Kitobni o'qish: «Забытые дети Гитлера. Шокирующая правдивая история о плане «Лебенсборн»»

Книга посвящается всем жертвам нацистской Германии – мужчинам, женщинам и, прежде всего, детям. А также тем, кто по всему миру страдает сегодня от непрекращающегося зла, которое учит, что одна раса, вероисповедание или цвет кожи превосходит другие

Серия «Живая история: война, люди и судьбы»

HITLER'S FORGOTT EN CHILDREN

The Shocking True Story of the Nazi Kidnapping Conspiracy

Ingrid von Oelhafen & Tim Tate

With dr. Dorothee Schmitz-Koster

This edition published by arrangement with Andrew Lownie Literary Agency Ltd and The Van Lear Agency LLC

При участии Доротеи Шмитц-Кёстер

Перевод с английского языка – Юлия Капустюк

© Ingrid von Oelhafen and Tim Tate, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Предисловие

Эта история пропитана кровью. Кровью молодых мужчин, пролитой на полях сражений; кровью мирных жителей, которая текла по сточным канавам городов, поселков и деревень по всей Европе; кровью миллионов людей, уничтоженных в погромах и лагерях смерти Холокоста.

Но кровь присутствует здесь и в виде идеи. Нацисты верили (как бы абсурдно это сейчас ни звучало) в «хорошую кровь», драгоценный ихор, который следует искать, сохранять и приумножать. А вместе с ней они верили и в ее неизбежную противоположность – «дурную кровь», подлежащую безжалостному искоренению.

Я родилась в 1941 году в разгар Второй мировой войны. Я росла на ее фоне и в тени ее жестокого потомка – холодной войны.

Моя история – это история миллионов таких же обыкновенных немецких мужчин и женщин, как и я. Мы – жертвы гитлеровской одержимости кровью, а также бенефициары послевоенного экономического чуда, превратившего нашу разоренную страну-изгоя в центр силы современной Европы. Наша история – это история поколения, которое выросло в тени позора, но нашло способ отстаивать честность и порядочность.

Моя личная история – это также история прошлого, которое до сих пор окутано тайной и сопряжено с молчанием и позором.

Я – дитя «Лебенсборна».

Lebensborn – древнегерманское слово, означающее «Источник жизни» и искаженное в ходе словотворчества национал-социализма. Какой смысл вкладывали в него безумные нацисты и что оно означает сегодня? Чтобы найти ответы (и снять завесу тайны со своей собственной истории), я встала на долгий и мучительный путь; и в ходе этого путешествия прошла по всей карте современной Европы. Это была в том числе историческая экспедиция, неприятное возвращение во времена Германии более чем семидесятилетней давности и в тревожную историю стран, захваченных гитлеровскими войсками.

Кроме того, эта экспедиция заставила меня совершить психологическое путешествие во все известные мне сферы и задать себе фундаментальный вопрос: кто я такая и что значит быть немкой? Не стану притворяться, что перед вами простая история: читать ее порой будет нелегко. Но и жить в ней было непросто.

По своей природе я не слишком эмоциональна. Выражение эмоций, столь привычное в обществе XXI века, дается мне с трудом. Я всю жизнь пыталась подавить свое внутреннее «я», подчинить чувства обстоятельствам, в которых росла, а также потребностям окружающих.

Но я убеждена, что люди должны услышать эту историю. Более того, они должны ее понять. Она не уникальна, ведь многие пережили почти то же, что и я. Но хотя общая нить связывает меня с тысячами других людей, прошедших через гнусный эксперимент «Лебенсборн», больше никто, насколько мне известно, не пережил тех уникальных поворотов судьбы, истории и географии, которые определили мои семьдесят четыре года на земле.

«Лебенсборн». Это слово проходит сквозь всю мою жизнь, как кровь через тело. Чтобы увидеть его и понять, одной поверхностной информации не хватит. А чтобы докопаться до корней этой истории, нужно глубоко и кропотливо исследовать самые потайные уголки.

И начнем мы с города и страны, которых больше нет.

Глава 1
Август 1942-го

Мужчины… должны быть расстреляны, женщины заперты и отправлены в концентрационные лагеря, а дети оторваны от родины и размещены на территории старого рейха.

Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, 25 июня 1942 г.

Целе, оккупированная немцами Югославия, 3–7 августа 1942 г.

Школьный двор переполнен. Сотни женщин, юных и пожилых, держат за руки своих детей и толкаются в битком набитом дворе. Солдаты вермахта с винтовками за плечами наблюдают, как семьи медленно стекаются сюда из окрестных городов и деревень.

Новые немецкие хозяева приказали этим женщинам привести детей в школу для прохождения «медицинского осмотра». По прибытии их арестовали и велели ждать. Отто Луркер, командир полиции и начальник службы безопасности региона, расслабленно и бесстрастно, засунув руки в карманы, наблюдал, как двор заполняется семьями. Когда-то Луркер был тюремным надзирателем Гитлера, а теперь стал главным приспешником фюрера в Нижней Штирии. Он носил звание штандартенфюрера СС (военизированный аналог полковника в армии), но в то летнее утро был одет в гражданский костюм-двойку.

Югославия уже шестнадцать месяцев находилась под оккупацией нацистов. В марте 1941 года, к тому времени, как соседние страны – Венгрия, Румыния и Болгария – присоединились к Балканскому альянсу рейха, Гитлер оказал давление на правителя королевства, принца-регента Павла, чтобы тот подчинился. Он и его кабинет смирились с неизбежным, формально привязав Югославию к державам оси, но армия, в которой преобладали сербы, совершила государственный переворот, заменив Павла его семнадцатилетним троюродным братом, принцем Петром.

Известие о восстании достигло Берлина 27 марта. Гитлер воспринял переворот как личное оскорбление и издал Директиву № 25, официально объявив страну врагом рейха. Фюрер приказал своим армиям «уничтожить Югославию и в военном отношении, и как государство». Неделю спустя люфтваффе начали разрушительную бомбардировочную кампанию, а по городам и деревням проносились пехотные дивизии вермахта и машины танкового корпуса. Королевская югославская армия не могла противостоять германским войскам блицкрига, и 17 апреля страна капитулировала.

Оккупационные войска немедленно приступили к выполнению приказа Гитлера о ликвидации остатков государства. Около 65 000 человек – в основном представителей интеллигенции и националистов – сослали, отправили в тюрьму или убили, а их дома и имущество передали новым, немецким хозяевам. Словенский язык был запрещен.

Однако на протяжении всего 1941 года и первой половины 1942 года партизанские отряды, возглавляемые коммунистом Иосипом Броз Тито, оказывали решительное сопротивление. Германия ответила жестокими репрессиями: гестапо преследовало как бойцов, так и гражданских лиц, отправляя тысячи человек в концентрационные лагеря по всему рейху. Других казнили, предупреждая о недопустимости сопротивления. За девять месяцев, начиная с сентября 1941 года, 374 мужчины и женщины выстроили в ряд у стен тюремного двора в Целе и расстреляли без суда и следствия. Фотографы запечатлели эти убийства как для потомков, так и в целях пропаганды.

25 июня 1942 года Генрих Гиммлер, второй человек в нацистской Германии по силе влияния и уровню внушаемого страха, отдал приказ своей тайной полиции и офицерам СС о ликвидации партизанского Сопротивления.

Эта кампания обладает всем необходимым для обезвреживания населения, которое поддерживало бандитов и обеспечивало их человеческими ресурсами, оружием и кровом. Мужчины из таких семей, а часто и их родственники, должны быть расстреляны, женщины заключены под стражу и отправлены в концентрационные лагеря, а дети оторваны от родины и размещены на территориях старого рейха. Я ожидаю, что мне предоставят специальный отчет о количестве детей и их расовой принадлежности.

На этом кровавом фоне 1262 человека (многие из них – оставшиеся в живых родственники тех, кого казнили в назидание остальным) собрались в то августовское утро на школьном дворе и стали ждать своей участи.

Среди них была семья из соседней деревни Зауэрбрунн. Иоганн Матко происходил из семьи известных партизан: его брат Игнац был одним из тех, кого в июле расстреляли у стены тюрьмы Целе. Иоганна отправили в концентрационный лагерь Маутхаузен. После семи месяцев в лагере ему разрешили вернуться домой к жене Хелене и детям: восьмилетней Тане, шестилетнему Людвигу и девятимесячной малышке Эрике.

