто нас не услышит. Тебе же легче будет! А я – могила! Никому ничего… – настаивал Пашка и проникновенно, с участием близкого друга, смотрел мне в глаза. Я заметила, как озорно блеснули его глаза, как, по-юношески, задорно он проговорил последнюю фразу. Как же приятно, когда чувствуешь в голосе давнего друга такое расположение к себе…
Он был прекрасен в свои шестьдесят пять… Невысокого роста, но импозантен до дерзости, до рези в глазах. Одет в шикарный, дорогущий костюм, с лёгкой проседью в русых, коротко стриженых волосах, он был просто неотразим. И не проседь это совсем, а слишком модная стрижка с определённой подкраской корней волос Он держался легко и непринуждённо, с определённой долей небрежности успешного человека. Как же он был молод в те драгоценные моменты! В глазах его иногда продолжали мелькать озорные огоньки, и казалось, не было тех сорока лет, которые пролетели так мгновенно.
– Даже не знаю, с чего начать… – неожиданно смутилась я. – Так много в моей жизни случилось и плохого и хорошего…
– Нет, не рассказывай свою автобиографию. Об этом мы поговорим в другой раз. Сейчас расскажи, что именно в данный момент тебя беспокоит, – настоятельно Пашка поднял указательный палец свободной руки вверх.
– Что беспокоит? Пенсионный возраст, высокое давление, боли в спине…
– Не о том говоришь, подружка. У тебя же душа захлёбывается от слёз! – воскликнул Паша и сжал мою руку так, что я невольно вскрикнула.
– Паша, больно! Ты ни в чём мне не поможешь… Я сама… – прошептала я, вытирая случайные слёзы, вдруг, предательски, навернувшиеся на глаза, и выдернула свою руку из его тёплой и такой уютной ладони. – В конце концов, у меня есть дети. Они сочувствуют, помогают, и мне этого достаточно.
– Сомневаюсь, что этого достаточно… Понимаешь, в чём фишка, мы с тобой встретились, может быть, в последний раз. Больше никогда такого может не случиться, если ты сама не захочешь встретиться. Всё недосказанное так и останется недосказанным, и так и останется тем камнем, который так тебя придавил!.. Расскажи…
– Паша, ты женат, а у меня уже много лет никого нет. Одинокая женщина не может понять и принять ухаживаний, если она долго находилась вне контакта с мужчиной. Это, как раз, мой случай, тем более, что ты не свободен… – сама, того не ожидая, вдруг выпалила я и покраснела до корней волос. Сердце сжалось от страха, а потом запрыгало, застучало, больно ударяясь о грудную клетку. В тот момент мне даже захотелось спрятаться под столик, или «смыться» из кафе, как когда-то убегала с пар в институте. Его мягкая ладонь удержала от опрометчивого поступка. Я почему-то решила, что Пашка, по старинке, решил «подкатиться» ко мне, а он и не думал предпринимать каких-то кардинальных действий. Он просто снова положил свою тёплую и мягкую ладонь на мою руку. Лицо стало горячим, мысли путались в голове.
– Вот, дурочка, о чём заговорила! – рассмеялся он. – Жены уже восемь лет нет. Похоронил… Жениться пока и не думал… Ну, а во всём остальном ты не права, и я берусь доказать несостоятельность твоих измышлений. Но, сначала, твой рассказ. Успокойся и начинай.
Я вдруг ощутила доверие к такому незнакомому, и такому близкому мужчине, который когда-то был моим однокурсником, и несмело пытался ухаживать за мной в дни нашей юности. Когда-то, совсем давно, я не приняла его ухаживаний, не поняла, не оценила, так, что же сейчас меня так тянет к нему? Постепенно, слово за слово, я рассказала Паше всё, что до сих пор тревожило и жгло душу горячим огнём…
Я – стоматолог
После окончания института, не оставив себе времени на праздное раскачивание и привыкание к новой жизни, я сразу же поступила на работу в одну из поликлиник города. Сын? Он рос, в четыре годика пошёл в детский садик. Мне помогала моя бабушка в его воспитании.
Все свои усилия и стремления, я посвятила тому, чему меня, в течение пяти институтских лет, учили умные люди. Так получилось, что я обязательно должна была занимать первые места в распределении знаний среди сотоварищей по работе. Ко мне обращались за сонетами, и совсем не замечали, что и их знания слишком ценны для меня. Мои институтские заморочки, и их драгоценный опыт трудовой деятельности, сделали из меня крепкого и выносливого специалиста. Как же я благодатна своим учителям, за их неоценимые уроки, за полученные знания и навыки, которые пригодились не раз и не два в дальнейшей моей трудовой деятельности! Сейчас я служу стоматологом в одной из множества поликлиник нашего огромного города, так много лет, что иногда страшно становится, когда оглядываюсь назад. Я люблю свою работу. Великое множество положительных эмоций я получаю от общения с людьми. Люди разные, богатые и бедные, учёные и безграмотные, совсем юные, и люди в возрасте – все одинаково боятся лечить зубы, и требуют от докторов качественного лечения. Никто не изъявляет желания потерять нужный зуб по вине стоматолога. Когда я признаюсь, что я – стоматолог, многие дамы принимаются томно закатывать глаза и выразительно вздыхать, а мужчины начинают многозначительно покашливать, тем самым выражая своё отношение к стоматологам вообще, и ко мне в частности.
Потом, после доверительных бесед, во время которых, рассказываются удивительно ужасные истории посещения стоматологических кабинетов в районных поликлиниках, следуют просьбы о помощи в избавлении от зубных проблем. Никто не желает, чтобы ужасная ситуация повторилась. Они думают, я помогу им стать счастливыми, и я стараюсь. Когда боль отсутствует, нет нужды со страхом заглядывать к себе в рот, и есть беспрепятственная возможность без зазрения совести заниматься текущими делами, – это самое настоящее счастье. Одно воспоминание об ушедших трудностях приводит в восторг. Это ощущение победы, дорогого стоит!
Приходится внимательно выслушивать, порою, глупые истории, но никто из тех, кто тихонько откровенничает о своих зубных бедах, не желает расставаться со своими, не всегда здоровыми, но такими родными зубами.
Я никогда не отмахивалась от подобных откровений и всегда старалась помочь людям обрести счастливую улыбку.
