Kitobni o'qish: «Американская история любви. Рискнуть всем ради возможности быть вместе», sahifa 4

Саванна

День 1, вечер: Среда, 20 декабря 1848 года

Дом странников

Когда поезд прибыл в «город тени и молчания»¹²², наступила ночь, и лишь на площадях горели яркие огни. Деревья цвели здесь даже зимой: карликовые пальмы, мелии и огромные дубы, покрытые испанским мхом. Днем тенистые деревья образовывали живой щит, отражавший палящие лучи солнца. По ночам в некоторых частях города они светились, увешанные лампами.

Там, где в город вошли Крафты, не было ни тени, ни света, ни цветов, ни особняков, украшенных к Рождеству. В непроглядной темноте не видна была даже река Саванна. Лишь небольшой киоск билетной кассы посреди бескрайних хлопковых полей¹²³. Вдоль всей Вест-Брод-стрит всю ночь перевозили к реке хлопковые тюки. Огромные машины прессовали хлопок и отправляли по всему миру. В темноте Крафты видели почти неразличимые фигуры, которые тащили и катили тюки вперед. Многие работники были рабами: в то время железная дорога являлась крупнейшим рабовладельцем города.

Молодой мистер Джонсон с помощью своего раба сошел с поезда в ночную прохладу. Вокруг царил хаос. Пассажиры расходились в разные стороны, кучера экипажей зазывали клиентов. Но мистер Джонсон знал: нужно следовать за теми, кто направляется в Чарльстон, и сесть на омнибус, предоставляемый железной дорогой: длинная конная повозка должна была доставить пассажиров на верфь.

Сходя с платформы, беглецы шепотом поблагодарили «бешеного дракона», который теперь спокойно стоял позади. Всего шесть лет назад проделать подобный путь за столь короткое время было немыслимо. А теперь удалось: они прибыли в Саванну вовремя. Как отмечал один путешественник: «Если бы моему прадеду сказали, что его правнук сможет пообедать в час дня и в тот же вечер лечь спать в 193 километрах оттуда, он назвал бы такого человека идиотом»¹²⁴. Времени у беглецов было мало, хотя и достаточно, чтобы сесть на пароход в 8:30 – и даже выпить чая.

* * *

По расписанию омнибус останавливался у отеля, где пассажиры могли перекусить. Пуласки-хаус, бывший дом странников, носил имя польского генерала, героя Американской революции¹²⁵. Из него мистер Джонсон видел красивое четырехэтажное здание: доктор Коллинз из Мейкона частенько бывал здесь и планировал вскоре приехать вновь. Пуласки считался лучшим отелем Саванны. Хотя его хозяин не вызывал симпатий («старый, толстый упрямец с жутким самомнением», по словам одного из гостей), готовили в отеле превосходно¹²⁶. В винном погребе мистера Уилтбергера хранились лучшие клареты и мадеры с самых разных концов света. В отелях готовили роскошный черепаший суп и свежую рыбу. А еще предлагали охлажденные напитки: ледяное шампанское и несравненный мятный джулеп, который подавали со льдом из вод Новой Англии. Чай пассажирам выдавали быстро и без особых затей, но готовили закуски те же искусные руки.

Отель располагался на зеленой площади, рядом с сияющей церковью с колоннами и белым обелиском, копией Иглы Клеопатры. Самая старая и большая площадь носила имя колониального губернатора Южной Каролины Джонсона. Здесь зачитывали Декларацию независимости, сюда приезжали президенты, здесь устраивали пышные ночные балы. Но деревья – это другая история. Легенда гласила, что испанский мох не растет на огромных дубах, поскольку это место великих страданий¹²⁷. Имелись ли у легенды научные основания – неизвестно, но она передавалась из поколения в поколение, доказывая свою истинность.