Когда все семьи отметились, было приказано разделить их на три группы: детскую, женскую и мужскую. Под руководством Луркера солдаты наступали и вырывали детей из рук матерей; местный фотограф Йосип Пеликан запечатлел эту жуткую сцену для одержимых архивариусов рейха. Его снимки пронизаны страхом и тревогой и женщин, и детей: на этих снимках – десятки малышей, которых держали в низких соломенных загонах внутри здания школы.

Пока матери ждали снаружи, нацистские чиновники начали бегло осматривать детей. Обложившись таблицами и блокнотами, они кропотливо отмечали черты лица и физические особенности каждого ребенка.

Однако это не был «медицинский осмотр» в том смысле, в каком его понимает любой врач, а грубая оценка расовой ценности, которая позволяла отнести каждого ребенка к одной из четырех категорий. Если ребенок соответствовал строгим критериям Гиммлера относительно того, как должен выглядеть обладатель настоящей немецкой крови, его относили к категории 1 или 2, и с тех пор он официально считался потенциально полезным пополнением рейха. Напротив, ребенок даже с небольшим намеком на славянские черты, как и с любым признаком «еврейского наследия», относился к низшему расовому статусу и был включен в категории 3 и 4. Представители этих категорий получали клеймо недочеловек¹ и в будущем были обречены на рабский труд на благо нацистского государства.

На следующий день предварительный отбор был завершен. Детей, которых сочли расово недостойными, вернули в их семьи. Но 430 других детей, от младенцев до двенадцатилетних мальчиков и девочек, похитители забрали с собой. Под руководством медсестер немецкого Красного Креста их погрузили в поезда и перевезли через югославскую границу в Umsiedlungslager (транзитный лагерь) в городке Фронлайтен, неподалеку от австрийского города Грац.

В этом временном лагере они пробыли недолго. К сентябрю 1942 года был произведен еще один отбор, на этот раз обученными «расовыми экспертами» из одной из бесчисленных организаций, созданных Гиммлером для сохранения и укрепления резерва «хорошей крови».

Специалисты измеряли носы и сравнивали полученные данные с официально закрепленной, идеальной длиной и формой. Они осматривали и фотографировали губы, зубы, бедра, половые органы, чтобы отделить генетически ценные человеческие зерна от менее ценных плевел. Этот более тонкий и тщательный отсев позволил распределить пленников по четырем расовым категориям.

Детей более старшего возраста, включенных в категории 3 или 4, отправили в лагеря перевоспитания. Они находились в Баварии, в самом сердце нацистской Германии. Лучших младших представителей двух первых категорий со временем передавали в секретный проект, которым руководил сам рейхсфюрер. Проект назывался «Лебенсборн»², и среди младенцев, переданных на его попечение, была девятимесячная Эрика Матко.

Глава 2
Нулевой год

Мы желаем, чтобы это государство просуществовало тысячу лет. Мы счастливы знать, что будущее за нами!

Адольф Гитлер, «Триумф воли»³, 1935 г.

В 02:40 в понедельник, 7 мая 1945 года, в небольшом здании школы из красного кирпича во французском городе Реймс генерал-полковник Альфред Йодль, глава Верховного командования вооруженных сил Германии, подписал акт о безоговорочной капитуляции Тысячелетнего рейха. Пять лаконичных параграфов этого документа о капитуляции передавали Германию и всех ее жителей на милость четырех союзных держав-победительниц: Великобритании, Америки, Франции и России, с 23:01 следующего дня.

За неделю до этого Гитлер и подавляющая часть его ближайшего окружения покончили с собой в недрах берлинского фюрербункера. Генрих Гиммлер, главный приспешник Гитлера и руководитель всего нацистского аппарата террора, пустился в бега. Он переоделся в грубую серую форму рядового, прихватив поддельные документы, удостоверяющие, что он – скромный сержант.

Все закончилось: шесть лет «тотальной войны», в ходе которой моя страна убивала и грабила людей на всей территории Европы. Отныне нам предстояло жить в мире.

Кем мы были в то майское утро? Во что превратилась породившая Баха и Бетховена, Гёте и Шиллера Германия после жестокого блицкрига, не говоря уже об «окончательном решении»⁴? Какой мир ждал победителей и побежденных?

