Kitobni o'qish: «Американская история любви. Рискнуть всем ради возможности быть вместе», sahifa 5

План

Два года Эллен и Уильям держались в Мейконе тише воды ниже травы. Они отлично понимали: их положение – «далеко не худшее», и могло бы быть гораздо печальнее¹⁵⁶. Коллинз относился к Эллен лучше, чем к неграм, проживавшим в хижинах на 60 сантиметров выше уровня земли. У нее был собственный домик за хозяйским особняком – там располагалась швейная мастерская и там же она жила.

На дверях коттеджа имелся замок. Мебель сделал Уильям, в том числе и комод с потайными ящиками, запиравшимися на замки. Большую часть времени Эллен занималась шитьем, а Уильям работал в соседнем отеле и находившейся поблизости мастерской. Они мало времени проводили вместе, но знали, что им крупно повезло – у других и того не было.

Раб из того же региона Джон Браун рассказывал о «жизни рабов в Джорджии» совсем иначе¹⁵⁷. Тяжелая работа на полях, физические пытки… Местный доктор, практиковавший в Клинтоне, неподалеку от дома Джеймса Смита, подвергал его медицинским экспериментам. Чтобы испытать средство от солнечного удара, этот доктор, получивший образование в Филадельфии, бросил Брауна в коптильную яму и держал там, пока тот не потерял сознание. Он проводил и другие эксперименты, чтобы понять, насколько «глубока» чернота кожи Брауна.

Браун пытался бежать, но был пойман и подвергнут пыткам. Его заставили несколько дней носить на голове железный обод с торчащими прутьями, увешанными колокольчиками, а также держать беременных женщин, подвергавшихся наказаниям. В земле выкапывали ямы, на которые те ложились животами: это делалось, чтобы «не повредить ценное бремя».

Крафты такому насилию не подвергались, хотя не раз видели и слышали подобное. Как рассказывал Уильям: «Я видел, как рабов мучили самыми немыслимыми способами. Я видел, как их травили собаками. Я видел, как их позорно пороли и клеймили раскаленным железом. Я видел, как на них охотились и даже сжигали заживо за проступки, которым, соверши их по тем же причинам белые, общество аплодировало бы».

Пытки напоминали, что положение рабов в любой момент могло измениться, а тех, кто нарушит порядок и попытается бежать, ждут страшные мучения. Могли пострадать и близкие. Работорговцы давно выработали стратегию удержания: членов семьи беглецов ожидала печальная судьба. Прекрасно сознавая все последствия, Крафты долго терпели. Бежать решились, только выработав надежный план. Настоящие мастера своего дела давно привыкли семь раз отмерять, прежде чем один отрезать. Они умели видеть в частях целое.

Тем не менее в 1848 году наступил момент, когда их ограниченные возможности еще больше сжались. Крафты никогда не говорили, какое событие послужило причиной бегства. Позже они утверждали, что все так сложилось: время, возможность и решимость. Но не только. В 1848 году их положение осложнилось. У Коллинзов возникли проблемы. Уильям и Эллен понимали: финансовые трудности хозяев могут породить для них самые серьезные проблемы.

* * *

Коллинз же привык к юридическим и финансовым сложностям. В прошлом, когда он еще был женат на первой жене, его обвинили в мошенничестве, и пришлось публиковать заявление, чтобы защитить свое доброе имя¹⁵⁸. С того времени он не раз бывал в суде и научился давать отпор. Он занимался спекуляциями, а взлеты и падения были частью жизни. Но в каждом конфликте ставки оказывались все выше, и прошлое преследовало его. Это замечала «самая верная и преданная из домашних слуг» – Эллен¹⁵⁹.

Осенью 1844 года, вскоре после возвращения Коллинзов из Чарльстона, когда Элиза вновь была беременна, Эллен стала свидетелем продажи с аукциона семейного особняка – хозяину требовалось покрыть долги¹⁶⁰. Дом удалось сохранить только благодаря отцу Элизы и Эллен Джеймсу Смиту. Он купил его за 2000 долларов – удивительная сумма, учитывая, что стоимость строительства превышала ее в десять раз. (Смит был человеком настолько вспыльчивым, что мало кто решился бы оспорить его ставку.)