Та же площадь, где находилась первая в Джорджии епископальная церковь, была основой работорговли в Саванне¹²⁸. Торговые дома располагались на Бэй-Лейн, аукционы проводились возле здания суда. Это одна из множества несправедливостей, творившихся в городе, создаваемом как свободная колония (от рома и рабства)¹²⁹. Теперь же в Саванне было больше борделей и кабаков, чем церквей, а сама жизнь города строилась на угнетении. Крупнейший работорговец вскоре начнет вести дела на Джонсон-сквер: именно здесь пройдут крупнейшие в американской истории торги, получившие название «Время плача»¹³⁰. Вскоре масштабы настолько возрастут, что торги придется перевести на ипподром.

Пассажиры, прибывшие из Мейкона, последние двенадцать часов обходились исключительно закусками. Многие с удовольствием заходили в отель, чтобы выпить свежего горячего чая. Однако мистер Джонсон предпочел остаться в омнибусе, а за подносом с чаем отправил раба. Уильям вошел в Пуласки-хаус через вход для слуг – найти его было нетрудно. В Пуласки всегда собирались работорговцы¹³¹. Говорили, в подвалах устроены загоны для человеческого товара – прямо в отеле или соседнем пансионе, а оттуда туннели вели к реке, по которой данный товар отправляли. Позже действительно обнаружили засыпанные проходы, хотя определить их истинное предназначение после разрушения стало невозможно. Мы не знаем, видел ли Уильям эти загоны и проходы, когда вошел в Пуласки-хаус, но он точно имел дело со множеством рабов и рабынь, работавших в отеле. Ориентировался он в подобной обстановке отлично – ведь и сам был официантом в отеле.

Вернулся с чайным подносом. Эллен пригубила чай, немного перекусила (а может, и отказалась от еды, чтобы не возникло необходимости позже идти в туалет¹³²). Возможно, они с Уильямом переговорили, только наверняка вели себя крайне осторожно. Эта короткая трапеза стала самым продолжительным их общением с начала путешествия, и им нескоро довелось бы пообщаться дольше.

Эллен снова сумела уклониться от общения. Оставшись в омнибусе, она избежала контактов с незнакомыми людьми: ведь за трапезой пассажиры, которых обслуживали рабы, болтали без умолку. Кроме того, не пришлось регистрироваться в отеле. До сих пор получалось утаивать личную информацию, хотя предстояло морское путешествие на пароходе, где общение могло стать еще более тесным.

* * *

Сытые пассажиры, направлявшиеся в Чарльстон, вернулись в омнибус и поехали по шумной и оживленной Бэй-стрит, которая шла вдоль реки – между трущобами восточной и западной части города. Их должны были доставить на небольшой пароход «Генерал Клинч» водоизмещением в 356 тонн, примерно вдвое меньше морских пароходов, хотя вполне надежный, чтобы во время гражданской войны исполнять обязанности сопровождения и береговой охраны. В свете звезд речные пароходы мерно покачивались у причалов, стукаясь бортами¹³³. Вокруг царила суета – шла погрузка тяжелых грузов, в том числе больших мешков с почтой. Капитан наблюдал за погрузкой с палубы.

На суднах иерархия была еще сильнее, чем на железной дороге. Места определялись классом, расой и полом: капитан занимал высшее положение, горничные и уборщики – низшее. Так же делили и пассажиров. Небольшие каботажные пароходы не были такими яркими и многопалубными, как большие океанские суда. И все же на главной палубе «Генерала Клинча» имелись отдельные каюты для дам и джентльменов, а также салон для джентльменов.

Ниже располагались пассажиры низших классов, багаж и грузы, в том числе рабы. Рабовладельцы часто перевозили товар подобным образом, доставляя рабов из главного порта штата, Саванны, в один из крупнейших портов страны Чарльстон. На рождественской неделе «Генерал Клинч» перевозил двенадцать мужчин, женщин и детей, в том числе трехлетнюю Сару ростом 79 сантиметров¹³⁴. Зарегистрированы были и двое младенцев. Все это фиксировал капитан, обязанный расписываться за каждого перевозимого раба, подтверждая, что никто не ввезен в страну после 1808 года, когда работорговлю запретили международным законом.