Для описания сложившейся ситуации в 1945 году был введен новый термин: Die Stunde Null. Буквально это означает «нулевой час», но для тлеющих останков Германии, страны руин, позора и голода, это был, скорее, «нулевой год». Одновременно и конец, и начало.

Что значило быть немцем начиная с 23:01 вторника, 8 мая 1945 года? Для союзников, то есть новых хозяев каждого метра земли и каждой отдельной жизни, от реки Маас на западе до реки Мемель на востоке, это означало жизнь в подчинении, подавлении и под подозрением. Четыре державы-победительницы заявили, что никогда больше нельзя допустить, чтобы ядовитые реки-близнецы немецкого национализма и милитаризма поднялись и затопили собой континент. В считаные часы были созданы механизмы и процедуры для воплощения этого идеала в жизнь – системы, которые определили ход моей жизни. Хотя тогда я была слишком юной и не знала об этом.

Для немцев этот вопрос идентичности означал нечто иное. Нечто гораздо менее философское и нечто, что можно разделить на три категории: физическую, политическую и психологическую. Из них самой значимой и насущной, несомненно, была физическая.

В мае 1945 года Германия представляла собой пепелище со взорванными мостами, поврежденными дорогами и сгоревшими танками. В последние недели и месяцы существования рейха охваченный безумием и бессильной яростью Гитлер отдал приказ о создании «городов-крепостей». Нужно было защищать Отечество до последней капли чистой немецкой крови и до последнего кирпичика немецкого здания. Капитуляция не рассматривалась, вместо нее должен был состояться Götterdämmerung⁵, операция пламени и жертвоприношений в ознаменование последних дней самопровозглашенной расы господ⁶.

Результатом стал не столько благородный погребальный костер, сколько костер тщеславия шириной в тысячу миль. Вынужденная сражаться за каждый дюйм земли и измученная ковровыми бомбардировками союзников, Германия превратилась в постапокалиптическую пустыню. На месте бывших зданий лежали руины: только в Берлине они достигали семидесяти пяти миллионов тонн. Ничуть не меньше пострадали и другие немецкие города. Они были стерты с лица земли бомбардировками и в результате уличных боев; поврежденными и заброшенными оказались семьдесят процентов зданий. И всюду встречались опустошенные и изможденные, некогда гордые люди, порабощенные теми, кого они считали ниже себя.

В кинохронике и на фотографиях (снимках союзников, поскольку с момента капитуляции немецкая пресса была закрыта) запечатлены ранее невообразимые сцены. Вокруг полуразрушенных зданий, выставивших напоказ остатки некогда нормальной жизни (камин, обрывки обоев, фрагменты туалета), сгрудились живые призраки женщин и детей. Сироты, беженцы, старики и раненые. Куда ни кинешь взгляд – всюду мрачная картина безымянных тел. Одни лежат мертвые на улице, а другие на них смотрят (хотя чаще стараются не смотреть) – скелетообразные фигуры, которые со дня на день пополнят их ряды.

Жители Германии, по крайней мере в городах, разбирали завалы, создавали временные убежища, добывали еду и либо прятались от победоносных армий, либо боязливо с ними братались.

В последние недели войны экономика страны, которой так долго управляла и интересам которой служила нацистская партия, рухнула так же стремительно, как и ее здания. По иронии судьбы денег было много, но в монетах и бумажных купюрах больше не было толку. Все доступные ресурсы оттягивались на нужды армии. Взрывы разрушали железнодорожную сеть, не позволяя распределять собранное продовольствие, и купить на ставшие бесполезными марки было практически нечего.

Похоже, у новых хозяев Германии тоже отсутствовало четкое представление о том, что со всем этим делать. В июле – августе 1945 года лидеры союзников – Черчилль (а позже Эттли), Трумэн и Сталин – встретились в Потсдаме, чтобы набросать план на будущее. В отличие от Первой мировой войны, когда Германия потерпела поражение и была подвергнута суровому наказанию и репарациям, но не стерта с географической и политической карты, после окончания Второй мировой было принято решение, что страна прекратит свое существование. На ее месте возникнут четыре отдельные «оккупационные зоны», каждой из которой будет владеть и управлять один из победителей в соответствии с его принципами и планами.

