Kitobni o'qish: «Одиссея»
© Ошеров С., примечания, словарь. Наследники, 2023
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023
Вокруг фигуры Гомера возникали споры, в частности был ли он подлинным автором текстов, в связи с чем появился так называемый «гомеровский вопрос». Вместе с этим интерес вызывало и происхождение обоих текстов: до нас дошла позднейшая редакция, которая могла быть написана несколькими авторами и потом скомпонована в единый текст. В таком случае оба эпоса будут представлять собой огромный палимпсест. Но теория коллективного авторства была опровергнута в пользу «устной теории».
В 1930-е годы Милман Пэрри и его ученик Альберт Лорд разработали теорию формульных песен. Они предположили, что стихосложение в бесписьменном обществе должно происходить совсем не так и использовать не те механизмы, которые естественны для представителя письменной культуры. Тождественность текста в бесписьменной культуре – не то же самое, что для нас. Если рапсод изменил какие-то слова на синонимы, порядок слов – для него это остаётся всё тем же текстом, так как он построен по одной форме, одними слагаемыми и говорит о том же. По теории Пэрри – Лорда, употребление формул облегчает процесс сочинения песни и упрощает её восприятие. Теория была сформулирована в результате исследования южнославянского эпоса, в двух экспедициях на Балканах (в Боснию) между 1933 и 1935 годами, с целью изучения устной традиции в отдалённых поселениях, с ещё не распространившейся письменностью.
Гомеровский метр можно анализировать с двух разных точек зрения, которые можно назвать внешней метрикой и внутренней метрикой. Внешняя метрика – это традиционное скандирование долгих и кратких слогов, отчасти похожее на скандирование сильных и слабых слогов в русском стихе. Но если русский стих является качественным, то есть основанным на схемах чередования ударных и безударных слогов, то древнегреческий стих является количественным – значение имеет долгота слога, а не ударение. Основной единицей гомеровского стиха является строка, и базовое строение всех строк одинаково. С точки зрения внешней метрики, гомеровская строка делится на шесть стоп. Первые пять стоп – это дактили: дактиль представляет собой один долгий слог, за которым следуют два кратких, но два кратких слога могут быть заменены одним долгим слогом; такая замена нечасто встречается в пятой стопе. Шестая стопа состоит из двух слогов, первый из которых долгий, а второй – либо долгий, либо краткий. Стих такой метрической формы называется дактилическим гекзаметром. Внутренняя метрика, в отличие от внешней, имеет дело прежде всего с границами слов и с тем, как слова и фразы располагаются в строке. С точки зрения внутренней метрики, гомеровский гекзаметр отчётливо стремится к разделению на четыре части, называемые колонами. Эти части определяются границами слов и смысла внутри строки. Граница слова внутри стопы называется цезурой, а граница слова в конце стопы – диерезой. Технически говоря, каждая граница слова в строке создаёт либо цезуру, либо диерезу, но некоторые из этих разделений встречаются чаще и важнее других.
«Одиссею» издавна считали поэмой, похожей на «Илиаду», но в то же время иной, своеобразной «поэмой-эпилогом». В то время как «Илиада» повествует об одном коротком эпизоде Троянской войны, «Одиссея» рассказывает растянутую историю ахейского героя Одиссея после разграбления Трои: о его вынужденных скитаниях, возвращении на родину, Итаку, и борьбе за то, чтобы вернуть себе царство и Пенелопу, свою царицу, которая почти двадцать лет противостояла домогательствам местных князей.
По мере развития «Одиссеи» её диапазон расширяется, а контрасты с «Илиадой» умножаются. Они заметны даже в рамках общей для обеих эпических поэм батальной героики. Сражения в «Илиаде» включают войны между массовыми армиями или поединки между избранными парами героев. Сражения в «Одиссее» (гораздо более ограниченные по масштабу) почти все связаны с Одиссеем, будь то столкновение с чужаками, такими как Киклоп, или противостояние женихам. В обоих случаях наш герой полагается, отчасти, на свою прославленную хитрость. Киклоп обманут, и женихи также обмануты. Вернувшись на Итаку, Одиссей должен проникнуть в собственный дворец под видом нищего и планировать свою кампанию с помощью, в конечном счёте, немногих доверенных лиц – главным образом, своего сына Телемаха и (что удивительно в этой аристократической среде) двух слуг, которые составляют его боевую силу против гораздо более многочисленных женихов.
