Kitobni o'qish: «Американская история любви. Рискнуть всем ради возможности быть вместе», sahifa 3

Аукцион⁸³

Вспоминая этот день, Уильям писал, что мозг его словно взорвался. В июне было тепло, но не жарко, как спустя месяц-два. Хлопок был в полном цвету, и казалось, что окрестные поля засыпаны снегом. Со ступеней здания суда Уильям видел всю большую площадь, собравшуюся толпу и чуть дальше здание тюрьмы. Но взгляд его был прикован к сестре: Элизу должны были продать на аукционе. Ей предстояло стать первой.

Здоровая девушка ее возраста представляла для покупателей большую ценность. Многие из тех, кто приобретал первых рабов, предпочитали покупать женщин в самом репродуктивном возрасте. На полях мужчины были сильнее, но женщины тоже могли работать, а кроме того, увеличивать собственность владельца, поскольку по закону все их дети (вне зависимости, кто был отцом, даже если это сам хозяин) становились рабами. Вот почему положение такой девушки, как Элиза, было очень рискованным. Уильям отлично знал: изнасилование грозит даже детям.

Он смотрел, как сестра поворачивается, танцует и выполняет приказы аукциониста. Парню и самому предстояло нечто подобное – он наверняка планировал показать себя в лучшем виде, поднимать тяжелые ящики и «казаться оживленным», а может, даже обратиться к покупателю сестры, как это иногда делалось, с обещанием работать наилучшим образом, чтобы оказаться вместе с ней⁸⁴. Он мог молиться, чтобы Элизу купил кто-то из знакомых, и оба остались бы в Мейконе, как двое их братьев. Уоррен трудился в отеле «Сентрал», в квартале к северу от суда, а Чарльз – на кузнице поблизости. Однако Уильям отлично понимал, что все может сложиться иначе: поселения к западу от Мейкона постоянно нуждались в новых рабах.

Все надежды рухнули, когда аукционер принял ставку за Элизу. Времени для маневра не оставалось, Уильям следующий. Он видел, как за воротами суда покупатель гонит его сестру в повозку. Покупатель был не из Мейкона, по виду напоминал плантатора, стремящегося построить блестящее будущее с помощью новой собственности.

Хотя крики аукционера громом отдавались в ушах, Уильям постарался сохранить присутствие духа, оценил ситуацию и решил импровизировать – эти качества пригодились ему в предстоящие годы. Он попросил приятеля-раба обратиться к новому хозяину Элизы и упросить того дождаться окончания торгов, чтобы Уильям мог проститься с сестрой. Плантатор ответил, что ему далеко ехать и ждать он не может.

Уильям рухнул на колени и принялся умолять. Подобное поведение никак не устраивало аукционера. Цена Уильяма – и, следовательно, комиссионные, – зависела не только от сил и навыков раба, но и от манеры поведения. Раб рухнул на колени, а должен был стоять прямо и буквально излучать счастье. Это неправильно. Аукционист схватил парня за шею.

– Поднимайся! – рявкнул он, осыпая Уильяма проклятиями и ударами. – Вам нет смысла видеться!

Аукционер был прав: сестра оказалась в сложном положении. Ее поведение с новым хозяином в первые минуты после покупки определило бы характер их отношений и ее будущее.

Уильям на всю жизнь запомнил этот момент. Он поднялся, пристально глядя на сестру, уезжавшую в неизвестность. Элиза ничего не сказала, хотя крепко сжатые ладони выдавали боль. Она повернулась к брату в последний раз, и он увидел слезы на щеках девочки. Элиза склонила голову, прощаясь не словами, а жестом, потом согнулась, закрыв глаза руками. Уильяму было невыносимо это видеть.

Его продали местному жителю Айре Хэмилтону Тейлору⁸⁵, двадцатишестилетнему приезжему из Нью-Йорка, желавшему заняться бизнесом. Какое-то время Уильям принадлежал Томасу Тейлору, одному из кредиторов Хью Крафта. Айра заплатил 1 750 долларов, вдвое больше, чем за других шестнадцатилетних рабов. По-видимому, он представлял особую ценность.