Они поднимались на пароход. Каблуки Эллен стучали по ступенькам сходен. Крафты знали: их ожидает нечто новое. В таких стесненных условиях пассажирам просто необходимо быть общительными¹³⁵. Эллен предстояло есть и спать рядом с неизвестными мужчинами в помещениях, запретных для женщин. Уильям же должен был сам найти себе место на корабле. Супругам предстояло играть роли хозяина и раба. К счастью, у них было преимущество: Эллен однажды путешествовала по этому маршруту.

Поездка в Чарльстон

А произошло это, поскольку на заре брака Коллинзов, когда Эллен появилась в их доме, семья отправилась в Чарльстон¹³⁶. В то время железной дороги, которая заметно сократила путь из Мейкона до Саванны, не было, зато пароходы из Саванны в Чарльстон уже ходили. Теперь Эллен предстояло повторить этот путь.

Семья переезжала в тяжелый момент – в том числе для Эллен, ведь ее судьба была тесно связана с благосостоянием Коллинзов. Со стороны жизнь Элизы Коллинз могла показаться сказкой – именно так ее запечатлел заезжий художник на большом холсте¹³⁷. Изысканные локоны – явно работа Эллен. Элиза стоит на дворцовой террасе на фоне романтичного неба. В руке держит стебель с тремя блестящими виноградинами: две соприкасаются, а третья падает, возможно, символизируя зарождающуюся семью. У ее колен сидит златокудрая девочка, снявшая крохотный башмачок и протягивающая его матери.

Однако не все так хорошо было в доме Коллинзов. Трагедии начались с самого начала. Девочка на картине – не первый ребенок Коллинзов. Хотя Элиза забеременела вскоре после свадьбы, родившийся мальчик умер через четыре недели (по-видимому, от летней лихорадки), и его похоронили рядом с первой женой Коллинза. Прошло четыре года, прежде чем у Элизы появился другой ребенок, и все это время Эллен приходилось заботиться не только о физических потребностях хозяйки, но и об ее эмоциональном состоянии¹³⁸.

Возможно, Коллинзы переехали в Чарльстон в 1840 году именно из-за утраты. Впрочем, профессиональные интересы тоже играли роль. Пара поселилась вместе с родственниками: с сестрой Элизы Мэри и ее мужем Джесси Франклином Кливлендом, бывшим конгрессменом, банкиром и новым партнером Коллинза по производству и бизнесу в доках. Это были нелегкие времена для Роберта Коллинза, который предлагал услуги «аукционера и комиссионера»¹³⁹. Специализируясь на хлопке, тогда он готов был «управлять любым доверенным ему бизнесом».

Когда семья решила переехать, они взяли Эллен с собой¹⁴⁰, – тяжелый шаг для нее, поскольку мать, Мария, наконец-то вернулась в Мейкон вместе с хозяевами, Смитами. Мать и дочь жили в разных домах, и все же их разделяли всего несколько кварталов. А теперь снова предстояло расстаться.

Коллинзам же Чарльстон сулил новую надежду. Златокудрая Джулиет, изображенная на портрете, родилась в день рождения нации, 4 июля. Повсюду сверкали фейерверки, люди праздновали – очень благоприятное время для рождения. У Эллен город вызывал другие воспоминания, и во время путешествия на север они пробудились с новой силой. Одни полезные, другие пугающие¹⁴¹.

Как горничная Коллинзов в Чарльстоне, Эллен хорошо знала город. Знала дорогу к старому дому Коллинзов на Митинг-стрит. Знала, что билеты нужно покупать на таможне. Знала, откуда пароходы каждый день отправляются в свободные штаты и города – Филадельфию, Бостон и Нью-Йорк. Знала, как выбраться в большой мир из Чарльстона.

