Kitobni o'qish: «Хижина дяди Тома»

Глава I
В которой читатель знакомится с гуманным человеком

В один холодный февральский день, два джентльмена сидели за вином в хорошо меблированной столовой в городе Б… в Кентукки. Прислуги в комнате не было, и джентльмены, близко сдвинув свои кресла, по-видимому, обсуждали какой-то важный вопрос.

Мы для краткости сказали: два джентльмена. Но один из собеседников при ближайшем рассмотрении не подходил под это определение. Это был плотный человек небольшого роста, с грубыми пошлыми чертами лица и с самонадеянным видом простолюдина, который старается подняться выше своего положения. Он был одет франтом: яркий пестрый жилет и голубой галстук с желтыми крапинками, завязанный пышным бантом, были вполне под стать его общей физиономии. Пальцы его толстые и грубые были унизаны кольцами; на груди его красовалась тяжелая золотая цепочка часов с массою огромных разноцветных брелоков, которыми он в пылу разговора имел обыкновение побрякивать с видимым удовольствием. Речь его шла в совершенный разрез с грамматикой и уснащалась такими крепкими словцами, что мы, не смотря на всё наше желание быть точными, отказываемся передавать ее буквально.

Его собеседник, мистер Шельби, имел вид джентльмена. Убранство комнат и вся обстановка говорили о достатке и даже о богатстве. Как мы сказали выше, они вели между собой серьезный разговор.

– Вот я так бы и хотел покончить дело, – сказал мистер Шельби.

– Этак мне невозможно торговать, положительно невозможно, мистер Шельби, – ответил другой, рассматривая на свет рюмку с вином.

– Но, видите ли, Гэлей, Том не простой работник; он везде стоил бы этих денег, он трудолюбивый, честный, способный, он превосходно справляется со всей моей фермой.

– Вы хотите сказать: честен, насколько может быть честен негр, – сказал Гэлей, наливая себе рюмку водки.

– Нет, он на самом деле трудолюбивый, разумный и благочестивый работник. Он научился христианской религии на одном митинге под открытым небом и, кажется, сделался настоящим христианином. С тех пор я оставлял на его руках всё свое имущество: деньги, дом, лошадей; я позволял ему свободно разъезжать повсюду; и он всегда и во всём оказывался верным и честным.

– Некоторые не верят, что негры могут быть набожны, Шельби, – сказал Гэлей, размахивая рукой, – но я верю. У меня самого был один такой субъект в прошлом году, в последней партии, которую я свез в Орлеан; послушать, бывало, как он молится, так всё равно, что на митинге побывать, и кроткий, тихий такой, что чудо. Я на нём славно заработал; купил я его дешево у одного человека, который по нужде продавал, а получил за него шестьсот долларов. Да, набожность в негре статья ценная, если только она настоящая, неподдельная.

– Ну, у Тома она несомненно самая настоящая, – возразил Шельби. – Вот недавно я послал его одного в Цинциннати по своему делу и поручил ему привезти мне пятьсот долларов. Я ему сказал: «Смотри, Том, я тебе доверяю, потому что считаю тебя христианином. Я знаю, что ты меня не обманешь». И Том, конечно, вернулся, как я и ожидал. Я слышал, что некоторые негодяи говорили ему: «Том, отчего ты не сбежишь в Канаду?» «Нет, – говорит он, – я не могу, мой хозяин доверяет мне». Мне это уже после рассказывали. Должен признаться, мне очень тяжелю расстаться с Томом. По-настоящему вам бы следовало взять его для покрытия всего долга; и вы бы это сделали, Гэлей, если бы у вас была совесть.

– Ну, у меня ровно столько совести, сколько может позволить себе деловой человек; так, знаете, малая толика, чтобы было чем поклясться при случае, – шутливо ответил торговец, – при том же я всегда готов сделать всё возможное, чтобы услужить приятелю; но в нынешнем году нам пришлось туго, очень уж туго. – Он задумчиво вздохнул и налил себе еще водки.

– Так как же, Гэлей, на чём мы поладим? – спросил мистер Шельби после минутного неловкого молчания.

– Нет ли у вас мальчика или девчонки, которых вы могли бы дать в придачу?

– Гм! лишнего, кажется, нет никого. По правде говоря, одна только крайность заставляет меня продавать. Я терпеть не могу отдавать своих людей.

В эту минуту дверь отворилась, и в комнату вошел маленький мальчик-квартерон, лет четырех-пяти, замечательно красивый и привлекательный. Черные волосы, мягкие и блестящие, как шелк, обрамляли густыми локонами его пухлое, круглое личико; большие черные глаза его, полные огня и нежности, выглядывали из-под густых длинных ресниц, с любопытством озираясь в комнате. Яркое платьице из клетчатой материи красной с желтым, красиво и ловко сшитое, выгодно оттеняло смуглый цвет его кожи. Забавная самоуверенность его, смягчаемая застенчивостью, показывала, что он привык к вниманию и баловству хозяина.

– Эй, Джим Кроу! – вскричал мистер Шельби, присвистнув, и бросил ребенку кисть винограда, – лови, хватай!

Мальчик подскакнул за лакомством, а хозяин его смеялся.

– Подойди ко мне, Джим Кроу! – сказал он.

Мальчик подошел, хозяин погладил его по кудрявой головке и пощекотал под подбородком.

– Ну-ка, Джим, покажи этому джентльмену, как ты умеешь плясать и петь.

Мальчик затянул своим звонким чистым голоском одну из тех странных диких песен, которые обыкновенно поют негры, и сопровождал свое пение типичными движениями рук, ног и всего тела в такт музыке.

– Браво! – вскричал Гэлей и бросил ему четвертинку апельсина.

– А теперь, Джим, покажи, как ходит старый дядя Куджо, когда у него ревматизм! – приказал хозяин.

В один миг гибкие члены ребенка искривились и скорчились, он сгорбился и, опираясь на палку своего господина, стал ковылять по комнате, скорчив свое детское личико в грустную гримасу и, отплевываясь направо и налево, как старик.

Оба мужчины громко хохотали.

– А теперь, Джим, – сказал его господин, – покажи нам, как старый Эльдер Робинс поет псалмы!

Мальчуган вдруг вытянул свое пухленькое личико и с невозмутимою серьезностью затянул в нос мелодию одного псалма.

– Ура! Браво! Ай да, молодец! – вскричал Гэлей. – Да этот мальчишка прямо сокровище, честное слово. Знаете, что я вам скажу? – он хлопнул по плечу мистера Шельби – прикиньте мне этого мальчишку и мы будем квиты. Право слово! Скажите после этого, что я не по чести делаю дело!

В эту минуту дверь приотворилась и молодая женщина-квартеронка, лет двадцати пяти, вошла в комнату.

Довольно было взглянуть на ребенка и на нее, чтобы убедиться, что она его мать.

Те же чудные, черные глаза с длинными ресницами, те же кудри шелковистых, черных волос. На её смуглых щеках играл румянец, который сгустился, когда она заметила устремленный на нее взгляд незнакомца, выражавший дерзкое, нескрываемое восхищение. Платье её было очень хорошо сшито и вполне обрисовывало её стройную фигурку. Изящная ручка и стройная ножка не ускользнули от зорких глаз торговца, привыкшего с первого взгляда подмечать все статьи красивого женского товара.

– Что тебе Элиза? – спросил её господин, когда она остановилась и нерешительно посмотрела на него.

– Извините, сэр, я искала Гарри. – Мальчик подбежал к ней и показал ей полученные лакомства, которые он собрал в юбочку своего платьица.

– Возьми его, – сказал мистер Шельби, и она быстро вышла, унося ребенка на руках.

– Чёрт возьми! – вскричал торговец с восхищением. – Вот так штучка! Вы можете составить себе состояние на этой девчонке в Орлеане. На моих глазах там платили тысячи за баб, которые были нисколько не красивее этой.

– Я не хочу наживаться на ней, – сухо заметил мистер Шельби. Чтобы переменить разговор, он откупорил новую бутылку вина и спросил своего собеседника, как он его находит?

– Превосходно, сэр! первый сорт! – отвечал торговец; затем повернулся и, фамильярно потрепав по плечу мистера Шельби, он прибавил, – Ну, так как же насчет девчонки-то? сколько мне вам за нее дать? сколько вы хотите?

– Мистер Гэлей, я ее не продаю, – сказал Шельби, – жена не расстанется с ней, даже если бы вы оценили ее на вес золота.

– Да, да, женщины всегда так говорят потому, что они совсем не понимают счета. А покажите им сколько часов, перьев и всяких безделушек можно купить, продав кого-нибудь на вес золота, – они другое запоют, ручаюсь вам.

– Повторяю вам, Гэлей, об этом не стоит и говорить. Я сказал: нет, и не переменю своего слова, – решительным тоном проговорил Шельби.

– Ну, так отдадите мне хоть мальчика, – сказал торговец, – вы должны сознаться, что я плачу вам за него кругленькую сумму.

– Да, скажите, пожалуйста, для чего вам такой малыш? – спросил Шельби.

– У меня есть приятель, который промышляет по этой части: он скупает хорошеньких мальчиков и воспитывает их на продажу. Они нынче в большой моде, их берут в лакеи и т. под., богатые господа платят за них хорошие деньги. Это считается настоящим шиком и украшением дома, когда мальчик отворяет дверь, прислуживает за столом, подает. За них можно получить большие деньги; а этот чертенок еще такой забавный, и петь умеет, он самая подходящая статья.

– Мне бы не хотелось продавать его, задумчиво проговорил мистер Шельби. – Дело в том, сэр, что я человек гуманный, мне противно отнимать ребенка у матери, сэр.

– О, в самом деле? Да, конечно, это до некоторой степени естественно. Я отлично понимаю. С женщинами иногда ужасно неприятно иметь дело. Я сам терпеть не могу, когда они начинают выть да визжать. Это ужасно неприятно; но я так стараюсь вести дело, чтобы избежать этого, сэр. К примеру сказать, нельзя ли вам услать девчонку куда-нибудь на день или на неделю. Мы без неё спокойно обделаем дельце, а когда она вернется, всё будет уже готово. Ваша жена подарит ей сережки, или новое платье, или какую-нибудь безделушку, и она утешится.

– Боюсь, что нет.

– Господь с вами, да, конечно, утешится! Знаете ведь черные совсем не то, что белые; они могут гораздо больше перенести, надобно только умненько взяться за дело. Говорят, – продолжал Гэлей, принимая простодушный и доверчивый вид, – что торговля неграми ожесточает; но я этого никогда не чествовал. Я положительно не могу делать так, как делают некоторые. Вырвет ребенка прямо из рук матери, да тут же и выставит его на продажу а она-то воет всё время, как сумасшедшая; это плохой расчет, – порча товара, – другая женщина после этого становится совсем ни к чему не способной. Я знал одну очень красивую женщину в Орлеане, которую прямо загубили таким обращением. Человек, который покупал ее, не хотел взять ребенка; она была страшно горячая, как вспылит, просто себя не помнит. Она как стиснет ребенка в руках, как закричит, завопит, прямо страшно было глядеть. У меня до сих пор кровь стынет в жилах, как я только вспомню, а когда ребенка унесли, и ее заперли, она до того бесновалась, что через неделю умерла. Чистый убыток в тысячу долларов, сэр, и только от неумелого обращения. Самое лучшее вести дело гуманно, сэр, я это по опыту говорю.

Торговец откинулся в кресло и сложил руки с видом добродетельной решительности; он, очевидно, считал себя вторым Вильберфорсом.

Предмет разговора, очевидно, глубоко интересовал его. Мистер Шельби задумчиво чистил апельсин, а Гэлей, после минутного молчания, снова начал с подобающею скромностью, и с таким видом, как будто говорит нехотя, только в защиту истины.

