Kitobni o'qish: «Правда фронтового разведчика»
А память готова взорваться опять,
Лишь только ее вы затроньте.
М. Матусовский
Как за левым плечом черт стоит,
Под руку толкнуть норовит,
Как за правым плечом – ангел стоит,
Крылышком заслоняет…
Игорь Бескин, Татьяна Алексеева-Бескина
Из сказки
Книга писалась долго и непросто. Когда память почти через полвека начала во сне возвращать немолодому ветерану Отечественной войны осколки прошлого и стали восстанавливаться эпизоды далеких военных лет, он не мог не поделиться ими со мной. Было бы грешно не кинуться к перу и бумаге, то бишь к пишущей машинке, успевая записывать если не дословные рассказы, то хотя бы их фабулу для дальнейшей отработки текстов.
По фрагментикам, по небольшим эпизодам почти два года вели ветеран и я этот диалог с прошлым Игоря, дополняя, уточняя и превращая меня в соавтора. Книгу решили назвать «Выпало – жить!», иначе и не скажешь – жребий судьбы. И появилась первая часть книги «Зарубки на памяти» – автобиографические рассказы, воспоминания фронтовика-разведчика, инвалида войны, полковника в отставке Бескина Игоря Александровича.
Лейтенант фронтовых дней Бескин И.А. успел не только прочесть рукопись этой части, но дополнял что-то ранее ускользнувшее, пропущенное в исходных рассказах. Особенно это касалось эпизодов, связанных с освобождением Холма Новгородской области. Некто Ларри Бургдорф, американец, одно время работавший в России и живо интересующийся историей города Холм, узнал, уж и не помню каким образом, что жив один из участников военных событий 1944 года, – Игорь Александрович. Более того, что им написана книга военных воспоминаний. У самого Бургдорфа оказалась книга Оскара Перро, изданная в Канаде, воевавшего там же, но по другую сторону окопов. Естественно, возник активный контакт, посыпались вопросы Бургдорфа, восстанавливались детали, шло пополнение текста, об этом ниже.
Все мы когда-то присоединяемся к большинству. Не стало и ветерана Бескина И.А., которому выпало прожить 81 год. А раз судьба распорядилась «Жить!», то, естественно, возникла необходимость рассказать о том, как он, из числа немногих уцелевших его сверстников, жил после 1945 года? Как распорядился этим даром судьбы?
Вот и появилась вторая часть этой книги – «Эпилог после эпилога», в которой мы уже вдвоем с Игорем Александровичем, с Игорем «листаем» годы, где я уже не просто соавтор – некто за кадром и где мы – едины и все написано уже от первого лица, от лица соавтора, друга, жены.
Часть 1
Зарубки на памяти
Предваряя рассказы
На воде застыл огромный ярко-красный поплавок бакена. Неподалеку, на хребте большого моста через канал, ровно гудит шоссе, непрерывный поток машин Москва – Петербург, тогдашний Ленинград. Изредка из-под моста с шумом вылетает шустрый кораблик на подводных крыльях или величаво выплывает белая громадина многопалубного пассажирского теплохода – рядом речной вокзал на Химкинском водохранилище. Гладкие волны набегают тогда рядами на песок, раскачивают бакен и дробят отражение леса на другом берегу. Приглушенно шумит шоссе, шелестят волны, с отдаленного пляжа слышны голоса мальчишек, зеленая стрекоза зависла над прибрежной травой. Все в покое, все в движении.
На камне у воды сидит человек и, наслаждаясь теплом, запахом воды, покоем, следит за ритмом волн, бегущих вдоль линии песка. У берега вода чиста и прозрачна. Человек немолод, седоват и грузен. Почти шестьдесят пять лет назад именно с этого места они с мальчишками из Истребительного батальона прыгнули в воду канала. И было раннее утро, и только что ему стукнуло восемнадцать, и на другом берегу ждал мальчишек первый бой с живыми врагами. Был июль 1941-го.
Некоторых людей все время тянет вперед, дальше: а что там, за поворотом? Есть люди, которых влекут ушедшее детство и место, где было хорошо, все ясно, уютно, тепло, душевно, но это не более чем уже пройденные дни, там нет ничего нового, интересного. Но вот почти всех людей в определенном возрасте с неизбежностью, кого в сорок, кого в шестьдесят, а кого и в восемьдесят лет, тянет пройтись по старым дорогам, заглянуть во двор, где прошло детство, выйти на пригорок, откуда любовался далями, потянуть за ручку скрипучей двери почти забытого дома. Зачем?
Некоторых притягивают греющие душу воспоминания прошлого, особенно если многолетнего будущего уже вроде и не предвидится. Большинство, оборачиваясь назад, обнаруживают, что тогда «деревья были большими», что городок мал и убог, что высокие ценности прошлого превратились в ничто, а многое стало смешным в своей малости, ненужности, удаленности во времени. Память, как масштаб жизни человека, его движения, роста, дает пищу размышлениям.
Бывает и так: вернешься в свой тихий, всегда понятный мир прошлого, а там тебя уже и нет, все ушло вперед, все изменилось, стало незнакомым, малопонятным. Здания, витрины, афиши, непривычная глазу одежда на прохожих, не читанные за много лет книги, журналы, твои знания давно устарели, в лабораториях непонятные приборы, шкалы и прочее, все понимают происходящее, а ты – нет. Как будто вышел из тайги, где наблюдал только неизменную и непостижимую природу, а тут все ушло куда-то без тебя и надо либо догонять, либо уходить, если не впишешься в новую жизнь. А можно и окуклиться, сохранить в себе старый, привычный мир, замереть. Это уж кому что на роду написано, каждый сам строит свою жизнь.
Соотнеся прошлое и настоящее, человек осознает, насколько он стал умнее, мудрее, человечнее, насколько он стал Человеком, насколько ушел от своего начала, от своей точки отсчета. Человек ставит рядом себя, сегодняшнего, с собой – прошлым. Человек смотрится в свое отражение.
Отражение – понятие многообразное, многосложное, многоликое. Отразились облака в тихой воде, отразился луч в осколке стекла, отразилось лицо в глазах другого, отразился сам человек в стекле, зеркале – увидел своими глазами. Отразился человек в своем прошлом. Есть большой смысл в том, что человека тянет заглянуть в свои ушедшие дни, оценить их с другой высоты, пройдя по старым дорогам, сравнить себя с тем, кем был много лет назад. Это не ностальгия по прошлому, это потребность развития, становления души человека с нормальной психикой, как бы ни было иногда тяжко это заглядывание в прошлое, особенно военное, фронтовое.
Многое уходит из памяти, но не те нелегкие дни, когда часы иногда кажутся сутками, когда человек весь сжимается в пружину, готовую распрямиться в любой момент. Напряжение этой пружины так и остается следами в памяти, характере, судьбе.
У человека, потерявшего ногу, руку, на всю жизнь сохраняются фантомные боли в несуществующей конечности – руки нет, а болит, как живая. Недавно ученые получили как бы отпечатки биополя человека: у ветерана с ампутированной рукой энергетическое свечение испускали не только живые ткани тела, но и несуществующая рука – сохраняется ее энергетическое биополе, отсюда и поступают сигналы боли. Точно так же психика людская сохраняет отпечаток самых концентрированных по переживаниям дней надолго, навсегда, как ни хотел бы человек от них избавиться, забыть.
Ушли какие-то эмоции, канули в небытие детали тогдашние, казавшиеся существенными, мелочи отсеялись. Память отфильтровала главное – фабулу событий, наиболее существенные фрагменты действий, переживаний. Человек – на войне! Не верьте, когда говорят, что не было страшно, что сплошь только и думали о подвигах, героизме, о защите Родины и полководцах – отцах родных. Человек на войне крутится между двух полюсов: выполнить приказ и не расстаться с единственной своей жизнью, а возможности ограничены узким диапазоном разрешенных его положением действий. Но главное все же было: большинство воевали свято, так как ни при каком раскладе обратного пути не было.
Прошли уже десятилетия со дня Победы. Многое переоценилось, пересмотрено, многому определилось свое место. Девяностые годы вообще поставили под сомнение не только существовавшую официальную историю войны Отечественной, но и историю всей страны. У ветеранов Второй мировой стал появляться «афганский» синдром, мысли о том, зачем вообще нужны были эти гигантские утраты, жертвы, вселенская бойня, затеянная несколькими политиками. Горькое прозрение. И вместе с тем продолжают девальвироваться немыслимые усилия огромной страны, лоб в лоб сошедшейся с черной волной фашизма. Особенно при современном раскладе обстоятельств, когда побежденные и страны, ими в свое время захваченные, живут во много лучше победителей, которым даже отваливали гуманитарную помощь. Исторический абсурд и реальность. Время – лучший историк, все определяет, все раскладывает по совести и правде.
Но тогдашние победители, защитившие свою страну, воевали действительно на грани моральных и физических возможностей, и не рассказать об этом следующим поколениям было бы взять грех на душу. История пишется малыми штрихами, мазками, контурами, слагаясь в достоверную картину жизни людей. И главным в этой истории оказываются не интриги вождей, не решения полководцев, а жизнь человека на войне, в тылу, его мысли, действия.
Десятилетия, прожитые после той страшной войны, возвращают памяти не мальчишеские предвоенные годы, а именно годы, месяцы, дни – те, что называют войной, те, что оказались в жизни фронтовыми. Именно фронтовыми, окопными, а не околофронтовыми, околоокопными.
У каждого, кто жил в те тяжкие годы сорок первого – сорок пятого, была своя Война. У кого-то это была тяжелейшая работа и полуголодное существование на эвакуированном в тыл заводе, у кого-то кошмарные, как дурной сон, недели, месяцы отступлений, плена, выходов из окружений и других испытаний – от 22 июня до самых подмосковных дач, у кого-то талончики блокадного пайка и свист и взрывы бомб, снарядов…
Война была у каждого своя, независимо от возраста, пусть это были даже отрывочные всполохи памяти ребенка – бомбежка, обстрел поезда, путь по горячей степи в тыл, подальше от линии фронта, три кружочка жира в миске мучной затирухи и ужас потерянных продовольственных карточек. И была грязная, страшная, нудная война тех, кто был на линии огня, тех, кто исковыривал землю окопами, утюжил ее локтями и коленками.
Была Война командующих, генералов, офицеров второго, третьего эшелонов. Генералы – маршалы написали много книг о своей войне. Но те, кто был на линии огня, кто бывал в бою, видел события совсем в других красках, совсем в другом, окопном ракурсе, те, для которых стратегические шаги означали кровавые бои, книг написать не успели, а если и живы остались – не умели, не считая единиц уцелевших писателей-фронтовиков. А что рассказывать, скажет иной фронтовик! Ну, воевали, много ли от каждого зависело, ну, кусочек линии обороны держать, ну, бросок в атаку, ну, «языка» взял. Но именно тут, на микроскопическом, малом, в несколько метров участке фронта для каждого воевавшего принимались самые ответственные решения, где цена неточности – жизнь сотоварищей по оружию, твоя собственная голова.
Много десятилетий назад жизнь втянула его – Бескина Игоря, теперь ветерана, в орбиту беспощадного шквала-противостояния. Двадцать семь месяцев на передовой, в том числе двадцать месяцев в пешей, пехотной разведке, остальное – по госпиталям. Опыт фронта был таков: два-три месяца в разведке и – для большинства война кончалась или навсегда, или выводила за скобки инвалидом, калекой, кому как повезет. Ему выпало – жить! Троим – из каждых ста мальчишек, родившихся в 1923 году, выпал этот жребий!
И вот ветеран понял, что, пока он кому-нибудь не расскажет о своей войне, она его не отпустит, пусть даже слушателями окажутся всего внук, двое-трое друзей, однополчанин, может, успеет подрасти недавно родившийся правнук. Многое невозвратно забылось, но многое, ох многое, из памяти так и не уходит.
Как ни странно, при обилии за послевоенные годы литературы, мемуаров о войне мировой, Отечественной, очень мало рассказано о разведчиках. Читатель вправе возмутиться: как так? А сколько написано о работе наших в тылу врага, о подвигах на грани человеческих возможностей, на грани фантастики! Правильно, более всего написано как раз о разведчиках в тылу врага, на грани приключений, детектива. А вот о разведке самой ординарной, фронтовой, о разведке на уровне полковой, без которой полк воевать не сможет, о разведке, без которой дивизия застрянет, наступление захлебнется, без которой неизбежны лишние жертвы, – по сути, нет книг. О разведке, которая сутки за сутками ведет свой бесконечный поиск днем и ночью, в снегах и болотах, в жару и в холод, ползком, впотай, через минные поля и обратно, с «языком» или раненым товарищем на спине, изо дня в день, из ночи в ночь, – что-то не попадается. Об этом может написать только тот, кто сам был там, в разведке, а не просто на фронте. А вот таких меньше всего и осталось в живых, а уж среди ветеранов и тем более. Так что о разведке стоит рассказать не только потому, что о зенитчиках, о саперах и т.п. есть, а о пешей разведке сказано мало, рассказать следует по долгу памяти оставшегося в живых перед теми, кто давно умолк.