Несмотря на эти размышления не было четкого плана относительно того, как поступить с бывшим немецким государством после поражения Гитлера. Франция предлагала разделить страну на несколько небольших независимых государств, а Америка рассматривала возможность вернуть Германию к состоянию доиндустриальной нации, ориентированной на сельское хозяйство и зависимой от него. Однако вскоре Вашингтон смягчился, признав, что склонять десятки миллионов немцев к образу жизни средневековых крестьян не только нецелесообразно, но и нежелательно. Тем не менее союзники так и не сумели договориться о том, как будут функционировать оккупационные зоны. Самой главной проблемой оставалось обеспечение продовольствием как населения, которое увеличилось за счет более чем десяти миллионов беженцев с востока, так и многочисленных армий.

Продовольствия не хватало, а без функционирующей транспортной системы те немногие продукты питания, что удавалось найти, не получалось доставить туда, где в них нуждались больше всего. Более того, среди армий союзников бытовало мнение, что немцам давно пора испытать на себе собственное лекарство: разве нацисты, бесчинствовавшие по всей Европе, не морили голодом деревни, города и целые народы?

Вот что оставил после себя Гитлер: умирающую от голода нацию, население, которому приходилось бороться за выживание и довольствоваться в лучшем случае половиной калорий, необходимых для поддержания жизни. Страна была не просто побеждена и наполовину разрушена, а полностью стерта с лица земли.

Мне было три с половиной года, когда наступил мир. Маленькая, тихая и светловолосая, типичная немецкая девочка, я жила в Бандекове, крошечной деревушке в самом сердце сельского Мекленбурга, с мамой, бабушкой и братом Дитмаром, который был ненамного старше меня. У нас был просторный фермерский дом, фахверковый и характерный для того региона, а вокруг – бескрайний лес. Думаю, мы были типичной семьей как для определенного класса довоенных немцев, так и для послевоенной страны в целом. Обе наши семейные линии были старыми, устоявшимися и, несмотря на разрушенную экономику, хорошо обеспеченными.

Моя мама Гизела была дочерью судоходного магната из Гамбурга. Андерсены относились к старому ганзейскому сословию, патрицианской правящей элите, которая заработала свои деньги и имя на торговле – с тех пор, как на Венском конгрессе 1815 года Гамбург был объявлен вольным городом.

Наш дом в Бандекове на протяжении нескольких поколений принадлежал семье моей матери. Им владел мой двоюродный дедушка, но почти наверняка в годы, предшествовавшие 1945-му, дом использовался в качестве загородной резиденции. Конечно, Андерсены сохранили свою главную резиденцию в самом Гамбурге, и мой дедушка остался там, а бабушка жила попеременно то в одном доме, то в другом.

Гизела была одной из четырех детей Андерсенов. Ее брат погиб, служа в вермахте, в последние дни войны. Ее старшая сестра отдалилась от семьи и жила отдельно, по причине какого-то негласного подлога, запятнавшего честь респектабельной семьи. Но другая сестра, моя тетя Ингрид (известная всем как Эрика, или «Эка»), была моей постоянной спутницей в детстве. В конце войны Гизеле был тридцать один год. Она была молодой, яркой, умной (что было обычным для представительницы привилегированного класса) и хорошенькой. Она была замужем, хотя, как оказалось, не очень счастливо.

Герман фон Эльхафен был кадровым военным. Он прошел Первую мировую войну: был тяжело ранен в 1914-м и повторно – в 1915-м. После очередного ранения в 1917 году его наградили Железным крестом. Как и Гизела, он происходил из благородной семьи: и его отец, и мать могли похвастать аристократической приставкой «фон» в своих фамилиях – признаком высшего сословия.

Но если Гизела была молодой и жизнерадостной, то Герман являлся ее полной противоположностью. Он был на тридцать лет старше и страдал тяжелыми эпилептическими припадками. Были ли они причиной его сварливого и раздражительного характера, я не знаю. Однако я убеждена, что их брак, который был заключен в 1935 году, в первые уверенные годы правления Гитлера, к 1945 году практически распался. По мере того как я превращалась из малышки в маленькую девочку, я редко видела отца: мы жили на ферме в Бандекове, а Герман – в тысяче километров от нас, в баварском городке Ансбах.