– Конечно, никому не годится хвалить самого себя, а только поневоле скажешь, раз это правда. По-моему я поставляю самых лучших негров из всех имеющихся в продаже, по крайней мере, мне это говорили, говорили не раз, а сотни раз; все они хорошего вида толстые, веселые и умирает у меня меньше, чем у других. Я приписываю это, сэр, своему уменью обращаться с ними, сэр, а мое главное правило, сэр, – это гуманность.

– В самом деле! – проговорил мистер Шельби, не зная, что сказать.

– Многие смеялись надо мною, сэр, за мои убеждения, сэр, и осуждали меня. Они не популярны и не всякий понимает их; но я держусь за них, сэр; я всегда держался их сэр, и они принесли мне порядочный барыш; да, сэр, могу сказать, они окупились, – и торговец засмеялся собственной остроте.

Это понимание гуманности было так своеобразно, что мистер Шельби в свою очередь не мог не рассмеяться. Быть может и вы смеетесь, милые читатели; но вы не можете не знать, что в наше время гуманность проявляется в тысячи самых разнообразных форм, и нельзя предвидеть всех тех странных вещей, какие гуманные люди могут поговорить и наделать.

Смех мистера Шельби бодрил торговца, и он продолжал:

– Странное дело, но мне никогда не удавалось вбить это в головы другим. В прежние годы, когда я жил в Натчезе, у меня был компаньон. Том Локер, умный малый, но с неграми сущий чёрт и, понимаете, из принципа, потому что сердце у него было предоброе. Это была его система, сэр. Я часто говорил Тому: «Слушай, Том, – говорю я, – когда твои девчонки плачут для чего колотишь ты их и бьешь по голове? Это смешно и совершенно бесполезно, – говорю я. – Пусть их себе поплачут, от этого им никакого вреда не будет. Это уж их такая природа, а природа всегда найдет себе выход не в ту, так в другую сторону. И потом, – говорю я, – это портит девчонок, Том. Они худеют, лица делаются унылыми, иногда они дурнеют, особенно желтые, и тогда самому чёрту с ними ничего не поделать. Отчего ты не можешь, – говорю я, – приласкать их, поговорить с ними помягче? Поверь мне, Том, – говорю я, – гуманностью ты больше сделаешь, чем криком да колотушками, и барыша она больше приносит, уж поверь мне». Но Том никак не мог отстать от своих привычек и попортил мне столько товару, что я должен был разойтись с ним, хотя он был славный парень и дело знал отлично.

– А вы находите, что ваша система выгоднее, чем система Тома? – спросил мистер Шельби.

– Конечно, нахожу, сэр. Видите ли, я всегда, когда можно, стараюсь смягчить неприятные стороны дела, – вроде продажи детей и тому подобное. – В таких случаях я удаляю матерей, знаете: с глаз долой из сердца вон; когда всё дело кончена переменить ничего нельзя, опии понятно, привыкают. Ведь негры не то, что белые, которым с детства внушают, что они не должны разлучаться с женами и детьми и всё такое. Негр, если он воспитан, как надо быть не думает ни о чём подобном. Оттого ему и легче перенести разлуку.

– Боюсь, что мои негры не воспитаны, как надо быть, – заметил мистер Шельби.

– Пожалуй, что это так. Вы тут, в Кентукки, балуете своих негров. Вы думаете, что делаете им добро, а выходит это вовсе не добро. Какое же это добро внушать негру разные понятия да надежды когда ему придется мыкаться по белу свету? Сегодня его купил Том, завтра Дик или Бог знает кто! Чем его лучше воспитали, тем тяжелее ему будет жить. Смею думать, что ваши негры совсем падут духом там, где негры с других плантаций будут петь и плясать, как сумасшедшие. Вы сами знаете, мистер Шельби, каждый человек понятно, считаете что он поступает, как следует; и я думаю, что я обращаюсь с неграми именно так, как они того стоят.

– Счастлив тот, кто доволен собой, – сказал мистер Шельби, слегка пожимая плечами, с едва заметным чувством отвращения.

Они несколько минут молча чистили орехи.

– Ну-с, – спросил Галей, – как же вы порешили?

– Я еще подумаю и поговорю с женой, – отвечал мистер Шельби. – А пока, Гэлей, если вы хотите обделать дело, как говорили раньше, тихо, без шума, вам лучше не рассказывать здесь, каким ремеслом вы промышляете. Если мои люди узнают это вам нелегко будет увезти кого-нибудь из них; я уверен, что дело не обойдется без шуму.

– Ну, конечно! Я очень хорошо понимаю! Гм! Разумеется! Но я должен предупредить вас, что я страшно спешу, мне надобно как можно скорей узнать, на что мне рассчитывать, – сказал он, вставая и натягивая пальто.

– Хорошо, приходите сегодня вечером между шестью и семью, и я дам вам ответ, – сказал мистер Шельби, и торговец с поклоном вышел из комнаты.

– С каким удовольствием столкнул бы я его с лестницы, – сказал сам себе мистер Шельби, когда дверь за негроторговцем захлопнулась. – Этакий самоуверенный нахал! Он знает, что держит меня в руках. Если бы кто-нибудь сказал мне, что я продам Тома на юг, одному из этих негодных торгашей, я бы ответил: «разве я собака, что могу сделать подобную вещь?» А теперь дошло до этого, другого нет исхода! И Элизин ребенок тоже! Чувствую, что придется выдержать из-за этого ссору с женой, из-за ребенка и из-за Тома тоже. Ой, ой ой! И всё оттого, что я наделал долгов! Негодяй понимает, что на его улице праздник и пользуется этим!

В штате Кентукки рабовладение носило, пожалуй, наиболее мягкий характер. Преобладающим занятием населения было земледелие со своим спокойным размеренным трудом без тех периодов спешной, усиленной работы, какие характеризуют культуру более южных штатов. Здесь труд негра был более здоров и более разумен, а хозяин довольствовался постепенным приобретеньем и не испытывал искушения быть жестокосердным, искушения, которому часто поддается слабая человеческая натура, когда на одной чаше весов лежит быстрая, скорая нажива, а на другой всего только интересы беспомощных и беззащитных существ.

Чужеземец, посетивший некоторые имения штата и наблюдавший добродушную снисходительность иных хозяев и хозяек, и верную преданность иных рабов, может размечтаться и, пожалуй, поверить старой поэтичной легенде о патриархальности рабства: но над всеми этими приятными картинами нависла мрачная тень, тень закона. Пока закон рассматривает все эти человеческие существа с бьющимися сердцами и живыми чувствами только как вещи, принадлежащие господину, пока вследствие разорения, несчастья, неосторожности или смерти собственника жизнь под покровительством и защитою снисходительного хозяина может всякую минуту смениться днями мучений и безнадежного страдания, – до тех пор невозможно, при самой лучшей системе управления, сделать рабство учреждением хорошим и желательным.

Мистер Шельби был образцом хорошего заурядного человека: добродушный, мягкий по природе, он склонен был всегда снисходительно относиться к окружающим. Его негры в материальном отношении не терпели никаких недостатков. Но он вел разные рискованные предприятия, потерпел значительные убытки, запутался в долгах, и многие из его долговых обязательств попали в руки Гэлея. Это маленькое объяснение дает ключ к предыдущему разговору.

Подходя к двери столовой, Элиза случайно услышала несколько слов этого разговора и поняла, что какой-то торговец предлагает хозяину купить у него негра.

Элизе очень хотелось, выходя из комнаты, постоять подольше у дверей и послушать, но в эту минуту ее позвала её госпожа, и ей пришлось поспешить.

И всё-таки ей показалось, что торговец предлагает купить её мальчика, – может быть, она ошиблась? Сердце её сильно билось, она невольно так крепко прижала к себе ребенка, что он с удивлением посмотрел на нее.

– Элиза, что с тобой сегодня? – спросила её госпожа, заметив, что Элиза пролила воду из умывальника, опрокинула рабочий столик и, вместо шелкового платья, которое должна была достать из шкафа, подает ей ночную блузу.

Элиза вздрогнула.

– О, миссис! – вскричала она, подняв на нее глаза. Потом вдруг залилась слезами и, рыдая, опустилась на стул.

– Элиза, дитя мое! Что случилось? – спросила ее миссис Шельби.

– О миссис, миссис! – вскричала Элиза, – в столовой сидел и разговаривал с барином один торговец неграми! Я сама слышала!

– Ну, так что же из этого, глупенькая?

– О, миссис, как вы думаете, продаст хозяин моего Гарри? – и несчастная мать судорожно зарыдала.

– Продаст Гарри? Конечно нет, дурочка! Ты же ведь знаешь, что твои господин не ведет никаких дел с этими южными торговцами, и что он никогда не продает своих рабов, пока они ведут себя хорошо. Да и кому нужно покупать твоего Гарри? Ты думаешь, все от него также без ума, как ты, глупенькая? Полно, успокойся, застегни мне платье. Ну, вот так. А теперь сделай мне ту новую прическу, которой тебя недавно выучили, и в другой раз не подслушивай у дверей.

– А вы, миссис, вы никогда не согласитесь чтобы… чтобы…

– Глупости, дитя мое! Конечно, не соглашусь. Об этом и говорить не стоит. Для меня это всё равно, что продать одного из моих собственных детей. Но, право, Элиза, ты уж слишком гордишься своим мальчуганом. Стоило какому-то незнакомому человеку показать нос в дверь, и ты уже вообразила, что он приехал покупать его.

Успокоенная уверенным тоном своей госпожи, Элиза ловко и проворно помогла ей одеться, и скоро сама стала смеяться над своим страхом.

Миссис Шельби была женщина выдающаяся, как в умственном, так и в нравственном отношении. С природным великодушием и душевною добротой, которыми часто отличаются женщины Кентукки, в ней соединялась высоко развитое нравственное и религиозное чувство, и в то же время уменье энергично доводит на практике свои принципы. Её муж, не отличавшийся большою набожностью, ценил и уважал её религиозные убеждения и немного боялся её мнений. Он предоставлял ей неограниченную свободу во всём, что касалось устройства быта, обучение и воспитание рабов, но сам не вмешивался в это дело. Нельзя сказать, чтобы он признавал спасительность для верующих особых подвигов святых, но ему как-то смутно представлялось, что его жена обладает благочестием и милосердием, которых вполне хватит на двоих и что он может попасть в царствие небесное, благодаря качествам, которыми она наделена в избытке, и которыми сам он не особенно стремился обладать.

После разговора с торговцем его больше всего удручала необходимость сообщить жене о заключаемой сделке; он предвидел её возражения, её упреки и сознавал, что заслужил их.

Миссис Шельби не имела никакого понятия о денежных затруднениях мужа, но она знала, что он вообще человек добрый, и потому совершенно искренне не поверила подозрениям Элизы. Она сразу, недолго думая, отвергла возможность такого факта и, занятая приготовлениями к выезду на вечер, скоро совершенно забыла о своем разговоре с Элизой.

Глава II
Мать

Элиза с детства росла на глазах у своей госпожи и всегда считалась её балованной любимицей.

Путешественник, проезжая по южным штатам не может не обратить внимания на особое изящество, на мягкость голоса и манер очень многих мулаток и квартеронок. У квартеронок эти врожденные свойства часто соединяются с ослепительною красотою и всегда с очень приятною, симпатичною наружностью. Портрет Элизы, набросанный нами, не плод нашего воображения: он сделан с натуры, по памяти, такою видели мы ее несколько лет тому назад в Кентукки. Благодаря покровительству и присмотру своей госпожи, Элиза выросла, не подвергаясь тем искушениям, которые делают красоту пагубным даром для рабыни. Она вышла замуж за красивого и талантливого молодого мулата, Джоржа Гарриса, который принадлежал соседнему помещику.