«Илиада» воспевает обрядовый образ жизни и смерти и, как дополнение к этому, практикует обрядовый способ описания этой жизни и смерти – в этом заключается эстетическое обоснование её формульных чередований и повторов. Она воспевает также человеческое стремление к героизму и согласованность, пусть и ускользающую, этого стремления с божественным содействием. «Одиссея» иная. Хотя её формульный язык, её обрядовость и её героический идеал сходны, мир «Одиссеи», в сравнении, кажется неустанным и менее уверенным в каком-либо конечном соответствии, чем озабоченным его достижением. Ещё до того, как действие поэмы начинается, «Одиссея» выводит на передний план вопрос о дисгармонии. Человечество читает жизнь одним способом, боги (по-видимому) – другим, или, по крайней мере, так Зевс хочет, чтобы мы думали. В том числе эта дисгармония может прослеживаться и в более усложнённом повествовании, которое перестало быть линейным: читатель попадает в поэму, когда Одиссей начал своё странствие, в этом случае нарратив обладает большей долей субъективности, ведь здесь фокус настроен не на часть исторического события, а на странствие конкретного человека – Одиссея, здесь важен именно он, и это заметно уже по структуре. Очертания действия в «Одиссее» отличаются своеобразием. В то время как «Илиада» происходит в течение нескольких недель в одном месте, «Одиссея» путешествует вперёд и назад в пространстве и во времени. Её временной охват (по сути, десять лет, прошедшие после окончания Троянской войны) превосходит разве что её географический охват. «Илиада», кроме того, построена на простой, мощной линейной последовательности. «Одиссея», более искусно, начинается в настоящем времени на Итаке, следует за Телемахом в его путешествиях в Пилос и Спарту, затем (внешне всё ещё в настоящей последовательности, хотя по сути в ретроспекции к началу первой песни) переходит к бегству Одиссея, прежде чем повествовать (снова в настоящем времени) о его возвращении на Итаку, где действие и остаётся до конца. Вторая половина поэмы, следовательно, подобна всей «Илиаде» тем, что её действие происходит в одном месте и в течение короткого промежутка времени (по-видимому, около недели).
В самом буквальном смысле «Одиссея» – это история странника, даже исследователя. Эти странствия истолковывались как исследование самого Одиссея. Герой, назвавшийся однажды Никем и чьё имя обсуждают боги, теперь становится исследователем в поисках собственной сущности: возможно, военачальника, становящегося нравственным человеком; возможно, человека, открывающего для себя даже экзистенциальную ценность бытия. Можно ли утверждать, что Одиссей кем-то становится (что не свойственно гомеровским героям) – вопрос спорный. Но несомненен диапазон опыта – даже сфер опыта, – который охватывают его исследования: от героической Трои, от мифического подземного мира, который он посещает, до самой Итаки. В особенности та Итака, где Одиссей впервые находит прибежище под видом нищего, – это мир бедняков, скудной пищи, скромных жилищ и угроз со стороны господ и правителей, разительно отличающийся от двух предыдущих мест его пребывания, где сулил брак с юной Навсикаей, а остров Калипсо, в свою очередь, – близость с богиней и бессмертие. Уже сам по себе выбор Одиссеем своей Итаки вместо столь заманчивых альтернатив является ясным утверждением нравственной цели – утверждением, которое действительно находит отклик на протяжении тысячелетий западной литературы, как высокой, так и низкой, начиная с вергилиевской «Энеиды».
Что касается моральной проблематики, можно заметить, что вопрос о правомерности или неправомерности убийства из мести сам по себе не ставится под сомнение (это ещё не мир эсхиловской «Орестеи»), но высокая ценность придаётся верности. Это урок Агамемнона, и по ходу поэмы важность верности для дела Одиссея становится всё яснее. Он побеждает потому, и только потому, что небольшая группа людей, сосредоточенная вокруг его ближайших родственников, стоит за него или хранит ему верность: жена Пенелопа, год за годом отделывающаяся от женихов под предлогом необходимости закончить тканьё савана для престарелого отца Одиссея, Лаэрта; сын Телемах, который отправляется на поиски вестей об отце и помогает ему, когда они наконец встречаются на Итаке; верные слуги и домочадцы (среди них те двое воинов и певец Фемий); затем также Лаэрт, доказавший свою верность после долгих испытаний; даже старый пёс Одиссея Аргус, упрямо доживающий свой век до той минуты, когда увидит хозяина; и Афина, действующая на стороне Одиссея и его семьи от начала до конца.
Даже великая романтическая кульминация эпоса – воссоединение Одиссея и Пенелопы в двадцать третьей песне – сосредоточена на верности. Старая няня Эвриклея (верная служанка) будит свою госпожу, проспавшую битву и ничего ещё не знающую о возвращении мужа. Весть няни проста: Одиссей вернулся, вернулся наконец и убил женихов – и это повторённое «вернулся» исполнено эмоционального значения. Столкнувшись с мыслью, что неопрятный чужеземец – это на самом деле Одиссей, Пенелопа не верит. Вскоре она готова признать убийство женихов, но всё ещё не верит в возвращение своего мужа: нет, должно быть, это кто-то из богов убил их – а Одиссей потерял своё возвращение домой и сам потерян. Это пронзительное повторение слова «потерян» перекликается с повторённым няней «вернулся» и усиливает острую психологическую проницательность: Пенелопе легче принять чудо, чем долгожданное.