А еще Уильям был предприимчивым человеком: договорился с хозяином, что ежегодно будет выплачивать ему 220 долларов за право работать самостоятельно. И тут же договорился о ежедневной оплате своего труда у столяра – это позволяло искать дополнительный заработок в свободное время. Технически подобная договоренность незаконна: в Джорджии рабам не позволялось работать самостоятельно. В Мейконе существовали законы, защищавшие квалифицированных белых работников от конкуренции со стороны чернокожих ремесленников типа Уильяма. Но практически все молча мирились с положением дел, которое сулило рабовладельцам легкий доход.

Молодого Айру Тейлора, который еще не обустроился в собственном доме вместе с невестой, договоренность более чем устраивала: он получал возможность собирать деньги, не занимаясь управлением. Мужчина понимал, что скоро вернет затраченные деньги – ведь ценность Уильяма будет только расти. Цена полевого рабочего достигала пика к двадцати годам, а ценность Уильяма как ремесленника возрастала с каждым годом⁸⁶.

Уильям не считал сделку справедливой, поскольку приходилось отдавать деньги, заработанные тяжким трудом, хозяину⁸⁷. При этом он неустанно работал, имея четко определенную цель. После торгов в его жизни почти ничего не изменилось – дни текли, как и раньше. На глубинном уровне изменилось все. Ему не позволили проститься с сестрой, и в душе вскипела настоящая ярость. Слезы иссякли, разум воспламенился, Уильям жаждал мести. Именно в тот день он решил когда-нибудь обязательно сбежать.

После потери семьи Уильям приложил массу усилий, чтобы найти близких, и ему удалось – он нашел всех, за исключением сестры, проданной последней⁸⁸. Примерно через десять лет после продажи родителей, в 1844 году, Уильям знал: мать и сестра жили в Новом Орлеане, отец – в Саванне. Двое братьев, Уоррен и Чарльз, – в Мейконе.

Уильям и Чарльз обратились к детям Хью Крафта, когда те приехали в Мейкон, и это говорит об их глубоких чувствах. Почему они решили обратиться к бывшим хозяевам, неизвестно – об этом загадочно писал сын Хью Генри. Ставки явно были высоки. Как писал Генри, Уильям и Чарльз пришли к его сестре с конкретными вопросами. Когда она прогнала их, братья разрыдались.

Были ли эти эмоции связаны с младшей сестрой, о судьбе которой Генри мог ничего не знать? Хотя контекст неясен, поведение братьев опровергает утверждения рабовладельцев, что рабы с легкостью теряли семьи и создавали новые. В действительности это была тяжелая травма.

И вот теперь, через восемь лет после трагических торгов и четыре года после разговора с детьми Хью Крафта, Уильям сам покидал Мейкон, надеясь на спасение. Поезд продвигался к побережью Джорджии, а бывший раб из Милледжвиля приближался к реализации самой заветной мечты. Он бежал – бежал вместе с новым хозяином. И хозяином этим была любимая женщина.

Воплощенная судьба

Эмметт, Окони, Теннил, Дэвисборо, Холкомб. Поезд продвигался вперед в клубах дыма с пронзительными гудками⁸⁹. Каждые 16 километров поезд останавливался для дозаправки. Кочегары кидали в пылающие топки уголь, чтобы накормить стального зверя. Большинство тех, кто невольно способствовал свободе Крафтов, были рабами – особенно те, кто выполнял самую опасную работу⁹⁰.

И те же рабы подготовили почву для бегства супругов. По болотам и лугам вдоль реки Окони поезд двигался к мосту, строительство которого многим стоило жизни: их косила болотная лихорадка. Никто не хотел браться за эту работу, поэтому ее поручили тем, у кого не было выбора, – рабам. И эти несчастные построили мост свободы, по которому сейчас ехали Уильям и Эллен.

Мидвилл находился на полпути к Саванне. Уильям и Эллен проделали первые 160 километров. Впереди их ожидали еще шесть остановок. У них был повод для радости. Поезд не сбил ни одного животного – не пришлось тратить драгоценное время на уборку неожиданной преграды. От искр ни на ком не загорелась одежда. Котел паровоза не взорвался – некогда это случалось так часто, что одна железнодорожная компания стала размещать между паровозом и пассажирскими вагонами «негритянский духовой оркестр», который служил и развлечением, и буфером в случае взрыва⁹¹.