Хозяин этого молодого человека отдал его в рабочие на мешочную фабрику, где он, благодаря своей ловкости и способностям, скоро занял первое место среди рабочих. Он изобрел машину для очистки пеньки, и, принимая во внимание отсутствие образования и общественное положение изобретателя. Можно сказать, что этим он обнаружил не меньше гениальности, чем Уитней, изобретатель трепальной машины.¹

Он был красив собой, обладал привлекательными манерами и пользовался общею любовью на фабрике. Тем не менее, так как молодой человек был в глазах закона не человек, а вещь, то все эти выдающиеся способности были подчинены власти грубого, властолюбивого хозяина. Этот господин, прослышав об изобретении Джоржа, приехал на фабрику посмотреть, что такое сделала его талантливая собственность. Хозяин фабрики принял его очень любезно и поздравил его с таким дорогим невольником.

Его водили по всей фабрике, показывали ему машину Джоржа; молодой мулат, возбужденный общим вниманием, говорил так хорошо, держался так свободно, имел такой красивый мужественный вид, что его хозяин невольно испытывал неприятное чувство его превосходства над собой. С какой стати этот невольник, его собственность, разъезжает повсюду, изобретает машины и держит себя наравне с джентльменами? Этому следует как можно скорей положить конец. Он возьмет его домой, заставит работать киркой и лопатой, посмотрим тогда, куда денется его франтовство. Фабрикант и все рабочие были страшно удивлены, когда он вдруг потребовал жалованье Джоржа и объявил о своем намерении взять его домой.

– Но, мистер Гаррис, – возражал фабрикант, – не слишком ли это поспешное решение?

– Ну, так что же? Ведь это же мой собственный человек.

– Мы бы охотно прибавили ему жалованье, сэр.

– Это мне всё равно, сэр. Я не намерен отдавать в наем моих людей, когда мне этого не хочется.

– Но, сэр, он, по-видимому, особенно способен именно к фабричной работе.

– Очень может быть; до сих пор он не был способен ни к какому делу, которое я ему поручал.

– Но, подумайте только, ведь он изобрел эту машину, – некстати напомнил ему один из рабочих.

– Да, да, машину для сокращения работы? Это он всегда может придумать; самое настоящее дело для негра. Они сами все, сколько их ни есть, машины для сокращения работы. Нет, нет, я его беру.

Джорж был ошеломлен, услышав свой приговор, так неожиданно произнесенный властью, которой, как он знал, нельзя было противиться. Он сложил руки, плотно сжал губы, но целый вулкан горьких чувств бушевал в груди его и разливался огнем по его жилам. Он прерывисто дышал, и черные глаза его горели, как угли; это могло бы кончиться опасным взрывом, если бы добродушный фабрикант не дотронулся до его руки и не шепнул ему:

– Покорись, Джорж, иди с ним теперь. Мы постараемся выручить тебя.

Тиран заметил этот шёпот и догадался, что было сказано, хотя не мог расслышать слов; это укрепило его решение показать свою власть над несчастной жертвой.

Джоржа привезли домой и заставили исполнять самую черную работу на ферме. У него хватило силы воли, чтобы воздержаться от всякого непочтительного слова; но его сверкающие глаза и мрачно сжатые брови ясно говорили, что человек не может превратиться в вещь.

Во время своей счастливой жизни на фабрике, Джорж познакомился с Элизой и женился на ней. Пользуясь доверием своего хозяина, он мог свободно уходить и приходить, когда хотел. Миссис Шельби вполне одобряла этот брак; во-первых, она как все женщины, питала маленькое пристрастие к сватовству, во-вторых, она была очень рада выдать свою хорошенькую любимицу за человека её сословия и, по-видимому, во всех отношениях подходящего к ней. Свадьба праздновалась в большой гостиной помещичьего дома, сама госпожа красила чудные волосы невесты цветами флердоранжа и накинула фату на её прелестную головку; не было недостатка в белых перчатках, в угощении, в вине и в гостях, восхвалявших красоту невесты, щедрость и доброту её госпожи. Первые года два Элиза часто видалась с мужем, и ничто не нарушало их счастья, кроме смерти двух малюток, которых Элиза страстно любила, и которых она оплакивала с таким отчаянием, что её госпожа кротко выговаривала ей, стараясь с материнскою заботливостью обуздать эту страстную натуру доводами разума и религии.

Но после рождения маленького Гарри, Элиза постепенно успокоилась и утешилась. Кровавые раны затянулись, изболевшие нервы окрепли, и она наслаждалась счастливой жизнью до того времени, когда муж её, грубо удаленный от доброго фабриканта, попал под железное ярмо своего законного господина.

Фабрикант, верный своему слову, приехал к мистеру Гаррису недели через две после того, как Джорж был увезен. Он надеялся, что за это время гнев мистера Гарриса остыл и всячески старался убедить его вернуть мулата на фабрику.

– Вы напрасно теряете слова, – сердито ответил Гаррис, – я сам знаю свои дела, сэр.

– Я и не позволю себе мешаться в ваши дела, сэр. Я только думал, что вам будет выгодно отпустить к нам вашего человека на предлагаемые мною условия.

– О, я всё отлично понимаю. Я видел, как вы ему подмигивали и шушукались с ним в тот день, когда я увез его с фабрики; но меня не так легко провести. У нас свободная страна сэр; этот человек мой собственный, и я делаю с ним, что хочу, вот вам и весь сказ.

Последняя надежда Джоржа исчезла; впереди ему предстояла жизнь труда и неволи, жизнь, еще более горькая вследствие разных мелких придирок и обид, на которые так изобретательны все тираны.

Один весьма гуманный юрист сказал однажды: «Самое дурное употребление, какое можно сделать из человека – это повесить его». Нет! можно сделать еще другое употребление и гораздо худшее.

Глава III
Муж и отец

Миссис Шельби уехала в гости, и Элиза стояла на веранде, уныло следя за удалявшимся экипажем; вдруг чья-то рука опустилась на её плечо. Она обернулась и веселая улыбка засветилась в глазах её.

– Джорж, это ты! Как ты меня испугал! Ну, я рада, что ты пришел! Миссис уехала на весь вечер; пойдем в мою комнатку, там нам никто не помешает.

С этими словами она повела его в маленькую комнатку, выходившую на веранду; там она обыкновенно сидела за работой и могла слышать зов своей госпожи.

– Как я рада! Что же ты не улыбнешься? посмотри на, Гарри, как он вырос! – Мальчик застенчиво глядел на отца из-под нависших кудрей и крепко держался за юбку матери.

– Видишь, какой красавчик! – сказала Элиза, раздвигая его длинные локоны и целуя его.

– Лучше бы ему не родиться на свет! – с горечью проговорил Джорж, – лучше бы и мне самому не родиться.

Удивленная и испуганная этими словами, Элиза опустилась па стул, положила голову на плечо мужа и залилась слезами.

– Перестань, Элиза, это, конечно, не хорошо, что я так огорчил тебя, бедняжка, – сказал он нежно, – это очень нехорошо, ах, лучше, если бы ты никогда не видала меня, может быть, ты была бы счастлива!

– Джорж! Джорж! Как ты можешь это говорить! Что такое случилось, какого несчастья ты ждешь? Мы были так счастливы до последнего времени!

– Да, мы были счастливы, дорогая, – сказал Джорж. Он взял ребенка к себе на колени, пристально поглядел в его красивые, черные глаза и провел рукой по его длинным локонам.

– Как он похож на тебя, Элиза! а ты самая красивая женщина, какую я когда-нибудь видал и самая лучшая из всех женщин, каких я знал. И всё-таки я был бы очень рад, если бы никогда не встречал тебя, а ты меня.

– О, Джорж, как это можно!

– Да, Элиза, везде горе, горе и горе! Моя жизнь горьче полыни. Я бедный, несчастный пропащий человек; я погибну и тебя увлеку с собой. К чему нам пытаться что-нибудь делать, что-нибудь узнать, быть чем-нибудь? К чему нам вообще жить? Я хотел бы умереть!

– Ах, перестань, милый Джорж, это, право, грешно! Я знаю, как тебе было тяжело потерять свое место на фабрике, знаю, что у тебя жестокий хозяин, но, пожалуйста, потерпи, может быть, что-нибудь…

– Терпеть! – перебил он ее. – Точно я не терпел! Разве я сказал хоть слово, когда он приехал и без всякой причины увез меня с того места, где все были добры ко мне. Я честно отдавал свой заработок до последней копейки; и все говорят, что я работал хорошо!

– Да, это ужасно, – сказала Элиза, – но всё-таки он ведь твой господин, не забывай этого!

– Мой господин! А кто поставил его господином надо мной? Я беспрестанно думаю об этом – какое право имеет он распоряжаться мной? Я такой же человек, как он; я лучше, чем он; я знаю дело больше, чем он я лучше могу вести хозяйство, я лучше его читаю, красивее пишу, и всему этому я научился сам, без его помощи, научился наперекор ему. После этого какое он имеет право обращать меня в ломовую лошадь? Отрывать меня от работы, которую я могу делать лучше его и приставлять к такой, которую может исполнить всякая лошадь? Он говорит, что решил смирить и унизить меня, и он нарочно поручает мне самую тяжелую, низкую и грязную работу!

– О, Джорж, Джорж, ты пугаешь меня. Ты еще никогда так не говорил. Я боюсь, что ты сделаешь что-нибудь ужасное. Я не удивляюсь, что ты сердишься, нисколько не удивляюсь, но будь осторожен, умоляю тебя, ради меня, ради Гарри!

– Я был осторожен и был терпелив, но ведь это идет с каждым днем хуже и хуже. У меня нет сил терпеть больше. Он пользуется каждым случаем, чтобы оскорбить, помучить меня. Я думал, что если буду хорошо работать, меня оставят в покое, и у меня будет возможность в свободное время почитать и поучиться; но чем больше я делаю, тем больше работы он наваливает на меня. Он говорит, что, хотя я молчу, но, он видит, что во мне сидит бес и он его выгонит; ну, когда-нибудь этот бес выскочит в самом деле и навряд ли ему от этого поздоровится.

– О, Господи, что же нам делать? – жалобно спросила Элиза.

– Вот что случилось вчера, – снова заговорил Джорж. – Я накладывал камни на телегу, а молодой мистер Том, стоял тут же и щелкал бичем так близко от лошади, что она пугалась. Я самым вежливым образом попросил его перестать. Он продолжал свое. Я опять попросил его, тогда он повернулся ко мне и стал хлестать меня. Я остановил его руку, тогда он закричал, завизжал и побежал жаловаться отцу, что я его прибил. Тот пришел взбешенный и закричал, что покажет мне, кто здесь господин. Он привязал меня к дереву, нарезал прутьев и дал их барчуку, сказав, чтобы он бил меня, пока не устанет. Тот так и сделал. Я это ему припомню когда-нибудь!

Брови молодого человека мрачно сдвинулись, в глазах его засверкал такой гнев, что бедная женщина задрожала.

– Кто сделал этого человека моим господином, вот что мне хотелось бы знать? – проговорил он.

– Я всегда думала, – грустно проговорила Элиза, – что я должна повиноваться моему господину и моей госпоже, иначе я не могу считаться христианкой.

– Для тебя это имеет хоть некоторый смысл; они с детства воспитывали тебя, кормили, одевали, баловали, учили, дали тебе хорошее образование, – они имеют некоторые права на тебя. Меня, наоборот, только били, колотили да ругали и в лучшем случае оставляли без внимания. Чем я ему обязан? Я сторицею заплатил ему за свое содержание. Я не хочу больше выносить всего этого, нет, не хочу, повторил Джорж, нахмурив лоб и сжимая кулаки.