Стоит сказать, что ветеран Игорь Бескин не любит читать книги о разведчиках, смотреть фильмы прошлых лет о них, обо всех этих штирлицах. В книгах таких сплошь героизм, высокие выражения, искренних слов о войне написано совсем немного, раз-два, пальцев на руках хватит, чтобы пересчитать честные книги, а может быть, их еще пишут? Он был свидетелем и участником войны, часто бессмысленной, жестокой, страшной и беспощадной. Более восьмисот дней и ночей варился он в этом ужасном котле, в самом кипящем его слое – на и за передовой, малой песчинкой, молекулой, как миллионы других, недаром фронтовые 365 дней считаются за три мирных года жизни. И хотя последующие свои десятилетия ветеран не рискнул бы назвать мирными и безоблачными, легкими и безмятежными, как человека его сформировали фронтовые дни, создали его характер, закрепили в нем тот стержень, на который нанизывалась вся последующая жизнь. Каждый рассказывает о том, что ему досталось. Все эти штрихи, фрагменты, может быть, кому-то пригодятся: историю войны, ее трагедию еще предстоит написать, собрав воедино эти осколки, написать по велению души, а не по заказу свыше. Ветерану, пожилому человеку, но все еще фронтовику-мальчишке настало время рассказать о своей войне, о той, что была доступна его пониманию, о войне в небольшом радиусе действия, где что-то зависело от него, от его решений в обстоятельствах, которые были определены ему войной в нижнем, окопном слое ее «номенклатуры». И менее всего хотелось вспоминать о душераздирающих сценах и подробностях, способных вызвать ужас, омерзение, – того, что память старательно уводит в свои глубины. А такого было – через край! Но люди и в этом кошмаре оставались людьми, не позволяли себе давать свободу низменным проявлениям, и было это нелегко. О простом человеке на Войне – об этом рассказы.
Сквозь Войну человек прошел, пробился, продрался, от опасностей не прятался, врагов уничтожал, друзей заслонял, и жребий ему выпал – жить!
Позднее, прочитав написанное, первую часть книги, он приписал к тексту строки Ю. Друниной – поэта-фронтовика:
Запорол я сердце, как мотор, – в нем все чаще, чаще перебои…/ До каких же в самом деле пор брать мне каждый сантиметр с бою? / Ничего! / Кто выжил на войне, тот уже не сдастся на гражданке! / С нестерпимым грохотом по мне / проползают годы, словно танки…
Бал выпускной
Выпускные балы, наверно, во всех школах одинаковы: бестолковы, шумны, грустны и дурашливы. Школьные несерьезные отношения вдруг становятся по-взрослому значимыми, приятельски беззаботные – оказываются дружбой на годы. И школа помнится как последний островок прошлого, детского. Были и поцелуи в кустах, и тайно принесенное «взрослое» вино, и небезобидные шуточки. Последний школьный сбор – бал. 21 июня 1941 года. Начиналась жизнь в «после»…
В четыре часа утра в приподнятом настроении после бальной суматохи Игорь влез домой через террасу, чтобы не будить родителей. В маленьком деревянном домике подмосковного тогда Ховрина, куда их выселили с Арбата – сталинской трассы, слышны были любые шаги, стуки дверей. Спать не хотелось, утро расцветало свежее, с высоким небом, густой зеленью сада. Улыбка не сходила с лица – вспоминались шутки, прощальные проделки, веселье.
На террасе стоял редкий тогда в домах всеволновый приемник 6Н-1, им наградили на работе отца. Включил и в поисках музыки под настроение начал шарить по диапазонам, сняв предельно громкость. Какие-то слова, фразы на немецком, который он прилично знал, заставили насторожиться. На коротких волнах речь звучала особенно возбужденно, причем по разным радиостанциям. Прислушался, пытаясь понять: «…Советский Союз вероломно нарушил взятые на себя обязательства… отдан приказ вермахту наказать зарвавшихся большевиков…» Как потом оказалось, передавали речь Гитлера. Переключил на советские диапазоны – радиостанция Коминтерна. Было 6.20 утра – передавали урок гимнастики. Снова стал слушать немцев – там сводка Верховного командования вермахта о том, что бомбили Севастополь, Киев, Львов, что на всем протяжении границы войска вермахта перешли ее, сопротивление слабое, Красная армия бежит. Снова – наши: передают последние известия, что-то о стахановцах и – ни слова больше!
Разбудил отца. Тот не хотел просыпаться, ворчал, что, мол, не неси чепуху, перебрал на вечере с друзьями, померещилось. Но, уловив первые обрывки немецкой речи, весь как-то замер, застыл и долго вслушивался, боясь пошевелиться. Уж он-то, побывавший в австро-венгерском плену в Первую мировую, прошедший всю Гражданскую войну, понял, что к чему. Молча, широко раскрытыми глазами отец и сын глядели друг на друга. Каждый мысленно уже сказал себе: это война! Страшное, безжалостное слово, когда она где-то там, и леденящее ум и душу, когда это касается тебя.
В последних известиях по радио в восемь утра о войне – ни слова. Обычный семейный воскресный завтрак оказался скомкан. Было очевидно, что вот-вот начнется реакция на события, неразбериха. И, помня Первую мировую, родители решительно отправились за продуктами – закупать про запас. А Игорь, только что выпущенный из школы ее комсорг, остался верен себе.
В ховринской железнодорожной школе, где он заканчивал десятый класс, существовала «цепочка» для сбора комсомольцев на случай особых обстоятельств, внеочередных комсомольских собраний – учитывалась сельская местность и отсутствие телефонов. Железные дороги в те годы были военизированы, имели политотделы. Это коснулось и школ железнодорожных поселков. По этой цепочке собирали и на такие собрания, когда требовалось кого-то заклеймить, осудить от имени народа – это было нормой тех дней, тех понятий. Игорь запустил «цепочку» и назначил срочное комсомольское собрание на 12.00 в школе. Подвернувшиеся было взрослые, родители, пытались пикнуть: не разводи, мол, паники, тем более что неделю тому назад ТАСС призвало не поддаваться провокациям.
В школу пришли не только десятиклассники, было много комсомольцев из девятых, восьмых, уже «ушедших» на каникулы. Выпускники, не зная, в чем дело, были злые, не выспавшиеся после бала. А радио молчало! О главном молчало! И тогда Игорь сказал: «Война началась!» Крики, неверие, вопли, митинговый гвалт, пока препирались, в 12.15 из репродукторов потек глухой голос Молотова – заработала школьная трансляция, все молчали, вперившись в рупор радио, как будто в его черной тарелке можно было рассмотреть, что же там происходит, увидеть свое завтра. Тяжкое молчание придавило. Никто не знал, что надо делать, как в таких случаях надо себя вести. Пришел директор школы Олег Семенович Параничев, секретарь парткома. Позвонили в политотдел железной дороги, оттуда срочно потребовали прислать нарочного за пакетом. В пакете предписывалось: всех мальчиков с начальной военной подготовкой – в Истребительный батальон по охране станции Ховрино, девочек – в сандружину при больницах в Лихтеровке и Грачевке. Удивила оперативность распоряжений. Значит, готовились? Шли первые сутки войны…
Два-три дня тревожно слушали радио, но вокруг было спокойно. Бывшие школьники-приятели, даже взяв лодки напрокат под квалификационное шахматное удостоверение Игоря, отправились кататься по Химкинскому водохранилищу. Загорали на пустынных пляжах. Две лодки отплыли далеко и пристали к противоположному берегу. Игорь и другие ребята в третьей лодке присмотрелись – с того берега им сигналили, но, в чем дело, было непонятно. А там оказалась позиция зенитной батареи, и когда пристала к берегу и третья лодка, часовые живо уложили всех на песок лицом вниз. Затем полуголых любителей лодочных прогулок под конвоем провели для выяснения личностей по улицам до Сокола, в военную комендатуру. Лодки остались около батареи, удостоверение пропало. Москва готовилась к худшему, война уже маскировалась на знакомых улицах.
Через несколько дней вызвали в Химки ребят из комитета ВЛКСМ, учкома. Собравшимся было сказано: положение серьезное, надо готовиться к обороне Москвы. Стало жутко, война где-то далеко, у западных границ, а тут – оборона Москвы!
На следующий день, 3 июля, выступил по радио Сталин, молчавший со дня объявления войны. Вот теперь со всей очевидностью перед каждым встала Война, вот тут пришло понимание, что мирная жизнь не просто хрустнула, надломилась. Она сломалась. Юность вчерашних школьников, выпускников кончилась. Навсегда.
Неделю под Шереметьевом копали окопы, противотанковые заграждения – до Москвы рукой подать, пешком дойти! С 12 июля мальчики стали бойцами Истребительного батальона на Втором посту – ныне станция Моссельмаш.
На станции, в тупике около пожарного поезда, поставили штабной вагон батальона.
Новоиспеченные бойцы были сутки в наряде, сутки – дома. В наряд давали «трофейные» – Первой мировой войны – карабины «манлихер» и противогазы. Распределяли по постам: на охрану сортировочной станции, на охрану железнодорожного и шоссейного мостов через канал, на патрулирование по поселку Ховрино – следить за светомаскировкой, которая появилась в первые же дни войны.
Ровно через месяц от начала событий, 22 июля, Москва испытала первую бомбежку. Из Ховрина казалось, что заполыхала вся Москва разом. Игорь в тот день не был на дежурстве. Не сговариваясь, малым отрядом – Игорь, Марк Лурье, Мотя Вишняков, Сеня Молчадский – кинулись ни много ни мало – спасать город. Первый пожар, который оказался по пути, – горящая Братцевская птицефабрика. Горело все: здания, деревья, куры. Гвалт, шум, тьма народу – бестолково, крикливо. И тут все накрыла вторая волна бомбежки. Вновь посыпались с неба зажигалки, они злобно шипели, плевались огнем, грозя спалить все оставшееся вместе с людьми. Боролись с ними, кто как мог. Игорь с лихостью схватил бомбу за стабилизатор, ткнув ее в бочку с песком, – рукавица была мгновенно прожжена, а шрам на ладони виден до сих пор.
Через некоторое время, когда очаги пожара были локализованы, малый отряд побежал дальше – горела овощная база у завода Войкова. Уйма зажигалок, все горит вдоль железной дороги, того гляди, займутся шпалы, пришлось пометаться от очага к очагу. Наконец пожары утихомирились, занялся рассвет, бомбардировщики улетели, зенитки смолкли. По домам брели усталые, мрачные, закопченные, у Игоря болела рука, кое-как забинтованная чем попало.
Следующая бомбежка пришлась на его дежурство – патрулирование в поселке Ховрино. 3ажигательные бомбы полетели на жилые дома, занялись пожары. Нужно было немедленно погасить огонь, чтобы немцы не увидели стоящие рядом на железной дороге составы с военной техникой. Ближайший к путям пожар, освещавший станцию, жадно лизал деревянный сарай, под угрозой был жилой дом. Шиферная крыша сарая раскалилась, с треском разлетались опасные осколки. Игорь кинулся в дом – надо было чем-то прикрыть голову от осколков, схватил полотенце, крутанул вокруг головы, тут подвернулась кастрюля – каска! Плюхнул кастрюлю на голову – по лицу потекли струи с каким-то знакомым и таким мирным запахом, что-то посыпалось на грудь, плечи. Селедки в маринаде! Чертыхнувшись, схватил, напялил на голову другую кастрюлю – рядом. Сарай удалось быстро раскидать, дом остался целым. Отмывался от селедок дома долго, друзья давали советы – керосином…
В один из налетов немцам удалось поджечь бензовоз по дороге на Головино. Огня было много, дыма еще больше. Бомбардировщики усмотрели там важный объект и сделали еще несколько заходов над этим местом, скинув серию фугасок. На следующий день болотистый мокрый луг под руководством военных был превращен бойцами батальона в «аэродром» – форсированно налепили «ангары» из фанеры, изготовили макеты самолетов и даже успели покрасить их в зеленый цвет. На следующую ночь немцы снова «утюжили» болотистый луг, уничтожали «аэродром». Военные похвалили мальчишек, то бишь Истребительный батальон: Москве досталось много меньше бомб. Пригласили ребят к себе, накормили солдатским обедом. То было уже нелишним: магазины давно опустели, продавались лишь консервированные крабы и мандариновое варенье, которые вскоре исчезли, как и все остальное.
Шел второй месяц войны, дежурства превратились в обязательную непременность военизированного быта. 26 июля Игорь был назначен в группу охраны шоссейного моста через канал. Три поста: в начале, в конце моста и на берегу, на мысочке, с которого видно оба береговых устоя – следить, чтобы диверсанты чего доброго не взорвали мост по дороге на Ленинград. Группа, в которой был Игорь, заняла место в окопчике на мыске.
Высоко в темно-синем небе с «не нашим» звуком, уже распознаваемым тренированным ухом, прошли бомбардировщики. Взметнулись прожектора, над городом повисли осветительные бомбы, послышались глухие разрывы фугасок. Над городом шел бой, небо было иссечено прожекторами, пунктирами трассирующих пуль, разрывами зенитных снарядов, отсветами занявшихся пожаров.
Ближе к рассвету, вглядываясь в небо над городом в дымных клубах, стелющихся по ветру, ребята снова услышали «не наш» звук в небе – отбомбившись, самолеты уходили на запад. Рассвет высветил их. Из Тушина запоздало защелкали зенитки. Один меткий выстрел достиг цели! Ура! Самолет задымился, пошел куда-то вбок. Мальчишки, наблюдавшие больше за небом, чем за мостом, ликуя повыскакивали из окопчика. Из самолета что-то посыпалось. Парашютисты! Четверо! Все внимание переключилось на них. Куда приземлятся? Перехватить! Не дать уйти!