Джеймс Смит вернул Коллинзам дом с одним изменением: теперь он принадлежал Элизе. Право собственности оформили так, что кредиторы мужа не могли на него претендовать. Решение оказалось мудрым, поскольку через два года у Коллинза появились новые долги, и дело вновь дошло до публичного аукциона. На сей раз выставили человеческий капитал.

В списке числилось 106 человек, в том числе матери с детьми: Найси и ее младенец, Нэнси и пятеро детей, Матильда с ребенком, Черити с детьми, Гарриет и ее двое детей, Летиция и Марта с младенцами, Мэри, Рода, Фрэнсис и Винни с детьми¹⁶¹.

Эллен в список не включили. Она вместе с остальными ждала дня, когда те, кого она знала, с кем работала и была близка, исчезнут. Подобное событие могло повториться в любой момент, неся с собой боль расставания, знакомую ей с детства.

Аукцион должен был пройти в 1846 году – в том самом, когда они с Уильямом наконец поженились. В первый же год все их страхи возродились с новой силой: предстоящие торги говорили, что невозможно гарантированно избежать расставания.

То, что Эллен в список не включили, неудивительно: она была любимицей Элизы Коллинз. Но Эллен могла и не знать, что в ее судьбе определенную роль сыграл отец – родство было не только проклятием, но и даром. 1 июля 1845 года, сделав Элизу официальной хозяйкой дома, Джеймс Смит оформил в ее собственность и свадебный подарок, сделанный когда-то давно¹⁶². Он любил дочь и сделал ее официальной хозяйкой Эллен и некоего Спенсера. Их имена значились в контракте, который надежно защищал собственность Элизы от кредиторов мужа.

Формулировки были четкими: право собственности распространялось не только на Эллен, но и на ее «приплод», то есть на детей и внуков. То есть бежала Эллен не от Роберта Коллинза, а от единокровной сестры, которая благодаря отцу была и домовладелицей, и рабовладелицей, то есть одной из богатейших женщин Мейкона. Этим поступком Эллен освободила не только себя, но и все потомство.

Через два года после объявленных торгов Коллинз сумел избежать нового публичного унижения. В революционном 1848 году ему предъявили иск, который превосходил остальные. Все началось в Чарльстоне, и Эллен присвоила имя этого человека.

* * *

Уильям Батлер Джонстон во многом напоминал Роберта Коллинза: хитроумный инвестор железных дорог и банков, предприниматель, интересующийся общественными работами, человек, сделавший состояние собственными руками. Он тоже начинал с другой карьеры – был ювелиром. Имея 200 долларов, ему удалось создать крупнейшую ювелирную фирму от Чарльстона до Нового Орлеана. Это Джонстон усадил «негра» возле бочки с водой на улице Мейкона – очень эффективная и незабываемая реклама¹⁶³.

Самопровозглашенный гений обладал хорошим вкусом, любил искусство и цветы, испытывал суеверный страх перед нечетными числами. Как и Коллинз, он женился на девушке на двадцать лет себя младше. Медовый месяц супруги провели в Европе, а вернувшись, Джонстон построил палаццо в итальянском стиле на Малберри-стрит, откуда мог свысока глядеть на другие особняки, в том числе и на дом Коллинзов. Палаццо Джонстона стало великолепной художественной галереей со множеством картин и мраморных статуй, одна из которых стоила 5000 долларов.

1848 год стал поворотным в удивительной судьбе Джонстона. В Чарльстоне он подал грандиозный иск к Юго-Западному железнодорожному банку. Главным обвиняемым в мошенничестве был Роберт Коллинз. Джонстон обвинил Коллинза, у которого уже насчитывалось долгов на 130 тысяч долларов (по нынешнему курсу около 5 млн), в сговоре этого банка с обанкротившимся банком Окмалджи, из-за чего Джонстон потерял десятки тысяч долларов. Из-за этого иска имя Коллинза оказалось связанным с «мошенничеством и обманом», и его репутация, от которой зависело все состояние, оказалась под угрозой¹⁶⁴.