Элиза дрожала и не говорила ни слова. Она никогда еще не видала своего мужа в таком настроении. Те кроткие правила нравственности, в которых она была воспитана, колебались перед этой бурной страстью.

– Помнишь маленького Карла, которого ты подарила мне? – продолжал Джорж. – Эта собачка была, можно сказать, моим единственным утешением. Ночью она спала вместе со мной, а днем всюду ходила за мной и так глядела мне в глаза, точно понимала, как мне тяжело. На днях я вздумал покормить ее объедками, которые нашел около кухонных дверей; в эту минуту вышел хозяин и стал говорить, что я кормлю собаку на его счет, что он не может позволить всякому негру держать собак, и в конце концов вслед мне навязать ему камень на шею и бросить его в пруд.

– Ой, Джорж, ты этого не сделал!

– Нет, конечно! Он сам это сделал. Господин и Том бросали в несчастную собаку каменья, пока она не потонула. Бедняжка! Она так грустно глядела на меня, точно хотела спросить, отчего я не спасаю ее. Меня высекли за то, что я не согласился ее топить… Ну, всё равно! Хозяин скоро увидит, что я не из тех, кого можно смирить плетью. Придет и мой черед потешиться над ним!

– Что ты хочешь сделать? О, Джорж, не делай ничего дурного! Если ты только веришь в Бога и постараешься поступать хорошо, Он освободит тебя.

– Я не такой хороший христианин, как ты, Элиза; у меня в сердце злоба. Я не могу верить в Бога! Зачем Он допускает такие вещи?

– О, Джорж, мы должны верить! Миссис говорит, что какие бы несчастья с нами ни случались, мы всё-таки должны верить, что Бог всё делает к лучшему.

– Хорошо так рассуждать людям, которые сидят на диванах и катаются в каретах; пусть бы они побывали на моем месте, небось, не так бы заговорили. Я рад быть добрым, но у меня горит сердце, я не могу укротить его. И ты не могла бы, если бы была на моем месте, ты и теперь возмутишься, когда я тебе всё расскажу. Ты еще не знаешь главного.

– Что же еще?

– А вот что: на днях хозяин сказал, что жалеет, зачем позволил мне жениться на женщине из чужого имения; что он ненавидит мистера Шельби и весь его род, потому что они гордецы и задирают перед ним нос, и я от тебя научился важничать; и еще он сказал, что не будет больше пускать меня сюда, и что я должен взять себе жену из его невольниц и поселиться на его земле. Сначала он говорил всё это так только, под сердитую руку, чтобы постращать меня; а вчера прямо велел мне взять в жены Мину и поселиться с ней в одной хижине, иначе он продаст меня на юг.

– Как же так? ведь ты женат на мне, нас венчал священник совершенно так, как венчают белых? – простодушно сказала Элиза.

– Разве ты не знаешь, что раб не может быть женат? По здешним законам это не полагается: я не могу удержать тебя, как свою жену, если хозяин вздумает разлучить нас. Вот отчего я говорил, что лучше бы нам с тобой никогда не встречаться, лучше бы мне никогда не родиться; это было бы лучше для нас обоих, и для этого бедного ребенка лучше было бы не родиться на свет! Всё это может случиться и с ним.

– О, наш хозяин такой добрый!

– Да, но как знать? Он может умереть, и тогда нашего Гарри продадут Бог знает кому! Какая радость в том, что он красив, умен и понятлив? Поверь мне, Элиза, каждое хорошее качество, каждое проявление даровитости в твоем ребенке мечем пронзит твою душу: всё это настолько увеличивает его цену, что тебе не удержать его при себе.

Слова мужа тяжело отозвались в сердце Элизы. Ей вдруг представился сегодняшний торговец, она побледнела и с трудом перевела дыхание, точно будто ей нанесли смертельный; удар. Она тревожно заглянула на веранду, куда ушел её мальчик, наскучив серьезным разговором, и где он теперь преважно разъезжал на палке мистера Шельби.

Она хотела рассказать мужу свои опасен но удержалась.

– Нет, нет, у него довольно и своего горя, – подумала она. – Нет я не буду говорить, да ведь это же и неправда! Госпожа никогда не обманывает нас.

– Ну, Элиза, дорогая моя, – печальным голосом сказал её муж. – Подержись, не унывай и… попрощаемся; я ухожу.

– Уходишь, Джорж? куда ты уходишь?

– В Канаду, – сказал он, стараясь сохранить бодрость, – когда я там устроюсь, я постараюсь купить тебя – это единственная надежда, остающаяся нам. У тебя добрый господин, он не откажется продать тебя. Я постараюсь, Бог даст, купить и тебя, и нашего мальчика.

– О, как это ужасно! Тебя поймают!

– Нет, не поймают, Элиза, я скорей умру, чем дамся им в руки. Я или буду свободен, или умру.

– Неужели ты сам себя убьешь?

– Нет, этого мне не придется делать, они сами убьют меня; но во всяком случае живым они меня не продадут на юг.

– О Джорж, умоляю тебя, будь осторожен. Не делай ничего дурного; не накладывай на себя рук и не убивай никого другого. У тебя слишком много искушений, слишком много, но ты удержись! Тебе, конечно, надо уйти, но уходи осторожно, осмотрительно; молись Богу, чтобы он помог тебе.

– Хорошо, Элиза, теперь послушай, какой у меня план. Хозяин выдумал послать меня с запиской к мистеру Симмесу, который живет за милю отсюда. Идти туда надо было мимо вас, и он, конечно, был уверен, что я уйду сюда и всё расскажу. Он рад случаю сделать неприятность «Шельбинскому отродью», как он их называет. Я вернусь домой покорным, понимаешь, как будто всё между нами кончено. Я уже сделал некоторые приготовления и нашел людей, которые помогут мне; через какую-нибудь неделю я исчезну. Молись за меня, Элиза. Может быть, Господь Бог услышит тебя.

– Ах, Джорж, ты и сам молись! Надейся на Бога, и тогда ты не сделаешь ничего дурного!

– Ну, хорошо, теперь прощай! – сказал Джорж, сжимая руки Элизы и смотря ей прямо в глаза. Они стояли молча, потом обменялись несколькими прощальными словами, потом раздались рыданья – так прощаются те, чья надежда на свиданье не крепче паутины, – и муж с женой расстались.

Глава IV
Вечер в хижине дяди Тома

Хижиной дяди Тома было небольшое бревенчатое строение, близко прилегавшее к «дому», как негры обыкновенно называют жилище своего господина. Перед ней был хорошенький садик, в котором всякое лето, благодаря заботливому уходу, зрела клубника, малина, разные фрукты и овощи. Передняя стена её сплошь заросла крупною красною бегонией и махровою розой, сквозь которые еле виднелись неотесанные бревна. Здесь же, в укромном уголке, пышно разрастались разные однолетние цветы: ноготки, петунья, гвоздики, составлявшие гордость и утешение тетушки Хлои.

Войдем в хижину. В «доме» уже отужинали, и тетушка Хлоя, наблюдавшая за приготовлением кушанья для господ в качестве главного повара, предоставила низшим чинам кухонного ведомства мытье посуды и уборку кухни, а сама удалялась в собственные уютные владения, чтобы приготовить ужин «своему старику». Теперь она стоит у печки, наблюдая с тревожным вниманием за чем-то, шипящим на сковороде и в то же время беспрестанно озабоченно приподнимает крышку кастрюли, из которой по комнате распространяется запах, предвещающий нечто вкусное. Её круглое, черное, веселое лицо до того лоснится, что, кажется, будто оно вымазано яичным желтком, как те сухари, которые она печет к чаю. Из-под туго накрахмаленного клетчатого тюрбана, толстое лицо её сияет довольством с примесью некоторого сознания собственного достоинства, как и подобает первой поварихе в окружности, какою все единогласно признают тетушку Хлою.

И действительно, она была поварихой до мозга костей и до глубины души. Все цыплята, индюки и утки на птичьем дворе становились серьезными при её приближении, и, очевидно, начинали подумывать о своем смертном часе; сама она, казалось, ни о чём не думала, кроме соусов, начинок и жарких, так что естественно могла внушить ужас всякой сознательной живности. Её торты и множество других печений всевозможных наименований составляли непостижимую тайну для менее опытных соперниц её; нередко она сама с законною гордостью и веселым хохотом рассказывала о бесплодных усилиях той или другой кухарки подняться на одинаковую с нею высоту.

Приезд гостей в «дом», устройство парадных обедов и ужинов возбуждали всю её энергию. Ей необыкновенно приятно было видеть груду дорожных чемоданов на веранде, так как это предвещало ей новые труды и новое торжество.

Итак, в эту минуту тетушка Хлоя наблюдает за сковородой и мы предоставим ей заниматься этим делом, а сами докончим осмотр хижины.

В одном углу её стоит кровать, опрятно прикрытая белоснежным покрывалом; перед ней разостлан довольно большой кусок ковра. Этот ковер ясно показывал, что тетушка Хлоя стоит на довольно высокой ступени общественной лестницы; и он сам, и постель, перед которой он лежит, и весь этот угол были предметами особого уважены домашних и, насколько было возможно, оберегались от нападений мелкого люда. В сущности, этот угол считался гостиною обитателей хижины. В другом углу стояла кровать гораздо более скромного вида, очевидно, предназначавшаяся для употребления. Стена над печкой была украшена несколькими яркими картинками из Св. Писания и портретом генерала Вашингтона, нарисованным и раскрашенным так, что герой, увидав его, наверно, не признал бы его за свое изображение.

На простой деревянной скамье в углу комнаты двое курчавых мальчиков с блестящими черными глазами и толстыми лоснящимися щеками наблюдали за первыми опытами в ходьбе маленькой девочки, которая, как это обыкновенно бывает в подобных случаях, становилась на ноги, несколько секунд покачивалась из стороны в сторону, и затем падала на пол, что каждый раз вызывало крики одобрения со стороны зрителей, считавших такой способ передвижения необыкновенно остроумным.

Перед печкой стоял стол, ножки которого немного страдали от ревматизма; он был покрыт скатертью, на которой красовались чашки и блюдечки с самыми удивительными рисунками, и другие принадлежности предстоявшего угощения. За этим столом сидел дядя Том, лучший работник мистера Шельби. Так как он является героем нашей истории, то мы должны дать более подробное описание его наружности. Это был высокий широкоплечий, мускулистый! человек безукоризненно черного цвета. Чисто африканские черты лица его выражали вдумчивость, соединенную с приветливостью и добротой. Во всей его фигуре заметно было чувство самоуважения и достоинства, и в то же время доверчивое, скромное простодушие.

Всё его внимание в эту минуту сосредоточивалось на лежавшей перед ним грифельной доске, на которой он медленно и старательно выводил буквы под надзором молодого мастера Джоржа, стройного красивого мальчика лет тринадцати, с полным достоинством исполнявшего роль преподавателя.

– Не так, не так, дядя Том! – воскликнул он, когда дядя Том старательно вывел хвостик «d» не в надлежащую сторону; – так у тебя вышло «q», понимаешь?

– Ишь ты! Да неужели? – удивился дядя Том, с восторгом и почтением глядя как его молодой господин быстро и красиво выводил целый ряд «q» и «d» в назидание ему. Он взял грифель своими толстыми, неуклюжими пальцами и снова терпеливо принялся за работу.

– Как белым всё легко дается! – воскликнула тетушка Хлоя, переставая на минуту мазать сковороду куском сала, надетым на вилку, и с гордостью глядя на мастера Джоржа.

– Ведь, как он славно и пишет, и читает. Да еще приходит к нам каждый вечер и читает нам свои уроки, это ужасно интересно!

– Однако, тетушка Хлоя, я страсть как голоден, – сказал Джорж. – Кажется, твой торт уже готов?