Сцена узнавания нежно выписана и изысканно выдержана по темпу. В неловком молчании Пенелопа сидит напротив Одиссея, присутствующий здесь же Телемах нетерпелив. Его отец спокойно обдумывает планы на будущее. Все купаются и переодеваются, включая самого Одиссея, который появляется вновь, наконец, должным образом одетый и (с помощью Афины) выше ростом, шире в плечах и точно таким, каким он предстал перед Навсикаей в том игривом эпизоде юной любви, зрелой параллелью которому является это воссоединение мужа и жены. Одиссей – великий хитрец и испытатель, но теперь Пенелопа начинает испытывать его. Кажется, теряя терпение, как и его сын перед ним, он просит приготовить ему постель. «Его» постель, как мы вскоре узнаём, особенная, спроектированная и сооружённая самим Одиссеем как недвижимая часть царской опочивальни: символ, следовательно, брака и его нерушимости.
Контрастом к подчёркнутой прямолинейности как самого поиска Одиссея, так и связанных с ним моральных ценностей служат поведенческие странности целого ряда персонажей поэмы. В отличие от «Илиады», «Одиссея» изобилует яркими женскими образами, чьи действия часто отличаются коварством, непредсказуемостью – или тем и другим сразу. Афина – архетипическая богиня хитрости. Цирцея (которая, как и Калипсо, удерживает Одиссея) – ведьма и чародейка. Даже Навсикая пытается перехитрить его. И у Пенелопы тоже есть своя коварная сторона (испытание Одиссея, её уловки) и своё необъяснимое поведение, когда она красуется перед женихами, а затем назначает состязание. В обоих случаях решение представлено как внушённое Афиной; однако, по правилу «двойной мотивации», божественная инициатива в подобных случаях должна означать божественное побуждение к человеческому порыву – так что поведение Пенелопы остаётся столь же необъяснимым, как и прежде.
«Одиссея» как законченная эпическая поэма тоже уклончива, и не в последнюю очередь благодаря многократным отсылкам к игре слов и к искусству повествования, которые и составляют самую суть эпической поэзии. Прежде всего это поэма, в само повествование которой вплетены истории и рассказывание историй. Телемах слушает рассказы – по большей части об Одиссее – от Нестора в Пилосе, от Менелая и Елены в Спарте; Одиссей пересказывает свои собственные приключения, а в подземном мире, например, другие (от матери до Агамемнона) рассказывают ему свои истории; Афина в человеческом обличье рассказывает истории; Одиссей под видом нищего рассказывает ложные истории – иногда о самом Одиссее – целому ряду внимательных слушателей, от Афины до своего отца. А истории рассказывают аэды – певцы, сказители. На Итаке поют о возвращении ахейцев, а Демодок – о троянском коне и о любви Ареса и Афродиты: два (из многих) напоминания о троянской героике, которые привносят в поэму илиадическую перспективу, – наряду с назидательной историей о неверности, оттеняющей супружескую верность Пенелопы и Одиссея.
То, что так много рассказов в «Одиссее» – ложны и обманчивы или же, по любым меркам, являются «небылицами», имеет более глубокий смысл. Опасные приключения Одиссея и его чудесные спасения; неопределённость того, как именно он в конце концов одержит победу; и непредвиденные повороты на пути к развязке, одним из которых становится решение Пенелопы устроить состязание, – всё это указывает скорее на эстетику неожиданности, нежели нагнетания ожидания. Сила «Илиады» зависит от непоколебимой приверженности неумолимому развитию конфликта и его последствий. «Одиссея» же, хотя и устремлена к конечному торжеству Одиссея, – как и те запутанные истории, что в ней рассказываются, – вся – сплошные повороты и хитросплетения, и сам Одиссей – «многоопытный» (или «многохитростный») муж.
Сергей Зволинский
Песнь первая
Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который,
Странствуя долго со дня, как святой Илион им разрушен,
Многих людей города посетил и обычаи видел,
Много и сердцем скорбел на морях, о спасенье заботясь
5 Жизни своей и возврате в отчизну сопутников; тщетны
Были, однако, заботы, не спас он сопутников: сами
Гибель они на себя навлекли святотатством, безумцы,
Съевши быков Гелиоса, над нами ходящего бога, —
День возврата у них он похитил. Скажи же об этом
10 Что-нибудь нам, о Зевесова дочь, благосклонная Муза.
Все уж другие, погибели верной избегшие, были
Дома, избегнув и брани и моря; его лишь, разлукой
С милой женой и отчизной крушимого, в гроте глубоком
Светлая нимфа Калипсо, богиня богинь, произвольной
15 Силой держала, напрасно желая, чтоб был ей супругом.
Но когда, наконец, обращеньем времен приведен был
Год, в который ему возвратиться назначили боги
В дом свой, в Итаку (но где и в объятиях верных друзей он
Всё не избег от тревог), преисполнились жалостью боги
20 Все; Посейдон лишь единый упорствовал гнать Одиссея,
Богоподобного мужа, пока не достиг он отчизны.
Но в то время он был в отдаленной стране эфиопов
(Крайних людей, поселенных двояко: одни, где нисходит
Бог светоносный, другие, где всходит), чтоб там от народа
25 Пышную тучных быков и баранов принять гекатомбу.
Там он, сидя на пиру, веселился; другие же боги
Тою порою в чертогах Зевесовых собраны были.