В кресло стоматолога боятся садиться все. Исключений нет. Люди стараются избегать зубной боли, а когда садятся в кресло, понимают, что время пришло, необходимо смириться, и немного потерпеть. Во избежание лишних страхов, с ними необходимо поговорить, надо их успокоить, ненавязчиво объяснить всю тонкую специфику дальнейших шагов лечения, и предложить пациенту, сидящему в твоём кресле, принять то решение, которое наиболее целесообразно в каждом отдельном случае. Нередко, в процессе общения кто-то из пациентов расскажет одну из своих удивительных историй. Остаётся только внимательно выслушать, запомнить, а дома изложить рассказ на бумаге. Как видите, ничего сложного, но как интересно!..
Но и у меня нередко возникают случаи, достойные внимания. Об одном из них я постараюсь рассказать.
Однажды я вела обычный приём пациентов. Моя смена начиналась в восемь часов утра. Всё складывалось гладко, истекал первый час приёма. Ещё не было той тяжёлой усталости, которая накатывается обычно в конце каждой смены. Работа текла гладко, словно ручеёк. Ничто не предвещало неприятностей, которые очень часто случаются при работе с людьми, ведь, сколько людей, столько мнений.
Мой крохотный, но очень уютный кабинетик, весь залитый лучами утреннего солнца, сиял чистотой. Было огромное желание работать. За стеной с одной и с другой стороны работали коллеги. Периодически слышался свист их установок.
Вдруг в дверь моего кабинета кто-то довольно громко постучал. Сразу стало как-то неуютно на душе, тревожно.
– Да, да, войдите! – ответила я на этот тревожный стук, не смотря на то, что в кресле сидел пациент.
Дверь тут же резко распахнулась, будто в неё ударили ногой. На пороге тут же материализовался огромный детина, ростом под потолок. Его могучие плечи раздвигали стены моего крохотного кабинета. В перепуганных глазах молодого человека застыли мучительная боль и немой вопрос: помогу, или нет?
– Чем могу быть полезна? – как можно, спокойнее, спросила я детину.
– Доктор, помогите, болит! – только и смог выдавить из себя молодой человек.
Ему было лет тридцать на вид, но во всём его облике прослеживалось что-то озорное, детское, а тут зуб покоя не даёт, и он чуть не плачет от такой неожиданно подступной боли. Он к такому не привык. Разве можно к такому привыкнуть? Целую ночь глаз не сомкнул и, поэтому он, такой огромный, выглядел сейчас таким совершенно беспомощным, беззащитным, таким несчастным.
– Будьте добры, подождите, пожалуйста, в коридоре. Я закончу эту работу, пациент освободит кресло, и я вас заберу в первую очередь, хорошо?
– Да, – только и смог простонать мой вошедший великан, и, с гримасой нестерпимой боли на лице, покинул кабинет, уже тихонько прикрыв за собой дверь.
Сбой в работе, это – непредсказуемо, и, в то же время – обычное дело. Он всегда возникает неожиданно, но, как правило, всегда приводит к ссорам с пациентами, если во время не принять никаких мер предосторожности.
Вот и сейчас я услышала за дверью недовольные возгласы пациентки, до этого спокойно ожидавшей своей очереди на приём ко мне.
– Вы – нахал! – возмущённо кричала женщина. – Мне – на работу надо, я спешу, а вы нагло, без очереди, прётесь!
– Так у меня ж болит! – так же, возмущённо-виновато, оправдывался парень.
– У всех болит! И у меня тоже болит, но я же терплю и без очереди в кабинет не суюсь! Пойдёте после меня, вам понятно?! Я вас, ни за что, не пропущу!
– Хорошо, хорошо! – стоном ответил молодой человек, пытаясь сменой положения тела унять, действительно, невыносимую боль. Он не шутил, не лукавил, не обманывал, он напрягая все свои внутренние резервы, терпел. Видимо, эта жестокая боль, и правда, не давала ему покоя всю ночь, и он готов был на все тяжкие, лишь бы этот кошмар скорее закончился, боль ослабела хоть чуть – чуть, хоть на миллиметр, хоть на грамм, если её можно как-то измерить.
– Вы поняли? Сейчас – моя очередь, сейчас я пойду, а вы посидите и потерпите, чтобы неповадно было нахальничать! – не унималась женщина. – Как земля носит таких нахалов?! Мужик здоровенный, пользуется своими габаритами и без очереди суётся!
Ну, что теперь делать? У парня, действительно, острая зубная боль. Он, видимо, никого и ничего вокруг не замечал от своей боли. Мученик! Он даже не понимал, что надо у кого-то спросить, за кем ему встать в очередь, чтобы беспрепятственно попасть в кабинет на приём к врачу. У него болел зуб!
Но женщина спешит на работу, ей надо, побыстрее, покончить с этим неприятным делом – лечением зубов. И она готова грудью – на амбразуру, она будет стоять, как двадцать восемь Панфиловцев под Москвой, ни за что не пропустит никого без очереди, хоть и на танке. Сомнёт, испепелит, а не пропустит!
Я извинилась перед пациентом, сидевшим у меня в кресле, и вышла в коридор поликлиники. Надо было прекратить глупый спор под моей дверью.
У меня было такое впечатление, будто я вошла в клетку с тигром, будто я вышла в открытый космос, будто пространство вздыбилось вокруг, при моём появлении, потому, что все сразу замолчали, и лишь парень постанывал от боли, послушно скорчившись на банкетке у моей двери.
– Что случилось, что за спор? – спросила я у женщины.
– Я очень тороплюсь, у меня – работа! А этот… Он даже не спросил, кто крайний, в кабинет к вам впёрся!
– Так вас же только двое в очереди! – недоумевала я.
– Ну и что?! Порядок – есть порядок! Сейчас – моя очередь, я – первая, а вы поторопитесь, я – с талоном на время и очень тороплюсь!
Я поняла, что спорить тут – просто, потерять драгоценное время. Женщина будет стоять на своём и не успокоится, пока не выполнит свой, задуманный ею план.
– Хорошо, нет проблем, – согласно кивнула я. – Сейчас освободится кресло, и вы зайдёте. А с молодым человеком я разберусь чуть попозже. Всё равно вспомогательные службы ещё не работают, слишком рано. Молодой человек, я вас очень прошу немного потерпеть и подождать, хорошо?
– Угу! – промычал он, ещё больше скривившись от боли.