Весной 1848 года Джонстон одержал победу. Ответчики подали апелляцию. Новое рассмотрение назначили после Нового года. Коллинзу было что терять. Этот суд мог заклеймить его мошенником и пройдохой и довести до разорения – заставить погасить огромный долг, от которого, как ему казалось, он избавился давным-давно. Утрата общественного доверия являлась серьезной проблемой. Коллинз помнил о судьбе бывшего президента банка Л. Л. Гриффина: его схватила толпа, бросили в тюрьму и пришлось смотреть, как собственность продают с аукциона – и не только его, но и жены.

1848 год приближался, тревога Коллинза и Элизы нарастала. Дела доктора несколько раз шли плохо, дом и собственность уже выставляли на торги. Что еще предстояло потерять? Эллен не собиралась дожидаться, чтобы выяснить это.

* * *

Как любимая горничная хозяйки, Эллен отлично знала, что положение Коллинзов пошатнулось. Она была в курсе поездок доктора Коллинза в Чарльстон и достаточно хорошо знала Элизу, чтобы почувствовать, с какой тревогой та ожидает новостей.

Если Эллен знала, что очередной суд представляет для нее огромную опасность, то были и все основания бежать в конце года. Рождество – самый удобный момент, поскольку в это время рабовладельцы часто давали рабам выходные и пропуски. Однако у спешного бегства имелась одна важная причина. Все началось со смерти ребенка.

Крафты никогда не говорили о детях, рожденных в рабстве. Но в последнее время по меньшей мере четыре белых активиста и их потомки, у каждого из которых была уникальная связь с Крафтами, по отдельности заявили: Эллен родила ребенка, который умер, когда она исполняла обязанности в доме¹⁶⁵.

Все эти рассказы опубликованы в разное время, явная связь отсутствует. Роднит их лишь одно: смерть ребенка подтолкнула Крафтов к бегству. Если они действительно оплакивали малыша, то вполне могли чувствовать, что терять нечего – они уже понесли самую тяжелую потерю.

Были ли у них дети или нет, ясно одно: решив бежать, Крафты в первую очередь думали о будущих детях. «Более всего», как они говорили позже, их страшило «то, что другой человек может вырвать из колыбели новорожденное дитя и продать его, словно скот, и уничтожить нас, если осмелимся хоть пальцем пошевелить, чтобы уберечь малыша от подобной судьбы»¹⁶⁶. Они хотели оградить детей от повторения главной травмы собственного детства и ради этого готовы были пожертвовать собственной жизнью.

Самые интимные моменты жизни Крафтов, особенно Эллен, в рабстве окружены завесой молчания. Те, кто их знал, намекали на другие травмы: говорили, что Эллен стала «жертвой хозяина», что дом Коллинзов был «колыбелью злобной распущенности и безнравственности»¹⁶⁷. Факт это или простые измышления, призванные еще более драматизировать ужасы рабства, нам неизвестно. С определенностью можно сказать лишь одно: в какой-то момент чаша весов качнулась, и стремление бежать пересилило все привилегии и страх перед худшим исходом.

Спустя много лет потомки Эллен вспоминали: она не любила говорить о временах рабства¹⁶⁸. Все утраты они с Уильямом оплакивали вдвоем. И будущее строили вдвоем – они решились на собственную революцию, основанную на любви и вере. Они знали слова из Библии: «От одной крови Он произвел весь род человеческий»¹⁶⁹. И всей душой восприняли Декларацию независимости. Мы не знаем, когда они услышали эти слова, – может, в День независимости ее читали со ступеней здания суда или в зале методистской церкви, где молились их хозяева. Может, от близких во время молений, а может, эти слова были произнесены самими хозяевами. Но когда казалось, что задуманное неосуществимо, Эллен сказала Уильяму: «Бог на нашей стороне». Эта вера в невидимую руку провидения помогла ей на трудном пути – и стала одним из элементов визуальной маскировки.