– Почти что готов, мистер Джорж, – отвечала тетушка Хлоя, приподнимая крышку и заглядывая в кастрюлю. – Отлично подрумянился, самого настоящего коричневого цвета. Да, уж этому меня нечего учить! Как-то на днях миссис велела Салли сделать торт, чтобы, говорит, она подучилась. А я говорю: «Подите вы, миссис, с вашим ученьем. У меня сердце переворачивается, когда я вижу, как напрасно портят добро. Торт свалился на бок, формы никакой, просто точно мой башмак, подите вы, говорю!»

С этим последним восклицанием, выразившим её презрение к неопытности Салли, тетушка Хлоя сняла крышку с кастрюли и показала присутствовавшим так мастерски испеченный торт, что ни один городской кондитер не постыдится бы признать его своим. Так как, очевидно, он был главным блюдом, то тетушка Хлоя принялось серьезно хлопотать об ужине.

– Слушайте, Мося, Петя! не суйтесь под ноги, черномазые. Отойди, Полли, моя радость; мама ужо даст своей детке что-то очень вкусное. Ну, мистер Джорж, уберите-ка книги да садитесь подле моего старика, я сейчас выну сосиску, а лепешки будут готовы в одну минуту.

– Меня оставляли ужинать в доме, – сказал Джорж, – но я знаю, где лучше, тетушка Хлоя.

– Разумеется, знаешь, моя радость, как тебе не знать, – сказала тетушка Хлоя, наваливая ему на тарелку целую кучу горячих лепешек. – Ты знаешь, что старая тетушка всегда прибережет для тебя лучший кусочек! Ты у меня умник!

С этими словами тетушка Хлоя подтолкнула Джоржа пальцем, воображая, что это будет смешно, и затем быстро вернулась к своей сковороде.

– Ну, теперь примемся за торт, – сказал мастер Джорж, заметив, что на сковороде больше не шипит, и занес большой нож над этим произведением поварского искусства.

– Господи помилуй, мастер Джорж! – вскричала встревоженная тетушка Хлоя, хватая его за руку. – Неужели вы ходите резать его этим огромным, тяжелым ножом! Ведь вы его сомнете, он весь осядет! Вот вам тонкий, старый ножик, я его нарочно наточила. Вот, видите, он идет легко, как перышко! Ну, кушайте себе, лучше нигде не найдете!

– Том Линкольн уверяет, – проговорил Джорж с полным ртом, – что их Джинни готовит лучше тебя!

– Подите вы со своими Линкольнами! – презрительно ответила тетушка Хлоя, – они и сами-то немногого стоят, конечно, если сравнить с нашими господами. А так-то говоря, они люди почтенные, только живут по простоте, ни о каких парадных приемах и понятия не имеют. Возьмите хоть массу Линкольна, поставьте-ка его рядом с массой Шельби. Господи Боже! А миссис Линко? Разве она может войти в комнату такой павой, как наша барыня? Нет, уж не говорите мне ничего об ваших Линкольнах! – И тетушка Хлоя покачала головой с видом человека, хорошо знающего свет.

– А ведь ты же сама говорила, – заметил Джорж, – что Джинни очень хорошая кухарка?

– Говорила, – отвечала тетушка Хлоя – и теперь скажу. Обыкновенные, простые кушанья Джинни готовит хорошо, хлеб испечь умеет, её другие печенья не первый сорт, а всё-таки есть можно. Ну, а уж насчет тонких блюд – не взыщите! Она вам, коли хотите, и паштет состряпает, только надо знать, какой! Ей в жизни не сделать такого слоеного теста, чтобы оно таяло во рту и, как пуховик, поднималось кверху. Я ведь была там, когда мисс Мери выходила замуж, и Джинни доказывала мне свадебный пирог. Мы ведь с Джинни друзья, вы знаете? Я ничего не сказала ей, мастер Джорж, но, право же, я целую неделю не могла бы заснуть, если бы мне случилось испечь такой пирог, он просто таки никуда не годился!

– А Джинни наверно находила, что он очень хорош, – сказал Джорж.

– Понятно, находила! Она же хвасталась им, как дурочка! В том, видите ли, и штука, что Джинни не понимает, что хорошо, что нет. Ну, да ведь у них и вся семья не то, чтобы важная. Так ей и научиться не у кого, она не виновата. Ах, мастер Джорж, вы и в половину не сознаете, какое это для вас счастье, что вы из такой семьи и так воспитаны! – Тетушка Хлоя вздохнула и с умилением подняла глаза к небу.

– Право, тетушка Хлоя, я отлично понимаю, какое счастье есть твои пироги и пудинги, – сказал Джорж. – Спроси Тома Линкольна, как я его дразню, этим всякий раз, как мы встречаемся.

Тетушка Хлоя откинулась на спинку стула и разразилась громким хохотом при этой шутке своего молодого господина. Она смеялась до того, что слезы потекли по её черным лоснившимся щекам, а в промежутках между взрывами хохота она наделяла Джоржа шутливыми толчками в бок и похлопываньями, уверяя его, что он прямо таки уморит ее, и уморит в самом скором времени: после каждого из таких убийственных предсказаний с ней делался сильнейший припадок хохота, так что, в конце концов, Джорж стал считать себя страшно остроумным человеком, и решил на будущее время быть осмотрительнее в своих шутках.

– Так вы рассказывали Тому? Ох, Господи, о чём нынче молодежь говорит! И вы дразнили Тома? О, Господи! Масса Джорж, да вы даже пень и то рассмешите.

– Да, – рассказывал Джорж, – я ему говорил: «Надо бы тебе, Том, когда-нибудь попробовать пирога тетушки Хлои, тогда бы ты узнал, какие бывают настоящие паштеты».

– А, ведь, и вправду, надо бы, – сказала тетушка Хлоя, добродушное сердце которой преисполнилось жалостью к обиженному судьбой Тому. – Надо бы вам как-нибудь пригласить его к себе пообедать, мастер Джорж. Это будет очень мило с вашей стороны. Знаете, масса Джорж, не надо никогда ни перед кем гордиться своими преимуществами, всё ведь это нам дано от Бога, этого не следует забывать, закончила тетушка Хлоя наставительным тоном.

– Хорошо, я непременно приглашу Тома как-нибудь на будущей неделе, а ты уж постарайся, тетушка Хлоя, угостить его на славу, чтобы он две недели после этого ничего не ел.

– Хорошо, хорошо! с восторгом согласилась тетушка Хлоя. – Господи! Каких обедов мы не задавали. Помните, какой я состряпала паштет с цыплятами, когда у нас обедал генерал Нокс? Мы с барыней тогда чуть не поссорились из-за этого обеда. Что-то находит иногда на господ, я уж и не понимаю. А только когда у человека всего больше работы да заботы, они тут-то и вздумают соваться да мешаться. Так и наша барыня: стала приставать ко мне: сделай так, да сделай этак, ну, я под конец прямо таки обозлилась, да и говорю: «Барыня, говорю, посмотрите вы на свои красивые белые ручки, на свои тонкие пальчики, унизанные блестящими кольцами, ведь они словно белые лилии с кошельками и посмотрите вы на мои большие черные, грубые руки. Неужели вам не думается, что Господь Бог сотворил меня, чтобы печь пироги, и вал, чтобы сидеть в гостиной». Да, вот до чего я обозлилась, масса Джорж.

– А что же сказала мама? – спросил Джорж.

– Что она сказала? Она взглянула на меня своими красивыми глазами, будто улыбнулась, да и говорит: «Что же, тетушка Хлоя; это, пожалуй, и правда!» и пошла себе в гостиную. Другая поколотила бы меня за такую дерзость, но ничего не поделаешь, я не могу стряпать, когда у меня в кухне толкутся барыни.

– Ты тогда отлично приготовила обед, я помню, все хвалили, – сказал Джорж.

– Правда… ведь хорошо? Я стояла за дверью столовой и видела, как генерал три раза протягивал тарелку, чтобы ему положили еще кусочек этого самого паштета. Я слышала, как он сказал: «У вас удивительно хороший повар, мистер Шельби», я чуть не лопнула от гордости.

– А генерал знает толк в кушаньях, – продолжала тетушка Хлоя, выпрямляясь с достоинством, – он очень красивый мужчина, этот генерал! Я роду он хорошего, из самых знатных фамилий Старой Виргинии! Он не хуже меня понимает, что к чему идет, этот генерал. Видите ли, масса Джорж, в каждом пироге есть своя загвоздка, но не всякий знает, в чём она. А генерал знает! Я это сразу заметила по его разговору. Он знает, что такое настоящий паштет.

В эту минуту масса Джорж дошел до того предела, пресыщения, до какого может (при исключительных обстоятельствах) дойти даже мальчик; он не мог проглотить больше ни куска, и потому обратил внимание на груду курчавых голов и блестящих глаз, которые с противоположного угла комнаты жадно следили за всеми движениями ужинавших.

– Вот вам, Мося, Петя, ловите! – сказал он, отламывая большие куски торта и бросая их детям, – Небось, и вам хочется? Тетушка Хлоя, спеки им лепешек.

Джорж и Том спокойно уселись около камина, а тетушка Хлоя, поджарив порядочную грудку лепешек, взяла на колени свою маленькую девочку и начала по очереди набивать то её рот, то свой собственный не забывая при этом Мосю и Петю, которые предпочитали есть валясь на полу под столом щекоча друг друга и по временам дергая сестренку за ногу.

– Да, перестаньте же вы! – покрикивала на них мать, раздавая наугад пинки под стол, когда возня становилась слишком шумной. – Неужели вы не можете вести себя прилично, когда у нас в гостях белые? Перестаньте, говорю вам! Вы дождетесь того, что мне придется перешить вам пуговицы пониже, когда масса Джорж уйдет.

Трудно сказать, что означала эта странная угроза; но очевидно, её зловещая неопределенность произвела очень мало впечатления на юных преступников.

– Ну, что там! – сказал дядя Том, – они до того расшалились, что не могут перестать.

При этих словах мальчики выползли из-под стола с руками и лицами обмазанными патокой и принялись усердно целовать малютку.

– Убирайтесь вы! – закричала мать, отталкивая их головенки. – Этак вы склеитесь друг с другом, что потом и не отдерешь. Идите к колодцу, вымойтесь! – Последнее приказание сопровождалось шлепком, который прозвучал очень громко, но, кажется, только увеличил веселость шалунов, с громким хохотом выбежавших из комнаты.

– Видали ли вы более несносных ребятишек? – добродушно замесила тетушка Хлоя. Она достала старое полотенце, сохранявшееся специально для таких случаев, помочила кончик его водой из чайника и принялась стирать патоку с лица и рук малютки: натерев девочку до того, что та заблестела, она посадила ее к Тому на колени, а сама стала прибирать со стола. Малютка дергала Тома за нос, теребила за лицо, запускала свои толстенькие ручки в его курчавые волосы и эта последняя штука, по-видимому, доставляла ей величайшее наслаждение.

– Славная девчурка! – сказал Том, держа ее вытянутыми вперед руками. Потом он встал, посадил ее на свое широкое плечо и начал плясать и скакать с ней; мастер Джорж гонялся за ними, махая своим носовым платком, а Мося и Петя, успевшие вернуться, рычали по-медвежьи, пока тетушка Хлоя не объявила, что от их шума у нее «голова лопается». Но так как по её собственным словам эта ужасная операция производилась в хижине ежедневно, то её заявление не омрачило общей веселости, и крики, беготня, вой и хохот продолжались до тех пор, пока все не выбились ив сил.

– Ну, слава Богу, наконец-то, вы угомонились, – сказала тетушка Хлоя, вытаскивая большой ящик выдвижной кровати, – а теперь, Мося и Петя, укладывайтесь спать, у нас будет митинг.