Я знала, он не притворяется, не хитрит, у него, действительно, та злая, истинная острая зубная боль, которая не даст покоя, пока не будет оказана помощь. Кто из нас эту боль когда-нибудь в своей жизни не испытывал? Этот парень нуждается в срочном вмешательстве, но забрать его в кабинет просто невозможно. Женщина готова даже кулаки пустить в ход, чтобы не пропустить никого без очереди. Она спешит, ей некогда, и она – первая! Вход в кабинет охраняется со всей строгостью, и никто безнаказанно не сможет в него проникнуть, даже главврач. Я вернулась на своё рабочее место, чтобы закончить работу, начатую у предыдущего пациента.
«Живая очередь» – это понятие существует только в русском языке. В «Живой очереди» своё государство, свои законы, свои права, свои обязанности. Она ест, она отторгает, она поощряет, она карает, выталкивая непокорных, но постепенно тает, в один момент иссякнув. И, горе тому, кто по той или иной причине, нарушает законы, по которым живёт «Живая очередь»! Расправа следует тут же, на месте. Нет милосердия, нет сострадания, нет совести, нет покаяния, на то она и «Живая»! Понятия высокой нравственности не присущи «Живой очереди». Есть только необузданное желание каждого из её составляющих членов, быстрее достигнуть намеченной цели, если получится, то проскользнуть вперёд, и уж не пропустить никого вперёд себя. «Живая очередь», она правит везде, где вдруг стихийно возникает в ней потребность. Каждый, из составляющих её членов, стремится быть первым. Надо обладать недюжинной силой духа и плоти, и уверенностью президента, чтобы не побояться нарушить порядок в «Живой очереди», пусть даже она состоит из двоих претендентов на успех. Тут же возникнет маленькая стихийная революция, и, нахал, посягнувший на порядок в «Живой очереди», может в мгновение ока лишиться всех благ и привилегий, сулимых ею, пока об инциденте не забыли остальные члены «Живой очереди». Но, отсрочка бывает значительной, и, такое может случиться, уже не нужной…
Но в данном случае всё случилось так, как должно было случиться по законам «Живой очереди». Женщина, так стойко сохранявшая очерёдность, вошла в кабинет с лучезарной улыбкой, как ни в чём не бывало, будто, и не было неприятного разговора в коридоре всего пять минут назад. Она даже не сумела понять, что недавно, всего пять минут назад, была столь некорректна и груба до вульгарности. Слово «извините» просто выпало из её лексикона. Я не стала воспитывать эту особу, не стала пробуждать в ней остатки совести и указывать на ошибки, или нехватку достойного поведения. За воспитание высокой нравственности у пациентов мне не платят заработную плату. Я сделала свою работу честно, добросовестно, сказала пациентке, когда ей следует прийти для дальнейшего лечения, и отпустила бунтовщицу. Женщина, поблагодарив меня, ушла.
В дверь кабинета снова постучал тот парень, у которого сильно болел зуб. Кряхтя и постанывая, он еле втиснулся в моё стандартное кресло, с допотопными подлокотниками. Кресло оказалось маленьким для его роста! Вытянув длинные ноги к окну, страдалец чуть не доставал носками туфель до подоконника. Горестно вздохнув, он начал свой рассказ.
– У меня болит какой-то из верхних зубов справа. Не пойму, какой, всю челюху выворачивает. Двое суток мучаюсь и вас очень боюсь!
– Давайте посмотрим и более точно определим, что у вас болит. Может, причина ерундовая, и мы сразу всё устраним. Не бойтесь, больно не будет, – заранее предупредила я и улыбнулась. Я стремилась успокоить его, и у меня это получилось.
Парень уложил голову на подголовник кресла и открыл рот. Все многокорневые зубы справа оказались запломбированными. Сомнение вызывал шестой зуб. Он потемнел и чуть-чуть пошатывался, бурно отреагировал на постукивание, а большая пломба в нём была тёмной и тусклой. Сомнений не возникало. Болел именно тот зуб.
– Это шестой зуб, – определилась я. – Ещё рентген-кабинет не работает, надо ждать до десяти часов, чтобы убедиться в том, что я права.
– Ой, не могу, больно очень, я не дождусь, голову разрывает! – взвыл парень.
– Как вас зовут? – спросила я.
– Володя! – простонал он, превозмогая боль.
– Володя, давайте сделаем так. Я сейчас, пока не работает рентген-кабинет, вскрою вам шестой зуб под обезболивающим уколом, и попытаюсь пройти каналы. Если у меня это не получится, пойдёте к хирургу стоматологу.
– Какой, к чёрту, хирург?! Я к вам пришёл, и на всё согласен! Делайте всё, как вы считаете нужным, только зуб в живых оставьте. Вы же доктор, а я боюсь! – вдруг, с новой силой, взвыл он, досадуя, что я ещё не приступила к военным действиям по борьбе с его невыносимой болью.
В тот момент этот огромный молодой мужчина был похож на мальчишку, которого классный руководитель тащит к директору школы, предвещая все соответствующие награды за «отменное» поведение, а он добросовестно упирается, будто в этот самый момент решается его жизнь. Мне было жалко смотреть на такого громадного мальчишку. Он остро нуждался в моей помощи, и я, отбросив все условности, принялась за работу. Почерневшая пломба, поставленная ранее, закрывала всю жевательную поверхность в шестом зубе, и выглядела старой. Под ней – неизвестность и причина страданий. Необходимо было снять эту странную пломбу, чтобы выпустить боль наружу. Последствия моих действий не определялись. Рентген-кабинет ещё не работал. Я понимала степень риска и всю ответственность за свои действия, но надеялась на то, что профессионализм мне не откажет в такую минуту…
Каково же было моё удивление, когда я, через один миллиметр пломбы, провалилась в вонючую пустоту нелечённого зуба! А как же постоянная пломба, кто так подшутил над несчастным мужиком?! Володе сразу же стало легче, взгляд посветлел, стоны прекратились, в глазах появилось откровенное удивление.
– И это – всё?! Что вы сделали? Вы – волшебница, ведь уже не болит! – изумлённо спросил Володя.
– Зуб выпустил газы, давление в нём пришло в норму, и вам стало легче.
– Пукнул, что-ли?! – рассмеялся Володя.
– Вроде того. Я вскрыла ваш зуб. Он действительно болел и причинял такую нестерпимую боль. Под пломбой скопились газы. Я их выпустила, и вам стало легче, вот и всё волшебство!
Я решила зубоврачебным зондом исследовать дно полости зуба, найти устья каналов и продолжить лечение, но, каково же было моё изумление, когда зонд провалился во что-то мягкое, почти чёрное и такое зловонное, что даже на расстоянии я почувствовала дурноту от смрада из зуба.