План сложился быстро – по словам Крафтов, всего за четыре дня. Уильям всегда говорил, что план принадлежал ему. Это безопаснее, чем признаваться, что именно Эллен придумала переодеться мужчиной – очень неженственное поведение. И все же кажется, план был Эллен. Во-первых, у нее смешанное происхождение. Никто лучше нее не понимал, что со стороны она смотрится белой. Как опытная портниха, она осознавала, как меняет людей одежда. Если Эллен сопровождала Коллинзов в Чарльстон, она обладала необходимыми географическими знаниями: где остановиться и как путешествовать. И была в курсе всех опасностей, которые могли разрушить маскировку.

По одному рассказу, идея родилась из фальшивой монеты. Вечером Крафты сидели в мастерской Эллен, и Уильям подсчитывал сбережения. Тогда он обнаружил фальшивые полдоллара. Интересно, откуда они взялись. У него было около 150 долларов – сумма одновременно и очень большая, и очень малая. Этих денег не хватило бы купить свободу даже одному из них, не говоря об обоих. Но этого было слишком много, чтобы спокойно хранить деньги дома. Эллен предложила использовать их, чтобы приобрести все необходимое для бегства.

Судя по такой истории, скептически к плану отнесся Уильям, а не Эллен. Его беспокоило, что жена недостаточно высока, чтобы сойти за мужчину, на что Эллен ответила: «Ну же, Уильям, не будь трусом!»¹⁷⁰ Несколько вечеров супруги тайно собирались у Эллен за запертыми дверями, разрабатывая план и готовясь к его осуществлению. Ей предстояло притвориться не просто белым мужчиной, но еще и богатым. Расходы были велики, зато она могла купить определенную приватность и не находиться постоянно в кругу других пассажиров.

Уильям несколько дней добывал элементы костюма; чтобы не вызвать подозрений, все покупки делал в разных магазинах¹⁷¹. Ему приходилось вести себя очень осторожно: он целиком зависел от настроения торговцев, которым законом было запрещено продавать рабам что-либо без разрешения хозяев. Эллен сшила брюки и стала тренироваться ходить, говорить и вести себя по-мужски. Уильям изо всех сил старался держать себя в руках. Кроме того, Эллен следовало притвориться расстроенной, чтобы получить пропуск: она должна была убедить хозяйку, что нужно навестить больную тетку. (Позже Уильям признался: это чистая выдумка.)

Поначалу Элиза Коллинз отказала. Ей нужна была помощь с детьми, да и в праздники дома всегда много дел – без Эллен не обойтись. Это произошло накануне запланированного бегства. Сапоги, шляпа, рубашка, брюки – костюм был готов и надежно спрятан. Понимая, что стоит на кону, Эллен разрыдалась и принялась умолять позволить ей повидаться с тетушкой, которая на смертном одре. Перед этим Элиза не устояла.

В коттедже Эллен и Уильям с радостью рассматривали свои пропуска. И тут Эллен вспомнила: в отелях придется расписываться – и на таможне в Чарльстоне, где рабовладельцы должны регистрировать рабов перед выходом из порта. Неграмотность могла стать серьезным препятствием на пути к свободе.

Они сидели в маленьком коттедже, не в силах справиться с тоской. Но потом Эллен, давно привыкшая работать у доктора и его жены, придумала важный элемент маскировки: «Я могу сделать припарку и держать правую руку на перевязи», – предложила она.

С больной правой рукой она вполне могла попросить кого-то расписаться за нее. Еще одну повязку можно держать на щеке, делая вид, что болят зубы. Это надежно замаскирует щеки и подбородок без малейших признаков щетины и даст лишний повод не вступать в разговоры. Оставались лишь очки, чтобы скрыть глаза и не выдать взглядом своих чувств. Уильям отправился и купил очки с зелеными стеклами – для глаз, утомленных чтением или измученных лихорадкой.