Так хотелось непременно совершить подвиг, взять летчиков в плен. А приземлялись летчики на ту сторону канала: бежать вокруг заливчика на мост, по длинному его хребту – не успеть, уйдут! Ищи потом ветра в поле. И трое ребят решительно кинулись к воде, вплавь, через канал, оставив одного, который не умел плавать, в окопчике быть на посту и стеречь противогазы и одежду.
Карабины над водой в руках, близка уже середина канала. Немцы успели приземлиться на противоположный пологий береговой склон и, увидев, что к ним плывут люди с карабинами, очередями из автоматов резанули по плывущим. Откуда-то сбоку к парашютистам бежали люди – все, что успел заметить Игорь, плывший на боку, когда почувствовал под водой острый толчок в бедро. С испуга разжалась рука с карабином, и он булькнул в темную воду. Толпа уже подбегала к парашютистам. Игорь крикнул плывущим рядом ребятам, что ранен, и повернул назад, так было ближе к берегу. На другом берегу толпа уже разоружала немцев, которые больше почему-то не стреляли.
Доплыв до берега, Игорь обнаружил, что пуля под водой попала в бедро и уперлась в кость, кончик пули торчал снаружи. Крови было немного, вымыла вода. Что оставалось делать, морщась выковырял пулю из раны и сорвал листок росшего рядом подорожника.
Остававшийся в окопе парень, видевший все происходившее, с ужасом наблюдал за действиями Игоря, который, прихрамывая, побрел домой, кое-как одевшись. Дома сказал, что в лесу напоролся на сук. Мама промыла рану, перевязала, правда, удивилась, как это брюки не пострадали.
Не давало покоя утопленное оружие. Пошел в штабной вагон – доложить о случившемся, повиниться в утере карабина. Ему и в голову не пришло, что это – первое боевое ранение. А сколько их будет впереди?
За карабином несколько дней ныряли, но так и не нашли. За утерю оружия из батальона отчислили, но, учитывая ранение, к ответственности не привлекли.
После войны Игоря – фронтовика, капитана со многими боевыми наградами, разыскали через школу, пригласили в военкомат. Там его ждала медаль «За оборону Москвы», медаль того Игоря – выпускника школы, смешного тощего мальчика с очками-колесиками на самоуверенно вздернутом носу.
Человек сидит на камне у воды, следит за ритмом волн, бегущих по кромке берега. За спиной у него тот окопчик, уже почти незаметный, оплывший. Несколько десятилетий прошло, он давно уже не Игорь, а Игорь Александрович Бескин, полковник в отставке…
И вдруг пришла простая мысль: все фронтовые годы, все непростые годы потом, был-таки у него ангел-хранитель! И первый раз он взмахнул над ним крылом здесь, на середине канала, над этой гладкой водой, в которой мирно плывут отражения облаков, среди которых покачивается бакен.
Ать, два – левой…
Ни чтение умных книг, ни наставления бывалых людей или родителей не имеют такой цены, как собственный опыт. Только собственной шкурой, осознав, что огонь обжигает, что спать можно в любом положении и что песчинка в сапоге на марше способна все вокруг превратить в ад, начинаешь постигать мудрость жизни, ее простые и такие высокие истины. Бесценны собственные синяки и шишки.
Первый день армейской жизни в Тюменском пехотном училище после долгой дороги начался с бани. Добросовестный Игорь сначала не понял, почему парни жмутся и хихикают, когда он решительно схватил квач с полетанью, которую потом надолго запомнил. Выдали одежду, сапоги – выбрал себе посвободнее, чтобы не жали. Навернул, точнее, накрутил впервые в жизни портянки, как получилось, и – на обед, после которого всех построили. В лагеря – 35 километров пешком. Естественно, после первого десятка километров ноги были стерты в кровь. И в первый армейский день пришлось пересесть на телегу, а потом – в санчасть.
Разбитые в кровь ноги не успели еще поджить, как через 10 дней ночью по тревоге училище было почти полностью отправлено, как потом узнали, под Сталинград – шел июнь 1942 года. Ангел снова прошелестел крылом над Игорем.
«5.9.42… Мама, опишу наш распорядок: подъем в 6.00. Первые два часа обычно политподготовка, топография или химдело. Это – утренние занятия, начинающиеся в 7.00. В 8.55 завтрак – 200 г хлеба, 25 г масла, 20 г сахара, суп или каша (которая бывает даже гречневой). После завтрака – 6 часов занятий – обычно – тактика, строевая подготовка или огневая… Времени свободного совершенно нет, ибо темп занятий очень напряженный (например, на изучение пулемета дано всего 4 часа…)»
«10.10.42… Зачислили нас (человек 40 из всего училища) в специальное минометное подразделение».
«2.11.42… Скоро уже 6 месяцев моей военной службы. За это время многому научился: от мытья полов и чистки картошки до командования минометным расчетом, взводом».
«11.11.42… На днях ходили на двухсуточные учения за 60 км с минометами за плечами, почти без пищи, без отдыха. Потом прямо с марша зарылись в землю, в окопы, отражали нападение «противника» и 12 км бегом преследовали его. Затем опять-таки без отдыха и горячей пищи – домой. Досталось крепко. Дома взглянул в зеркало – страшновато стало… Если бы не предшествовавшая закалка в училище, мне не выдержать такого перехода. Это еще цветики – впереди «тимошенковские кроссы» – лыжные походы на 100 – 120 км. Сверх сил человеческих ничего не делается…»
«4.12.42… И еще один – считаю немаловажный – фактор: пришлось покрутиться среди самых различных людей, потыкаться самым чувствительным местом – носом об острые углы их, получать иногда больные щелчки по этому самому носу… Учеба идет напряженная. Привожу в порядок всю огромную кучу знаний, накопленных в училище, пополняю кучу эту тем, чего в ней не хватает. Учимся и практической жизни на фронте: 2 – 3 дня в неделю живем на открытом (и очень морозном!) воздухе, питаемся концентратами из походной кухни, спим на улице, почти не слезая с лыж. В сутки делаем по 30 – 40 км. Боевой выкладки с себя не снимаем…»
Новое пополнение проходило курс обучения ускоренным темпом, и в декабре колеса под вагонами теплушек простучали: «на фронт, на фронт». Куда – никто не знал, точнее – не говорили.
Двигался эшелон неспешно. На Урале хватили морозы ниже 50, печурки в теплушках были раскалены докрасна, а на стенках вагонов – полуметровый слой льда. Паровозы не кипели, застряли где-то на станции в Башкирии. Сердобольные жители разобрали лейтенантиков по домам – подкормить, обогреть. Игорь решил не только обогреться, но и помыться-побриться, замешкался. Прибежал на станцию – состава уже не было. Таких набралось человек пять-шесть – отставшие от эшелона, дезертиры по законам военного времени. Военный комендант успокоил: скоро пойдет дрезина, нагоните, не горюйте. Хорошо, дрезина оказалась закрытой, домчались до станции Янаул, а состав еще не приходил и ожидался не раньше чем через 10 часов. Молодые лейтенанты, получившие при выпуске денежное довольствие, были при деньгах, а в городке – ярмарка, отмечался мусульманский праздник. Десять часов даром не пропали, а то черт его знает, что ждет впереди! На станции эшелон уже стоял. Нагоняй получили, но все обошлось, снова со своими в теплушке.
На соседних путях в Зеленом Доле остановился санитарный состав с ранеными с фронта. Кое-где из санитарного поезда вышли ходячие раненые продышаться, покурить. Из пассажирских вагонов – офицеры, из теплушек – солдаты. Свежеиспеченные лейтенанты, осмелев, подошли к вагонам. Разговоры, разговоры о фронте, о ранениях. Первые «трофеи» подержали в руках: зажигалки, часы, перочинные ножики, открытки. У раненых – веселые глаза: живые, едут в тыл, дышат таким вкусным морозным воздухом. Лица какие-то непривычные, открытые, приглашающие к общению, мудрые, что ли. Запросто делятся табаком, втягивают в разговор: «Ну, если так, как мы, скоро поедете – живы будете!» Кое-кто ехал в санпоезде уже по второму разу.
Лейтенантам ой как хотелось заглянуть в вагоны к лежачим, но какой-то сковывающий страх не давал сделать шага. А тут еще к санпоезду подкатили розвальни – санки с заиндевевшими сивками-бурками. Из вагонов, из теплушек вынесли по несколько огромных, в рост человека, кулей в мешковине и сложили в санки штабелем. По спинам лейтенантов пробежал холодок – в пути раненые умирали. «Да на каждой крупной станции так», – обыденными голосами сказали ходячие. Так же обыденно, как привычное дело, санитары расписались в каких-то ведомостях, возчики сунули бумажки за пазуху, и никто даже не оглянулся вослед убегающим саням.
Поезд, идущий на запад, сипло прикрикнул, лейтенанты поспешили по теплушкам, им вслед благословляюще помахали руки раненых со ступенек также трогающегося санитарного – на восток.
Холодом и нездешним ужасом повеяло от того поезда с ранеными, но никто не посмел показать вида, когда обсуждали встречу на стоянке. Но паршивый холод страха ввинчивался в мозг. Фронт приоткрывал свое безжалостное лицо. Доблестные, героические воины с плакатов, сплошь совершающие подвиги, уходили из сознания, замещались лицами из санпоезда, узнавшими что-то, еще неведомое лейтенантам.
Вчерашние мальчики становились все жестче. Там, в Тюмени, в минометном батальоне старшина одной роты никому не давал житья: хамство, издевательства, мордобой. Полагал, что «строгостью» заработает себе местечко в училище надолго: фронт страшил всех. Из старшины лезла подлость, замашки гулаговского служаки и величайшее презрение к подчиненным, особенно «образованным».
В теплушке он продолжал свои «художества», и как-то само собой вышло, что на крутом вираже дороги, в мороз, посреди тайги эту скотину вышвырнули из вагона под откос в чем был. Помолчали вокруг печурки, и все пошло своим чередом, как и несколько минут назад. Каждому был преподан урок. Вот так – и все! Не знали еще мальчики и не предполагали, с какими типами им придется столкнуться на передовой, где проявляются крайности психики человека – или светлые чистые люди от Бога, на которых можно положиться, как на самого себя, или те, кого не только за спиной, рядом с собой держать опасно, где черная, уродливо сформировавшаяся душа в сложных обстоятельствах высвечивается в ужасающем безобразии. Эх, мальчики, что-то уготовано каждому из вас, таких одинаковых в армейских одежках, с такими одинаковыми прическами.
Эшелон перебирал шпалы до самого Подмосковья и остановился в Люберцах! В диспетчерской молодому контактному лейтенанту Бескину сказали, что завтра к вечеру эшелон перекинут в Ховрино, на Октябрьскую дорогу. Какие еще могли быть сомнения! После того санитарного поезда оказалось очень важным зайти к родным, попрощаться – мало ли что… Вещмешок через плечо – и рванул в Москву на электричке. На выходе из Казанского вокзала – патрули. Пришлось дать задний ход. На входе в метро – патрули. По шпалам дошагал до Сокольников, там удалось проникнуть в метро и – на Арбат, где жила вся родня. В 1937 году улицу «прочистили»: Сталин ездил по ней за город, и всех, кто казался неблагонадежным, «попросили» с Арбата. Так семья оказалась в домике в Ховрине, сейчас пустом: родители были в эвакуации. Утром трамваями, пешком с пересадками добрался до Ховрина. Эшелон стоял на памятном Втором посту. Начальник эшелона встретил, естественно, разнообразной русской словесностью, понося Игоря в хвост и в гриву: в Москву вслед за ним ушел весь взвод, но так как москвичей во взводе не было, то их всех быстро повылавливали патрули. Начальство, тоже не зная Москвы, теперь прихватило Игоря с собой – выручать из комендатуры беглецов-неудачников. Из комендатуры всех привели строем, запихнули в теплушку, приставили часового, чтобы снова не рванули куда-нибудь погулять.
Поезд приближался к Бологому, а оттуда – в Едрово, где находился офицерский резерв Северо-Западного фронта. А Игоря опять подвели ноги. Еще до Москвы по дороге разболелся палец. После беготни по городу ногу разнесло, под ногтем образовался огромный нарыв, наступать было невозможно. В госпитале в Гузятине сделали все в лучшем виде – рванули ноготь, резанули нарыв, выписали через несколько дней. Игорь прибыл обратно в резерв. «Где наши?» А нету, говорят, больше ваших! Как? А так! И рассказали, что привезли лейтенантов к штабу армии на машинах, а дальше объяснили: двигайтесь по тропе, протоптанной в снегу, дойдете до нужного места. Провожатого не дали. Путь был неблизкий. Ребята увидели, что тропа огибает большую поляну, скорее целое поле, и решили спрямить путь. Старая истина о том, что тот дома не ночует, кто напрямик ходит, им была неведома, а уж фронтового чутья им только предстояло набираться. Первый взрыв перепугал всех своей необъяснимостью, люди заметались по глубокому снегу, дальше – больше, взрывы, взрывы. Кругом было свое минное поле! Из всех лейтенантов, ехавших из Тюмени в той теплушке, в живых, как оказалось потом, остались трое: Коля Михайлов, лишившийся сразу ноги и потому уцелевший, Юра Доценко, отбывавший в это время на губе грех (будучи в резерве в наряде у продсклада, изголодавшись за дорогу, решил достать из «объекта» вяленую воблу штыком через окошко), да Игорь. Снова ангел-хранитель помахал крылышком над ним, а для Юры хранительницей оказалась вобла, такие-то горькие шуточки…
Край передний
Если в человеке заложено такое, странноватое на первый взгляд качество, как привычка к непривычному, способность быстро адаптироваться к новому, то прыжок в жизнь на передовой линии фронта – не более чем смена обстановки. И вот, наконец, она – передовая линия фронта, от которой до вражеских траншей – рукой подать. Но рядом свои люди, достаточно спокойные – скорее усталые, без паники – скорее равнодушные, погруженные в эту непрерывную, накапливающуюся сутками, неделями, месяцами усталость, в невыспанность, в какую-то обреченность обстоятельствам. Раз люди спокойны – и тебе нечего дергаться. Кое-кто уже виделся многоопытным, скорее мудрым, постигшим генетическую мудрость выживания. Такие потом действительно оказывались самыми интересными людьми.