Возможно, со стороны это и не выглядело странно – то, что замужняя женщина жила одна с детьми и матерью. В первые месяцы после войны, на фоне распавшейся немецкой нации, это была типичная ситуация: большинство взрослых мужчин, как самых юных, так и самых пожилых, были призваны на военную службу и теперь либо погибли, либо пропали без вести, либо находились в лагерях для военнопленных по всей Европе. Германия стала страной (точнее, бывшей страной) женщин и детей.

Но, хотя война сыграла свою роль, моих родителей развела не она. Их разделяла глубокая пропасть, эмоциональный надлом, еще менее поддающийся контролю или разрешению, чем разделение нации. В то время я была слишком мала и не осознавала, что происходит, но в сочетании с ухудшающейся политической ситуацией это сделало мое детство мрачным и безрадостным.

Политика. Вторая категория, определявшая жизнь в конце войны. Политика не в том виде, в каком ее знают современные поколения. Не борьба за положение и власть между соперничающими партиями в устоявшейся демократии. Политика 1945 года – это клыки, когти и кровь. В прямом смысле слова.

В последние дни войны союзные войска со всех сторон прокладывали себе путь через Германию. Американские танки и войска двигались на восток из Франции, Бельгии и Голландии; британцы с боями пробивались на север, через всю страну, из Италии и Австрии. Бесчисленные армии Советского Союза рвались на запад с территории Польши. Для каждого из них существовал первостепенный императив: завоевать и взять под контроль как можно большую территорию Германии. Все, что им удалось удержать к концу войны, согласно Потсдамскому соглашению, становилось их собственностью с небольшой перспективой последующего перераспределения. В последние недели весны 1945 года утверждались границы послевоенной Европы и одновременно были посеяны семена холодной войны.

По окончании боевых действий стало очевидно, что дом моего отца находится в американской зоне и отныне его судьба будет зависеть от того, какие обязанности и права Вашингтон введет на принадлежащих ему территориях. Напротив, Бандеков находился в советской зоне, а у Москвы были совершенно иные представления о том, как демонтировать инфраструктуру нацистской Германии, равно как и о том, что ей делать со своей долей бывшего рейха.

По крайней мере, поначалу союзники были согласны с необходимостью привлечь к ответственности оставшихся в живых приспешников Гитлера. Для суда над национал-социалистической машиной был создан трибунал по военным преступлениям, состоящий из четырех держав. Геринг, Йодль, Гесс, фон Риббентроп и двадцать других лидеров национал-социалистического государства были заперты в камерах под Дворцом правосудия в Нюрнберге и ждали суда за военные преступления и преступления против человечности. Помимо Гитлера и Геббельса самым заметным отсутствующим в этой позорной перекличке был Гиммлер, создатель СС и архитектор нацистского террора. Когда его взяли, он покончил с собой прежде, чем его успели доставить в Нюрнберг.

Окончательный судебный процесс и осуждение почти всех этих людей, несомненно, стали триумфом правосудия, но также ознаменовали высшую точку сотрудничества между державами-победительницами. После Нюрнберга Америка, Великобритания, Франция и Советский Союз стали по-разному относиться к контролируемым ими землям и населению: судьбы десятков миллионов бывших немцев зависели от того, в какой зоне они оказались на момент окончания войны. Очень скоро эти серьезные политические разногласия навсегда изменят жизнь нашей маленькой семьи.

Контраст между четырьмя державами проявился прежде всего в их отношении к членам нацистской партии. Денацификация – это термин, придуманный в Вашингтоне в последние годы войны: президент Франклин Рузвельт и его преемник Гарри Трумэн признали, что нити партии охватили все аспекты жизни Германии: от политической до судебной, от общественной до личной. В мае 1945 года в нацистской партии состояло более восьми миллионов человек, то есть около десяти процентов всего населения страны. Что же было делать с этим переплетением механики фашизма с основой и тканью повседневной жизни?