Когда сосед Эллен Скотт Крей сошел в Гордоне, Уильям, как преданный раб, смог проведать больного хозяина. Им удалось лишь смотреть друг на друга или незаметно касаться (поправить перевязь или саквояж). Эллен и Уильям были вместе и поддерживали друг друга, постепенно продвигаясь по вражеской территории к свободе.

В болотистой местности станции располагались на небольшом расстоянии друг от друга, что замедляло продвижение беглецов. Главным была перевозка хлопка, а не людей. На более долгих остановках пассажиры могли съесть тарелку супа или тушеной курицы, подкрепиться вареными яйцами, печеньем и прочей снедью, которую предлагали торговцы. Они поднимались в вагоны и расхаживали по проходам, торгуя фруктами и маленькими пирожками, а при первом звуке колокола спешили спуститься на платформу.

На такой остановке джентльмен вроде мистера Джонсона мог послать камердинера за закусками или просто выйти из поезда, чтобы размять ноги. Но для Крафтов любой выход из поезда был делом рискованным: если опоздать, можно потерять целый день, а у охотников за беглецами появилось бы дополнительное время. Воспользоваться туалетом Эллен решилась очень нескоро.

Вокруг сновали люди⁹². Кондуктор, проверивший билет Эллен, когда та садилась в поезд, постоянно прохаживался по вагону с блестящим жетоном и сумкой для денег, зорко выискивая зайцев. Еще проходили рабы, в том числе дети. Они несли ведра холодной воды, которую бесплатно предлагали пассажирам. Ее разливали в небольшие чашки или наливали в собственные кружки пассажиров. Другие рабы занимались печами. Пассажиры тоже не сидели на месте и непрерывно болтали друг с другом. Многих европейцев, оказавшихся в американских поездах, это страшно раздражало.

Поезд двигался по Джорджии среди еловых лесов и болот⁹³. Иногда встречались одинокие кипарисы, покрытые темным мхом. Возле станций обычно теснились небольшие домики. Повсюду можно было увидеть группы рабов, перемещавшихся между плантациями. Заслышав шум приближающегося поезда, они останавливались и глазели на вагоны.

Скрыв глаза за очками, Эллен наблюдала, как за окном пролетают поля и деревья. Стекла окрашивали пейзаж в неестественный зеленый цвет, – плодородный регион, где она выросла, казался жутким. Люди пришли в Джорджию в поисках Воплощенной Мечты. Как и ее отец. Теперь она пыталась воплотить собственную судьбу, покинув Джорджию.

* * *

В поезде она изображала больного, но были у нее собственные шрамы⁹⁴. Рукав пальто и рубашки скрывали кожу, пораженную тяжелым туберкулезом. Заразилась она от кого-то, кто говорил, плевался или просто пел рядом. В те времена, когда чахотка была смертельно опасной болезнью, Эллен повезло отделаться несколькими шрамами – пусть они и стали ее особой приметой. Шрамы показывали, что женщина готова бороться за жизнь.

И не раз приходилось это делать. В детстве их с матерью разлучили – столь тяжелая травма преследовала ее всю жизнь. Она вышла замуж, решила бежать, чтобы обрести свободу, но каждый час, приближавший к этой свободе, одновременно отдалял от любимой матери.

Мать Эллен звали Марией⁹⁵. Она была на три года старше первой законной дочери Джеймса Смита, купившего ее еще ребенком. Те, кто видел девушку, всегда отмечали ее моложавость. О ней говорили как об «изящной, хрупкой христианке»⁹⁶. Подробности нам неизвестны, однако Мария могла быть дочерью белого мужчины. Ее называли мулаткой, полубелой, а Эллен – квартеронкой, то есть человеком с четвертью африканской крови.

Мария стала горничной в доме Смитов и большую часть времени проводила в жилых помещениях – и днем, и ночью⁹⁷. Рабыни обычно заботились о детях и часто спали на полу в детских, а горничные – рядом с комнатами хозяек. Дети, из которых готовили домашних слуг, также спали рядом с хозяевами.

Считается, что Джеймс Смит начал приходить к Марии ночами, когда она была еще подростком⁹⁸. Что происходило между ними, неизвестно, но рождение ребенка – факт. Будучи рабыней, юная Мария не могла отказать тридцатисемилетнему хозяину, отцу девятерых детей.