Под Старой Руссой оборона закрепилась с сентября 1941 года. В январе 43-го, когда Игорь туда прибыл, вдоль всей линии фронта сложились оборонительные позиции с обеих сторон. Активных боевых действий не было, но и спокойной жизни тоже. Такая оборона изматывает больше, чем резкое наступление.
Мальчишка и есть мальчишка, пока получал наставления в штабе корпуса, дивизии, воображал нечто романтическое, героическое. «Передний край» – слова звучали для зеленого лейтенанта возвышенно. Но почему-то становилось жутковато, сосало под ложечкой по мере приближения к этому самому переднему краю.
И вот теперь, высунувшись из окопа и глянув вперед, где был обычный мирный лесок, полянка, одинокое дерево в сторонке, Игорь вдруг понял ужас этого «переднего края». Действительно Край, дальше – противник, смерть, а выглядит все так мирно, так обыденно. Тут, в окопе, справа, слева, сзади – свои, товарищи, ты защищен, а вот впереди – пропасть – от слова пропа́сть, что ли?
Первые фронтовые сутки в полку начались, как учили: принял минометный взвод, осмотрел позиции. И вот тут через некоторое время началось для Игоря то, о чем свежеиспеченным лейтенантам не говорили. Наступал вечер, куда деваться? Из вещей – только содержимое вещмешка. Где пристроиться спать, что поесть? Солдаты, доброжелательно принявшие нового командира, тощего очкарика, младшего лейтенанта, быстренько потеснились, место в общей землянке нашлось. В полутьме, духоте солдатских ароматов, среди тесно прижавшихся тел было все-таки уютнее, чем на ночном январском снегу. Печурка мирно гудит, не умолкает, потрескивают дрова. Все по очереди дежурят у печки, включился в это дежурство, тем более что настоящий сон так и не приходил. Первая ночь была какая-то рваная, тягучая.
А ночи на переднем крае сразу понравились своей необычностью, торжественностью, щекотавшей нервы таинственностью. Остановившиеся в вышине неяркие звезды небесные и подвижные звезды земные – там чиркнут трассирующие, там полыхнет осветительная ракета, пролетит самолет, отдаленная стрельба по нему, всполохи и гул дальних перестрелок, расцветающие и увядающие цветы дальних разрывов. Приглушенная канонада дохнет где-то в морозном воздухе, всполохи за горизонтом беззвучны, что там? Вся ночь какая-то пунктирная. То вдруг где-то на фланге перестрелка, то глухая тишина на несколько минут, комариное пение мотора в небе, сухие хлопки разрывов – и снова тишина. Даже романтично. Но это скоро прошло.
А утром не доставили завтрак. Игорь, приняв командование взводом от старшины, не представил строевую записку, в которой каждый вечер докладывается командованию список наличных людей, кто ранен, кто убит, сколько прибыло, наличие боеприпасов и прочее. Этому не учили, а старшина, сдавший взвод, решил, что новый командир сам все знает. Солдаты поскучнели, а резковатые даже сильно осерчали на зеленого командира. И этот первый урок запомнился на все фронтовые дни. Об этих бумажках он никогда уже не забывал, хотя к штабным бумагам, которых уйма, испытывал всегда потом тоскливую ненависть.
Доктор физ.-мат. наук, профессор Болтакс Б.И. Командир 312-го Новгородского стрелкового полка
На следующий день решил пострелять из миномета. Солдаты сразу подсказали: с основных позиций нельзя – демаскировка. Попросил разрешения у командира батальона капитана Синицы-Сороки, заодно подивился подобравшимся птичьим фамилиям всех комбатов: Голубев, Воробьев, Синица-Сорока. Взял одно отделение солдат, расчет. Миномет оттащили подальше от позиций, изготовились к стрельбе. Попытался командовать «как учили» – орал все положенные команды. Солдаты, переглянувшись, поулыбались, хотя вида и не показали, все команды исполняли исправно. Выпустили десяток мин. Хотел было выглянуть, проверить точность попадания, но его удержали:
– Слышь, лейтенант, давай уходить: сейчас накроют!
Игорь сообразил, и верно: стрельба в неурочное время, в непонятном для противника месте, цели случайные. Быстро разобрали миномет, и только успели отойти в траншею, как взбаламученные немцы откуда-то издалека рявкнули из шестиствольного миномета. Понял нехитрую истину, так сказать, основной прием минометчиков: обстрелять и спрятаться – пока мины еще летят. А через несколько дней, поразмыслив и подсчитав, недаром был изобретателем в детской школе «Архимед» в московском ЦПКиО, прикинул возможности. После нескольких тренировок при всеобщем восхищении командиру взвода уже удавалось «навесить» до 30 мин – от первого выстрела до первого разрыва, пока мины рвались там, в немецких траншеях, успевали сняться и сменить позицию. При такой стрельбе создавалось впечатление, что стреляют сразу из нескольких мест, по крайней мере взвод минометов, а не один. Не говоря уже о солдатах, зауважали и офицеры из соседних рот.
Но это было уже через недельку-другую, а пока через пару дней своего командования крепко разругался со старшиной роты, который, чувствуя неопытность не обстрелянного во всех отношениях новичка, попытался жульничать на водке, пайках для взвода. Для солдат Игорь стал уже своим.
Переводчица 312-го полка Тимофеева Л.П. 1943 г.
Пошла третья неделя его пребывания на передовой. Уже меньше любовался зимними ночами и тихими утрами, все больше на глаза теперь попадались следы недавних обстрелов, убитые, горелая техника, ржавое железо. Фронтовой быт решительно затягивал в свое разнообразное однообразие.
«4.1.43… Приобретаю многие фронтовые привычки: ежедневные умывания снегом, неприхотливость в еде, крайнюю опрятность (это железный закон здоровья, только здесь чувствуешь необходимость ее)…»
«8.2.43… На бумаге, как видишь, присланной же ручкой пишу это письмо. Бумажный голод достиг у меня апогея – утреннее письмо писал на обороте листовок…»
Утром примчался посыльный: младшего лейтенанта Бескина – к командиру полка.
Прохватил легкий мандраж – вроде все в порядке. Срочно отмылся, подшил свежий воротничок, побрился, сменил валенки на сапоги и отправился по вызову.
О командире полка был уже наслышан. И не только то, что землянка у комполка удивительно чистая, с окном, с лампой от аккумулятора, и то, что по вечерам иногда слышали, как он играет на скрипке, конечно, когда полк на пополнении стоит.
Подполковник Борис Иосифович Болтакс принял полк недавно, сменив Черепанова Корнилия Георгиевича, которого назначили командовать дивизией. Борис Иосифович попал на фронт командиром стрелкового батальона. В мирное время – крупный ученый, физик, доктор наук, работавший одно время с академиком П. Капицей в Кембридже, отлично владевший английским, немецким языками, человек выдержанный, вежливый, никогда не повышает голоса, не то чтобы материться. Позднее Игорь узнал, что, когда срочно начали собирать физиков-атомщиков, спохватились: Болтакс – на передовой. Но Борис Иосифович твердо сказал: нет уж, теперь до Победы не трогайте, и рапорт об увольнении из армии действительно подал 9 мая 1945 года. Уже после войны Игорь, сохранивший большую и теплую дружбу со своим бывшим командиром полка, с интересом разглядывал английские, шведские издания трудов его: науке Борис Иосифович был верен во все дни своей жизни, немало вложил своих знаний в развитие физики, в подготовку будущих ученых. И вот этот человек ожидал Игоря в землянке.
Адъютант привел к командиру полка, спустились в землянку, действительно опрятную, чистую. За столом кроме Болтакса – капитан Сурженко из строевого отдела и женщина, лейтенант административной службы. Доложил: «Прибыл!»… Болтакс поздоровался за руку, но сесть не предложил. Взял у капитана личное дело лейтенанта Бескина.
– Вот тут у вас записано, что владеете немецким языком. Откуда знания?
Игорь объяснил, что отец в Первую мировую был в плену в Австро-Венгрии, сам он до войны учился в языковой группе еще ребенком, ну и в школе были хорошие преподаватели немецкого, который давался достаточно легко, учитывая практику с отцом.
– Проверьте, пожалуйста, его знания, – обратился Болтакс к женщине, пригласил Игоря присесть.
Тут лейтенант присмотрелся к женщине: молодая девчонка, чуть постарше его самого, этакая ладненькая, все на ней как влитое, живые глаза, пышная короткая прическа, настороженно ироническая улыбка «ну-ка, ну-ка»…
Несколько вопросов, естественно, на немецком, о родителях, о месте рождения, о самых простых бытовых вещах. Потом попросила почитать, перевести газету. Взял в руки, впервые держал в руках настоящую живую немецкую фашистскую газету!
– Если нужен словарь, берите.
Из гордости отказался, хотя некоторых слов так и не понял. Дала листок бумаги:
– Напишите все, что перевели, что поняли. Запишите по-немецки.
Потом протянула ему какую-то немецкую книгу, военную. Тут застопорило, потребовался словарь, да и сама она, как понял Игорь, не очень-то была сильна в военной терминологии.
Борис Иосифович молча наблюдал все это, не вмешивался, как бы отсутствуя. Но Игорь чувствовал его внимание, и не только к тому, как он переводит. К нему присматривались. То, что командир полка знает не только английский, стало ясно, когда он внес маленькие поправочки раз-другой в перевод военных терминов, в какие-то речевые обороты.
Наконец, лейтенант Тимофеева, как оказалось дальше, Людмила Петровна, доложила Болтаксу: есть знания, навыки в немецком, преимущественно в литературном языке, в бытовом, но военной, а тем более солдатской жаргонной терминологией практически не владеет.
Взаимопонимание было установлено, вырисовывалось что-то новое. Командир полка объяснил, что лейтенант Тимофеева – единственный переводчик в полку и что она скоро убывает: готовится стать матерью. В полку, как сказал Болтакс, двенадцать командиров минометных взводов, хватит и одиннадцати, а без переводчика полку не обойтись. Из знающих язык есть пока один Игорь, то бишь младший лейтенант Бескин, а посему – какие могут быть вопросы? Приказал кадровику Сурженко подготовить приказ о перемещении Бескина на должность военного переводчика второго разряда после убытия лейтенанта Тимофеевой. И тут же послали за начальником разведки полка капитаном Жилой, которого с трудом добудились – ночью лазили за «языком», объявили ему приказ. Распорядились сдать минометный взвод и поступить в распоряжение лейтенанта Тимофеевой. Начиналась новая полоса жизни на фронте.
Разведка – дело деликатное
Фронтовыми разведчиками не рождаются, их надо учить. Новое начальство, в общем-то, девчонка приказала: в 18.00 явиться на командный пункт полка в маскхалате, с автоматом, в валенках, с гранатами и фляжкой.
– Послушаем, что говорят немцы, – улыбнувшись, определила она задачу.
Если идем говорить с пленными немцами, то зачем автомат, гранаты – недоумевал Игорь. Явился, как было приказано. Она – в таком же снаряжении. И пошли. Но не в тыл, а к переднему краю. Спрашивать было неудобно. От штаба полка это полтора-два километра. Пришли к переднему краю, предупредили солдат и командира на этом участке, что выходят за передний. Хлебнули из фляжек по глотку и – дальше, теперь уже пригибаясь. Через сотню метров поползли.
Стало совсем темно, часов восемь вечера, но видно, что ползут они по ложбинке, где проторено что-то вроде тропы: очевидно, тут уже не раз разведчики выходили-входили. Глядя на ползущую впереди женщину, Игорь, испытывал простой человеческий страх, было жутко от неопределенности, и вдруг позарез захотелось по малым делам – то ли от мороза, то ли от страха, то ли от внутренней паники. Передний край остался позади.
Стараясь подавить страх чем-либо посторонним, вдруг вспомнил, как в 1935 году в «Артеке», в пионерлагере, во время военных игр всегда был разведчиком, и никем другим. Разведка на фронте, а не по приключенческим книгам – много прозаичнее и рискованнее, жестче, страшнее. А ведь детей натаскивали. Вот и судьба распорядилась не спрашивая – «в разведку!».
Лейтенант тихо предупредила – впереди еще наше боевое охранение. Выползли на них, объяснили, что идут на подслушивание. Впереди начинался густой кустарник.