Постаравшись вытащить из проделанного мною отверстия в причинном зубе всю грязь, которая присутствовала в нём, я изумилась ещё больше, когда вытащила из полости зуба огромный клочок грязной и, уж, очень вонючей, ваты. Из, мерзки грязного, клочка ваты, торчали такие же вонючие ватные турунды. Ведь до этого они находились в каналах зуба, инфицировались до неприличия и спровоцировали острую боль! Я обалдело рассматривала свой трофей, на секунду замешкавшись выбросить его в плевательницу.
– Это что такое? – удивлённо спросил Володя. – Это что, всё из моего зуба?
Я не ожидала вопроса и ответила: – Да.
– Но это же вата! – возмущённо воскликнул Володя, хватая всё, что было на зонде двумя пальцами, и внимательно рассматривая мою находку.
Боцман
В любой поликлинике регистратура является флагманом учреждения. В нашей – как и везде, регистратура – передовой пост, авангард движухи за здоровьем населения. Это – главный горячий узел в цепи. Без регистратуры, даже, страшно подумать, работа в поликлинике превратится в хаотические беспричинные и безрезультатные конфликты и мелкие войны. Правильная и чёткая работа флагмана гарантирует спокойную работу всему персоналу поликлиники. «Охраняя Вас, мы храним нас», и наоборот, как кому понравится поставить местоимения в данной фразе. В этом подразделении учреждения обычно работают поднаторевшие тётки, одним словом, профессионалы высокого класса. Тех, кто там, по каким-то причинам, не «тореет», вышвыривают из регистратуры в мгновение ока те, кто уже основательно «поднаторел»! Они вооружены железной выдержкой, а, самое главное, они точно знают, куда, когда и как культурно послать незадачливого посетителя, который, получив информацию и вооружившись знаниями, и больше не задавая глупых вопросов, покорно побредёт в указанном направлении, свято веря в успех своего похода. Главное, чтобы вера была непоколебимой. Запрос – ответ – посыл – обоюдное удовлетворение. Возвраты не принимаются, как уже купленные лекарственные средства. Это и есть смысл нормальной работы самой горячей точки нашей поликлиники. Со временем у регистратора, как у кинолога, вырабатывается строгий взгляд и командный голос, формируются заученные ответы на глупые вопросы посетителей, далее следуют команды и посылы. Как поощрительное лакомство, регистраторы выдают посетителям нужную информацию, и все остаются довольными, посетители послушно выполняют команды, выдаваемые аванпостом, и все довольны, удовлетворены, всех всё устраивает. По этим качествам, работника регистратуры, можно определить за три версты. (Запрос, посыл командным голосом, поощрение в виде необходимой информации).
Я – врач. Много лет работаю в поликлинике. Уже на пенсии, но приросла к поликлинике, как к родному дому. Не представляю, что буду делать, когда придётся расстаться с любимым местом работы. Труд регистраторов уважаю, стараюсь не доставлять им лишних хлопот. Ведь, если что-то не клеится в моей работе, неудовольствие пациента тут же отражается на работе регистратуры. Чаще бывает связь обратная. Мои визитёры, сталкиваясь со стражами порядка, с первых шагов по поликлинике, обижаются на дремучую, непробивную грубость регистраторов, у которых почему-то иногда пропадает желание вежливо выдавать требуемую информацию незадачливым посетителям, знающим направление, в котором они желают передвигаться, но не знающим пути следования и условий горячего приёма.
А ещё – приказы администрации. Это же – конёк! Вот, на чём можно оторваться регистратору! Вот, где можно с особым удовольствием оттянуться на глупых, не проинформированных посетителях, и послать их в ложном направлении, а потом с интересом наблюдать за последствиями вояжа глупопроходца. Пусть походят, поищут сами, если знают, куда идти, пускай помытарствуют, если считают себя такими умными. Не знают, глупые, что без регистратора им, всё-равно, по незнанию, не обойтись! За незнание – мзда, а это можно и потом объяснить!
В наши тяжёлые времена, для сохранения целостности семейного бюджета, мне приходится подрабатывать в частном кабинете, в свободное от основной работы, время. Работаю много, но с удовольствием. Там, в частном кабинете, всё намного проще и намного сложнее. Везде есть свои «за» и «против». Вот и мечешься, как белка в колесе, внимательно следя за тем, где и что перевешивает, но если спокойно и внимательно, то можно успеть везде: и самой успеть, и белке колесо подкрутить. Так и работаю. Бывает иногда сложно с мобильным телефоном. Иногда его хоть к голове привязывай, постоянные звонки не дают покоя ни там, ни здесь. Обычно, в таких случаях появляется случайная кратковременная амнезия. Забываешь, не только, какой сегодня день, но и как тебя зовут. Именно после такого горячего дня в частном кабинете, я забыла на рабочем месте ключи от кабинета в поликлинике. Спохватилась слишком поздно, когда осталось лишь немного времени, чтобы дойти до основного места работы. Растерялась. Как быть? Потребуется час времени, чтобы вернуться за ключами.
Правильное решение пришло неожиданно: необходимо срочно позвонить коллеге по частному кабинету и слёзно попросить, чтобы медсестра поднесла ключи к поликлинике.
– Солнышко, выручай, дорогая! – закричала я в трубку.
– Что случилось?! – испугалась коллега.
– Ключи забыла в кабинете! Посмотри в стаканчике с карандашами, на моём столе – умоляла я.
– Ага, есть! – услышала я радостный голос.
– Олечка, умоляю, пусть Галя поднесёт ключи к поликлинике, иначе – капец!
– Хорошо, – неожиданно быстро согласилась Оля, войдя в моё положение безвыходности.
– Я буду у поликлиники через полчаса! – крикнула я в трубку, но меня уже никто не слушал. Оля отключилась, а путешествие ключей уже началось, но об этом я ещё и не догадывалась.
Ну, что теперь делать?! Абонент в зоне недоступности! Бежать, быстрее догонять время! Я – человек действия, и, недолго думая, стрелой помчалась в поликлинику. Ещё могу, хоть и пенсионерка! Я была уверена, что меня услышали на том конце связи, и Галя поднесёт ключи к поликлинике, как обещала Оля, вовремя…
На половине пути вдруг настойчиво зазвонил мобильный телефон.
– Доктор, вы где?
– Галочка, уже подхожу, подожди у входа, умоляю! – заныла я. Но Галя отключилась.
От быстрой ходьбы я взмокла, появилась одышка, но темпа я не сбросила, ведь у входа в поликлинику меня уже ожидает Галя с моими ключами от поликлинического кабинета!