Даже если бы Джеймс Смит изучил законы Джорджии от корки до корки, он не нашел бы ничего, что карало бы изнасилование рабыни. Ни один закон не защищал юную Марию от хозяина, тогда как изнасилование белой женщины чернокожим мужчиной каралось смертью. В бухгалтерских книгах поместья Мария числилась на одной странице с курами и свиньями, и стоимость ее составляла 500 долларов⁹⁹. Там же имелась и вторая Мария шестидесяти лет от роду: ее стоимость составляла 000 долларов – вся ценность как работницы или матери свелась к нулю.

Эллен родилась, когда ее матери было восемнадцать лет. В подобных домах отцовство детей смешанной расы не фиксировалось, а то и отрицалось¹⁰⁰. Как писала Мэри Бойкин Честнат, «в каждой семье имелись мулаты, очень похожие на белых детей, – и каждая женщина могла сказать, кто отец всех мулатов в чужом доме, однако отцовство мулатов в собственном оставалось для нее загадкой»¹⁰¹. Кто был отцом ребенка Марии, оказалось понятно с первого взгляда, и хозяйка дома сделала жизнь Марии и Эллен невыносимой.

* * *

О женщине, ненавидевшей Эллен, мы знаем больше, чем о матери, которая ее любила. Миссис Смит, жена Джеймса, родилась в блестящем клане Кливлендов, который в свое время дал Америке президента. Ее мать приехала из Ирландии и вышла замуж в очень юном возрасте. Отца ее в семье считали паршивой овцой и называли Дьяволом Джоном. Джон Кливленд участвовал в войне в чине капитана, но его считали «буйным, непокорным человеком». У Дьявола Джона и Кэтрин родилось семеро детей, – предпоследней была Элиза, которая и стала миссис Смит¹⁰².

Миссис Смит вышла замуж в восемнадцать лет и честно исполняла супружеский долг, подарив мужу четырех сыновей и четырех дочерей. В 1826 году она была беременна девятым сыном, Элиотом. Примерно в то же время забеременела и Мария. Даже если миссис Смит не знала этого раньше, она не могла не догадаться, кто был отцом Эллен, увидев девочку. Многие обращали внимание, как похожа Эллен на Джеймса Смита, и даже полагали, что она его законная дочь.

Раздражение хозяйки могло усугубляться горем. Когда Эллен была совсем крошкой, миссис Смит родила дочь (ее назвали Кэтрин в честь бабушки), но та умерла в младенчестве. В том же году миссис Смит вошла в лоно методистской церкви – Мейкон захлестнула волна пылкой религиозности. Вскоре она забеременела последним ребенком, – но Кэтрин умерла, когда ей не было еще и двух лет. Почему две девочки умерли так рано, неизвестно. Возможно, страдали туберкулезом – эта болезнь оставила на теле Эллен шрамы, однако унесла множество других детей. Если так, хозяйка могла злиться не только на рождение Эллен, но и на то, что она выжила, тогда как ее дочери умерли.

Друзья запомнили миссис Смит женщиной разумной, неразговорчивой, сильной и глубоко религиозной. Эллен же видела совсем другого человека. Как сильно страдала девочка из-за дочери Дьявола Джона, нам неизвестно, но ее действия ничто не ограничивало. Как хозяйка, она могла определять, на какие работы отправить мать и дочь, чем кормить, какую работу поручать Эллен и даже как часто Мария могла видеть ее. Миссис Смит могла наказывать малышку по своему усмотрению, бить и пороть ее – и могла делать это так, чтобы окружающие не замечали следов.

Когда младшая дочь Смитов Элиза в апреле 1837 года выходила замуж, миссис Смит воспользовалась главной властью: решила подарить Эллен дочери в качестве свадебного подарка. Девушка становилась рабыней Элизы, а миссис Смит могла забыть о сексуальных похождениях мужа в собственном доме.