– Ах, нет, мама, мы не хотим спать. Мы хотим быть на митинге, митинги очень занятные, мы их ужасно любим.

– Ну, тетушка Хлоя, вдвинем ящик, пусть они посидят, – сказал масса Джорж решительным тоном, подталкивая тяжелый ящик.

Тетушка Хлоя сама была рада, что можно, не нарушая приличия, убрать ящик. – Ну что же, – говорила она, задвигая кровать, – пусть себе, может, им это и на пользу будет.

После этого все стали совещаться о разных приготовлениях и приспособлениях для митинга.

– Вот только откуда достать стульев, решительно не знаю, – сказала тетушка Хлоя. Но, так как митинги с незапамятных времен происходили каждую неделю в хижине Тома с тем же количеством стульев, то можно было надеяться, что дело уладится и на этот раз.

– Старый дядя Петер так пел на прошлой неделе, что у старого стула выломались обе ножки, – заметил Мося.

– Ну, уж молчи! Наверно, вы сами сломали их, это ваши штуки, – сказала тетушка Хлоя.

– Ничего, он простоит, надо только приткнуть его к стене, – заметил Мося.

– Только дядю Петера не сажайте на него, а то он всегда ездит на стуле, когда поет. Он в тот раз проехал через всю комнату, – сказал Петя.

– Что ты! его-то и надо посадить, – вскричал Мося. – Он затянет: «Придите, праведные и грешные, послушайте меня» и вдруг – бац! – Мальчик удивительно хорошо передразнил гнусавое пение старика и для изображения ожидаемой катастрофы грохнулся на пол.

– Будет вам! Ведите себя приличнее! Не стыдно ли? – усовещивала тетушка Хлоя.

Но масса Джорж присоединился к смеху шалунов и объявил, что Мося настоящий «паяц». После этого материнское увещание не произвело никакого действия.

– Ну, теперь, старик, – сказала тетушка Хлоя, – кати сюда бочонки.

– Мамины бочонки всё равно, что у той вдовы, про которую масса Джорж читал нам в хорошей книге, их всегда хватает, – заметил Мося шёпотом Пете.

– А помнишь, как на прошлой неделе один лопнул, и они все попадали во время пения, – сказал Петя.

Во время этой беседы мальчиков в комнату вкатили два пустых бочонка, подперли их с обеих сторон, чтобы они не двигались и сверху наложили доски; затем перевернули вверх дном несколько ведер и кадок, расставили хромые стулья, и приготовления были окончены.

– Масса Джорж так хорошо читает, – сказала тетушка Хлоя, – я надеюсь, он останется и почитает нам, это будет так интересно.

Джорж охотно согласился. Ему, как всякому мальчику, приятно было играть видную роль.

Комната вскоре наполнилась многочисленной: толпой; тут был и седой восьмидесятилетний старик и 15-летние ростки. Началось с невинной болтовни на разные темы, в роде вопроса о том, откуда у старой Салли взялся новый красный головной платок и о том, что миссис обещала подарить Лиззи свое платье кисейное с мушками, когда ей сошьют новое барежевое, и о том, что масса Шельби хочет купить нового гнедого жеребенка, который будет украшением конюшни. Некоторые члены собрания принадлежали соседним помещикам и пришли сюда с разрешения своих господ; они рассказывали, что говорилось у них в «доме» и в поселке. Обмен сплетней и новостей шел своим чередом совершенно в таком же роде, как в гостиных знатных господ.

Через несколько минут началось пение к очевидному удовольствию всех присутствовавших. Даже неприятная манера пения в нос и та не могла испортить впечатления, производимого прекрасными от природы голосами и напевами, то страстными, то нежными. Пели или общеизвестные церковные гимны или песни более дикого и неопределенного характера, занесенные с миссионерских митингов.

Хор дружно и с большим чувством пропел одну из таких песен, в которой верные утверждали:

 
Умереть на поле битвы,
Умереть на поле битвы —
Блаженство для моей души.
 

В другой любимой песне часто повторялись слова:

 
О, я иду к блаженству, неужели ты не пойдешь со мной?
Разве ты не видишь, как ангелы кивают, мне и манят меня?
Разве ты не видишь золотого города и вечного света?
 

Пелись и другие гимны, в которых беспрестанно упоминались «берега Иордана», «поля Ханаана» и Новый Иерусалим; негры, одаренные от природы впечатлительностью и пылким воображением очень любят гимны с яркими, картинными описаниями. Во время пения одни смеялись, другие плакали, хлопали в ладоши или радостно пожимали друг другу руки, как будто они действительно благополучно достигли противоположного берега реки.

Пение перемежалось поучениями, основанными на личном опыте. Одна старая седая женщина, давно уже неспособная к труду, но пользовавшаяся всеобщем уважением как живая летопись прошлого, встала и, опираясь на палку, проговорила:

– Ну, вот, детки, я очень рада, что вижу и слышу всех вас еще раз, так как я не знаю, когда пойду в страну блаженных; но я уж приготовилась в путь, детки. Я связала свой узелок, надела чепчик и жду только повозки, которая повезет меня домой. Иногда по ночам мне представляется, что я слышу шум её колес, и я всё время прислушиваюсь. Готовьтесь и вы также, детки, истинно говорю вам, – она сильно стукнула палкой о пол, – вечное блаженство великая вещь! Это очень великая вещь, детки, а вы нисколько о нем и не думаете, это удивительно.

И старуха села, заливаясь слезами, и совсем обессилев, между тем как всё собрание затянуло:

 
О Ханаан, светлый Ханаан,
Я иду в страну Ханаан.
 

По общей просьбе масса Джорж прочел последние главы Апокалипсиса, при чём его часто прерывали восклицания в таком роде: «Экие страсти!» – Слушайте-ка, слушайте! – Подумать только! – И неужели же всё это так сбудется!

Джорж был мальчик развитой и воспитанный матерью в религиозном духе. Замечая, что все внимательно слушают его, он по временам вставлял от себя некоторые разъяснения, с важным и серьезным видом, который возбуждал удивление молодых и приводил в умиление стариков; присутствовавшие единогласно решили, что ни один священник не мог бы объяснить лучше его, и что это «просто поразительно».

Во всём, что касалось религии, дядя Том был для всех соседей чем-то в роде патриарха. В нём от природы преобладала нравственная сторона, кроме того он был развитее и умнее своих товарищей, и они относились к нему с почтением, смотрели на него отчасти как на священника. Его поучения, просто. искренне сказанные от всего сердца, могли бы произвести впечатление и на более образованных людей. Но особенно хороши были его молитвы. С трогательною простотою, с детскою верою произносил он свои обращения к Богу, вставляя в них слова из Св. Писания, которые так глубоко запали в его душу, что как бы сделались частью и его самого и бессознательно слетали у него с языка. Один благочестивый отарой негр говорил про него: «Его молитва идет прямо вверх». Молитва Тома возбуждала такое религиозное настроение в слушателях, что часто ее почти заглушали ответные возгласы, раздававшиеся со всех сторон.

Пока всё это происходило в хижине раба, совсем другого рода сцена разыгрывалась в комнате господина.

Негроторговец и мистер Шельби по-прежнему сидели в столовой за столом, на котором были разложены бумаги и разные письменные принадлежности.

Мистер Шельби пересчитал связку денежных документов и затем передал ее торговцу, который тоже пересчитал ее.

– Хорошо, – сказал торговец, – а теперь потрудитесь подписать вот это.

Мистер Шельби поспешно подвинул к себе документы о продаже и подписал их, как человек, который спешит покончить неприятное дело, и тотчас же оттолкнул их прочь вместе с деньгами. Гэлей вытащил из старого потертого бумажника какой-то документ, бегло просмотрел его и передал мистеру Шельби, который схватил его с дурно скрываемым нетерпением.

– Ну, вот дельце и покончено! – сказал торговец, поднимаясь с места.

– Да, покончено! – задумчиво проговорил мистер Шельби, и повторил с глубоким вздохом: – Покончено!

– Вы как будто не совсем довольны? – заметил торговец.

– Гэлей, – сказал мистер Шельби, – надеюсь, вы не забудете, что дали мне честное слово не продавать Тома в неизвестные вам руки.

– А ведь вы же сами продали его, сэр?

– Меня заставила нужда, вы сами знаете, – отвечал Шельби свысока.

– Ну, что ж, может быть, и меня нужда заставит. Впрочем, я, во всяком случае, постараюсь, чтобы Том попал в хорошие руки. А насчет того, чтобы я с ним дурно обращался, вам нечего беспокоиться. Если я за что благодарю Бога, так именно за то, что я не жестокий человек.

После того как давеча негроторговец изложил ему свои гуманные принципы, мистер Шельби не мог особенно успокоиться его уверениями, но делать было нечего, приходилось хоть чем-нибудь утешиться. Он молча распрощался с негроторговцем и остался один докуривать свою сигару.

Глава V
Что чувствует живая собственность при переходе к другому владельцу

Мистер и миссис Шельби удалились на ночь в свою спальню. Он сидел, растянувшись в большом кресле, и просматривал письма, которые пришли с вечерней почтой; она стояла перед зеркалом и расчесывала локоны и завитки сложной прически, которую ей устроила Элиза; заметив бедность и неестественный блеск в глазах горничной, она решила обойтись без её услуг в этот вечер и велела ей лечь в постель. Возня с волосами напоминала ей утренний разговор с Элизой, и, обращаясь к мужу, она небрежно спросила его:

– Кстати, Артур, кто был неприятный человек, которого ты затащил сегодня к нам обедать?

– Его фамилия Гэлей, – сказал Шельби, беспокойно поворачиваясь в кресле и не отрывая глаз от письма.

– Гэлей? Кто же он такой? Зачем он приезжал?

– У меня были с ним кое-какие дела, когда я ездил в последний раз в Натчез.

– И на этом основании он считает себя нашим знакомым и является к нам обедать?

– Нет, я сам его пригласил, мне надо было покончить с ним кое-какие счеты.

– Он негроторговец? – спросила миссис Шельби, заметив, что муж как будто смущен.

– Почему это тебе показалось, моя дорогая?

– Ни почему, но сегодня днем Элиза пришла ко мне встревоженная, со слезами, и уверяла, будто ты ведешь переговоры с негроторговцем, и он предлагает тебе купить её мальчика, – чудачка, право!

– Гм! Она слышала? – проговорил мистер Шельби, возвращаясь к своим бумагам. Несколько секунд он был, по-видимому, совершенно поглощен ими, хотя не замечал, что держит письмо вверх ногами.

– Всё равно, она узнает, – говорил он сам себе, – лучше уж теперь, чем после.

– Я сказала Элизе, – проговорила миссис Шельби, продолжая расчесывать волосы, – что она просто глупа со своими страхами, что ты не ведешь никаких дел с негроторговцами. Я ведь очень хорошо знаю, что ты никогда не станешь продавать наших людей особенно такого рода господину.

– Да, Эмилия, – сказал её муж, – я всегда это чувствовал и говорил. Но дела мои теперь так запутались, что мне без этого не обойтись. Придется продать кого-нибудь из невольников.

– Этому человеку? Не может быть! Мистер Шельби, вы шутите!

– К сожалению, нет, – отвечал мистер Шельби. – Я согласился продать Тома.

– Как! нашего Тома? нашего доброго, преданного Тома, который верой и правдой служил тебе с самого детства! О, мистер Шельби! А ведь вы обещали мне отпустить его на волю, мы с вами сто раз говорили с ним об этом. После этого я всему могу поверить! Даже тому, что вы продали маленького Гарри, единственного ребенка Элизы! – сказала миссис Шельби, и в голосе её слышалось негодование, смешанное с грустью.

– Ну, уж если ты хочешь знать, так и это верно. Я согласился продать обоих их, и Тома, и Гарри; и я не знаю, почему ты меня считаешь каким-то чудовищем, когда я сделал то, что все делают каждый день.