С ними людей и бессмертных отец начинает беседу;
В мыслях его был Эгист беспорочный (его же Атридов
30 Сын, знаменитый Орест, умертвил); и о нем помышляя,
Слово к собранью богов обращает Зевес Олимпиец:
«Странно, как смертные люди за все нас, богов, обвиняют!
Зло от нас, утверждают они; но не сами ли часто
Гибель, судьбе вопреки, на себя навлекают безумством?
35 Так и Эгист: не судьбе ль вопреки он супругу Атрида
Взял, умертвивши его самого при возврате в отчизну?
Гибель он верную ведал; от нас был к нему остроокий
Эрмий, губитель Аргуса, ниспослан, чтоб он на убийство
Мужа не смел посягнуть и от брака с женой воздержался.
40 «Месть за Атрида свершится рукою Ореста, когда он
В дом свой вступить, возмужав, как наследник, захочет»,
так было
Сказано Эрмием – тщетно! не тронул Эгистова сердца
Бог благосклонный советом, и разом за все заплатил он».
Тут светлоокая Зевсова дочь Афинея Паллада
45 Зевсу сказала: «Отец наш, Кронион, верховный владыка,
Правда твоя, заслужил он погибель, и так да погибнет
Каждый подобный злодей! Но теперь сокрушает мне сердце
Тяжкой своею судьбой Одиссей хитроумный; давно он
Страждет, в разлуке с своими, на острове, волнообъятом
50 Пупе широкого моря, лесистом, где властвует нимфа,
Дочь кознодея Атланта, которому ведомы моря
Все глубины и который один подпирает громаду
Длинноогромных столбов, раздвигающих небо и землю.
Силой Атлантова дочь Одиссея, лиющего слезы,
55 Держит, волшебством коварно-ласкательных слов об Итаке
Память надеяся в нем истребить. Но, напрасно желая
Видеть хоть дым, от родных берегов вдалеке восходящий,
Смерти единой он молит. Ужель не войдет состраданье
В сердце твое, Олимпиец? Тебя ль не довольно дарами
60 Чтил он в троянской земле, посреди кораблей там ахейских
Жертвы тебе совершая? За что ж ты разгневан, Кронион?»
Ей возражая, ответствовал туч собиратель Кронион:
«Странное, дочь моя, слово из уст у тебя излетело.
Я позабыл Одиссея, бессмертным подобного мужа,
65 Столь отличенного в сонме людей и умом и усердным
Жертв приношеньем богам, беспредельного неба владыкам?
Нет! Посейдон, обволнитель земли, с ним упорно враждует,
Все негодуя за то, что циклоп Полифем богоравный
Им ослеплен: из циклопов сильнейший, Фоосою нимфой,
70 Дочерью Форка, владыки пустынно-соленого моря,
Был он рожден от ее с Посейдоном союза в глубоком
Гроте. Хотя колебатель земли Посейдон Одиссея
Смерти предать и не властен, но, по морю всюду гоняя,
Все от Итаки его он отводит. Размыслим же вместе,
75 Как бы отчизну ему возвратить. Посейдон отказаться
Должен от гнева: один со всеми бессмертными в споре,
Вечным богам вопреки, без успеха он злобствовать будет».
Тут светлоокая Зевсова дочь Афинея Паллада
Зевсу сказала: «Отец наш, Кронион, верховный владыка!
80 Если угодно блаженным богам, чтоб увидеть отчизну
Мог Одиссей хитроумный, то Эрмий аргусоубийца,
Воли богов совершитель, пусть будет на остров Огигский
К нимфе прекраснокудрявой ниспослан от нас возвестить ей
Наш приговор неизменный, что срок наступил возвратиться
85 В землю свою Одиссею, в бедах постоянному. Я же
Прямо в Итаку пойду возбудить в Одиссеевом сыне
Гнев и отважностью сердце его преисполнить, чтоб созвал
Он на совет густовласых ахеян и в дом Одиссеев
Вход запретил женихам, у него беспощадно губящим
90 Мелкий скот и быков криворогих и медленноходных.
Спарту и Пилос песчаный потом посетит он, чтоб сведать,
Нет ли там слухов о милом отце и его возвращенье,
Также, чтоб в людях о нем утвердилася добрая слава».
Кончив, она привязала к ногам золотые подошвы,
95 Амброзиальные, всюду ее над водой и над твердым
Лоном земли беспредельный легким носящие ветром;
После взяла боевое копье, заощренное медью,
Твердое, тяжкоогромное, им же во гневе сражает
Силы героев она, громоносного бога рожденье.
100 Бурно с вершины Олимпа в Итаку шагнула богиня.
Там на дворе, у порога дверей Одиссеева дома,
Стала она с медноострым копьем, облеченная в образ
Гостя, тафийцев властителя, Ментеса; собранных вместе
Всех женихов, многобуйных мужей, там богиня узрела;
105 В кости играя, сидели они перед входом на кожах
Ими убитых быков; а глашатаи, стол учреждая,
Вместе с рабами проворными бегали: те наливали
Воду с вином в пировые кратеры; а те, ноздреватой
Губкой омывши столы, их сдвигали и, разного мяса
110 Много нарезав, его разносили. Богиню Афину
Прежде других Телемах богоравный увидел. Прискорбен
Сердцем, в кругу женихов он сидел, об одном помышляя:
Где благородный отец и как, возвратяся в отчизну,
Хищников он по всему своему разгоняет жилищу,
115 Власть восприимет и будет опять у себя господином.