* * *

У Марии оказалось мало времени, чтобы подготовить одиннадцатилетнюю дочь к жизни без матери. Сколь жестока бы ни была миссис Смит, рядом с Эллен находилась мать. Кроме того, были и другие родственники: бабушка и, возможно, две сестры, а также дядюшки и тетушки¹⁰³. В доме новой хозяйки – и хозяина! – Эллен приходилось самой заботиться о себе. Входившая в возраст половой зрелости девочка была особенно уязвима для сексуальных домогательств – мать отлично это знала. Многое зависело от мужа Элизы и его поведения. Но даже если хозяин оставит Эллен в покое, хищников в окружающем мире хватало¹⁰⁴.

Чему же Мария учила дочь перед расставанием? Что говорила? Что дала? Чем могла помочь в новой, одинокой жизни? В Южной Каролине рабыня Роза приготовила для девятилетней дочери Эшли «спасательный набор»: потрепанное платье, горсточку орехов, косу из ее собственных волос и главный подарок, который придавал смысл остальному. Роза сказала дочери: «С тобой всегда будет моя любовь». Роза и Эшли больше никогда не виделись. «Спасательный набор», приготовленный Марией для Эллен, материальный или нет, мог не сохраниться, но материнская любовь всегда поддерживала ее в жизни¹⁰⁵.

Эллен всю жизнь помнила боль расставания – она была так мучительна, что даже мысли о собственном материнстве стали «ужасом»¹⁰⁶. Однако мать дала ей важнейший урок: что бы ни забрали рабовладельцы, любовь навсегда останется с ней. И любые испытания лишь укрепят ее. Эллен поняла: если понадобится, она сможет пройти этот путь в одиночку – и это знание помогло построить собственное будущее.

Эллен покинула мир матери, получив множество других уроков, которые должны были помочь ей в новом доме и дальше. Главным практическим навыком являлось умение шить: Эллен считалась превосходной швеей. Мария помогла ей развить этот талант, один из немногих доступных женщинам в то время. Шитье могло стать заработком и поддержкой в самых неожиданных ситуациях. Были и другие, невидимые уроки¹⁰⁷. Один из важнейших – Эллен усвоила язык белой элиты. Она внимательно наблюдала за манерами, типичным поведением и поступками – и усваивала, отказываясь от манер собственного, порабощенного класса.

У миссис Смит гены Эллен играли против нее. Как бы она ни одевалась, как бы почтительно ни разговаривала, внешность говорила, что это дочь белого мужчины, которого требуется называть хозяином. Любой промах, не позволявший окружающим видеть в ней чернокожего ребенка рабыни, приводил к новым наказаниям. И все же эти промахи вселяли в Эллен уверенность: она знала, что когда-нибудь сойдет за белую.

Эллен училась не только манерам, но и самообладанию: терпела жестокие наказания от хозяйки, училась, в зависимости от обстоятельств, реагировать мгновенно или не реагировать вовсе. Причем обучение проходило под жестким давлением – и навыки помогли в будущей жизни.

Жестокость хозяйки была настолько велика, что, несмотря на мучительное расставание с матерью, переход в другой дом Эллен восприняла как избавление от боли¹⁰⁸. К счастью, новая хозяйка Элиза Коллинз походила на мать лишь именем. Хотя возникли другие проблемы.

Жизнь в Мейконе¹⁰⁹

Новая хозяйка – единокровная сестра, которая теперь могла послать за ней охотников за головами, – была яркой южной красавицей с черными кудрями, блестящими глазами, нежным овальным личиком той самой формы, какая в те времена считалась самой соблазнительной. Если в ней и было что-то недостаточно обаятельное (по крайней мере, именно так она изображена на официальном портрете), так это легкое самодовольство во взгляде. Впрочем, это могло быть и простое лукавство или настроение заезжего художника, написавшего портрет.

Элизе Смит Коллинз исполнилось восемнадцать, когда она стала невестой вдовца, доктора Роберта Коллинза. Муж был на восемнадцать лет старше. Как и отец Элизы, Коллинз был пионером – родился в Банскомбе, Северная Каролина. Первая жена Гарриет умерла после долгой и мучительной болезни. Несмотря на все медицинские знания, вылечить ее не удалось. Супруги жили в одном из первых деревянных домов Мейкона, построенном сразу после изгнания индейцев с их священных земель.