– Постарайтесь не задевать ветки: стряхнете снег, сразу увидят, что тут кто-то прошел, – говорила шепотом, только когда случалась очередь пулемета или дальняя стрельба.
Проползли еще метров полтораста. Женщина двигалась бесшумно, уверенно, деловито. Ее спокойствие подействовало, мандраж прошел. Уж если женщина ведет себя так, как будто топает на полковую кухню, то ему, мужику, – дрожать не пристало. Доползли – в кустах лежка, устланная лапником – гнездо, видимо, используется давненько. До немецких траншей метров 20 – 30. В морозном воздухе временами полная тишина. Под аккомпанемент пулеметной очереди:
– А теперь слушайте, запоминайте, потом расскажете…
Зимой в траншеях мало кому охота разговаривать. Но там все-таки что-то происходило: сменялись часовые, обрывки каких-то фраз о посылках, о письмах долетали. Далеко не все было понятно, диалектов Игорь не знал, разговорная речь, тем более солдатская, жаргонная на передовой, была в новинку, да и фразы долетали разорванными, вперемешку с дальними очередями, разрывами.
Они слушали уже несколько часов.
– Не стесняйтесь, если вам что-либо нужно, отвернитесь – и порядок.
Потом отползла сама куда-то, и, когда выползали утром, на снегу были следы, похожие на его собственные. Сколь все просто на фронте. Хлебнули еще спирту, был с собой хлеб с салом. При вспышках ракет она изредка поглядывала на ручные часы, тогда еще это была редкость. У Игоря часов не было. Начинало светать, поползли обратно.
На нашем переднем крае, куда наконец выползли, им дали крепкого чайку, а главное – горячего, что было невероятно приятно после целой ночи лежания на снегу. Потолковали о том, что услышали, она поправляла. Добрались «до дому», разошлись по землянкам.
Снова поползли через ночь. И так раз 10 – 12, пока Игорь не «поднатаскался» на солдатский жаргон, разговорную речь. И, только закончив вылазки с этой женщиной на нейтралку ползком, в мороз, на снегу, лежа многие часы скорчившись под кустами, вспомнил: она ведь женщина, ей матерью быть предстоит, детей рожать… И Игорю стало не по себе, его охватило чувство восхищения таким сочетанием женственности и мужества.
Людмила Петровна на фронт ушла с третьего курса вуза, с немецкого отделения, пройдя краткосрочную подготовку на курсах военных переводчиков. Тот опыт, что она приобрела, уже работая некоторое время переводчиком в штабах дивизий и полков, увеличивал дистанцию между новичком Игорем и опытной уже фронтовичкой Людмилой Петровной на огромное число лет. Еще больше эта дистанция увеличивалась для Игоря той тайной, которая существовала в полку и в которую его не посвящали, чьему сыну будет дарована жизнь весной 43-го. А родился сын! И назвала его Людмила Петровна Игорем Александровичем, о чем Бескин узнал через много лет.
Переводчица форсировала занятия, натаскивала ученика, обучала технике и методике допросов, приучала пользоваться словарями, разговорниками, оформлять протоколы допроса пленного. Устраивала Людмила Петровна и «игровые ситуации», в которых учила, как преодолеть нежелание пленного отвечать на вопросы, растормаживать его психику, как проверять правдивость ответов пленного по косвенным признакам, случайно оброненным словам. Ходом занятий интересовался и командир полка, заглядывал на занятия в ее отдельную землянку, и начальник разведки полка капитан Жила присматривался: получится ли что-нибудь толковое для разведки из новичка. А «языков» все не было, допроса «живьем» не получалось.
На фронте два состояния – или оборона, или наступление. В обороне разведчикам хуже всего было добывать «языков». Вообще-то охотиться за ними было достаточно бессмысленно именно в обороне, когда многое о противнике уже известно давно. На каждого взятого «языка» теряли ранеными, убитыми иногда человек двадцать. Лазить в тыл через нейтралку в условиях позиционной обороны дело непростое. Под Старой Руссой ширина нейтральной полосы иногда была 600 – 800 метров, до одиннадцати рядов колючей проволоки – нашей, немецкой, минные поля вперемешку – наши, немецкие. За прошедшие годы с сентября 1941 года все поперепуталось, линия фронта иногда перемещалась. Где, чьи минные поля? Если попадались немецкие, можно было сориентироваться, ставились они чаще всего в шахматном порядке, обойти, обезвредить такое поле было проще. Наши минировали по-разному, а концов было уже не найти, нашим картам минирования верить было нельзя, сменявшие друг друга части карты эти передавали кое-как. Зачастую у разведчиков целая ночь уходила на прокладывание проходов в своих же минных полях, следующая ночь – через немецкие поля, и счастливый случай – брали «языка» втихую, не обстреляли, все вышли из операции целыми, живыми. В обороне вся активность держалась на разведчиках, да на снайперах. А разведчики только и делали, что хоронили товарищей: даром поиски не давались.
Командир полковой разведки капитан Жила, присмотревшись к Игорю, понял, что этот тощенький очкарик может не только с бумажками да переводами возиться, но достаточно толково соображает и в оружии нашем, немецком, и решил приобщать его к тонкостям разведки, да и дублер толковый был нужен. Первый раз, когда Игоря взяли в поиск, он дополз с группой до того места, где начинались наши минные поля. Там Жила, тихо тронув его за плечо рукой, показал оставаться на месте, дальше не ползти.
– Полежи, подрожи! – расслышал Игорь шепот капитана, и группа тихо, неспешной змеей уползла в сумерки по тропе, нащупанной саперами. Лежать одному в темноте, в снегу, не видя, не зная, что там впереди, не имея возможности вернуться без группы. «Полежи, подрожи…» «Вот еще!» – фыркал про себя новоявленный разведчик, первый раз подбадривая себя, прогоняя озноб страха. Время тянулось. Наконец зашуршал где-то снег, легкие звуки в темноте указали: группа возвращается. Тихо, почти беззвучно темная змея проползла мимо, саперы за ней закрывали проход.
Такое «полежи, подрожи» Жила проделал с новичком три-четыре раза. Раза два наших обнаруживали, тогда впереди возникала перестрелка, вспыхивали ракеты, чиркали трассирующие. Лица возвращавшихся были хмурые: потеряли товарища. Потом Игоря уже брали в поиск в группе обеспечения, которая страхует отход. А потом, потом началась тяжелая фронтовая работа в разведке, в основном по ночам: выслеживание, подслушивание, подготовка проходов в линиях заграждений и тому подобное.
И на всю жизнь благодарен был Игорь капитану Жиле за науку. Многочасовые высиживания с ним на наблюдательных пунктах, на какой-нибудь сосне – «вороньем гнезде» с биноклем или стереотрубой не проходили даром. Глаза привыкали зорко осматривать местность, запоминать, обращать внимание на каждую мелочь, научились примечать неприметное. Именно мелочи, незаметные подчас, могли стать роковыми для разведчиков: хрустнул сучок, облетел с еловой лапы снег, когда на других он лежит спокойно, застрекотала сорока, тропа непонятно вильнула вбок… Или – в окопах противника вместо звучавшей ранее губной гармошки или тявкавшей собаки появились новые звуки, – да мало ли что? Умей только вглядываться, вслушиваться. И, если нет рядом толкового наставника, собственный опыт может уже и не пригодиться: будет поздно!
Игорь постиг простую истину разведки: один ты – ничто. Только какая-то необъяснимая связь без слов между людьми, взаимопонимание с полуслова, полужеста, взгляда обеспечивает общую безопасность группы, успех. Вот уползает в ночь змейка из восьми-двенадцати человек – плотная, слитная – как позвонки той змейки, стремишься, чтобы головой чувствовать ноги ползущего впереди, ни звука издать нельзя. И как стая птиц в небе летит плотно, слитно, как бы подчиняясь единой команде на виражах, так и разведчики в ночи, обговорив все «на берегу», молча и слитно делают одно дело. В стрелковой роте можно накричать, толкнуть, потянуть за шиворот, а тут кроме как едиными действиями, вослед командиру, работать нельзя. Но вот вдруг обнаружили, обстреляли, каждый понимает, что отходить, убегать, думая только о себе, – верная гибель и тебе, и тем, кто рядом. Из ситуации выберется только слитная, сплоченная группа: спасет и раненых, вынесет убитых.
Далеко не каждый подходил в разведку, даже из самых храбрых и лихих. Тут требовалось другое: мудрое спокойствие, выдержка. В полку было заведено, что из двадцати пяти – тридцати человек взвода разведки треть была в поиске, треть – в пересменке, а треть – новички, пополнение – на натаскивании вроде «полежи, подрожи».
В условиях Старой Руссы взятие «языка» было событием не чаще раза в месяц, а так – сплошные потери людей. Немцы за «языками» не лазили вовсе, тем более в условиях вялого, затяжного Северо-Западного фронта. Ну, а по существу, что может дать «язык»? Это или солдат с переднего края, знающий «от и до», чаще всего рядовой, часовой. Ну, знает соседнюю роту, кроме своей – и не более того. Результативность чрезвычайно низкая, а цена невообразимо высокая – жизни, жизни, жизни. Традиция взятия «языков» потянулась от «охотников» Первой мировой войны. Критически на это никто не удосужился посмотреть. Надо – и все! Столь же сомнительны были и подслушивания, разве что для натаскивания в жаргонной немецкой речи… Больше за всю войну Игорь с подслушиваниями не сталкивался.
Своего первого «языка», взятого лично, Игорь запомнил на всю жизнь, а было это 29 декабря 1943 года. Но об этом – после.
Ильмень – озеро былинное
Прошел февраль: вылазки на подслушивания, занятия языком, приобщение к жизни разведки. В марте младшего лейтенанта Бескина вызвали в штаб фронта переводить документы, захваченные после ликвидации окруженной Демянской группировки. Была собрана группа наиболее квалифицированных переводчиков. Работая с ними, можно было отлично набить руку, точнее – язык. Одновременно шла учеба, натаскивание. Разговоры велись в группе не только на немецком. Изучали, помимо переводимой, документацию немцев, знакомились с их оружием.
«6.4.43… О своей работе: доставляет она мне большое моральное удовлетворение, ибо чувствую, что полезен, расту на ней. Пригодился весь организационный опыт, знание стенографии, немецкого языка…»
Через некоторое время группе было объявлено, что предстоит особое задание. Было создано несколько групп, командиром одной из них определили Бескина: «Будете в немецкой форме фельдфебелем, остальные – рядовыми». Что предстояло – не ясно, но ясно, что идти в тыл противника. Рядовым исполнителям почему-то всегда дается частная задача, а общий замысел действий остается за кадром, хотя еще Суворов говаривал, что солдат должен понимать маневр генерала, но для этого сам генерал как минимум должен понимать, чего он хочет и свой маневр.
Позднее выяснилось: готовилось большое наступление в обход Старой Руссы, да не как-нибудь, а десант на аэросанях, которые должны были прорваться по весеннему льду озера Ильмень. Разведчикам задача была поставлена так: за два дня до десанта выйти по льду в тыл к немцам и, когда начнется бой, перекрыть развилку важных дорог на трассе Дно – Старая Русса – Шимск – Новгород. А пока изучали карты возможных действий.
Группа из восьми человек – все разведчики с фронтовым опытом, в том числе десантники из воздушно-десантного корпуса, для каждого приготовлены «легенда» и соответствующие солдатские документы, выдали зимнее немецкое обмундирование, немецкое оружие, маскхалаты, лыжи. Все предусмотрено. И, давай бог!
Все ближе Ильмень, где, встав на лыжи, должны перевоплотиться в немцев и выполнение боевой задачи отодвинет все остальное. А пока в фургоне автомашины тепло, хотя и здорово тряско – машина везет их по лежневке через многокилометровые болота юго-восточного Приильменья. Впереди рубежи дивизии, которая держит этот участок фронта, а дальше… дальше видно будет.
Готовились долго и тщательно, учитывали все до мелочей, даже до того, что в прямоугольных немецких фляжках – шнапс, а не водка, посему на прощанье начальник разведуправления фронта сказал: «Ну, на дорожку по сто грамм нашей родимой, а то у немцев шнапс – дрянь!» Прилажена немецкая форма на каждом, ранцы, обшитые коровьей кожей с тощим рыжим мехом, заполнены всем нужным – патроны, гранаты, консервы, даже библии, начищенные бляхи ремней с немецкой надписью «Бог с нами» сияют, маскхалаты натянуты – они чуть отличаются от наших формой капюшонов. Шум двигателя автомашины «Форд-Канада» убаюкивает, задремал в кабине и сопровождающий до линии фронта лейтенант. Стоп! Остановка!
Лежневка – это как бы рельеф из двух бревен, каждое с третьим бревном – ребордой, положены «рельсы» – бревна на поперечины на манер шпал. Многокилометровые эти прифронтовые дороги, как правило, одноколейны, с разъездами на одну-две машины, и на таком разъезде очередная остановка – впереди видна колонна автомашин, скорее всего с ранеными, туда – боеприпасы, продовольствие, обратно – раненые, больные. Колонна большая, двигаться будут долго – по лежневке, даже хорошей, больше десяти километров в час не получится.