Вот и поликлиника… Ещё один поворот, и, вот он, центральный вход! Галю я увидела сразу. Она скромненько стояла в сторонке, ожидая меня, но была чем – то очень недовольна, даже обижена.
– Галочка, огромное спасибо тебе за помощь! – радостно воскликнула я.
– Нормалёк! Только у вас в регистратуре какие-то бульдоги работают! – обиженно сказала Галя.
– Что случилось? – насторожилась я.
Галочка – молодая девушка. Ей всего двадцать два. Она ещё никогда не сталкивалась с корифеями регистратуры, и их профессиональная грубость вызвала у неё справедливую обиду.
– Я про вас у неё спросила, так, знаете, она меня к гинекологу послала, и ещё делать флюорографию отправила! А мне же только вам ключи передать. Абсурд!
– А ты ей сказала, что не на лечение, что я тебе нужна по личному вопросу?
– Сказала, но это не подействовало совсем. Всё равно, чтобы узнать, где находится ваш кабинет, необходимо сделать «флюшку» и пройти осмотр гинеколога, а для этого необходимо зайти в аптеку и купить набор для осмотра. Мало того, ещё и нагрубила мне, когда я сказала, что надо только ключи вам отдать. Она сказала, что у них в регистратуре не камера хранения!
– Ты извини её, у неё было тяжёлое детство. Сейчас пойду и разберусь. Спасибо тебе огромное. И ещё раз, извини, – сказала я перед тем, как расстаться с Галей.
На флагмане нашего учреждения своя администрация. Не подкопаешься, не вотрёшься в доверие просто так. Но капитан корабля не всегда в курсе жизни ниже ватерлинии своей непотопляемой регистратуры. Часто и густо заведующая регистратурой совершенно не знакома с той, особой, частью жизни регистраторов. Она – чистый администратор и, лишь, доводит до сведения сотрудников те приказы, которые спускаются главнокомандующим на форпост флагмана.
А котёл страстей в регистратуре кипит по-своему, и варит крутую похлёбку на том судне совсем не заведующая регистратурой. Кто она такая, эта заведующая? Простой администратор, без отличительных знаков на халате, серая мышка, не имеющая права свободного писка. Кок – главная фигура на корабле! Она же и боцман, и главный распорядитель, но никакая не заведующая, неприкаянная душа. Боцман – профессионал высокого класса, с многолетним стажем посылов. Всегда знает, куда и как послать, всегда уверенная в себе тётка, плотной конструкции. Она, без тени сомнения, отвечает на, не всегда разумные, как ей кажется, вопросы посетителей. Безапелляционно, тоном, не терпящим возражения, голосом царицы регистратурного царства, эта монументальная особа посылает посетителей в нужных направлениях. А кто возражает, вредит сам себе. Для полной гармонии посетитель обязан выражать элементы согласия и вовремя кивать головой в знак согласия, но не каждый об этом знает. Не все посетители в курсе событий, происходящих в регистратуре, и вокруг неё.
Мадам Боцман выглядит монументально, никакие штормы ей не страшны. Привыкла. У неё всё схвачено, за всё заплачено, и если вдруг захочешь изменить свою жизнь, не согласовав детали с Боцманом, плохо же тебе придётся в плавании по трудным будням.
Награды Боцман принимает, не стесняясь, но, как-то, шито-крыто, не подкопаешься и ничего не докажешь. Без периодических возложений, работа врача замирает, прекращается на неопределённое время, пока тебя не осенит, что необходимы новые возложения на алтарь трудового кодекса Боцмана. Так и живём. Галочке нашей давала информацию именно Боцман, потому и вышел конфликт.
Я подошла к окошку регистратуры. В тот час у него столпились все регистраторы.
– Девочки, скажите, что должен делать визитёр, который пришёл лично ко мне? – спокойно спросила я.
– Как, что? По распоряжению главврача, абсолютно все посетители обязаны…
– Даже для того, чтобы отдать мне ключи, человек должен обследоваться и покупать набор для осмотра гинеколога? – посмела я перебить Боцмана.
– Мы её послали в нужном направлении, – гордо отбила мою атаку мадам Боцман.
– Понимаю, только забыли указать номер кабинета.
– Грамотная, читать умеет, может сама найти, но сначала – к гинекологу! – грубо ответила Боцман, даже не задумываясь, что её слушает и мотает на ус много людей сразу: вся регистратура и посетители за окошком.
– Она нашла, и всё устроилось лучшим образом, но грубить – то зачем? – удивилась я.
– Если не понимает с первого раза, надо подтолкнуть, При помощи пенделя они всегда как-то быстрее определяются и летают быстрее и с удовольствием… – был ответ профессионала.
Цветочки в горшочках
В нашем новом мире теперь всё покупается и продаётся. Главное, чтобы цена устраивала обе стороны товарообмена. В ассортименте и товары и услуги и… совесть. У каждой нозологической единицы пресловутого товарообмена своя путёвка в жизнь в виде сочетания нескольких цифр, иногда озвучиваемых только на ушко.
Грустно смотреть на засохшие розы в хрустальной вазе. Их обладательнице увядшие цветы уже успели отдать всю свою красоту и привлекательность, и ещё, что-то тайное, неведомое никому, кроме неё. Ей неведомы страдания того, что уже отжило, и уверенной рукой она суёт пучок сухих веток в мусорный пакет. Надоели, засохли, можно и выбросить, не жалко…
Ещё печальнее наблюдать, когда цветы постепенно увядают в вазонах, монументально стоящих на подоконнике в вашем рабочем кабинете, и вы ничем не можете помочь несчастным растениям, потому, как, не имеете такого простого, человеческого права. Не ваши цветы на том подоконнике, не имеют они к вам никакого отношения, и поливать их категорически запрещено. Но они стоят тут, упрямо, с мольбой просят помощи и постепенно умирают от невнимания хозяйки, которой нет никакого дела до их желаний и потребностей. Она получила своё вознаграждение из-под землицы в принесенных вазонах, а дальше – засохни всё!
Пусть это не ваши цветы на подоконнике, пусть не вы поставили сюда те вазоны-горшочки и пусть засыхают, они уже отыграли свою важную роль, они оставлены засыхать в бесславии!.. Всё равно, жалко, они же живые! Загвоздка в том, что изменить вы ничего не можете – не в вашей власти такая роскошь. Цветы принадлежат не вам, а вашей сменщице, и поливать их можно только тайком, чтобы н кто не видел ваших действий, иначе вас же и обвинят в их смерти.