Может, Коллинз и был старым вдовцом, его отвага вполне могла привлечь девушку вроде Элизы. Мужчины категорически возражали против открытия в Мейконе женского колледжа. Как высокомерно заметил один законодатель: «Женщинам никогда не изучить науки, давно известные мужчинам»¹¹⁰. Другой вторил: «Все, что нужно знать юной леди, – как штопать одежду для домашних и рисовать фиалки акварелью». Взгляды Коллинза были более широкими. Он покинул Юг, чтобы изучать медицину в университете Пенсильвании, а позже способствовал открытию в Мейконе Уэслианского колледжа¹¹¹. (Впрочем, невеста не была в числе студенток.)

Коллинз отличался передовыми взглядами и в других областях. Он мог представить город с водопроводом, железной дорогой и электромагнитными линиями передачи информации с удаленных территорий. Он смело заглядывал в будущее и представлял, каким будет его город и его жизнь. А еще был очень богат. Предлагая юной Элизе руку и сердце, он не намеревался селить ее там, где умерла его жена. Своему другу Эламу Александеру он заказал проект одного из самых красивых и больших особняков в городе – неподалеку от здания женского колледжа, также построенного Александером.

Клинтон находился в десяти милях от Мейкона – довольно далеко, но добраться туда в экипаже по красным глинистым дорогам было несложно. Элиза наверняка ездила смотреть на будущий дом, пока он строился. Джеймс Смит мог быть уверен, что дал обожаемой дочери хороший старт в жизни.

Для Элизы брак был своего рода заменой: она меняла одного защитника на другого, отца на мужа. Однако в этой смене была заложена и потеря. Незамужняя Элиза могла наследовать собственность, владеть землей, получать жалованье, подавать в суд и выступать в качестве ответчика, а также заключать договоры. Став миссис Коллинз, она все юридические права передала мужу. Все ее имущество теперь принадлежало ему. Если бы у него образовались долги, ее собственность могла пойти на их уплату – разве что она сама или кто-то еще обладал бы необходимыми для защиты ее интересов знаниями.

К счастью, у Элизы Коллинз был такой человек – отец. А вот защитить интересы единокровной сестры, рабыни Эллен, было некому.

* * *

Вскоре после свадьбы живот Элизы начал расти – радостное зрелище для Коллинза, у которого не было наследников¹¹². Будучи горничной молодой хозяйки, Эллен узнала об этом первой, и ей же предстояло шить новые наряды.

Хотя Эллен была очень молода, для хозяйки она делала все: расчесывала волосы, помогала одеваться и мыться (со временем это стало непростой задачей), следила за гардеробом и занималась шитьем¹¹³. В таком положении были преимущества: Эллен не приходилось работать на хлопковых плантациях, она лучше питалась и одевалась. Однако работа не прекращалась ни днем, ни ночью – и приказы приходилось выполнять не только хозяйки, которую она хорошо знала, но и незнакомого хозяина.

У нас практически нет информации об отношениях Эллен с человеком, которому суждено было стать ее главным публичным противником, Робертом Коллинзом. Хотя сохранились документы, что Коллинз и его деловые партнеры использовали рабов в качестве обеспечения своих финансовых соглашений¹¹⁴. Другие документы говорят о более личном аспекте.

Коллинз, по его собственным словам, «привык к рабству с раннего детства» и благодаря «большому опыту» считал себя экспертом в этой области. Его брат Чарльз, с которым он часто вместе вел дела, был настоящим работорговцем¹¹⁵. Роберт сам писал об опыте рабовладения в книге «Очерки об отношении и управлении рабами» – своего рода руководство рабовладельца, где подробно изложены его взгляды по теме.

На восемнадцати страницах описаны самые полезные приемы – от практических («Питание рабов») до более философских («Дисциплина»), – и каждый подкреплен доводами и подтверждениями. Так, например, «жилища негров» следовало строить на 60 сантиметров над землей, дома должны были иметь размеры 5 на 6 метров, каждая семья должна проживать в отдельном доме, чтобы избежать деморализующей и пагубной для здоровья тесноты.

Он советовал внимательно относиться к их питанию и одежде, несмотря на увеличение расходов: «Аккуратность в одежде важна для здоровья, комфорта и гордости негров». Это приоритет для рабовладельца: «Чем больше гордости и самоуважения сможете в них вселить, тем лучше они будут вести себя и тем более полезными станут».