Руководитель группы Бескин дал привычную команду «свернуть курки», благо и кустики рядом. Повыпрыгивали из машин, кто в кусты, кто костерок налаживать, кипяточку сочинить, перекусить, ранцы горкой сложили, кто-то закурил около машины, кто-то вышел к борту машины, где будет проходить колонна – как всегда, выкрикивают при встрече, ищут земляков: «Иркутские есть? Калужских нет ли тут?» И вдруг головная машина, проехав мимо разведчиков десяток-другой метров – до начала развилки, дернулась, резко тормознула, из распахнутой дверцы кабины в снег выпали фигуры в полушубках. Один из выпрыгивающих повис на дверце, истошно заорал: «Немцы!» – и пустил длинную очередь из автомата в небеса: «Брать живыми!» и плюхнулся за колеса машины. Из всех машин начали выпрыгивать люди. Волной паники катануло по всей колонне. Секунды – и разведчики успели попрыгать в какое-то подобие окопчика у дороги. Сопровождающий их, умостившийся было под кусточком и, естественно, не при форме и не при оружии, не успел подняться в рост. Оружие – в машине, боезапас – в ранцах. У шоферов, медсестер оружие наготове, немцы какие-то странные – не отстреливаются. Командир колонны, поднявший тревогу, уже мысленно брал этих немцев в плен. Секунды суматохи, крики и… шквал мата – совсем не по-немецки. Как ошпаренный выкатился на дорогу сопровождающий. Несколько минут паники, криков, матерщины. И… хохот! Сначала нервный, а уж потом – от души!
У озера Ильмень. 1943 г.Военное подразделение аэросаней
Веселенькая ситуация! Кому как! Пропасть так по-дурацки, сорвать задание, а все – мелочи! Оказывается, ведущий колонны увидел непривычную глазу тупоносую машину – фургон. Не наша! Увидел блестящие бляхи на ремнях поверх маскхалатов и сами халаты – немецкого кроя. Какие могут быть сомнения? Диверсионная группа! Сила на нашей стороне, брать их, голубчиков, в плен! Ценные «языки»! Да и орден отхватить можно!
Начальник колонны, как он потом со смехом говорил, тыловик, впервые выехавший на передовую, не сразу оценил ситуацию, а только когда машина доползла к началу развилки, подскочил как ужаленный, сообразив – немцы! Шоферу, следившему за выкрутасами дороги, было не до встречной. Вот тут и началось…
Пока матерились, разбирались, хохотали, из машин повылезали ходячие раненые, вынесли даже носилки – по нужде надо всем: сестры расстегивали лежачим ширинки, помогали оправиться. Вылезшие из машин перекурили, оживление улеглось, наконец: «По машинам!» Колонна двинулась.
Наверно, больше всех трухнул сопровождавший группу лейтенант. Такое ответственное задание, и не довел группу даже до линии фронта. Завалить операцию в своем же расположении! Свои-то дивизионные были предупреждены, а вот «сторонняя» колонна чуть было дело не провалила. Такие-то мелочи!
В расположении дивизии передряга была компенсирована хорошей встречей, отличной едой, отдыхом. И ранним утром, еще до восхода солнца, группа лыжников двинулась по серо-голубой дымчатой глади ледяного Ильменя. В оглушающей тишине только поскрипывал снежок под лыжами.
Озеро предстояло пересечь с северо-востока на юго-запад. Прижимались к безлюдной даже в летнее время дельте реки Ловать. На лыжах под ярким весенним солнышком – благодать! Хрустит весенний наст, сверкает озеро. К концу дня вышли к береговой линии. Отряда никто не заметил. На гладком белом пространстве к сумеркам тени вытянулись далеко, особенно тень от берега. Игоря насторожила именно длинная береговая тень: бережок-то высоковат для аэросаней, да и крутоват. А их, саней, ни много ни мало – 400 штук. Но – начальству виднее, карты уж, наверно, изучали: «генерал» свой маневр понимать должен!
А вот с картами до начала 1944 года было плохо, точнее – с картами-то хорошо, без них – плохо. Карт не было! Поскольку воевать собирались «малой кровью, на вражьей земле», поэтому необходимых для военных действий карт нашей территории выпустить никто не позаботился. Те карты, что попадались под руку на фронте, далеко не отражали действительности: секретность зашла так далеко, что все изображения были изувечены до неузнаваемости, натуру показывали условно и были скорее туристскими, учебными, но не военно-топографическими. На фронте чаще всего предпочитали пользоваться трофейными немецкими, достаточно точными, на них только надпечатывали русские названия. И лишь к началу 1944 года появились настоящие карты, выпущенные для районов боевых действий. А уж сколько из-за отсутствия карт попало наших в 1941 году в ловушки, окружения, и чаще всего именно потому, что не было карт местностей, где разворачивались бои. Недаром была горькая шутка: сельские мальчишки разговаривают: «Гляди, командиры понаехали, карты развернули, сейчас дорогу будут спрашивать».
На высоком берегу озера обустроились на ночлег, вслушиваясь, где есть движение, не «разговаривают» ли где огневые точки, но кругом была тишина. Просидели сутки, выбрали место, где выходить в тыл, «легализироваться». Вокруг озера сплошной линии фронта не было. Болотистые междуречья, старицы, чернолесья, кустарник перемежались. И наши, и немцы в таких условиях размещали свои позиции группами, взводными опорными пунктами, этакая пунктирная линия фронта. Слева по карте две деревни с названиями – улыбками мирных дней – Большой и Малый Ужин, то ли от вечерней трапезы, то ли от ужей.
Вышли к дороге уже без лыж, построились и двинулись по шоссе к развилке. Попадаются машины, на группу никакого внимания, движение редкое. Больше всего удивляло, что у немцев в тылу дороги были расчищены от снега!
Прежде чем построиться в колонну, долго спорили, надо ли строиться, может быть, лучше идти неорганизованной группой. Вроде бы все было предусмотрено, инструктаж был перед выходом подробнейший, и не только их группе, но и всем остальным таким же группам, выходившим на перехват дорог противника. Но вот как двигаться по шоссе, надо ли в этом случае приветствовать офицеров, проезжающих мимо в автомашинах, что должна представлять собой пусть маленькая, но колонна, каков интервал при ходьбе, где идет старший и прочее и прочее. Главное, что на пустынном шоссе присмотреться было не к кому, а из проезжавших машин наметанный взгляд быстро бы определил несущественные на первый взгляд несуразицы поведения, экипировки. Оказалось, что всего не предусмотришь, и решения принимались на ходу. В разведуправлении фронта инструктирующие все больше акцентировали внимание на типах немецкого оружия, знании наизусть карт и т.п., а в тылу врага существенны иногда на первый взгляд пустяки, мелочи.
Переход по шоссе завершился благополучно. Прибыли к месту. Развилка оказалась удачно расположенной в выемке. С обеих сторон наверху заброшенные доты. В одном из них и замаскировались, затаились. Сутки тянулись долго: ждали начала операции по высадке, боя. Наконец где-то вдали началась перестрелка. Сигнал! Развилку немедленно заминировали, из шести припасенных мин поставили пока только одну. Долго ждать не пришлось – полугусеничный тягач подорвался так удачно, что его развернуло поперек дороги. Немцев, естественно, уложили автоматными очередями. В тягаче оказались два пулемета, много боеприпасов, продукты, все перенесли в оба дота. Очередные машины обстреляли уже с двух сторон. Следовавшие за ними машины, услышав стрельбу и увидев впереди что-то непонятное, быстренько разворачивались и укатывали. Развилка была надежно перекрыта, на всякий случай поставили и оставшиеся мины.
Прошли сутки, другие. Бой давно затих, а наших – нет. Полная бессмыслица, ничего не понять. Кончалось продовольствие. У одной из подошедших немецких машин прострелили колеса, взяли двух немцев в плен. Вопрос к ним один: что там кругом происходит? А оказалось все до обидного просто.
Аэросани уткнулись-таки в крутой берег, вылезти не смогли. Десантники, высадившиеся в Большом и Малом Ужине, где у немцев оказались большие продовольственные склады, не только воспользовались содержимым складов и хорошо «заложили» спиртного, но еще и подрались со стрелковым батальоном, будучи «под парами». За это время из Старой Руссы подоспели немцы и, по существу, перестреляли всех наших в этих Ужинах. Кто мог, спасался пешком через Ильмень, так как аэросани, почуяв недоброе, быстренько развернулись домой. Стало ясно – операция провалилась. Ну, а разведчики на развилке? Им-то куда? Берег Ильменя теперь патрулировали всполошившиеся немцы.
Планом было предусмотрено запасное решение – выход к своим через партизанский край, но до него еще надо суметь добраться. Короче, надо было действовать. Захватили грузовичок – фургон – и покатили в сторону, где, как Игорю было известно, ближе всего до партизан. Впереди – хутор. Вылезли, размялись. Все население – дед да бабка перепугались: немцы! А услышав русскую речь и вовсе запаниковали – полицаи! Наконец объяснили деду, в чем дело. Дед оказался упорным, молчаливым, тем более что требуют связи с партизанами, выхода, вишь, у них к своим нет, а к каким своим-то?
И есть к тому же хочется – восемь мужиков щелкают зубами вторые сутки, а у бабули – шаром покати. Но бабуля подсказала: в соседней деревне у немцев есть продпункт. Попробуйте с вашими документами, может, и дадут чего! Сказано – сделано. Подкатили на фургоне к деревне, все дороги расчищены, порядок. Деревня просматривается насквозь, солдат вроде не видно, жителей – тоже. Машину оставили у околицы: в случае чего быстро удрать. Пошли вдвоем: Игорь и парень, внешне смахивающий на немца. Подметили что-то вроде длинной риги, похожее на склад. Сунулись в одну из дверей, там бабища, явно ответственное лицо – при бумажках, счетах. На ломаном русско-немецком языке объяснили, что нужны продукты, при этом совали ей свои книжки – маршбефели. Баба поняла, пошла к мешкам, ящикам – вроде насыпать. Она дала с собой мешочков и даже большой клетчатый платок – завязать все. Приспичило парню, напарнику Игоря, этот платок зачем-то разрывать: мешочков показалось ему мало. Баба подозрительно скосилась в его сторону: «Сейчас приду!» – выскочила на улицу, услышали только, что дверь приперла колом. А потом, прислушавшись, уловили, что кричит она по телефону: «…какие-то подозрительные, не из той ли банды, про которую говорили?» Дальше слушать не стали. Вышибли дверь, рванули соседнюю, душа бабищи, как и следовало ожидать, была отправлена к праотцам. Бегом к машине, успели подогнать к складу, накидали в машину все, что подвернулось, – и обратно, к хутору.
Бабка и дед были в большой радости, накормили солдатиков, остальное, выделенное им, тщательно рассовали, чтобы следов не осталось. Через сутки на хуторе появилась голенастая девчушка, пошепталась с дедом. Дед спокойно стал одеваться.
На машине благополучно миновали две деревни, подкатили к опушке леса, встали. Откуда-то незаметно вынырнул связной: «Всем оставаться в машине, командир группы – за мной!» Переговоры с командиром отряда были короткие, машину загнали в лес, продукты, которые пришлись кстати, разгрузили. А дальше сутки за сутками группу передавали из одного отряда в другой и много южнее Старой Руссы, наконец вывели к своим – там, где не было сплошного переднего края.
Почти две недели в немецкой форме по тылам противника, у партизан – прогулка не из легких. Выйти-то вышли, но так повезло не всем группам. «Дома» сели писать отчет. Начальство долго расспрашивало, поругивало, что мало сведений доставили (ах вы, чтоб вас: задание-то группа выполнила точно, потерь не имела, а остальное – приложение!). Не оставляли без внимания свои разведчики – что да как там, а уж больше всех шустрили смершевцы: как же, столько были в тылу. Но разведчики – ребята тертые, на фу-фу не возьмешь. Вот только руководство, отправлявшее отряд, приказало: об операции никому ни слова, только своим командирам полков доложиться.
В полк Игорь вернулся в начале апреля, как после обычного дела. Награждений, похоже, никому не светило: операция провалилась. А раз начальство ни при чем, то в низовых подразделениях отмечать некого, ибо награды исполнителям – это мелкие искры, брызги от начальственных наград.
Да вообще-то грудь в орденах еще мало что говорит о доблестях ее владельца, и скромная медалька «За отвагу» иногда стократ весомее солидных орденов. Фронтовики знают, что награды в часть присылали по разнарядке, например, присылали два «Героя Советского Союза» – одна награда для солдата, другая – для офицера. Списки готовил политотдел. И неважно, что в соседнем полку кто-то действительно заслужил «Героя», но прислали сюда – и распределяй, хотя полк играл в бою второстепенную роль. Так что награда награде рознь, и цена их известна. И тем более младший лейтенант был немало удивлен, когда через довольно значительное время его догнала медаль «За боевые заслуги» – аукнулся Ильмень.
Через много лет, рассматривая военную экспозицию в старорусском музее, где, кстати, есть и фото Игоря, он увидел крупное фото тех самых аэросаней, что были «изюминкой» той самой провалившейся операции. Этакая фанерная несуразица на полозьях, хотя и с пропеллером, стоившая многих жизней, операция с ними – плод тупой штабной деятельности.
Весна света – весна воды
В полку все было по-старому, вот только лейтенант Тимофеева уже уехала, теперь Игорь был в разведке самостоятельной личностью – переводчиком.