Но цветы просят, умоляют о снисхождении и хоть капельке влаги в их землицу, из которой уже извлечены все призы. Цветы больше не нужны, и сменщица бессердечно забыла их на подоконнике, она не собирается нести свои горшочки домой. Зачем дома лишние хлопоты, лишняя грязь?!
И, как бы вы ни старались, у вас не получится заставить жестокую сменщицу ухаживать за поникшими питомцами – цветочками в горшочках. Ей не до цветов, её интересует лишь содержимое горшочков, на остальные проблемы ей откровенно наплевать. Она же бизнес – леди, у неё дела, до рукомойника добежать некогда, некогда разлить воду в горшочки, надо содержимое горшочков вовремя сосчитать и определить в свой кошелёк!
А цветочкам нужна не только вода, ещё и свежая земля и удобрения, и нежность с любовью им тоже совершенно необходимы. Ведь, для того, чтобы что-то получить от индивидуума, его необходимо окружить вниманием, заботой и плотно накормить. После сытного обеда требования обычно удовлетворяются значительно быстрее, чем на голодный желудок.
Зачем я об этом говорю? Затем, что цветам тоже ласка необходима, наряду с питанием и водой. Поливать цветы необходимо несколько раз в неделю, но… Никто! Никто этого не делает, и сама хозяйка увядающих джунглей на подоконнике, в первую очередь, не заинтересована в том! Засох цветочек? Какая жалость! Выносите вазончик вон, он своё уже отработал!
Начиная рабочий день, вы не стремитесь сразу приступить к выполнению своих прямых обязанностей. Вы спешите к рукомойнику с грязной пластиковой бутылкой, чтобы набрать в неё немного воды для тайного полива чахликов на чужой грядке, и, лишь, после этого, начинаете свой трудовой день. А они стоят благодарные вам, в своих горшочках, и даже, простых пластиковых стаканчиках, и приветливо машут вам присохшими дрючочками в знак благодарности за оказанную услугу, всё-таки, тайного полива.
«Может, выживут в своих суровых буднях эти заморыши» – думаете вы.
Но не всё бывает гладко в джунглях на подоконнике. Не все стебельки выдерживают длительности затяжных периодов засухи. Те, которые не выдерживают, постепенно превращаются в безжизненные дрючки и сухие палочки. Им уже не нужны ни любовь, ни подкормка, ни вода из-под крана, им уже ничего не нужно, их желания уже давно присохли к горшкам…
Но и это ещё не всё! В старой засохшей земле в горшочках с несчастными дрючочками и, предательски, торчащими палочками, с огромным удовольствием селятся страшные хищные звери, которые нахально лазают, ползают и быстро бегают по засохшим палочкам, дрючочкам и подоконнику в поисках гастронома, а с провиантом туговато на подоконнике. Не завозят провиант в тот гастроном, совсем не завозят! И звери начинают безжалостно хрустеть нежными листиками уцелевших цветочков в других горшочках. Им и так сойдёт, они же вегетарианцы, а листиков, на козявочий век, вполне хватит, а не хватит, так, новые появятся, эка беда!
Но такое поведение захватчиков совсем не способствует расцвету жизни в горшочках. Цветы, нет, не цветы, а то, что от них осталось, начинают бодро и уверенно гибнуть. Тут уже никакая вода не помогает, тут уже, в самый раз, кричать: «Пожар!», но кто услышит их призыв, кроме вас?! А у вас нет средств на приобретение большого количества удобрений и лекарств, для борьбы с захватчиками. Вы брезгливо морщитесь, когда видите, как по вашей сумке бодро курсирует один из вредных жучков. И, самое главное, убегать не торопится! Он на своей территории, он здесь главный! Или Ручной уже?!
Хозяйка джунглей далеко, ей нет дела до нужд её питомцев, а тем более, до сохранности вашей сумки, она не поможет. И тогда, поздно бабка пить «Боржоми», когда почки отказали: ещё один сиротинушка неухоженный почил вечным сном в горшочке, и уборщица уносит из вашего кабинета ещё один горшочек с окончательно присохшим страдальцем. Ручные козявки, поселившиеся в данном горшочке, едут в нём до его последней остановки на мусорнике.
А что хозяйка? А, ничего! Она даже не заметила потери, а на подоконнике появился новый горшочек со страдальцем внутри, который даже не предполагает, куда попал. Хозяйка джунглей, как пчёлка, умеет считать до четырёх, остальное её не касается! У неё свой мир, в котором она ощущает себя королевой. Она никогда и не вспомнит о, тех, засохших и унесённых уборщицей, дрючочках в горшочках, которые утратили свою былую надобность. Место почившего чахлика, вскорости, заполняется новым кандидатом в покойники. Он пока ещё цветёт и пахнет, благоухает хозяйке на радость, надеется, и совершенно не знает, не догадывается, что его ждёт в будущем.
Вы страдаете от того, что бессильны помочь страждущим, стремитесь, хоть на мгновение, продлить жизнь увядающей красоте на подоконнике, но старания ваши напрасны и совершенно бесполезны… Вот, опять в доме покойник, опять вынесли очередной горшочек…
Однажды терпение ваше обрывается, и вы отдаёте все, до последнего горшочка и пластикового стаканчика, цветочки первому попавшемуся сердобольному посетителю. Будь, что будет! Ведь обязательно будет то, что предполагается. А предполагается скандал!
Хозяйка засохшего царства бывших цветов в ярости! Она кричит, брызжет слюной, топает ногами, танцует танец смерти вам! У неё даже стёкла очков запотевают от избытка эмоций. Вот это – адреналин! Какое вы имели право вторгаться в её засохшие владения?! Это ей больные люди приносили горшочки и ставили на подоконник в благодарность за лечение. Они даже подумать не могли, что цветочки в горшочках в скором времени превратятся в, никому не нужный, гербарий, а вы посмели! Вас надо призвать к ответственности моральной и материальной, нотариально засвидетельствовать преступление, и примерно наказать, чтобы неповадно было помогать естественному желанию жить! Отдавать без уведомления хозяйки?! А вдруг в земле горшочков до сих пор припрятан тайный приз, но не для вас, а вы и не догадывались о том, а вы посмели?! И чтобы вы никогда, никогда не решались на подобные поступки, вас надо заклеймить позором, привселюдно объявить неадекватной! Вы же неоднократно выносили засохшие дрючочки, она, оказывается, замечала, но интеллигентно молчала, а тут, ничего не осталось на грядке покойников. Это же преступление! Поливать, так уж и быть, можно, отдавать нельзя! Вы же подрываете апломб хозяйки, и не правильно расставили знаки препинания!