Разумеется, не только Америка искала ответ на этот вопрос. Каждая союзная держава сталкивалась с проблемой, как вырвать корни национал-социализма, обеспечив при этом функционирование всей зоны оккупации. Первым шагом было объявление партии вне закона. 20 сентября 1945 года в прокламации Контрольного совета № 2 было объявлено, что «Национал-социалистическая немецкая рабочая партия (НСДАП) полностью и окончательно упразднена и объявлена незаконной» на всей территории бывшего рейха.

Но сама партия являлась лишь самым заметным звеном в запутанном клубке нацистских организаций. К ним относилось более шестидесяти других официальных объединений, начиная с печально известных СС, гестапо и гитлерюгенда и заканчивая малоизвестными (даже внутри Германии) обществами, такими как Комитет по защите немецкой крови и Deutsche Frauenschaft, Национал-социалистическая женская организация. Все они были признаны незаконными. Что еще более важно, связи в прошлом с любой из них хватило бы, чтобы заклеймить человека как возможного сторонника нацизма.

Насколько мне известно, ни Герман, ни Гизела не являлись членами нацистской партии. Я никогда не слышала, чтобы они выражали фашистские взгляды или поддерживали Гитлера. Однако их личная история (мой отец – кадровый военный, большую часть войны служивший в вермахте; моя мама – бывшая участница Национал-социалистической женской организации), должно быть, послужила поводом для расследования со стороны чиновников по денацификации соответствующих оккупационных зон.

Американцы поначалу являлись яростными приверженцами денацификации, но быстро стали самой прагматичной из армий. Военное правительство Вашингтона понимало, что, какой бы желательной ни была повсеместная чистка подозреваемых в нацизме, это означало бы, что вся ответственность за организацию повседневной жизни ляжет исключительно на его плечи. Для измученной войной страны, стремящейся вернуть свои войска домой, это было непосильное бремя.

Хотя мой отец, как и все взрослые, проживающие в американской зоне, должен был заполнить анкету (она называлась по-разному: Fragebogen или Meldebogen), в которой он подтверждал, что никогда не состоял ни в одной нацистской организации, последующих действий или детального изучения этих анкет не последовало. Практически без проверок большинству заявителей были выданы официальные документы, в которых говорилось, что они «хорошие немцы», не запятнанные фашизмом. Эти документы быстро стали известны как Persilschein – бумажки, способные так же тщательно отмыть прошлое, как это делает стиральный порошок с грязным бельем.

Советский подход был кардинально иным. Москва придерживалась гораздо более жесткой тактики – возможно, потому, что понесла более серьезные потери и разрушения, чем любая из четырех союзных держав. А вероятнее всего, потому, что у Сталина имелись четкие планы относительно будущего советской зоны.

Советская военная администрация в Германии, известная под аббревиатурой СВАГ, контролировала обширную территорию от реки Одер на востоке до Эльбы на западе. 18 апреля 1945 года Лаврентий Берия, наводящий ужас глава тайной полиции Сталина, издал приказ № 00315. Этот приказ предписывал немедленно интернировать активных нацистов и старших членов партийных организаций. Никакие расследования перед арестами не требовались. В итоге 123 000 немцев были схвачены и заключены в десять специальных лагерей, созданных по всей советской зоне.

Существование этих тюрем, находящихся в ведении НКВД и часто расположенных на месте бывших нацистских концентрационных лагерей, само по себе являлось тайной. Заключенным не разрешалось вступать в контакт с внешним миром, но слухи неизбежно просачивались: часто случайный характер арестов и интернирования (к февралю 1946 года настоящие члены нацистской партии составляли менее половины от общего числа заключенных) и страх оказаться отправленным в сеть Schweigelager (буквально «лагеря молчания») сильно давили на немецкое население в условиях советского военного правления.

Анонимного доноса, предыдущего членства в малоизвестном нацистском обществе, контакта с кем-либо из трех других зон оккупации – да, впрочем, чего угодно было достаточно, чтобы услышать стук в дверь и отправиться в Schweigelager. Слишком часто это оказывалось билетом в один конец: почти 43 000 мужчин и женщин погибли за колючей проволокой этих послевоенных концентрационных лагерей.