Весна вовсю слепила белизной уже оседающего снега, ласкала лица первым теплом, подстерегала зеленеющими проталинами, раскисающими дорогами. Фронт стоял, как примерзший. Окопались с обеих сторон капитально: огневые позиции, наблюдательные пункты, минные поля, заграждения. Пока были морозы, в землянках было сухо, а вот по весне… началось!
«23.4.43… Место здесь очень интересное: такого количества болот я и не представлял себе. Хождение возможно только по так называемым «гатям» – жердочкам, настланным поверх болот, причем жердочки эти гнутся, трещат, сваливаешься с них в воду. Здесь бытует даже ругательство «гать твою мать». Но это – мелочи жизни…»
Как-то получалось, что то ли по соображениям военной хитрости, то ли от ее отсутствия немцы, как правило, располагались на редких тут высотках, возвышенных местах, а наши – в низинах, около болот. Траншеи, окопы полного профиля – не вырыть, убитых – не похоронить, о глубоких и сухих землянках – только помечтать. Естественно и то, что дорог через эти места отродясь никто не прокладывал, строить их – бесполезное дело, поэтому к позициям все доставляется на солдатском хребте, в лучшем случае – на лошадях, и боеприпасы, и продукты. Помыться, обсушиться – все до лучших времен или до выхода во второй эшелон, до пополнения, до изменения ситуации.
Весна преподносила сюрпризы. Еще в конце 1942 года в районе Парфина, восточнее Старой Руссы, наши предприняли наступление и, форсировав реку Ловать, закрепились на ее левом берегу. Немцы, компенсируя потерю, обстреливали плацдарм нещадно – особенно железнодорожный мост через Ловать. Наши решили расширить плацдарм и, положив уйму людей, продвинулись еще чуть-чуть, но мост стал все же недосягаемым для артиллерии противника. И тогда начались методичные бомбежки моста, чуть ли не ежедневные. Еще осенью немцы пытались подорвать мост, пуская вниз по течению плотики с минами, снабженными усиками – заденет за устой моста, и нет его. Но мост стоял. Для защиты моста от бомбежек в Парфине поставили аж два зенитных дивизиона. Немцы бомбили – мост стоял.
Дивизия, в которую входил полк Болтакса, в те дни оказалась в резерве, неподалеку от моста, рядом с фанерным заводом, как его называли – фанзаводом. В Игоре снова заговорила «архимедова извилина» – решил помочь зенитчикам, которые не могли бить по самолетам, летящим на небольшой высоте. Поразмыслив, взял привычную 82-миллиметровую мину, обмотал суживающуюся ее часть сталистой проволокой, все это прибинтовал. Миномет ставился торчком, только чтобы мина падала не на своих. Предполагалось, что если самолет полетит на небольшой высоте, то может задеть проволоку – хвост мины. Сделали таких несколько штук, но не сработало ни разу. Но идея-то какая красивая была!
Все изменил ледоход: у моста образовался затор, теперь мосту угрожала сама река. Пришлось вызывать «кукурузник» – самолетик-мини-бомбардировщик. И первая же бомбочка килограммов на 50 лихо врезалась в самый мост! Оставалось только руками развести. Долбанули настолько точно, что движение по мосту, к великому, должно быть, удовольствию противника, было прервано. Паровоз мост выдержать уже не мог, но после скорого ремонта одиночные вагоны и платформы проталкивали на другой берег «солдатским паром» – усилиями многих рук. Такой-то вот инженерно-фронтовой юмор!
И в продолжение юмора. После войны выяснилось, что одноклассник Игоря – Марк Лурье воевал тут же, но по другую сторону этого самого моста, и переписывались ребята через полевую почту… Посмеялись – секретность, дислокации, диспозиции и прочее, но уже после фронта.
Весна преподнесла еще сюрпризик, в самое половодье. По законам уже упомянутой военной хитрости на небольшом пятачке водораздела между реками Ловатью и Полой в болотистой местности оказались ни много ни мало – стрелковая дивизия, в которую входил 312-й полк Болтакса, и кавалерийский корпус, который бог знает зачем тут проедался. Кони в обороне в лесисто-болотистой местности – большая обуза, но, видимо, давало себя знать кавалерийское прошлое командования. Короче, на пятачке скопилось тысяч двадцать людей. Продовольствие, боезапас пришлось сбрасывать самолетами. С едой стало не просто туго. К каждому мешку, летевшему с самолета, кидались со всех сторон. Конечно, кавалеристы на своих лошадиных силах успевали домчаться первыми, доходило до автоматных перестрелок, конкурентов отгоняли огнем.
А вода прибывала. Она была всюду. Не то чтобы обсушиться – присесть некуда. Спать, особенно в боевом охранении, приходилось по очереди на спиленных деревьях, на пнях, наполовину подрубленных с одного бока на манер спинки от кресла, а то и стоя на кочках. Да и пилить-то было непросто: пилы ломались, деревья были нафаршированы осколками. Но уйти с позиций было нельзя. Так было, когда люди ценились не дороже бревен, чтобы гать мостить – один черт. Из далека сегодняшних лет со стопроцентной очевидностью ясно, что нужны были другие решения. Но тогда… так и спали в обнимку с березками.
«5.5.43… Теперь я уже на самом фронте, на этой же строчке и доказательство – хвостик на слове «фронте». Это недалеко от моего блиндажа разорвался снаряд. Немцы не дают покоя даже ночью. Нет-нет да и выпустят 2 – 3 снаряда… Мама, расскажу, как живу. В отдельном блиндаже со своим начальником и нашим ординарцем. Блиндаж небольшой – 12 кв. м. Стоят три койки. Вместо окна – бойница, занавешенная марлей. Несмотря на все военные условия, у нас сравнительно уютно: койки завешены пологом из плащ-палаток, столик покрыт белой бумагой (на днях захватили при взятии немецкого дзота), топится железная печурка больше для сухости, чем для тепла. На столе – букет подснежников в гильзе от 152-мм гаубицы. Такая же приспособлена под светильник, хоть коптит, но света много… Работой я доволен, во-первых, перешел из пехоты в артиллерию… Фронт внес в мою жизнь много новых привычек. Даже ходить пришлось переучиваться, ибо в ильменских болотах ходить можно только по жер… (опять снаряд) жердочкам, так что я, когда вернусь домой, буду неплохим канатоходцем и эквилибристом…»
А голод давал себя знать. Копали луковицы саранок, какие-то еще коренья – были знатоки этого дела, – обдирали сосновый луб, памятный еще с детства как «огурчики», – зеленый слой под корой. Но сосенок было раз-два, и все! Собирали в котелки березовый сок. Прилетели утки, но из автоматов по ним не очень получалось: только распугивали. Игорь, как всегда, пошевелив «архимедовой извилиной», придумал: из немецкой длинноствольной ракетницы стреляли патроном, из которого вынимался светящийся состав, а туда наталкивались камушки, осколки, гвоздики – все, что под рукой. И получалось! В заброшенных разрушенных деревеньках междуречья, на местах пепелищ, годных для костров бревнышек давно не осталось. Пилить деревья – демаскировка, да и сырые они. Разбирали разбитые печи – ежели кирпич вымочить в солярке, которую сливали из подбитых танков, то огонь долго не погасал, и можно было кое-как зажарить, если этот процесс позволительно так назвать, утку. Даже полусырая, даже с ароматом керосина, она была превосходна. Кавалеристам-то было легче: им и конинка перепадала…
«20.5.43… Обо мне не беспокойтесь, ибо у меня все необходимое есть, а события все больше убеждают меня, что я родился в сорочке. Об этом расскажу после… Вот только с бумагой для писем туговато…»
Вода начала спадать не сразу. С трудом в полк прорвалась по хлябям весенним первая продуктовая автомашина – привезли гороховый концентрат! Сначала бросились жрать сырой, потом стали варить, набивая в котелки сверх меры, концентрат набухал, лез из котелков – вылезающее пихали в рот полусырое: нельзя же добру пропадать. И хотя солдатские желудки луженые, все-таки не выдержали. Немцы могли принять последствия горохового концентрата за необычную артподготовку. Горький смех.
Весной, когда березы начинают сочиться соком, Игорь и теперь иногда вспоминает и концентрат, и пальбу по уткам, и ночевки в обнимку с пеньками.
Быт на передовой, если его можно было определить как быт, своеобразен и непохож для разных условий: в окопах ли ты, в разведке, в батальоне, в полку или в тылах полка. Месяцами лапник под голову, под бока, плащ-палатка снизу, шинель – сверху вместо крыши и печки. Спать целесообразно в любой ситуации, в том числе и «про запас», особенно разведчикам, лазающим в поиск по ночам. Все барахлишко – при себе, в вещмешке: шильце-мыльце, ушанка, шлем-подшлемник, сапоги-валенки и прочее. У разведчиков было неписаное правило: если кто-то погибал и что-то из предметов не отсылалось родным, то его вещмешок делили между собой. И память о товарище, и всякая вещь – к делу.
В длинные, тягучие сидения в обороне наловчились ребята отливать алюминиевые, из защитных колпачков взрывателей снарядов ложки на манер деревянных – хлебало, держало, но поменьше размером, чтобы в сапоге не мешала. Окрестили ложки «ИК-42» – индивидуальный кашемет образца 1942 года, который, как личное оружие, носится постоянно, используется раз-два в сутки, перед употреблением его рекомендуется смазывать салом-лярдом, а после – вытереть и завернуть в тряпочку. Лежит у Игоря по сей день такой кашемет среди немудрящих фронтовых вещиц, нынче – раритетов.
Хоть и стоял фронт в обороне, но в тесноте землянок, скученности тел донимали вши. У разведчиков была своя отдельная землянка, но частые ночевки в чужих солдатских пристанищах, сидение рядом в тесном окопе – да мало ли было ситуаций. Вывести эту пакость не помогала никакая вошебойка, о редких баньках вспоминали, как о светлых праздниках. Уж как любил Игорь одну свою гимнастерку – из военных подарков английской королевы, – но вывести из нее дополнительное население не смог никакими доступными способами, как ни старался. И однажды после такой неудавшейся очередной попытки вывести живность вылез рассвирепевший из землянки, шваркнул гимнастерку на пень и выпустил в нее весь магазин из автомата – в сердцах, от бессилия. Отличная была гимнастерка…
«9.4.43… Сейчас я нахожусь в очень хорошей обстановке, сижу в избе, воспользовался этим, чтобы написать письма. Рядом со мной три товарища моих играют на гитаре, балалайке и мандолине, а четвертый поет. Песенка очень хорошая, фронтовая, я ее перепишу вам вместо письма:
Ты просишь писать тебе часто и много,
Но редки и коротки письма мои.
К тебе от меня непростая дорога,
И много писать мне мешают бои.
Враги недалеко. И в сумке походной
Я начатых писем десяток ношу,
Не хмурься – я выберу часик свободный,
Настроюсь и сразу их все допишу.
Пускай эта песенка вместо письма,
Что в ней не сказал я, придумай сама,
И утром ее напевая без слов,
Ты знай, что я, сын твой, и жив, и здоров.
Поверь мне, родная, тебе аккуратно
Длиннющие письма пишу я во сне,
И кажется мне, что сейчас же обратно
Ответы, как птицы, несутся ко мне.
Но враг недалеко, и спим мы немного,
Нас будит работа родных батарей.
У писем моих непростая дорога,
И ты не проси их ходить поскорей.
Не правда ли, хорошая песенка? Таких очень много ходит по фронтам. Сочиняются они вот в такие же, как сейчас, долгие вечера в землянках при свете коптилки, которая почему-то называется «соплявкой». Вообще тут вещи имеют свои особые названия: ложка моя называется ЧЧ – «чрезвычайно чижолая»: она железная, сверху никелированная, а вес у нее такой, что можно фрица убить. Прислали мне ее в посылке из Троицка…»
Конечно, все зависело от того, где ты чаще обретаешься, на каком участке фронта. Нейтральная полоса обычно 500 – 800 метров, а иногда и 100 метров, а то и 10 – 25 километров. Все определяется обстоятельствами. От нашего переднего края – окопов, траншей – метров на 200 вперед по нейтралке стоят, как правило, дозоры боевого охранения, наблюдательные пункты разведчиков. А на те же метров 200 в тыл – командные пункты рот, располагается ротное хозяйство. Через метров 600, а то и много дальше, но уже вне зоны эффективного ружейно-пулеметного огня – командный пункт полка, и уж за 2 – 3 километра размещаются тылы полка: санрота, кухни, склады и прочее вроде «СМЕРШа».
Нейтралка – своеобразное место, земля как бы ничейная, но на ней было и много такого, что привлекало внимание солдат, несмотря на опасность. Например, заметив убитого немца, ползли за сапогами: большинство наших было в ботинках с обмотками. Ползали на нейтралку и за соляркой к подбитым танкам, наливали ее в каски – обогреваться, освещаться надо как-то. Лазили и за спиртом – сливали из противооткатных устройств подбитых немецких пушек. Лазили на нейтралку, особенно после отбитых вражеских атак, стычек, и разведчики – за документами.
Отсутствие местами сплошного переднего края в условиях устойчивой обороны приводило к таким смешным на первый взгляд фактам. При размещении взводных опорных пунктов иногда через 20 – 25 километров один от другого между немцами и нашими складывалось неписаное правило: по четным дням наши лазили к скирдам за сеном на нейтралку, а по нечетным – немцы. Базировались и те и другие нередко в деревеньках, лошадей, коровенок прикармливать надо было, да и спать на сенце лучше, чем на лапнике.