Эллен была готова к превращению в молодого человека, одновременно и состоятельного, и больного, – слишком состоятельного и слишком больного, чтобы к нему приставать¹⁷². Это лишний раз доказывает хитроумность женщины. Болезнь или просто недомогание могло стать проклятием для раба. Зато болезнь белого хозяина требовала заботы. Явное нездоровье Эллен способствовало тому, чтобы Уильям был «глазами, ушами, руками и ногами» хозяина, – все знали: чернокожие самой природой созданы для тяжелого физического труда, а белым должны прислуживать¹⁷³. И это же стало лишним поводом для поездки в Филадельфию, центр современной медицины.

Притворное нездоровье уже сослужило им хорошую службу с Креем в поезде, позволило не пить чай в отеле и не общаться с пассажирами на пароходе. Теперь самая серьезная проверка – на таможне в Чарльстоне, где Эллен должна была убедить чиновника расписаться за нее выбранным именем – Уильям Джонсон или Джонстон¹⁷⁴. Последняя остановка – и они на пути в Филадельфию.

Судьба порой причудливо шутит с людьми: Эллен покинула Юг под именем злейшего врага своего хозяина, директора Центральной железной дороги. Даже если Крафтов задержат, имя сохранится в документах как самая едкая насмешка.

Чарльстон

День 2, утро: Четверг, 21 декабря 1848

Два дома¹⁷⁵

На сушу сошли все: бдительный пассажир, работорговец, который хотел купить Уильяма, молодой офицер, советовавший Эллен разговаривать со своим рабом более резко и сурово. Сошли и рабы: Нед с багажом молодого офицера и все остальные – безымянные мужчины, женщины и дети, которые плыли в трюме. Но мистер Джонсон задержался в салоне.

С того момента, как Крафты заперли дверь коттеджа в Мейконе, прошло более 24 часов. Уильям все еще хранил ключ, но они точно знали, что взломать ее несложно. Если их объявили беглецами, хозяева могли уже отправить охотников за головами или использовать для оповещения властей на таможне один из любимейших проектов Роберта Коллинза – электромагнитный телеграф. (Слова добирались из Мейкона в Чарльстон гораздо быстрее, чем пароходы и поезда.) Кто-то мог узнать Уильяма по описанию и схватить его, как только он сойдет на берег. Неудивительно, что беглецами овладел страх.

Эллен помнила и о других опасностях Чарльстона. В гавани стояло множество парусных кораблей и пароходов с самыми разными грузами: золотистым рисом, тюками хлопка, китайским фарфором. В трюмах сидели закованные в цепи рабы – главный товар этого международного порта. Близ доков располагался рынок рабов. Ими торговали в закрытых лавках и на таможне – именно там находился самый большой рынок под открытым небом, и Эллен об этом знала. Зрелище было настолько отталкивающим для иностранцев (и, следовательно, вредным для бизнеса), что через несколько лет в городе приняли закон о проведении торгов рабами в закрытых помещениях.

Именно здесь, в здании таможни, Эллен предстояло купить билеты и зарегистрировать Уильяма в качестве своего раба. Однако беспокоило ее не только это. За бывшим домом Коллинзов находился сахарный дом, которого боялись все рабы без исключения. Именно сюда, на бывшую сахарную фабрику, рабов отправляли «получить немного сахарка»¹⁷⁶.

Сахарный дом окружали высокие стены, сверху покрытые битым стеклом, чтобы никто не смог сбежать. Хозяева могли определять уровень боли, причиняемой тем, кого сюда приводили: от количества плетей до их вида и продолжительности мучений. Хозяева могли уйти, а могли и наблюдать.

У мужчин, женщин и детей, кого приводили сюда, выбора не было. Как рассказывал один из свидетелей, Джеймс Мэтьюз, комната для порки находилась в подвале, где было так темно, что «невозможно было понять, день на дворе или ночь… Оказавшись там, ты повсюду видел кнуты, хлысты, палки и плетки-девятихвостки. Была особая плетка, “сойка”: два тяжелых ремня со множеством узлов. Наказание было очень жестоким: узлы оставляли глубокие раны, из которых хлестала кровь».