Однако знала и об опасностях таможни: нужно было расписываться и т. п. Никто из тех, кто проезжал через Саванну в те годы, не мог не знать о торгах, проводимых у дверей таможни. Здесь продавали тысячи мужчин, женщин и детей, безжалостно разлучая семьи, – когда-то так продали и Уильяма. Здесь же находился печально известный Шугар-хаус, дом страданий, куда рабов отправляли для наказаний. Элиза никогда не отправляла Эллен туда, хотя могла бы: Шугар-хаус располагался неподалеку от улицы, где жили Коллинзы, символизируя возможность другой судьбы. Подобные воспоминания сами по себе были мучительны.

В Чарльстоне Коллинзы прожили недолго и вернулись в Мейкон через два или три года¹⁴². Только увиденное и пережитое оставило в душе неизгладимый след.

После возвращения Эллен познакомилась с мужчиной, любовь которого изменила ее жизнь, – высоким молодым столяром по имени Уильям Крафт. Вообще-то, они могли быть знакомы и раньше. На листке бумаги, сохраненном потомками, говорится, что они впервые встретились в 1841 году, когда Уильяму было восемнадцать, а Эллен пятнадцать лет¹⁴³. Если так, они могли встретиться вскоре после того, как Уильям потерял сестру, а Коллинзы еще жили в Чарльстоне, возможно, они вернулись в Мейкон в гости. Когда Коллинзы окончательно переехали в Мейкон, Эллен и Уильям смогли сойтись ближе, хотя Эллен сохраняла дистанцию.

После пережитого, после того, чему она стала свидетелем, мысль о создании семьи, которую в любой момент можно потерять, была невыносима¹⁴⁴. Элен много раз видела, как детей отрывали от родителей. Ей и самой пришлось расстаться с матерью. Вот почему Эллен пошла на удивительный шаг.

В знак протеста против рабства, лишающего ее воли и желаний, Эллен заявила, что не выйдет замуж за Уильяма и не будет иметь детей, пока они не окажутся на свободе, когда ее тело и ее дети будут полностью принадлежать ей. Понимая боль женщины и уважая решение, Уильям согласился. Так началась эта необычная любовь по согласию.

Месяцы превращались в годы, а они продолжали обдумывать планы бегства, отлично сознавая риски. Они знали: все дороги и мосты охраняются. На болотах и в джунглях живут дикие звери. Еще большую опасность представляли люди и их собаки-ищейки. Если ничего не получится, вернуться к прежней жизни не удастся. В лучшем случае Уильяма отправят на хлопковые плантации или строительство железной дороги, а Эллен – в Новый Орлеан, где за светлокожих рабынь платили большие деньги. Секс-трафик процветал уже в те времена¹⁴⁵.

По отдельности у них было больше шансов. Уильям в одиночку мог путешествовать гораздо быстрее – ему легче вынести все тяготы пути. Эллен в одиночку могла спрятаться среди белых людей, а вместе с Уильямом выглядела бы белой женщиной в странном обществе черного мужчины – абсолютное табу. Вместе они лишались всех преимуществ совместного путешествия и могли утопить друг друга. Разработать план не удавалось, и все же они преисполнились решимости быть вместе. Тогда Уильям и Эллен выбрали изменить цели: бегство позже, любовь сначала. Они сумели обеспечить себе лучшую из возможных жизнь, сделав первый шаг всех рабов: обратились к хозяевам с просьбой позволить им пожениться. Это было рискованно. Роберт Коллинз считал, что рабы должны жениться исключительно в рамках одного хозяйства, поскольку те, кто принадлежал разным хозяевам, «не могли жить вместе, как это должно, и вынуждены были постоянно расставаться в силу разной собственности»¹⁴⁶.

Коллинз писал: «Они действительно обычно устраивают небольшую церемонию, знаменующую подобную связь. Многие относятся к своим обязательствам по отношению друг к другу очень легко, а другие хранят верность и преданность, питая любовь, заслуживающую восхищения хозяев. Неудивительно, что хозяева не хотят разлучать тех, кто проявляет подобные черты характера».

К счастью, для Эллен сделали исключение – возможно, она была любимицей, а может, он знал, что у Уильяма есть деньги. Или этого захотела его жена, единокровная сестра Эллен. Возможно, он увидел, что Эллен и Уильяма соединяет та самая необычная связь, которую он не стал называть: любовь.