– Но почему же ты выбрал именно этих? – спросила миссис Шельби. – Если тебе необходимо кого-нибудь продать зачем же. продавать их, а не кого-нибудь другого?

– Потому что за них дают дороже, чем за других, очень просто. Я мог бы продать Элизу, если хочешь, за нее торговец предлагал мне еще дороже, – отвечал мистер Шельби.

– Негодяй! – горячо вскричала миссис Шельби.

– Я не стал и слушать его, я знал, что это огорчит тебя, будь же снисходительнее ко мне.

– Друг мой, – сказала миссис Шельби, овладев собой, прости меня, я погорячилась. Я была поражена, я никак не ожидала этого; но позволь мне сказать несколько слов в защиту этих несчастных. Том благородный, преданный человек, хотя он и черный. Я уверена, Шельби, что в случае надобности он отдал бы жизнь за тебя.

– Я сам всё это отлично знаю. Но что же мне делать? Я не могу иначе выпутаться.

– Отчего же лучше не пожертвовать деньгами? Я готова ради этого сократить свои расходы. О, Шельби, я старалась, как христианка, всеми силами старалась исполнить свою обязанность относительно этих бедных, простодушных, подвластных нам созданий. Я целые годы заботилась о них, учила их, наблюдала за ними, узнавала их мелкие горести и радости. Как же я буду смотреть им в глаза, если мы, ради жалкой денежной выгоды, продадим такого верного, славного, такого доверчивого слугу, как бедный Том, и сразу отнимем у него всё, что мы научили его любить и ценить? Я объясняла им, что такое семейные обязанности взаимные обязанности родителей и детей, мужей и жен; а теперь я должна откровенно сознаться, что для нас не существует ни родственных связей, ни обязанностей, ничего святой, коль скоро дело идет о деньгах? Я часто говорила с Элизой об её мальчике, я объясняла ей, что, как мать – христианка, она обязана заботиться о нём, молиться за него, и воспитать из него христианина; а теперь, что я ей скажу, если ты разлучишь его с нею, продашь его тело и душу неверующему, безнравственному человеку, только ради того, чтобы сохранить небольшую сумму денег? Я говорила ей, что одна человеческая душа стоит дороже, чем все деньги на свете; а как же она будет мне верить, когда увидит, что мы продаем её ребенка? Продаем его, быть может, на верную гибель и тела, и души!

– Мне очень жаль, Эмили, что ты так относишься к этому, очень жаль, – сказал мистер Шельби, – и я уважаю твои чувства, хотя не могу вполне разделять их; но, повторяю тебе самым решительным образом, теперь уже ничего нельзя переменить, я не могу иначе устроить своих дел. Я не хотел говорить тебе, Эмилия, но у меня нет другого исхода, как продать этих двух, или продать всё. Понимаешь? Или эти двое уйдут, или все. Моя закладная попала в руки Гэлея и, если я не расплачусь с ним теперь же, он всё заберет. Я копил, собирал по крохам, занимал, где мог, чуть не просил Христа ради, но для покрытия долга не хватало именно той суммы, какую он давал за этих двух, и мне пришлось отдать их – Гэлею понравился мальчик; он соглашался покончить дело только с этим условием, не иначе. Тебя так пугает, что я их продал, разве лучше было бы, если бы я продал всех?

Миссис Шельби стояла, как ошеломленная. Потом повернувшись к своему туалету, она закрыла лицо руками и тихо застонала.

– Проклятие Божие лежит на рабстве! Гадкое, гадкое проклятое учреждение! Проклятие для господина, проклятие и для раба! Я была безумна, когда воображала, что из такого страшного зла можно сделать что-нибудь хорошее! Это грех владеть хоть одним невольником при наших законах. Я всегда это думала, когда была девочкой, а особенно с тех пор как присоединилась к церкви, но я думала, что заботливостью, добротой ученьем я сделаю своих невольников более счастливыми, чем свободные люди. Какая я была глупая!

– Полно, жена, ты, кажется, становишься настоящей аболиционистской.

– Аболиционистской! Пусть бы они узнали о невольничестве всё, что я знаю, тогда бы они могли говорить! Им нечему учить нас. Ты знаешь, я никогда не считала, что рабство справедливо, никогда не хотела владеть рабами.

– Ну, в этом отношении ты расходишься со многими умными и благочестивыми людьми, – сказал мистер Шельби. – Помнишь, какую проповедь сказал мистер Б. в прошлое воскресенье?

– Я не хочу слушать таких проповедей! Я не хочу, чтобы мистер Б. еще раз говорил в нашей церкви. Священники не могут уничтожить зла, не могут устранить неправду, как и мы не можем, – но защищать их! – Это прямо бессмысленно. Да ты, кажется, и сам был не очень доволен этою проповедью?

– Да, сказал мистер Шельби, надо признаться, что наши священники иногда заходят дальше нас, бедных грешников. Мы светские люди, часто принуждены на многое закрывать глаза, и привыкаем к разным несправедливостям. Но нам совсем не нравится, когда женщины или священники судят о вещах так грубо и прямолинейно, когда они отстают от нас в скромности или нравственности, что правда, то правда. Ну а теперь, моя дорогая, надеюсь, ты поняла необходимость этой сделки и убедилась, что из двух зол я выбрал меньшее?

– Да, да! – торопливо ответила миссис Шельби и рассеянно вертела в руках свои золотые часы. – У меня нет никаких драгоценных вещей, – прибавила она задумчиво – но не пригодятся ли на что-нибудь эти часы? Они очень дорого стоили, когда я их купила. Если бы я могла спасти хоть Элизиного ребенка, я бы готова пожертвовать всем, что имею.

– Мне грустно, очень грустно, Эмили, что это так огорчает тебя, – сказал мистер Шельби, – но теперь ничего нельзя поделать. Дело покончено; купчие подписаны и отданы Гэлею; и ты должна радоваться, что не вышло хуже. Этот человек имел возможность разорить нас, а теперь мы от него избавились. Если бы ты его знала, как я знаю, ты поняла бы, что мы спаслись от больной беды.

– Он, значит, очень жестокий?

– Жестокий, нет, нельзя сказать, скорее твердый. Это человек, который живет только ради торговли и наживы; холодный, непреклонный ни перед чем не останавливающийся, как смерть. Он продал бы за хорошие деньги родную мать, при этом вовсе не желая ей зла.

– И этому негодяю принадлежит теперь наш добрый, верный Том и ребенок Элизы?

– Ну, полно же милая, мне это и самому тяжело, – лучше не думать об этом. Гэлей хочет поскорее покончить дела и завтра же вступить во владение людьми. Я велю оседлать себе лошадь и уеду с раннего утра. Я положительно не могу видеть Тома; да и тебе советую куда-нибудь уехать и взять с собой Элизу. Пусть ребенка увезут без неё.

– Нет, нет, – отвечала миссис Шельби, я ни в каком случае не хочу быть участницей или помощницей в этом жестоком деле. Я пойду к бедному Тому, помоги ему, господи, перенести его несчастье! Пусть они, по крайней мере, видят, что госпожа сочувствует им и горюет вместе с ними! А уж об Элизе я не могу и подумать. Господи, прости нас! Чем мы согрешили, что на нас обрушилось такое тяжелое горе!

Мистер и миссис Шельби не подозревали, что разговор их подслушан.

Рядом с их комнатой был большой чулан, дверь которого выходила в сени. Когда миссис Шельби отпустила Элизу спать, лихорадочно возбужденное воображение молодой женщины подсказало ей спрятаться в этом чулане. Она прильнула ухом к дверной щели и не пропустила ни слова из всего разговора.

Когда голоса умолкли, она встала и бесшумно вышла из чулана. Бледная, дрожащая, с застывшими чертами лица и стиснутыми губами она совсем не походила на то кроткое, робкое существо, каким была до тех пор. Она осторожно продалась по наружной галерее, остановилась на минуту около комнаты своей госпожи, подняла руки к небу с немой мольбой и затем проскользнула в свою собственную комнату. Это был хорошенький, уютный уголок в одном этаже с комнатой её госпожи, вот большое светлое окно, около которого она так часто сидела, распевая за работой; вот полочка с книгами и разными мелкими вещицами, – всё рождественские подарки, – вот шкаф и комоду где хранится её незатейливый гардероб, одним словом, здесь её дом, её собственный уголок, в котором ей в сущности, счастливо жилось до сих пор. Здесь на кровати лежал её спящий мальчик, длинные кудри его рассыпались по подушке, розовый: ротик был полуоткрыт, маленькие, толстенькие ручки разметались по одеяльцу. веселая улыбка освещала всё его личико.

– Бедный мальчик! мой бедный крошка! – сказала Элиза, тебя продали, но мать спасет тебя!

Ни одна слеза не упала на подушку спавшего. В такие минуты у сердца нет слез, оно молча истекает кровью. Она схватила кусок бумаги и быстро написала карандашом:

– Миссис! дорогая моя миссис! Не считайте меня неблагодарной, не думайте дурно обо мне, – я слышала всё, что вы с барином говорили сегодня вечером. Я хочу постараться снасти моего мальчика! Господь да благословит вас и да наградит за всю вашу доброту!

Быстро сложив и надписав это письмецо, она подошла к комоду, собрала и связала в узелок платье и белье малютки; узелок этот она крепко обвязала вокруг своей тальи. И даже в эту страшную минуту она не забыла сунуть в узелок две – три его любимых игрушечки, оставив ярко раскрашенного попугая, чтобы позабавить его, когда он проснется. Не скоро удалось разбудить заспавшегося ребенка, но, наконец, он сел и принялся играть с птичкой, пока мать его напевала шляпку и платок.

– Куда ты идешь, мама? – спросил он, когда она подошла к кровати с его маленьким пальтецом и шапочкой.

Мать нагнулась над ним и серьезно посмотрела ему прямо в глаза; ребенок сразу понял, что случилось что-то необыкновенное.

– Тише, Гарри, – сказала она, – не говори так громко, а то нас услышат. Приходил злой человек, он хочет отнять маленького Гарри от мамы и увезти его далеко, далеко, но мама не даст ему, она наденет своему мальчику пальтецо и шапочку и убежит с ним так, что злой человек не догонит их.

Говоря эти слова, она одела ребенка, взяла его на руки, шепнула ему, чтобы он сидел тихонько и, отворив дверь своей комнаты, которая вела на веранду, бесшумно выскользнула из дома.

Ночь была ясная, морозная, звездная. Мать плотно закутала ребенка своею шалью, а маленький Гарри совсем притих и в смутном страхе обвивал ручками её шею.

Старый Бруно, большой Ньюфаундленд, который спал у ворот, встал с легким ворчаньем при её приближении. Она тихонько назвала его по имени и пес, её старый любимец и товарищ её детских игр, замахал хвостом, и готовился следовать за ней, хотя, очевидно, не мог решить в своей глупой собачьей голове, что означает такая странная ночная прогулка. Его, вероятно, тревожили мысли о неосторожности и неприличии такого поступка, так как он часто останавливался, задумчиво поглядывал то на продолжавшую двигаться вперед Элизу, то на дом, но затем, точно, будто успокоив себя размышлением, снова плелся за ней. Через несколько минут они подошли к хижине дяди Тома, и Элиза слегка постучала в окно.

Митинг и пение гимнов у дяди Тома продолжались до позднего вечера; после того дядя Том спел один несколько песен и потому, хотя уже был первый час ночи, но ни он ни жена его еще не спали.

– Господи помилуй! Что случилось! – вскричала тетушка Хлоя, вскакивая с места и торопливо отдергивая занавеску. – Да ведь это Лиззи. Оденься скорей, муж. И старый Бруно с нею. Что бы это значило? Я сейчас отворю дверь.