Те, кого доставляли для наказания, видели устрашающие инструменты, а потом на голову им натягивали мешок, и людей «растягивали». Но самым ужасным инструментом пыток было огромное колесо, «вечная лестница», по которому раб после порки должен был бежать с большой скоростью, чтобы не упасть. Упавшим лопасти колеса буквально отрывали ноги и перемалывали людей, словно кукурузу¹⁷⁷. «Я много слышал про ад и другие места мучений, – вспоминал Мэтьюз, – но не думаю, что там хуже, чем в Сахарном доме. Это самое ужасное место в мире».

Чтобы не попасть туда, требовалось соблюдать правила. В Джорджии и рабы, и свободные чернокожие не могли собираться вместе. Для них установили комендантский час, обозначаемый звоном колоколов и барабанами. Рабовладельцы безумно боялись восстаний – они помнили о бунте Стоно (1739) и восстании Вези (1822). После восстания Ната Тернера в Вирджинии в 1831 году большая часть Юга превратилась в полицейское государство¹⁷⁸. В Чарльстоне имелись собственные правила. Чернокожие должны были ходить по дорогам, а не по тротуарам. По закону, Уильям должен был поднимать шляпу и приветствовать каждого встреченного белого. Городские патрули строго следили за всеми. У Крафтов были все основания бояться Чарльстона.

Супруги незамеченными преодолели около 480 километров, сумели убедить в своей идентичности пассажиров поездов и пароходов, но в этом космополитическом городе перед ними стояла более сложная задача. Чарльстон, где проживало около сорока тысяч человек, во много раз превосходил Мейкон, где жителей насчитывалось всего тысяч шесть. Эллен предстояло расписываться не только на таможне, но и в других местах. Следовало учитывать и южную открытость и радушие. Как писал один из приезжих: «В Соединенных Штатах, да и во всем мире, трудно найти более общительных и радушных людей, чем жители Чарльстона. В них нет бостонской претенциозности и холодности, свойственной жителям Филадельфии при первом знакомстве»¹⁷⁹.

Короче говоря, жители Чарльстона были исключительно открыты и радушны по отношению к незнакомцам. Холодная отстраненность и отнюдь не мужественная мягкость вызвали бы здесь неприязнь, сколь бы богатым и нездоровым ни был человек. Эллен предстояло быть очень внимательной и приспосабливаться к ситуации. Уильяму тоже следовало следить за поведением. Его общение с хозяином на пароходе явно не понравилось другим мужчинам, которые увидели в нем не верного слугу, а хитрого раба, готового сбежать при первой возможности.

* * *

Крафты постарались сойти на берег последними. Эллен оперлась на руку Уильяма. С облегчением они увидели, что опасаться нечего. Однако их поджидали плохие новости: пароход до Филадельфии отменили.

Позже Крафты узнали, что на последнем пароходе, который отправился месяц назад, скрывался беглец. Раб по имени Мозес принадлежал богатой жительница Чарльстона, мисс Мэри Браун¹⁸⁰. Он ухитрился спрятаться в ящике размером с детский гроб – 76 сантиметров глубиной, 60 сантиметров шириной и 90 сантиметров длиной. Ящик был адресован «Э. Мишоу». Его погрузили в трюм накануне отплытия. Мозес лежал там, чуть не задыхаясь. У него была краюха хлеба и бутыль с водой. Он стремился в Филадельфию.

Но из-за непогоды корабль задержался в море на два дня, и Мозесу пришлось выбраться из ящика. Хотя ему и удалось спрятаться среди других ящиков и найти пропитание – галеты, гранаты, вино, – когда его обнаружили при разгрузке, он был почти при смерти. Корабль вернулся в Ньюкасл, штат Делавэр, и Мозеса отправили в тюрьму. Судьба его неизвестна – умер ли он, вернули ли его мисс Мэри Браун или продали.

Пришлось менять планы – как оказалось, к счастью, поскольку после неудачной попытки бегства Мозеса пароходы на Филадельфию досматривали особенно серьезно. Но новый маршрут сулил новые трудности. Вместо того чтобы прямой дорогой направиться в Филадельфию, Крафтам предстояло путешествовать сложным путем вместе с почтой: пересаживаться с пароходов в дилижансы и поезда и двигаться через множество городов, в том числе через столицу. Они могли добраться до Филадельфии к Рождеству, но только если все пересадки пройдут без сучка без задоринки.