«Регулярность» – излюбленное слово Коллинза. Он советует: «Необходимо регулярно обеспечивать неграм послабления и привилегии», но только по разрешению, «поскольку они – люди, которые всегда руководствуются принципом “дашь палец, откусят руку”».

Наказания рабов, по мнению Коллинза, «не вселяют в них чувства мести, как в индейцев или белых, но усиливают привязанность и способствуют счастью и благополучию». Более того: «Рабы не испытывают уважения или любви к хозяину, который позволяет им слишком много, или который из чувства страха или ложной гуманности не проявляет должной жесткости, необходимой для развития производства и поддержания порядка». Коллинз пишет, что хозяин должен защищать рабов от самих себя, поскольку «при первой же возможности сильный будет обижать слабого, мужья часто обижают жен, а матери – детей». По его мнению, рабовладение идет на пользу всем.

Для Коллинза все сводится к следующему: «На что жаловаться рабу Юга или его верному другу? На этой земле нет страны и места, где негритянская раса обладала бы такой стабильностью и безопасностью, как в Соединенных Штатах».

Мы не знаем, разделяла ли Элиза Коллинз взгляды мужа, но, как писали позже Крафты, она «определенно была более гуманной, чем большинство представителей ее класса» и не подвергала Эллен «худшим ужасам рабства»¹¹⁶. Когда Эллен допускала промахи, Элиза не отправляла ее на порку, где ту могли еще и изнасиловать. Со временем единокровные сестры привыкли к своим ролям. Эллен стала так хорошо понимать потребности и желания Элизы, что превратилась в хозяйскую любимицу.

И хотя две дочери Джеймса Смита жили под одной крышей, между ними существовала пропасть. Одну сестру звали «миссис», другой приходилось отзываться на презрительное «ниггер»¹¹⁷. Эллен надолго запомнила, как ее унижали этим словом, и научилась «не доверять белым»¹¹⁸. Прошло много лет, прежде чем она узнала, что добрыми и злыми могут быть люди с разным цветом кожи.

* * *

Эллен ехала дальше, и каждый оборот колес знаменовал поворот в ее судьбе. Она путешествовала, не забывая о Коллинзах. Сколь бы просвещенными те ни считали себя, обнаружив ее бегство, могли проявить страшную жестокость. Эллен помнила не только о единокровной сестре-рабовладелице, но и о другой родственнице, еще одной южной красавице, которая вела себя иначе.

Близ реки Окмалджи среди леса жила семья Хили: Мэри Элиза, которую в одном из источников называют сестрой матери Эллен, вступившая в преступную связь с хозяином, ирландским иммигрантом Майклом Моррисом Хили¹¹⁹. Отличал эту семью не факт сексуальных отношений – отец Эллен тоже не гнушался подобным. Разница в том, что Хили считал Мэри Элизу своей единственной женой, а десятерых детей – собственными детьми. Они жили как муж и жена, а не как хозяин и рабыня. Подобные отношения считались абсолютно запретными.

Они могли называть друг друга мужем и женой, только по закону могли быть лишь хозяином и рабыней. Освобождение рабов в Джорджии было запрещено. Ранее граждане штата могли даровать свободу рабам по завещанию, как сделал Джордж Вашингтон (хотя и с оговорками) в Вирджинии¹²⁰. Однако в то время Хили не мог освободить ни Мэри Элизу, ни собственных детей. И неважно, что у них белый отец и сами они походили на белых. Существовало «правило одной капли»: одной капли черной крови достаточно, чтобы человека считали черным¹²¹. Более того, мать навсегда должна остаться рабыней. Черный цвет кожи и рабство считались постоянными и неизменными состояниями – эту презумпцию Хили, а теперь и Эллен полностью перевернули.

Со временем отец переправил детей в Массачусетс, где те жили и учились. Мэри Элиза родила десятого, последнего ребенка, и они планировали перебраться на Север и поселиться вместе с детьми.

Эллен знала об этой семье и их необычных маневрах – по-видимому, этот пример ее и вдохновил. Приближаясь к Саванне, она черпала уверенность в их успехах: ведь детям удалось благополучно добраться до Севера. Как и ее кузены, она могла использовать светлую кожу, однако нужно было обеспечить безопасность еще и Уильяму. Первой остановкой стала Саванна.