В мыслях таких с женихами сидя, он увидел Афину;
Тотчас он встал и ко входу поспешно пошел, негодуя
В сердце, что странник был ждать принужден за порогом;
приближась,
Взял он за правую руку пришельца, копье его принял,
120 Голос потом свой возвысил и бросил крылатое слово:
«Радуйся, странник; войди к нам; радушно тебя угостим мы;
Нужду ж свою нам объявишь, насытившись нашею пищей».
Кончив, пошел впереди он, за ним Афинея Паллада.
С нею вступя в пировую палату, к колонне высокой
125 Прямо с копьем подошел он и спрятал его там в поставе
Гладкообтесанном, где запираемы в прежнее время
Копья царя Одиссея, в бедах постоянного, были,
К креслам богатым, искусной работы, подведши Афину,
Сесть в них ее пригласил он, покрыв наперед их узорной
130 Тканью; для ног же была там скамейка; потом он поставил
Стул резной для себя в отдаленье от прочих, чтоб гостю
Шум веселящейся буйно толпы не испортил обеда,
Также, чтоб втайне его расспросить об отце отдаленном.
Тут принесла на лохани серебряной руки умыть им
135 Полный студеной воды золотой рукомойник рабыня,
Гладкий потом пододвинула стол; на него положила
Хлеб домовитая ключница с разным съестным, из запаса
Выданным ею охотно; на блюдах, подняв их высоко,
Мяса различного крайчий принес и, его предложив им,
140 Кубки златые на браном столе перед ними поставил;
Начал глашатай смотреть, чтоб вином наполнялися чаще
Кубки. Вошли женихи, многобуйные мужи, и сели
Чином на креслах и стульях; глашатаи подали воду
Руки умыть им; невольницы хлеб принесли им в корзинах;
145 Отроки светлым напитком до края им налили чаши.
Подняли руки они к приготовленной пище; когда же
Был удовольствован голод их лакомой пищей, вошло им
В сердце иное – желание сладкого пенья и пляски:
Пиру они украшенье; и звонкую цитру глашатай
150 Фемию подал, певцу, перед ними во всякое время
Петь принужденному; в струны ударив, прекрасно запел он.
Тут осторожно сказал Телемах светлоокой Афине,
Голову к ней приклонив, чтоб его не слыхали другие:
«Милый мой гость, не сердись на меня за мою откровенность;
155 Здесь веселятся; у них на уме лишь музыка да пенье;
Это легко: пожирают чужое без платы, богатство
Мужа, которого белые кости, быть может, иль дождик
Где-нибудь мочит на бреге, иль волны по взморью катают.
Если б он вдруг перед ними явился в Итаке, то все бы,
160 Вместо того чтоб копить и одежды и золото, стали
Только о том лишь молиться, чтоб были их ноги быстрее.
Но погиб он, постигнутый гневной судьбой, и отрады
Нет нам, хотя и приходят порой от людей земнородных
Вести, что он возвратится, – ему уж возврата не будет.
165 Ты же теперь мне скажи, ничего от меня не скрывая:
Кто ты? Какого ты племени? Где ты живешь? Кто отец твой?
Кто твоя мать? На каком корабле и какою дорогой
Прибыл в Итаку и кто у тебя корабельщики? В край наш
(Это, конечно, я знаю и сам) не пешком же пришел ты.
170 Также скажи откровенно, чтоб мог я всю истину ведать:
В первый ли раз посетил ты Итаку иль здесь уж бывалый
Гость Одиссеев? В те дни иноземцев сбиралося много
В нашем доме: с людьми обхожденье любил мой родитель».
Дочь светлоокая Зевса Афина ему отвечала:
175 «Все откровенно тебе расскажу; я царя Анхиала
Мудрого сын, именуюся Ментесом, правлю народом
Веслолюбивых тафийцев; и ныне корабль мой в Итаку
Вместе с моими людьми я привел, путешествуя темным
Морем к народам иного языка; хочу я в Темесе
180 Меди добыть, на нее обменявшись блестящим железом;
Свой же корабль я поставил под склоном Нейона лесистым
На поле, в пристани Ретре, далеко от города. Наши
Предки издавна гостями друг другу считаются; это,
Может быть, слышишь нередко и сам ты, когда посещаешь
185 Деда, героя Лаэрта… а он, говорят, уж не ходит
Более в город, но в поле далеко живет, удрученный
Горем, с старушкой служанкой, которая, старца покоя,
Пищей его подкрепляет, когда устает он, влачася
По полю взад и вперед посреди своего винограда.
190 Я же у вас оттого, что сказали мне, будто отец твой
Дома… но видно, что боги его на пути задержали:
Ибо не умер еще на земле Одиссей благородный;
Где-нибудь, бездной морской окруженный, на волнообъятом
Острове заперт живой он иль, может быть, страждет
в неволе
195 Хищников диких, насильственно им овладевших. Но слушай
То, что тебе предскажу я, что мне всемогущие боги
В сердце вложили, чему неминуемо сбыться, как сам я
Верю, хотя не пророк и по птицам гадать неискусен.