Поскольку пароход в Уилмингтон, штат Северная Каролина, уходил довольно поздно, все проблемы с таможней откладывались. Крафтам нужно было найти место, где провести время. Они забрали багаж и наняли небольшой экипаж – такие курсировали между улицами и доками, а также по всему городу.

Столь состоятельному джентльмену, как мистер Джонсон, нужно было лучшее. Эллен приказала ехать в отель «Плантерс». По мнению политика и ярого сторонника рабства из Южной Каролины Джона С. Колхауна, это один из лучших отелей города. Кроме того, он находился в знакомом Эллен квартале¹⁸¹.

* * *

По дороге от причалов, расположенных в северной части гавани, Крафты увидели почти весь Чарльстон – городской рынок и его окрестности, где находилось множество церквей: баптистская, католическая, универсалистская и германская евангелическая, а также одна из старейших синагог Соединенных Штатов.

Магнолии и карликовые пальмы придавали широким улицам томный, тропический вид, но все портили огромные грифы-индейки, сидевшие на здании рынка и на высоких столбах¹⁸². Приезжие часто пугались, но местные жители давно привыкли к своим бесплатным уборщикам улиц, которые охранялись законом. Возле рынка грифы стремительно пикировали, чтобы схватить выброшенные мясниками внутренности, а потом, чудом избежав смерти под колесами повозок, взмывали в небо, цепко держа кровавую добычу в клювах.

На перекрестке Черч-стрит и Квин экипаж притормозил возле элегантного здания из коричневого камня с изящным кованым балконом. Дом этот имел театральную историю: когда-то здесь находился «первый американский театр»¹⁸³, потакавший «самым буйным и непристойным вкусам»¹⁸⁴. Отель «Плантерс» со временем вернется к театральным корням, а пока что он, как и Крафты, был совсем не тем, чем станет в будущем. Гости вели себя очень свободно – чокались стаканами с бренди, нюхали табак и занимались самыми разными делами. Говорили, что здесь даже торговали человеческим товаром¹⁸⁵.

Эллен, несомненно, было неуютно находиться так близко к бывшему дому Коллинзов, где приходилось носить металлическую бляшку, показывавшую, что она – домашняя рабыня Элизы¹⁸⁶. Семья жила на углу Митинг-стрит вместе с семьей сестры Элизы (и единокровной сестры Эллен) Мэри Кливленд. Эллен наверняка помнили другие рабы дома: девушка, три женщины и один мужчина¹⁸⁷. Успокаивало лишь то, что Кливленды уехали из Чарльстона. Джесси умер, когда Коллинзы еще жили в городе, – по-видимому, это и ускорило их отъезд. Мэри умерла вскоре после возвращения в Мейкон. И все же этот район будил воспоминания.

Как только Крафты подъехали, к ним выбежал хозяин отеля. Он отлично разбирался в людях и сразу же понял, что перед ним человек из тех, для кого и создавался отель: богатый, светский и значительный. Гость явно был нездоров. Хозяин с большой осторожностью взял его под руку, приказал кому-то подхватить под другую и велел устроить раба молодого человека.

Мистер Джонсон, опираясь на двух незнакомых мужчин, хозяина отеля и его человека, осторожно поднялся по ступенькам ко входу. По-видимому, Эллен впервые так любезно и внимательно помогали белые. Все прошло быстро. Мистер Джонсон пожелал пройти прямо в номер. Закусок не нужно. Доктора тоже. Хозяин отеля понимающе кивнул. Джентльмена устроили в одном из лучших номеров. С помощью прислуги мистер Джонсон поднялся по широкой лестнице и заперся в номере, чтобы отдохнуть, – ему нужна была лишь помощь собственного слуги и тишина и покой отдельной комнаты.