Хозяйке гербария хочется написать гневное заявление на имя самого главного начальника, но париться она не желает. По крайней мере, она так утверждает. Она не знает украинского языка в совершенстве, и просит заведующую написать за неё это заявление. Заведующая соглашается, и пишет кляузу, по всей форме, самому главному начальнику. Ошибки? Какие ошибки? Это не ошибки, а новые слова. Вы не знали? Так, поинтересуйтесь!..
Заявление, в котором хозяйка цветочков в горшочках требует незамедлительной расправы над вами, ложится на стол главному начальнику. Возмущённая старательница чужой рукой настаивает на том, чтобы прекратить ваше самовольство и требует вашего жёсткого и непреклонного наказания.
И расправы вам не избежать, но… Душевный разговор и подарок успокаивают буйствующую даму. Материальная заинтересованность, как крепкое успокоительное средство, сыграла свою важную роль в этом скандале, и скандал не получился слишком яростным, как предполагалось и задумывалось в самом начале, но заявление осталось лежать на столе у главного начальника. В нём есть такие слова, написанные жутким суржиком: «Вона вынесла куды-то на мусорник мои квиты, котори дарили мине БОЛЬНЫЕ. Дуже прошу прийняты миры и наказаты за самоуправство.»
По простоте душевной, вы рассказываете о своих бедах очередному сердобольному посетителю. Посетитель внимательно слушает ваш рассказ, и вы видите, что он с трудом сдерживает смех.
– Почему вы смеётесь? – недоумеваете вы.
Посетитель больше не в состоянии сдерживать, рвущийся наружу порыв, и начинает громко, от души, хохотать. Вы, ничего не понимая, удивлённо смотрите на него, вам же так тяжело осознавать, что вас наказывают за то, что и выеденного яйца не стоит!
– Она взятки в горшочках принимает?! – не унимается посетитель. – А что, очень разумно взятки в горшочки пихать. Никто и подумать не сможет о чудесах в горшочках. И полезно, и приятно!
Какой же заразительный смех у вашего посетителя!..
* * *
– Лика, это всё, о чём ты хотела мне рассказать? – удивился Паша. – Но это же – пустяки! Ты прикололась, наверное! Непорядочность некоторых врачей не может заставить тебя переживать так, чтобы и слово вымолвить было трудно.
– Да, ты прав, но только не хочется думать о том, что тебя «отымели» по полной программе и пытаются вытолкнуть из коллектива. Ни защиты, ни поддержки у тебя нет, и ты вся на тугой волне, стоишь одна среди них, словно голый тополь на семи ветрах в ожидании своего окончательного падения, как те цветочки в горшочках у моей сменщицы… – ответила она, чуть не плача от обиды.
– Нет, такого с тобой не произойдёт, я тебе обещаю… Я же не знал, что у тебя неприятности, граничащие с фолом… – развёл руками Паша.
– Я сомневаюсь, что тут можно чем-нибудь помочь. Это не мой случай… – начала было Лика, но Паша вдруг с жаром перебил её:
– Не буду я тебе всего объяснять. Только знай, тебе нечего больше бояться. Живи и работай спокойно, не обращай на дурочек внимания. Живи!..
– Вот так и живу… Хочешь узнать о том, как я жила в последнее время? Слушай…
* * *
В то время я находилась в зените своей славы, как врач, как женщина, как мать. Всё, что бы я ни задумывала сделать, получалось легко и просто, как по мановению волшебной палочки. Я не знала отказов в работе и в творчестве. Я с успехом работала в районной поликлинике, прекрасно вязала и шила, я могла срисовать и исполнить любой, понравившийся мне, фасон, пошить изделие за ночь, и утром выйти на работу в обновке, да, в такой, какой ни у кого не было. В то время я много читала. Книги глотала за ночь, и в каждом литературном труде выискивала для себя то, чего не находила в семейной жизни. Все фильмы, которые шли на больших экранах города были мною просмотрены, и обсуждены с друзьями. Из сюжетов я извлекала то, чего мне не хватало в моей жизни. Нет, я не пыталась тупо подражать героям, я вплетала некоторые вариации из их экранной жизни, в свою, копируя их действия и ситуации.
Так я и жила, воплощая в жизнь то, о чём прочитала в книгах, или примеряя к себе образы экранных героев. Я всегда была модно одета и блистала интеллектом. Мне завидовали и старались подражать. Кто-то копировал фасоны моих нарядов, кто-то пытался наносить макияж, как делала это я, кто-то стремился повторять мои шутки и работать так же, как я.
Никогда я не придавала значения фразам, случайно услышанным мною обо мне же. Я всегда проходила мимо сплетников с гордо поднятой головой, не удостаивая даже взглядом очередного болтуна. Я, настолько, была уверена в силе своего интеллекта и обаяния, что не замечала пустых обидных сплетен о себе, не придавала им значения. Пусть себе говорят, думала я, и напрасно, тогда я не принимала во внимание, что водичка капельками камень точит…
Подходили к завершению счастливые Советские времена, а я и не замечала полёта времени над собой. Я любила, была любима, так мне казалось. Тогда я не думала о старости, чувствовала, что никогда не постарею и всегда буду молодой…
Однажды заведующий поликлиникой привёл в наш кабинет нового врача. Это была молодая женщина, приблизительно, моего возраста, со странно прозрачными голубыми глазами. Звали её Людмилой Николаевной. Люда… Нет, глаза, как глаза, голубые, ничем не примечательные. Они почему-то ничего не выражали, кроме пустоты и злости, не известно, на что. Эта странная злость, незаметно вытекавшая из глаз этой женщины, казалось, жила внутри неё, выдавали состояние её души только бесцветные, казавшиеся голубыми, глаза. Когда Люда что-то говорила, глаза оставались безликими, обжигающими лютым холодом, и всегда смотрели в сторону. Будто, в такие минуты откровенных дружеских бесед, она, всеми фибрами своей души, ненавидела собеседника за то, что он есть и посмел обратиться к ней со всякой ерундой. Она смеялась, а в глазах рассыпалась холодными песками пустыня. Она радовалась, а в глазах снова и снова сверкали кусочки льда, Если она чего-то хотела добиться, то готова была заморозить холодом своей души всех, кто мог помешать добиться поставленной цели… Мне странно было видеть всегда отсутствующий взгляд новой подруги, он пугал и настораживал меня. Ощущение опасности никогда не покидало меня в её присутствии, и я не могла себе объяснить причин возникновения странного чувства зыбкости моего положения. Почему, и чего я должна опасаться в общении с Людой? Постепенно я привыкла к её интересным взглядам, и перестала обращать внимание на её особенности. И напрасно!..