Будет недолго он с милой отчизной в разлуке, хотя бы
200 Связан железными узами был; но домой возвратиться
Верное средство отыщет: на вымыслы он хитроумен.
Ты же теперь мне скажи, ничего от меня не скрывая:
Подлинно ль вижу в тебе Одиссеева сына? Ты чудно
С ним головой и глазами прекрасными сходен; еще я
205 Помню его; в старину мы друг с другом видалися часто;
Было то прежде отплытия в Трою, куда из ахеян
Лучшие с ним в крутобоких своих кораблях устремились.
С той же поры ни со мной он, ни я с ним нигде
не встречались».
«Добрый мой гость, – отвечал рассудительный сын
Одиссеев, —
210 Все расскажу откровенно, чтоб мог ты всю истину ведать.
Мать уверяет, что сын я ему, но сам я не знаю:
Ведать о том, кто отец наш, наверное нам невозможно.
Лучше б, однако, желал я, чтоб мне не такой злополучный
Муж был отцом; во владеньях своих он до старости б поздней
215 Дожил. Но если уж ты вопрошаешь, то он, из живущих
Самый несчастливый ныне, отец мне, как думают люди».
Дочь светлоокая Зевса Афина ему отвечала:
«Видно, угодно бессмертным, чтоб был не без славы
в грядущем
Дом твой, когда Пенелопе такого, как ты, даровали
220 Сына. Теперь мне скажи, ничего от меня не скрывая,
Что здесь у вас происходит? Какое собранье? Даешь ли
Праздник иль свадьбу пируешь? Не складочный пир здесь,
конечно.
Кажется только, что гости твои необузданно в вашем
Доме бесчинствуют: всякий порядочный в обществе с ними
225 Быть устыдится, позорное их поведение видя».
«Добрый мой гость, – отвечал рассудительный сын
Одиссеев, —
Если ты ведать желаешь, то все расскажу откровенно.
Некогда полон богатства был дом наш; он был уважаем
Всеми в то время, как здесь неотлучно тот муж находился.
230 Ныне ж иначе решили враждебные боги, покрывши
Участь его неприступною тьмою для целого света;
Менее стал бы о нем я крушиться, когда бы он умер:
Если б в троянской земле меж товарищей бранных погиб он
Иль у друзей на руках, перенесши войну, здесь скончался,
235 Холм гробовой бы над ним был насыпан ахейским народом,
Сыну б великую славу на все времена он оставил…
Ныне же Гарпии взяли его, и безвестно пропал он,
Светом забытый, безгробный, одно сокрушенье и вопли
Сыну в наследство оставив. Но я не о нем лишь едином
240 Плачу; другое великое горе мне боги послали:
Все, кто на разных у нас островах знамениты и сильны,
Первые люди Дулихия, Зама, лесного Закинфа,
Первые люди Итаки утесистой мать Пенелопу
Нудят упорно ко браку и наше имение грабят;
245 Мать же ни в брак ненавистный не хочет вступить, ни от брака
Средств не имеет спастись; а они пожирают нещадно
Наше добро и меня самого напоследок погубят».
С гневом великим ему отвечала богиня Афина:
«Горе! Я вижу, сколь ныне тебе твой отец отдаленный
250 Нужен, чтоб сильной рукой с женихами бесстыдными сладить.
О, когда б он в те двери вступил, возвратяся внезапно,
В шлеме, щитом покровенный, в руке два копья медноострых!..
Так впервые увидел его я в то время, когда он
В доме у нас веселился вином, посетивши в Эфире
255 Ила, Мермерова сына (и той стороны отдаленной
Царь Одиссей достигал на своем корабле быстроходном;
Яда, смертельного людям, искал он, дабы напоить им
Стрелы свои, заощренные медью; но Ил отказался
Дать ему яда, всезрящих богов раздражить опасаясь;
260 Мой же отец им его наделил по великой с ним дружбе).
Если бы в виде таком Одиссей женихам вдруг явился,
Сделался б брак им, судьбой неизбежной постигнутым, горек.
Но – того мы, конечно, не ведаем – в лоне бессмертных
Скрыто: назначено ль свыше ему, возвратясь, истребить их
265 В этом жилище иль нет. Мы размыслим теперь совокупно,
Как бы тебе самому от грабителей дом свой очистить.
Слушай же то, что скажу, и заметь про себя, что услышишь:
Завтра, созвав на совет благородных ахеян, пред ними
Все объяви ты, в свидетели правды призвавши бессмертных;
270 После потребуй, чтоб все женихи по домам разошлися;
Матери ж, если супружество сердцу ее не противно,
Ты предложи, чтоб к отцу многосильному в дом возвратилась,
Где, приготовив все нужное к браку, богатым приданым
Милую дочь, как прилично то сану, ее наделит он.