Оказавшись в комнате, Эллен сняла повязки с лица и передала их мужу. Уильям вышел в вестибюль и сказал хозяину отеля, что господину как можно быстрее нужны два горячих компресса. Через несколько минут он вернулся в номер с двумя повязками, над которыми поднимался пар. За закрытыми дверями он положил повязки на каминную полку. Кожа Эллен впервые за два дня смогла отдохнуть. Она не собиралась накладывать бинты раньше, чем это необходимо.

Благодаря спешке первого кризиса удалось избежать. Эллен въехала в отель под именем мистера Джонсона, и расписываться не пришлось. Оставалось надеяться, что на таможне проявят аналогичное понимание и удастся справиться с этой проблемой.

* * *

Пока Эллен отдыхала, Уильям был предоставлен сам себе. Он отлично знал: в отеле подобного уровня придется работать, а не бездельничать. Он заказал обед для хозяина, потом вынес во двор его ботинки, чтобы почистить – и пообщаться с работниками отеля. Как вспоминал впоследствии Уильям, там он разговорился с рабом из Африки – живым доказательством, что, несмотря на давний запрет, международная работорговля в таких портах, как Чарльстон, продолжалась и процветала.

Уильям и сам был внуком раба, привезенного из Африки¹⁸⁸. Он знал, что его дед родился в Западной Африке, был вождем, но белые работорговцы обманом захватили его в плен и морем доставили в Америку. Бабушка также имела африканские корни. Об этом ему рассказывали в детстве если не дед с бабкой, то родители или другие рабы, сохранившие воспоминания. (В его роду могли быть и белые, хотя об этом никто публично не говорил.)

Местный раб по имени Помпей показался Уильяму довольно сообразительным. Он дружелюбно поздоровался и на афро-английском пиджине поинтересовался, откуда тот и куда направляется с этим «мелким белым типом»¹⁸⁹. Хозяин отеля мог видеть в мистере Джонсоне состоятельного джентльмена, однако Помпей смотрел вглубь: перед ним мелкий и неуверенный белый юноша.

Уильям ответил, что они направляются в Филадельфию.

Помпей поразился. Неужели Уильям действительно едет туда, где, по слухам, рабства нет?

Тот спокойно подтвердил, что тоже это слышал.

После Помпей бросил работу и посоветовал Уильяму никогда не возвращаться к хозяину, каким бы хорошим он ни был. Другими словами, в Филадельфии нужно сбежать.

Уильям не стал отвечать, лишь поблагодарил, подхватил ботинки и собрался взяться за работу, но тут Помпей со слезами на глазах схватил его за руку. «Когда будешь свободен, – сказал он, – не забудь помолиться за меня».

Уильям побоялся откровенничать с незнакомым человеком, и все же этот голос Африки и жажду памяти запомнил навсегда.

* * *

Мистер Джонсон спустился в роскошный ресторан отеля «Плантерс» с новыми повязками на щеках и рукой на перевязи. Его усадили за лучший стол, где расположилась хозяйка отеля.

Уильям получил скромную еду на щербатой тарелке и отправился обедать на кухню. Ему дали ржавую вилку и нож, но кусок не лез в рот. Он бросил еду и отправился помогать больному хозяину. Официанты отеля были готовы удовлетворить любую потребность мистера Джонсона. Однако юный джентльмен тоже почти ничего не съел, лишь оплатил счет, оставил чаевые обслуге и поблагодарил. Официанты были в восторге: мистер Джонсон – лучший из гостей за последние полгода! И Уильям был целиком и полностью с ними согласен.

Экипаж уже ожидал у входа. До таможни рукой подать – свернуть за угол и проехать по Броуд-стрит. У здания таможни были собственные тайны. Когда-то здесь находились темницы, где держали пиратов – и революционеров. Одним из узников был знаменитый «пират-джентльмен» Стид Боннет, бывший плантатор и соратник Черной Бороды, которому, по слухам, удалось сбежать из тюрьмы, переодевшись в женское платье, – но его все же повесили¹⁹⁰. Теперь сюда явилась женщина в мужском платье. Багаж выгрузили из экипажа. Где-то в тюках и чемоданах таилась одежда женщины-рабыни.