Люда стала работать в мою смену. Мы подружились, но я продолжала испытывать странную настороженность при общении с новой подругой, ловя на себе её завистливые взгляды, и старалась не давать зацепок, чтобы не попасть на крючок её хищности. Я чувствовала что-то странное в её нутре, но объяснения этому дать не могла. Я никогда не сталкивалась с подобным. Скажем так, со мной до встречи с ней, никогда и никто не хитрил, а она…
Женщин, обычно, сближает интимность разговоров. Она стала рассказывать мне о своих победах на любовном фронте, и старалась вызвать меня на откровенность. Мне же особенно похвастаться было не чем, и я выдумывала всякие, будоражащие воображение, истории, которые, якобы, происходили со мной, выставляя напоказ свою опытность и умение общаться с мужчинами. Я откровенно врала. Она не всегда верила в мои россказни, и, решив, что я не искренняя с ней, немного отстранилась, но по работе всегда спрашивала советов, как поступить в том, или в ином случае. В консультациях я не отказывала никогда, и многому её научила. Люди же не виноваты, что доктор приехала из глухого польского захолустья, где служил её муж. Он был офицером, и увёз семью в Польшу на время службы. Там и дочь их родилась. Когда муж Люды демобилизовался, семье пришлось вернуться домой, переехать в Украину.
Мы вместе с Людой ходили на концерты, в кино, на пляж летом, и на Днепр зимой, смотреть, как идут дела у любителей подлёдного лова. В общем, жили полной счастливой жизнью советских женщин.
Я часто замечала, что она хитрит и изворачивается, когда, во время работы, возникали слишком откровенные вопросы о стоимости той, или иной работы, но значения её хитрости не придавала. Сама же многое придумывала и самозабвенно врала, и верила в свою ложь! На том и основывалась наша дружба. Она врала, я не реагировала и отпускала её ложь. Я врала, она воспринимала мои рассказы, как забавные случаи из моей жизни, не более, но втайне, жестоко завидовала моим успехам, которые, в действительности, не были настоящими. Так было удобно и ей, и мне.
Спустя года три, к нам в отделение пришла другая женщина. Она была моложе меня лет на десять. Звали её Алиной Леонидовной. Алина. Приехала она из Казахстана. Её муж был лётчиком испытателем, и, к тому моменту, демобилизовался из рядов Советской армии. Потому-то семья и переехала в Киев. Тут жила мама Алины.
Вот, Алина сумела стать моей самой близкой подружкой, с которой я готова была разделить последнюю горбушку. Я учила её работать, потому, что, после работы в Казахстанских аулах, эта девочка ничего не умела делать. Я приглашала её к себе домой, а когда умерла моя мама, она присутствовала на поминальном обеде, и, воочию, убедилась, в том, что я не врала, рассказывая о своих влиятельных родителях. Она сама своими глазами увидела, кто пришёл к нам на поминки. Она говорила, что завидует тому, что у меня такая шикарная квартира в престижном районе города, что у меня были такие, почитаемые всеми, родители, тихо злорадствовала моим потерям, но вслух своих мыслей не выражала. Она завидовала решительно всему, что меня окружало, но я опять ничего не видела. Иногда мне начинало казаться, что она не прочь занять моё тело и жить моей жизнью, но я гнала от себя такие страшные мысли. Она же, просто – моя подруга…
В дальнейшем Алина разошлась со своим мужем, подражая мне. Зачем, я так тогда и не поняла. Я жалела её, и её, маленьких, тогда, детей, устраивала её ночлег, прятала от разъярённого мужа, который безжалостно и безвозвратно откатывался в прошлое, не смотря на его героические усилия сохранить семью. Он любил жену и детей, и самоотверженно сражался за дорогих ему людей. Я не понимала и не приветствовала его усилий. Наверное, я не имела никакого права на свои умозаключения, но так сложилось. Объяснений мне нет…
Алина казалась мне тогда такой хрупкой и незащищённой, такой ранимой и не приспособленной к жизни в большом городе. Она часто сетовала на то, что с ней никогда никто не хотел дружить, и так естественно рыдала при этом, что не поверить ей было просто невозможно! Я жалела её, находила интересным собеседником, и верной подругой. Мы подружились, мне казалось, по-настоящему. Я верила, что и она протянет мне руку помощи, если вдруг, но однажды «вдруг» пришёл, а помощи не последовало, наоборот, меня начали топить, и самой первой в очереди желающих была Алина!..
Да, много у нас было общих точек соприкосновения: и книги, и театры, и фильмы, и выставки, и картины, и другие произведения искусства. Не всегда я была согласна с моей новой подругой, но ссор у нас не возникало никогда. Я была уверенна в том, что мы с Алиной просто по-разному воспринимали ту, или иную информацию, и не заморачивалась над вдруг вырывавшимися у неё высказываниями. Я тогда старалась не замечать её жгучей зависти. Из-за такого ссориться глупо, думала я, повзрослеет, наберётся опыта, заработает авторитет, поймёт.
Я не обращала внимания на то, что Алина абсолютно во всём подражала мне. Часами высиживала в моём кабинете и наблюдала за моей работой. Ни один вопрос тогда не закрался в мою глупую голову! Она держалась, как я, говорила моими словами, читала те же книги, а потом обсуждала их со мной, выясняя моё мнение о поступках героев той, или иной книги, яростно отстаивая свою точку зрения, хоть и знала, что не всегда была права, старалась вести себя на работе, и вне работы, подобно мне. Странно, не правда ли? Я не обращала внимания на её чудачества и не придавала значения тому, что Алина абсолютно во всём копировала меня. Только, вот, жизнь она всегда переводила на деньги, оценивая решительно всё: определяла стоимость картин, и высчитывала, сколько долларов получит на руки художник, если «толкнёт» своё произведение, а сколько заграбастает режиссер, когда пройдёт удачный прокат той, или иной картины. Она с шуткой хваталась за голову от предполагаемых сумм, и изъявляла желание заработать не меньше. Свою работу Алина ценила очень высоко, и сердилась, когда ей в глаза говорили, что она не корректна.
Bepul matn qismi tugad.