275 Также усердно советую, если совет мой ты примешь:
Прочный корабль с двадцатью снарядивши гребцами,
отправься
Сам за своим отдаленным отцом, чтоб проведать, какая
В людях молва про него, иль услышать о нем прорицанье
Оссы, всегда повторяющей людям Зевесово слово.
280 Пилос сперва посетив, ты узнай, что божественный Нестор
Скажет; потом Менелая найди златовласого в Спарте:
Прибыл домой он последний из всех меднолатных ахеян.
Если услышишь, что жив твой родитель, что он возвратится,
Жди его год, терпеливо снося притесненья; когда же
285 Скажет молва, что погиб он, что нет уж его меж живыми,
То, незамедленно в милую землю отцов возвратяся,
В честь ему холм гробовой здесь насыпь и обычную пышно
Тризну по нем соверши; Пенелопу ж склони на замужество.
После, когда надлежащим порядком все дело устроишь,
290 Твердо решившись, умом осмотрительным выдумай средство,
Как бы тебе женихов, захвативших насильственно дом ваш,
В нем погубить иль обманом, иль явною силой; тебе же
Быть уж ребенком нельзя, ты из детского возраста вышел;
Знаешь, какою божественный отрок Орест перед целым
295 Светом украсился честью, отметивши Эгисту, которым
Был умерщвлен злоковарно его многославный родитель?
Так и тебе, мой возлюбленный друг,
столь прекрасно созревший,
Должно быть твердым, чтоб имя твое и потомки хвалили.
Время, однако, уж мне возвратиться на быстрый корабль мой
300 К спутникам, ждущим, конечно, меня с нетерпеньем и скукой.
Ты ж о себе позаботься, уваживши то, что сказал я».
«Милый мой гость, – отвечал рассудительный сын
Одиссеев, —
Пользы желая моей, говоришь ты со мною, как с сыном
Добрый отец; я о том, что советовал ты, не забуду.
305 Но подожди же, хотя и торопишься в путь; здесь прохладной
Баней и члены и душу свою освежив, возвратишься
Ты на корабль, к удовольствию сердца богатый подарок
Взяв от меня, чтоб его мне на память беречь, как обычай
Есть меж людьми, чтоб, прощаясь, гости друг друга дарили».
310 Дочь светлоокая Зевса Афина ему отвечала:
«Нет! Не держи ты меня, тороплюсь я безмерно в дорогу;
Твой же подарок, обещанный мне так радушно тобою,
К вам возвратяся, приму и домой увезу благодарно,
В дар получив дорогое и сам дорогим отдаривши».
315 С сими словами Зевесова дочь светлоокая скрылась,
Быстрой невидимо птицею вдруг улетев. Поселила
Твердость и смелость она в Телемаховом сердце, живее
Вспомнить заставив его об отце; но проник он душою
Тайну и чувствовал страх, угадав, что беседовал с богом.
320 Тут к женихам он, божественный муж, подошел; перед ними
Пел знаменитый певец, и с глубоким вниманьем сидели
Молча они; о печальном ахеян из Трои возврате,
Некогда им учрежденном богиней Афиною, пел он.
В верхнем покое своем вдохновенное пенье услышав,
325 Вниз по ступеням высоким поспешно сошла Пенелопа,
Старца Икария дочь многоумная: вместе сошли с ней
Две из служанок ее; и она, божество меж женами,
В ту палату вступив, где ее женихи пировали,
Подле столба, потолок там высокий державшего, стала,
330 Щеки закрывши свои головным покрывалом блестящим;
Справа и слева почтительно стали служанки; царица
С плачем тогда обратила к певцу вдохновенному слово:
«Фемий, ты знаешь так много других, восхищающих душу
Песней, сложенных певцами во славу богов и героев;
335 Спой же из них, пред собранием сидя, одну; и в молчанье
Гости ей будут внимать за вином; но прерви начатую
Песню печальную; сердце в груди замирает, когда я
Слышу ее: мне из всех жесточайшее горе досталось;
Мужа такого лишась, я всечасно скорблю о погибшем,
340 Столь преисполнившем славой своей и Элладу и Аргос».
«Милая мать, – возразил рассудительный сын Одиссеев, —
Как же ты хочешь певцу запретить в удовольствие наше
То воспевать, что в его пробуждается сердце? Виновен
В том не певец, а виновен Зевес, посылающий свыше
345 Людям высокого духа по воле своей вдохновенье.
Нет, не препятствуй певцу о печальном возврате данаев
Петь – с похвалою великою люди той песне внимают,
Всякий раз ею, как новою, душу свою восхищая;
Ты же сама в ней найдешь не печаль, а печали усладу:
350 Был не один от богов осужден потерять день возврата
Царь Одиссей, и других знаменитых погибло немало.
Но удались: занимайся, как должно, порядком хозяйства,
Пряжей, тканьем; наблюдай, чтоб рабыни прилежны
в работе
Были своей: говорить же не женское дело, а дело
355 Мужа и ныне мое: у себя я один повелитель».
Так он сказал; изумяся, обратно пошла Пенелопа;
К сердцу слова многоумные сына приняв и в покое
Верхнем своем затворяся, в кругу приближенных служанок
Плакала горько она о своем Одиссее, покуда
360 Сладкого сна не свела ей на очи богиня Афина.