Ну, а для разведчиков нейтральная полоса была своим домом, все события их фронтовой работы развивались именно тут, хотя возникали и необычные ситуации. Так, запомнился Игорю тот самый фанерный завод, что стоял близ реки, и над всей местностью маячила его кирпичная труба высотой не менее 50 метров. И Игорю-мальчишке, и Бескину-разведчику труба не давала покоя – хотелось туда слазить. Залез, пробираясь по скобам среди копоти и струй мощного сквозняка. Высунулся из трубы – ух, ты! Видимость – на 32 румба. Идея созрела тут же. Наверху соорудили помост, под прикрытием краев трубы на площадке метра полтора в диаметре размещалась достаточно свободно стереотруба. Видно было все: Старая Русса – как на ладони, движение автомашин, видны все поезда на станции Тулебля, даже видно, что привезли на платформах – это за 20 километров! Наблюдательный пункт получился отличный, но лазить в трубу было не самым приятным занятием. Снизу, а нижний диаметр был метров семь, не меньше, свистело так, что того гляди сорвет с лезущего человека всю одежду, шинель заворачивает на голову, да и копоть несет в лицо. Заделали внизу досками, листами кровли, чем подвернулось, – стало полегче.
В ветреную погоду труба угрожающе жутковато раскачивалась, может быть, на какие-то сантиметры, но когда сидишь на верхотуре, чувствуется каждое движение тверди под тобой. Для более точного нанесения ситуаций на карте-планшете пришлось сделать визирную сетку, позволяющую засекать цели и на раскачивающейся трубе. Неудобства для наблюдения приносила и вторая половина дня: солнышко на юго-западе давало демаскирующие отблески на стеклах стереотрубы. Приходилось учитывать множество неожиданных тонкостей, от которых зависела живучесть наблюдательного пункта.
И все-таки через некоторое время немцы его засекли, то ли выдал блеск объективов стереотрубы при низком солнце на закате, то ли движение на верхушке трубы заметили – начали обстрел из дальнобойных. Пришлось выломать в кирпичах трубы амбразуры, спрятать объективы стереотрубы в них. Но сбить трубу на расстоянии почти 20 км, как знает любой, знакомый с артиллерией, – практически безнадежное дело. Попасть в трубу – уникальный случай, она и сейчас стоит там целехонькая.
Разведчики тоже не дремали – засекли по блеску немецкий наблюдательный пункт на колокольне в городе. Дуэль двух НП – наблюдательных пунктов – длилась долго. Наши тоже пытались достать колокольню, но без успеха. Кончилось тем, что пришлось вызвать морскую 130-мм пушку на железнодорожном ходу. Такой мощности пушки обычно пристреливаются по реперу, расположенному в стороне от цели. Игорь корректировал пристрелку со своего НП на трубе, и, когда перешли к огню на поражение, с колокольней было покончено. А наблюдательный пункт на трубе разведчики использовали еще долго, а когда их часть передислоцировалась, там обосновались другие наблюдатели. И «работала» эта труба до января 1944 года, когда освободили Старую Руссу.
Через много лет, проходя по старинным улочкам Старой Руссы, знавшей Достоевского и еще в XII веке принимавшей странников в Спасо-Преображенский монастырь, Игорь с горечью и тяжелым осадком в душе любовался речкой Малашкой, каналом Перерытицей и сказочным собором с многочисленными луковками, отражавшимися в воде. Как меняется шкала ценностей! Колокольня! Сбить ее из-за немцев. А она из XII – XIV веков… Да и прошлое, коммунистическое воспитание, атеизм давали себя знать, время такое было!
Много лет спустя, гуляя по тропам Михайловского, по камням Святогорского монастыря, рассматривал он экспозицию «Фашисты в Михайловском» или что-то в этом роде, о зверствах. Ах они, варвары, хотели взорвать могилу Пушкина! И фото: мины заложены прямо в могилу поэта! Но мины-то ПТ-35, противотанковые, наши! Неужели немцы наши мины специально подбирали для этого? Да что уж там! Кто обстреливал Новгородский кремль, кто попадал в Софию, прямо в XI век? А кто раздолбал Петродворец? Немцы вошли в него, он не горел, а Царское Село? Сегодня кинохроника тех лет показывает, что немцы даже выставляли в той же Янтарной комнате часовых, чтобы солдаты не выковыривали камни из облицовки. Что уж говорить, – на войне всегда виноват противник… А приказ? «Ничего не оставлять врагу!» И взлетали на воздух мосты, заводы, шахты, электростанции, горели деревни. Даже Зою Космодемьянскую, поджигавшую по заданию дома в деревне, схватили свои. Выходит, сами постарались не меньше тех самых варваров. Ох, война, война, мало – уложила миллионы в могилы, так еще миллионам покалечила мозги на долгие годы. Вину легче всего свалить на других, на них, на врагов, на варваров. Эти – уничтожают и громят плоды труда тех, те – громят и уничтожают этих, а до человеческих действий, до политических решений и до сего дня не созрели. Главный аргумент и сегодня – сила…
Словесность в боевых условиях
Кончалась уже весна сорок третьего, а военный переводчик Бескин, показавший себя в деле, ходивший в тыл к противнику, общавшийся с захваченными в плен немцами, тем не менее не вел ни одного официального допроса пленного в полку. Как уже говорилось, «язык» в обороне – событие, если и приводили, то чаще всего раненых, подбитых, которые отдавали богу душу еще до первого допроса. Чаще разведчики из вылазок приносили всякие документы, бумаги. Зимой применяли и такой распространенный прием: подбирались к немецкой землянке, бросали в печную трубу термитный шарик. Фрицы выскакивали, их пристреливали, а после криков, паники, короткой схватки забирали документы из землянки. В работе с документами Игорь уже набил руку, а вот живого полного допроса так и не получалось.
А тут на рассвете позвонили: взяли «языка», ведут в штаб полка, переводчика немедленно в штаб. Командир полка Болтакс пригласил Игоря в свою землянку, где переводчик и расположился с арсеналом словарей, разговорников, приготовил по форме протокол допроса. Немца привели. Он был ранен в ногу, уже перевязан, но сам идти не мог. Это был фаненюнкер. В немецких военных училищах по окончании офицерское звание сразу не присваивали, выпускались, что мы называли бы, кандидаты в офицеры, недоофицеры. В мирных условиях такой фаненюнкер проходил год стажировки, на фронте – полгода. Звание офицера присваивалось по решению офицерского собрания части. Вот это и был такой «недоофицер». Держался немец довольно нахально, презрительно. Имя, год, место рождения сказал, сам из-под Мекленбурга. Номер части назвать отказался. Но довод, что, находясь в обороне столько времени, мы уже сами знаем наперечет все части и прочее, убедил его, разговаривать стало проще. Многое друг у друга переспрашивали, так как не очень четко понимали. Болтакс молчал в сторонке, в допрос не вмешивался. Пленного увели. Поговорили о пленном, о сведениях, полученных от него.
– Ну, а теперь о допросе. Я вас внимательно слушал, но так и не понял, на каком языке вы его допрашивали? На немецком? На еврейском?
– Да я ни слова по-еврейски не знаю! – изумился Игорь.
– Я понимаю, волновались, впервые-то, но тем не менее с языком надо работать серьезно. Знания – это тяжелая работа.
Убедиться, что изучение языка – дело серьезное, пришлось вскорости. Неподалеку от занимаемого дивизией участка обороны располагалась у немцев испанская «Голубая дивизия». А в приносимых разведчиками документах частенько мелькали слова «шпанише рейтерн» – испанские всадники и что прибыло этих самых рейтерн сколько-то эшелонов и размещены они на переднем крае. Какие-то кавалерийские испанские части? В дополнение к своей же пехотной «Голубой дивизии»? А почему бы и нет? Кроме того, раз прибыла кавалерия – жди наступления: конница в обороне не сидит! С другой стороны – в условиях лесисто-болотистой местности кавалерии делать нечего. Даже наш конный корпус, с которым по весне сражались за гороховый концентрат, и тот расформирован. Разведчик – это не только логика, догадки, но и проверка догадок. Игорь несколько раз лазил на подслушивание – не ржут ли где кони, но – тихо!
Тем не менее в очередном донесении разведки «выдал», что, по данным ряда документов, отмечается прибытие под Старую Руссу кавалерийских испанских частей. Через несколько дней в газетах в сводке Совинформбюро прочитали текст, который запомнился Игорю дословно: «…генералу Франко неймется. Мало того, что его пехотная «Голубая дивизия» застряла в болотах под Старой Руссой, так он еще прислал кавалерию. Но ее ожидает такой же бесславный конец». Пару дней Игорь ходил гордый, как петух.
«20.6.43… Допрашивал своих первых пленных. Сопливые, зеленые мальчишки, противно смотреть на них. Большинство – не чистокровные немцы, а австрийцы, баварцы, даже эльзасцы и фламандцы. Рассказывают о плохом питании в тылу в Германии (в Мюнхене выдают 400 г хлеба), плохой дисциплине. Сами себя называют эрзац-солдатами…»
Допрашивая очередного «языка» в эти дни, в завершение допроса поинтересовался на всякий случай, что это такое у вас «шпанише рейтерн». Немец стал объяснять, и Игорь похолодел от того, что говорил пленный. Переспросил. Немец попросил бумагу, карандаш, толково все нарисовал – рогатки: жердь с крестовинами по концам с намотанной колючей проволокой, проволочные заграждения, этакие колючие валы… Душа переводчика ушла в пятки. Пленного увели.
Болтакс, присутствовавший при допросе в землянке, все понял и лукаво посмотрел на Игоря:
– Что делать? Со сводкой Информбюро?
Игорь молча смотрел на него.
Мудрый Болтакс только и сказал:
– Вас об этом кто-нибудь спросил? Нет? Ну, и молчите!
И как бы закрыл тему.
Деликатность Болтакса была безгранична. А уж как он командовал во время боя, ветераны вспоминали через десятилетия. Научный работник, петербургский интеллигент до мозга костей, тонкий человек попал в стрелковый полк, который по своему составу далеко не элита армии. Наиболее знающих, толковых, культурных отбирали в авиацию, артиллерию, особенно в ракетные части. Остальные распределялись в стрелковые, пехотные подразделения. Так же как и в полку – наиболее сообразительных, живых отбирали в разведку. Даже привилегия была у начальника разведки – из пополнения он отбирал себе людей первым, а уж по каким критериям… начиная с внешнего вида, места в строю, взгляда, собственного желания идти в разведку, да мало ли по каким.
Командовать стрелковым полком на фронте – тяжелая черновая работа. Нравы в полку создает начальство. И Болтакс – высоконравственный человек – создал в полку нетривиальную, непохожую на другие полки, особую обстановку.
От Бориса Иосифовича никто ни разу не слышал не только традиционной на фронте матерщины, столь привычной в обиходе, не слышали даже громкого слова, разговора на повышенных тонах. Однополчане проникались к нему таким глубоким уважением, что не выполнить то, что сказал, приказал, попросил Болтакс – не дай бог! Это относилось не только к офицерам полка, но и к солдатам. Тем более что и те и другие знали, какой это отважный боевой командир, как он умело выводил полк из, казалось бы, безнадежных ситуаций, как оберегал людей, заботился о них.
Легенды, ходившие о нем, имели под собой почву. В бою он командовал так, как и не снилось никому на фронте. Например, по полевому телефону или рации во время боя спрашивает командира батальона:
– Ну, что там, Иван Степанович? Не удается поднять в атаку? Огнем прижимает? А вы попробуйте гранатами, только так, чтобы все разом, единым ударом, залпом и вслед за гранатами поднимайтесь. Может, получится!
И Иван Степанович поднимал батальон в атаку. Такой вот стиль был у Бориса Иосифовича Болтакса.
Официальные заседания, разбор боев, оперативные и прочие говорения никогда не были разносами, выволочками – это всегда были дружеские беседы соратников, коллег. Пока Игорь был переводчиком в штабе, частенько приходилось фиксировать отдачу боевых приказов. Пригодились его знания стенографии, после приказа Болтакса документ можно было отдавать сразу печатать на машинку без всякой правки. Поражала четкость формулировок: научный работник, и этим все сказано. Знание стенографии прибавило Игорю авторитета среди офицеров штаба, и вот когда ему довелось записывать вот так же боевой приказ, отдаваемый устно командиром дивизии, то расшифровка полного текста произвела афронт. Больше к услугам стенографии в штабе дивизии прибегать не рисковали.
А Борис Иосифович действительно в часы затишья, особенно когда полк был во втором эшелоне или в резерве, выходил из землянки и играл на скрипке. Скрипка и фронт, нежное существо – и горелое железо, музыка – и взрывы, убийство людей – и высокие идеалы гуманизма музыки, мысли о высоком, человеческом. Играл Болтакс для себя, но слушателей не избегал, хотя и сторонился.
Болтакс, как и всякий талантливый человек, был талантлив во многом. И, как бывает только у нас, в России, крупный ученый, нужный стране, командует полком на передовой, подставляя свою голову под шальные пули-снаряды, добросовестно выполняя мелкую, рутинную работу, доступную очень многим. Да уж, бережем людей, как на турецкой перестрелке, так говаривали в старину.
Bepul matn qismi tugad.