Когда Крафты поженились, провести христианскую церемонию, освятившую их брак как вечный союз, благословленный Богом, а не хозяевами, им не позволили¹⁴⁷. Они поженились в ходе священной для них и их близких церемонии: «прыгали через палку» – традиционный свадебный ритуал рабов. Прошло два года, прежде чем супруги разработали план, который сейчас вел их из Саванны в Чарльстон. Гениальность заключалась в его гибкости, в умении использовать попутный ветер, а не стать его жертвой.

Их план строился на необычной привязанности. Жители Джорджии испытывали ностальгию по старинному обычаю определенного класса: младшему сыну находили более старшего мальчика-раба, который учил белого ловить рыбу и охотиться, искать птичьи гнезда и определять яйца¹⁴⁸. Вера в крепость подобных уз побуждала рабовладельцев отправлять сыновей на войну в сопровождении таких рабов.

Такая идеализированная связь между черными и белыми – единственная, которую готовы были принять те, кто в мире Уильяма и Эллен обладал властью. Именно так и решили действовать супруги. Пароход представлял наибольшую опасность: нигде за ними не наблюдали бы столь пристально, чем на борту. И нигде, кроме как на пароходе, им не нужно было использовать все знания и навыки.

На глазах¹⁴⁹

Сразу после второго звонка в салон, тесное помещение с печью и несколькими столиками, вошли двое. Мужчины собирались там, чтобы почитать газеты, поиграть в карты, поболтать, перекусить и выпить. Здесь беззастенчиво плевались – даже на лучших кораблях стены и ковры были покрыты табачными плевками.

Устроив хозяина, Уильям вышел, оставив Эллен в одиночестве среди мужчин. Держалась она сдержанно, стараясь не привлекать внимания. В углу, посматривая на золотые карманные часы, зевал какой-то джентльмен. Взглянув на часы, он уставился прямо на Эллен. Прозвучал свисток, корабль вздрогнул и пришел в движение. Эллен выждала какое-то время, показавшееся разумным, а потом попросила показать ее место.

Мужчина с золотыми часами продолжал наблюдать за ней и внимательно прислушивался к разговору. Он сразу заметил невысокого больного молодого человека, одетого так, что не видно было даже глаз. Слышал, как тот представился мистером Джонсоном и сказал, что плохо себя чувствует. Видел, как отправили за рабом молодого человека. И заметил, что у мистера Джонсона довольно высокий, почти женский голос.

* * *

Каюты были крохотные, с полкой, прикрепленной к стенке, и зеркалом, повешенным для украшения. Маленькое окошко и еще одна дверь на палубу. Удобства на пароходах были безумно грязными – все пассажиры пользовались одним полотенцем и общей расческой. Отхожее место вселяло настоящий ужас. Любой, кто им пользовался, стремился выйти как можно быстрее.

Уильям помог хозяину устроиться на полке. Выйдя, он сразу почувствовал неладное. Поведение молодого мистера Джонсона показалось странным не только мужчине с золотыми часами, но и капитану, и другим пассажирам. Они стали расспрашивать Уильяма, и тот старался ответить в меру сил, а затем вернулся к хозяину.

Эллен отправила его за куском фланели и лекарством, чтобы он устроил небольшое представление у печи: это должно было помочь маскировке и успокоить не в меру любопытных пассажиров. Одно дело путешествовать рядом с инвалидом, совсем другое – оказаться в замкнутом пространстве с больным, скажем, холерой. Вспышки инфекций случались довольно часто. Она причиняла сильные страдания и сопровождались патологическими выделениями. А вот ревматизм был болезнью распространенной – и абсолютно незаразной.

Самым часто используемым лекарством от болезней суставов являлся оподельдок, который готовили из мыла, спирта, камфары и нашатыря¹⁵⁰. Естественно, запах был весьма неприятным. Когда Уильям начал разогревать лекарство в салоне, двое мужчин пожаловались на жуткую вонь, а один просто пригрозил вышвырнуть Уильяма с его мазью за борт.