Волновал ли мою маму риск, который представляло для нашей семьи в Бандекове ее членство в Deutsche Frauenschaft? Я не знаю: фон Эльхафены были закрытой семьей, в которой редко обсуждали эмоции, а уж тем более относящиеся к прошлому. Пройдет много лет, прежде чем я раскрою тайну, лежащую в основе моего детства, – тайну, которая связывала Гизелу, Германа и меня со зловещей нацистской организацией и которая, несомненно, принесла бы нам неприятности, если бы об этом проведала СВАГ.

Служило ли это дополнительным источником беспокойства моей мамы? Опять же, я не знаю. Зато я знаю, что, когда лето сменилось зимой, Гизела начала бояться другого: насилия.

Безусловно, ни лагеря для интернированных, ни случаи насилия не ограничивались советским сектором. Американцы заключали в тюрьмы тысячи подозреваемых в нацизме и в течение многих лет содержали их в ужасающих условиях, а французские войска часто насиловали немецких женщин в городах, находящихся под их контролем. Но в последние месяцы войны Гитлер и Геббельс раздули пламя национального страха, постоянно распространяя пропаганду о жестокости Красной армии и стран-союзников.

Наша семья была не менее, если не более уязвимой, чем все остальные. Мама и тетя Эка были молодыми и симпатичными, и мы являлись представителями ненавистной буржуазии. У нас был большой и удобный дом, который отлично снабжался продуктами с фермы, но он располагался в уединенном месте, а единственным мужчиной в семье был мой брат. С приближением зимы над нами навис страх. Позже мама вспоминала (и это было одно из немногих личных переживаний, которыми она со мной делилась), как пряталась под кроватью всякий раз, когда до нее доходили слухи, что поблизости появились военные.

Но каким бы изматывающим ни был страх, нам жилось лучше, чем большинству населения. В отличие от подавляющего большинства жителей разбомбленных городов, у нас была крыша над головой. Зима 1946–1947 годов выдалась одной из самых суровых за последние десятилетия: температура опускалась до –30 °C, и миллионы людей, вынужденные ютиться в разбомбленных подвалах своих бывших домов, не могли защититься от пронизывающего холода. А поскольку то, что еще оставалось от железнодорожной сети после последних жесточайших боев, было быстро демонтировано и вывезено на восток в качестве военной репарации, угля не хватало, и тысячи людей замерзли насмерть.

Однако основной проблемой вскоре стала именно еда – а точнее, ее отсутствие. Немецкие продовольственные карточки больше не действовали, а те ограниченные запасы, которые ранее были доступны, теперь требовались СВАГ для снабжения Красной армии. В городах по всей стране к страху как мерилу существования добавился голод.

На подконтрольных Москве территориях были введены новые продовольственные меры. Русские создали пятиуровневую систему: самый высокий уровень был предназначен, как ни странно, для интеллигенции и художников; следующий был закреплен за Trümmerfrauen⁷ – так называли женщин, которые расчищали города от обломков зданий, часто голыми руками. Это было гораздо ценнее, чем официальная зарплата в 12 рейхсмарок, которую они получали за уборку каждой тысячи кирпичей. Тяжелый физический труд был единственным способом выжить, и на развалинах нации немецкие женщины копали и расчищали ради спасения своих семей.

Следом за этим уровнем категории снижались ступенчато и резко. Самый минимум, получивший название Friedhofskarte (буквально – «билет на кладбище»), выдавался тем, кто не выполнял никакой полезной функции: неработающим домохозяйкам и пожилым людям.

Той зимой лексикон послевоенной жизни пополнился двумя новыми словами. Первое – Fringsen: оно появилось после того, как католический кардинал Кёльна Йозеф Фрингс дал официальное благословение на то, чем многие из его паствы уже занимались, – воровали, чтобы выжить. Преступность резко возросла: в дополнение к бесчисленному количеству краж и изнасилований немцы начали нападать друг на друга. В одном Берлине ежедневно совершалось в среднем 240 ограблений и пять убийств. Городская преступность, возможно, и не являлась насущной проблемой для фон Эльхафенов, живущих в относительно безопасной сельской местности Мекленбурга, зато второе новое слово было для них чрезвычайно актуальным. Hamstern буквально означало «хомячить»; слово применялось для описания непрерывного шествия горожан в сельскую местность и обратно в отчаянной надежде обменять свои немногие оставшиеся вещи на продукты, которые у нас водились в относительном изобилии.