Тою порой женихи в потемневшей палате шумели,
Споря о том, кто из них с Пенелопою ложе разделит.
К ним обратяся, сказал рассудительный сын Одиссеев:
«Вы, женихи Пенелопы, надменные гордостью буйной,
365 Станем спокойно теперь веселиться: прервите ваш шумный
Спор; нам приличней вниманье склонить к песнопевцу,
который,
Слух наш пленяя, богам вдохновеньем высоким подобен.
Завтра же утром вас всех приглашаю собраться на площадь.
Там всенародно в лицо вам скажу, чтоб очистили все вы
370 Дом мой; иные пиры учреждайте, свое, а не наше
Тратя на них и черед наблюдая в своих угощеньях.
Если ж находите вы, что для вас и приятней и легче
Всем одного разорять произвольно, без платы, – сожрите
Все; но на вас я богов призову; и Зевес не замедлит
375 Вас поразить за неправду: тогда неминуемо все вы,
Так же без платы, погибнете в доме, разграбленном вами».
Он замолчал. Женихи, закусивши с досадою губы,
Смелым его пораженные словом, ему удивлялись.
Но Антиной, сын Евпейтов, ему отвечал, возражая:
380 «Сами боги, конечно, тебя, Телемах, научили
Быть столь кичливым и дерзким в словах, и беда нам,
когда ты
В волнообъятой Итаке, по воле Крониона, будешь
Нашим царем, уж имея на то по рожденью и право!»
Кротко ему отвечал рассудительный сын Одиссеев:
385 «Друг Антиной, не сердись на меня за мою откровенность:
Если б владычество дал мне Зевес, я охотно бы принял.
Или ты мыслишь, что царская доля всех хуже на свете?
Нет, конечно, царем быть не худо; богатство в царевом
Доме скопляется скоро, и сам он в чести у народа.
390 Но меж ахейцами волнообъятой Итаки найдется
Много достойнейших власти и старых и юных; меж ними
Вы изберите, когда уж не стало царя Одиссея.
В доме ж своем я один повелитель; здесь мне подобает
Власть над рабами, для нас Одиссеем добытыми в битвах».
395 Тут Евримах, сын Полибиев, так отвечал Телемаху:
«О Телемах, мы не знаем – то в лоне бессмертных
сокрыто, —
Кто над ахейцами волнообъятой Итаки назначен
Царствовать; в доме ж своем ты, конечно, один повелитель;
Нет, не найдется, пока обитаема будет Итака,
400 Здесь никого, кто б дерзнул на твое посягнуть достоянье.
Но я желал бы узнать, мой любезный, о нынешнем госте.
Как его имя? Какую своим он отечеством славит
Землю? Какого он рода и племени? Где он родился?
С вестью ль к тебе о желанном возврате отца приходил он?
405 Иль посетил нас, по собственной нужде заехав в Итаку?
Вдруг он отсюда пропал, не дождавшись, чтоб с ним хоть
немного
Мы ознакомились; был человек не простой он, конечно».
«Друг Евримах, – отвечал рассудительный сын Одиссеев, —
410 День свиданья с отцом навсегда мной утрачен; не буду
Более верить ни слухам о скором его возвращенье,
Ниже напрасным о нем прорицаньям, к которым, сзывая
В дом свой гадателей, мать прибегает.
А нынешний гость наш
Был Одиссеевым гостем; он родом из Тафоса, Ментес,
415 Сын Анхиала, царя многоумного, правит народом
Веслолюбивых тафийцев». Но, так говоря, убежден был
В сердце своем Телемах, что богиню бессмертную видел.
Те ж, опять обратившися к пляске и сладкому пенью,
Начали снова шуметь в ожидании ночи; когда же
420 Черная ночь посреди их веселого шума настала,
Все разошлись по домам, чтоб предаться беспечно покою.
Скоро и сам Телемах в свой высокий чертог (на прекрасный
Двор обращен был лицом он с обширным пред окнами
видом),
Всех проводивши, пошел, про себя размышляя о многом.
425 Факел зажженный неся, перед ним с осторожным усердьем
Шла Евриклея, разумная дочь Певсенорида Опса;
Куплена в летах цветущих Лаэртом она – заплатил он
Двадцать быков, и ее с благонравной своею супругой
В доме своем уважал наравне, и себе не позволил
430 Ложа коснуться ее, опасался ревности женской.
Факел неся, Евриклея вела Телемаха – за ним же
С детства ходила она и ему угождала усердней
Прочих невольниц. В богатую спальню она отворила
Двери; он сел на постелю и, тонкую снявши сорочку,
435 В руки старушки заботливой бросил ее; осторожно
В складки сложив и угладив, на гвоздь Евриклея сорочку
Подле кровати, искусно точеной, повесила; тихо
Вышла из спальни; серебряной ручкою дверь затворила;
Крепко задвижку ремнем затянула; потом удалилась.
440 Он же всю ночь на постеле, покрытой овчиною мягкой,
В сердце обдумывал путь, учрежденный богиней Афиной.