Тот спешно вернулся к хозяину и смог немного побыть там. Уильям прикладывал теплые салфетки к лицу жены. Они обменивались взглядами, ограничиваясь лишь объяснимыми лечением прикосновениями. Уильям оставался рядом с женой столько, сколько мог, однако ночевать ей предстояло одной в окружении мужчин. Он укутал ее пропитанной лекарством фланелью, – оба надеялись, что запах достаточно силен, чтобы избавить Эллен от неприятностей.

Мужчина с золотыми часами расхаживал по палубе. Маяк на острове Тайби был все еще виден – некогда по нему ориентировались корабли рабовладельцев, возвращающиеся из Африки¹⁵¹. Те, кому удалось пережить этот путь, высаживались на острове Тайби, где их выдерживали в карантине, а затем отправляли на торги во второй порт Саванны. Хотя международный закон запретил работорговлю, некоторым кораблям все еще удавалось доставлять в Америку живой товар.

Мужчина с золотыми часами смотрел на маяк, пока тот не скрылся во мраке. В этот момент на палубу вышел Уильям. Он спросил у стюарда, где можно устроиться, но ему ответили, что для цветных мест нет. Уильям побродил по палубе, а потом нашел самое теплое место на груде мешков с хлопком возле трубы. На открытой палубе было шумно и сыро, грохотал двигатель, периодически долетали брызги воды. Над головой ярко сияли звезды.

* * *

Всю ночь пароход петлял между островами, прошел мимо Блади-Пойнт на Дофуски, миновал Хилтон-Хед и залив Транкард¹⁵². Они преодолели развалины старой испанской крепости, плантаций близ Бофора, причалов и берегов, покрытых устрицами. Изредка пароход останавливался, сгружая и забирая почту. Миновав остров святой Елены, они направились в открытое море.

Погода выдалась отличная: большинство пассажиров рано утром выбрались на палубу, чтобы подышать свежим воздухом и нагулять аппетит перед завтраком. Мужчина с часами явно ожидал молодого мистера Джонсона, и тот вскоре появился (как заметил пассажир, в той же одежде, что и накануне вечером). Мистер Джонсон сел на скамью. Мужчина с часами получил возможность лучше рассмотреть молодого инвалида при дневном свете. Он заметил красивое лицо, темные волосы, смуглую кожу, выдававшую испанскую кровь. Ему явно хотелось узнать о мистере Джонсоне побольше, но, поскольку тот явно уклонялся от общения, принялся расспрашивать его раба.

Уильям быстро рассказал, что хозяин родом из Атланты, а его болезни ставят в тупик лучших врачей Джорджии. Сильнее всего донимает ревматизм: он с трудом ходит и почти ничего не может сделать сам. Сейчас он направляется в Филадельфию к своему дяде, известному врачу. Как позднее вспоминал собеседник, Уильям говорил открыто и уверенно и вызывал симпатию. Пассажир проникся сочувствием к больному, однако заметил в походке нечто странное.

Колокол созвал всех к завтраку, и пассажиры вернулись в салон, где им подали жареную курицу и горячий кофе. Капитан предложил мистеру Джонсону сесть рядом с ним и поинтересовался его здоровьем. Остальные пассажиры тоже проявили симпатию. Мистер Джонсон объяснил, что есть ему нетрудно, но в остальном требуется помощь. Уильям помогал во всем – порезал курицу так, чтобы хозяин смог управиться здоровой рукой. А потом произошла сцена, о которой Крафты рассказывали очень часто. Когда Уильям вышел, капитан улучил момент, чтобы дать мистеру Джонсон совет.

– У вас очень внимательный слуга, сэр, – заметил он. – Но, когда окажетесь на Севере, за ним придется пристально следить.

Сколь бы преданным ни был Уильям, на Севере он может «повести себя иначе». Капитан знал многих, кто потерял ценную собственность в аболиционистских штатах. По его мнению, мистер Джонсон поступал неразумно. Тот не успел ответить, как в разговор вступил другой пассажир, явно работорговец.

– Просто назовите цену, – сказал он. – Я готов избавить вас от этой головной боли.

Декабрь был лучшим временем для торговли рабами, и сделка могла быть выгодна для обеих сторон¹⁵³. Работорговец пристально смотрел на Эллен.

– Что скажете, мистер Джонсон?

– Я не собираюсь продавать, сэр, – ответила Эллен. – Мне без него не обойтись.

– Вам придется обходиться без него, если возьмете его с собой на Север, – парировал работорговец.

Он сказал, что старше и опытнее мистера Джонсона в деле обращения с рабами: десять лет занимался работорговлей по поручению генерала Уэйда Хэмптона. Лучше всего продать Уильяма в Новом Орлеане.

– Он хитрый ниггер, – предостерег работорговец. – По глазам вижу, что собирается сбежать.

Если раньше Уильям прикрывал Эллен, настала ее очередь, и она решительно ответила:

– Я так не думаю, сэр. Я абсолютно уверен в его преданности.

– Какая глупость! – воскликнул работорговец, ударив кулаком по столу с такой силой, что кофе выплеснулся на колени его соседа. Тот вскочил, однако работорговец с угрозой произнес: – Не стоит поднимать шум, сосед. Такое случается и в лучших семьях!

В салоне было тесно – на пароходах часто случались драки, особенно по вечерам, когда спиртное лилось рекой. Но сейчас было утро, путешествие близилось к концу. Мистер Джонсон поблагодарил капитана, и все вышли на палубу. Там работорговец развернулся в полной мере: он громко разглагольствовал, перекрывая шум двигателя, и вызвал всеобщее одобрение, упомянув имя Джона С. Колхауна – этот плантатор из Южной Каролины утверждал, что рабовладение – «абсолютное благо».

Отец Эллен тоже был почитателем Колхауна, утверждая: «Права государства – вот истинная вера патриота, и Колхаун – пророк этой веры»¹⁵⁴. Мистер Джонсон сказал капитану, что воздух слишком свеж для него, и вернулся в салон.

Там завтракал молодой офицер, с которым Эллен познакомилась по пути в Саванну. Он показался ей знакомым, поскольку белые единокровные братья выглядели точно так же. Сыновья Джеймса Смита были красивыми, энергичными, крупными юношами. Среди них выделялся весельчак Боб, капитан мейконских волонтеров. И на пароходе офицер отнесся к Эллен по-братски.

– Извините, сэр, – начал он, – но мне кажется, вы чрезмерно балуете слугу благодарностями. Единственный способ заставить ниггера что-то сделать и держать его в узде – обрушиться на него со всей силой и заставить дрожать как лист.

В этот самый момент в салон вошел его раб Нед, и хозяин продемонстрировал все сказанное на практике. Затем отправил Неда за багажом, добавив, что, если бы всех рабов муштровали подобным образом, они были бы «трусливыми, как собаки», и никогда бы не осмелились бежать.

Офицер удивился, что мистер Джонсон не едет в Арканзас, славившийся горячими источниками. И о рабе там беспокоиться не пришлось бы. На что мистер Джонсон ответил, что, по его мнению, воздух Филадельфии пойдет ему на пользу, а кроме того, там можно получить консультацию хороших врачей.

Раздался свисток: пароход прибыл в Чарльстон. Офицер пожелал юному спутнику приятного путешествия и вышел. Мужчина с золотыми часами искал мистера Джонсона на палубе, но, так и не увидев, сошел на берег. Он запомнил слова одного из пассажиров: «Этот инвалид – или женщина, или гений». Всего через несколько недель, читая New-York Herald, он узнал, что мистер Джонсон был и тем и другим¹⁵⁵.

Эллен немного задержалась внутри. Они с Уильямом пережили первые сутки, но теперь предстояло самое серьезное испытание: в этом городе хранились ключи не только от ее прошлого, но и от настоящего.