Дверь быстро открылась и свет сальной свечи, которую Том поспешил зажечь, упал на взволнованное лицо и мрачные, Шумные глаза беглянки.

– Господь с тобой, Лиззи! На тебя страшно глядеть! Ты заболела или что-нибудь случилось?

– Я хочу бежать, дядя Том, тетушка Хлоя, хочу унести своего ребенка. Господин продал его.

– Продал его! – повторили оба, в ужасе всплеснув руками.

– Да, продал, – сказала Элиза более твердым голосом. Я сегодня вечером пробралась в чулан подле комнаты миссис и я слышала, как господин говорил ей, что он продал моего Гарри и тебя также, дядя Том, одному торговцу, что он уедет верхом завтра рано утром, а торговец возьмет вас обоих.

Пока она говорила, Том стоял с поднятыми руками и широко раскрытыми глазами; ему казалось, что всё это сон. Когда, наконец, значение её слов постепенно выяснилось для него, он не сел, а упал на свой старый стул и опустил голову до самых колен.

– Боже милосердый! Сжалься над нами! – вскричала тетушка Хлоя. – Неужели это правда! Что же он такое сделал, за что господин продал его?

– Он ничего не сделал, это не оттого. Господин и сам не хотел продавать, а миссис, – сами знаете, какая она добрая, – я слышала, что она просила и за вас, и за нас, а он сказал, что ничего нельзя сделать, что он в долгу у этого торговца, что тот держит его в своих руках, и что, если он не рассчитается с ним, ему придется продать всё имение и всех людей и уехать отсюда. Да, я слышала, как он говорил, что другого исхода нет, надо продать или этих двух, или всех, так прижимает его этот торговец. Господин говорил, что ему очень грустно, а миссис, ах, как жаль, что вы ее не слыхали! Вот уже можно сказать настоящая христианка, настоящий ангел Божий. Я дурно делаю, что ухожу от неё. Но я не могу. Она сама говорила, что человеческая душа дороже всего на свете; а ведь у моего мальчика есть душа, и если я дам увезти его, кто знает, что с нею будет. Мне кажется, я поступаю. как следует, а если и нет, прости меня, Господи, но иначе я не могу!

– Послушай, старик – сказала тетушка Хлоя, – отчего бы и тебе не уйти? Неужели ты хочешь дождаться, чтобы тебя продали на юг, где негров морят тяжелой работой и голодом? Я бы скорее умерла, чем идти туда. Иди вместе с Лиззи, ты еще успеешь, у тебя ведь есть пропускной билет, тебе можно ездить, куда угодно. Ну, пошевеливайся, я сейчас соберу твои вещи.

Том медленно поднял голову, посмотрел грустно, но спокойно и сказал:

– Нет, нет, я не уйду. Пусть Элиза бежит, – это её право. Я не подумаю удерживать ее. Было бы неестественно, если бы она осталась; но ведь ты слышала, что она говорила. Если нужно продать меня, или продать всех людей и разорить имение, ну, что же, пусть продадут меня. Я могу перенести это не хуже всякого другого, – прибавил он, и не то рыданье, не то вздох судорожно потрясли его широкую, могучую грудь. – Масса всегда находил меня на моем месте и всегда найдет. Я никогда не обманывал его, никогда не употреблял во зло своего пропускного билета, и никогда не употреблю. Лучше мне одному уйти, чем всех продавать и разорять имение. Массу нечего упрекать, Хлоя; он позаботится о тебе и о бедных…

Он обернулся к грубой выдвижной кровати, на которой торчали курчавые головенки, и голос его оборвался. Он упал на спинку стула и закрыл лицо своими большими руками. Рыданья, тяжелые, хриплые, громкие рыдания трясли его стул, и крупные слезы падали сквозь его пальцы на пол, точно такие же слезы, сэр, которые вы проливали над гробом вашего первенца, какие вы проливали, сударыня, когда слышали крик вашего умиравшего ребенка, такие же, потому что, сэр, он человек и вы также человек, и вы, сударыня, не смотря на ваше шелковое платье и ваши бриллианты, вы только женщина, и в тяжелые минуты жизни, перед лицом великого горя, вы чувствуете то же, что всякая другая женщина!

– Вот еще что, – сказала Элиза, стоя уже в дверях, – я видела мужа сегодня днем и не знала тогда, что случится. Его довели до последней крайности, и он сказал мне, что собирается бежать. Пожалуйста, постарайтесь, если возможно, сообщить ему обо мне. Скажите ему, что я ушла и почему ушла. Скажите ему, что я его люблю, и если мы никогда больше не увидимся, – она отвернулась от них на минуту и затем докончила хриплым голосом: – скажите ему, чтобы он постарался быть добрым и встретиться со мной в царствии небесном.

– Позовите Бруно, – прибавила она, – заприте за ним дверь; бедная собака! Пусть он не идет со мною.

Еще несколько последних слов и слез, несколько пожеланий, и Элиза, сжимая в объятиях удивленного и напуганного ребенка, бесшумно скрылась из виду.

Глава VI
Открытие

Взволнованные своим продолжительным разговором, мистер и миссис Шельби долго не могли уснуть в эту ночь и на следующее утро проснулись позже обыкновенного.

– Не понимаю, что это с Элизой, – сказала миссис Шельби, которая напрасно звонила несколько раз. Мистер Шельби стоял перед зеркалом и точил бритву. В эту минуту дверь открылась и вошел темнокожий мальчик с водою для бритья.

– Анди, – сказала ему госпожа – подойди к Элизиной двери, скажи, что я три раза звонила ее. Бедняжка! – прибавила она про себя со вздохом.

Анди скоро вернулся с широко раскрытыми от удивления глазами.

– Господи помилуй, миссис! У Лиззи все ящики выдвинуты и все вещи разбросаны! должно быть, она сбежала! Истина мелькнула, как молния, в уме мистера и миссис Шельби.

– Она наверно догадалась и ушла! – сказал он.

– Слава Богу, – вскричала она. – Надеюсь, что это так.

– Жена, ты говоришь глупости! Для меня будет страшно неприятно, если она в самом деле ушла. Гэлей видел, что мне очень не хотелось продавать ребенка, он подумает, что я помогал Элизе бежать. Это затрагивает мою честь! – И мистер Шельби поспешно вышел из комнаты.

С четверть часа в доме царила страшная суматоха. Люди бегали, кричали и хлопали дверьми, в разных местах собирались лица всевозможных оттенков черного цвета. Одно только существо, которое могло бы пролить сколько-нибудь света на это дело, главная повариха, тетушка Хлоя, упорно молчала. Не говоря ни слова, с мрачной тучей на своем, обыкновенно веселом, лице, она пекла сухари к завтраку, как будто не видела и не слышала всего, что происходило вокруг неё.

Очень скоро около дюжины негритят уселись, точно воронята, на перила веранда: каждый хотел первый сообщить чужому массе о его неудаче.

– Он прямо с ума сойдет, честное слово, – говорил Анди.

– Вот-то заругается! – вскричал маленький, черненький Джек.

– Да, он знатно умеет ругаться! – заявила курчавая Манди. – Я слышала, как он ругался вчера за обедом. Я всё слышала, что они говорили, я сидела в чулане, где миссис держит большие бутыли и слышала каждое слово. – И Манди, которая до сих пор думала о значении того, что слышала, не больше какого-нибудь черного котенка, теперь принимала важный вид знающей особы и забывала рассказать, что, забравшись в чулан с бутылями, сна всё время преспокойно проспала там.

Как только появился Гэлей в высоких сапогах со шпорами, его со всех сторон приветствовали сообщением неприятной вести. Ребятишки не были разочарованы в своей надежде услышать его ругательства. Он так энергично выбранился, что они пришли в полный восторг, но при этом не забывали увертываться от ударов его хлыста. С громким криком они скатились с перил веранды на лужайку, где могли безнаказанно кувыркаться и орать.

– Ну, попадись вы мне, чертенята, – проговорил Гэлей сквозь зубы.

– А вот и не попались! – вскричал с торжеством Анди, делая отчаянную гримасу вслед несчастному торговцу, когда тот уже не мог его слышать.

– Однако же, Шельби, это очень странная история, – сказал Гэлей, входя в гостиную без всякого предупреждения. – Говорят, девка-то бежала и со своим детенышем.

– Мистер Гэлей, миссис Шельби здесь, – заметил мистер Шельби.

– Прошу извинить, сударыни, – сказал Гэлей, слегка кланяясь, по всё еще сильно хмурясь. – Но я опять-таки повторяю: до меня дошли странные слухи. Правда это?

– Сэр, – сказал мистер Шельби, если вы желаете разговаривать со мной, вы должны соблюдать приличия. Анди, возьми шляпу и хлыст мистера Гэлея. Садитесь, сэр. Да, сэр, я должен с сожалением сказать, что молодая женщина, вероятно, встревоженная какими-нибудь дошедшими до неё слухами, скрылась сегодня ночью и унесла своею ребенка.

– Признаюсь, я ожидал, что со мной будут вести дело на чистоту, – проговорил Гэлей.

– Позвольте, сэр, – вскричал, мистер Шельби круто поворачиваясь к нему, – что вы хотите сказать этим замечанием? Кто бы ни затронул мою честь, у меня всегда один ответ.

Торговец струсил и, значительно сбавив тон, пробормотал, что, конечно неприятно, когда ведешь честный торг, и тебя вдруг одурачат…

– Мистер Гэлей, – сказал м. Шельби, – если бы я не понимал, что вы имеете право чувствовать неудовольствие, я не потерпел бы вашего грубого и бесцеремонного вторжения в мою гостиную. Предупреждай вас, что, хотя внешние обстоятельства и говорят против меня, я не допущу никаких подозрений и намеков, будто я принимал какое-нибудь участие в этом деле. Мало того, я считаю своею обязанностью оказать вам всякую помощь и лошадьми, и людьми и проч. для возвращения вашей собственности. Одним словом, Гэлей, – он быстро перешел от тона холодного достоинства, к своему обычному дону искреннего радушие, – самое лучшее для вас не волноваться и спокойно позавтракать; а затем мы посмотрим, что нам делать.

Миссис Шельби встала и извинилась, что не может завтракать с ними; она приказала почтенной на вид мулатке налить господам кофе и вышла из комнаты.

– Старая леди, кажется, очень не любит вашего покорного слугу, – сказал Гэлей, стараясь держать себя совершенно непринужденно.

– Я не привык, чтобы о моей жене говорили таким тоном, – сухо заметил мистер Шельби.

– Извините, пожалуйста, я просто пошутил, – сделанным смехом отвечал Гэлей.

– Шутка шутке рознь, бывают и неприятные.

– Однако он стал чертовски много позволять себе после того, как я подписал бумаги! – сказал сам себе Гэлей, – совсем важным барином стал со вчерашнего дня!

Никогда падение первого министра не вызывало такого волнения, какое вызвала весть о продаже Тома среди его товарищей. Все и всюду об этом толковали; и в доме, и в поле на все лады обсуждали возможные последствия этого события. Бегство Элизы – происшествие беспримерное среди невольников имения, – тоже немало содействовало общему возбуждению умов.

«Черный Сэм», как его обыкновенно называли, потому что он был темнее всех остальных чернокожих имения, глубокомысленно обсуждал дело со всех сторон и во всех его последствиях, с такою дальновидностью и с таким пониманием собственных интересов, что это сделало бы честь любому белому политику в Вашингтоне.

– Плох тот ветер, который никому не надует добра, это уж верно, рассуждал Сэм, поддергивая свои панталоны и ловко заменяя длинным гвоздем недостающую пуговицу, изобретательность, которая привела его в восторг.

– Да, плох тот ветер, который никому добра не надует, – повторил он. – Ну, вот теперь Том пошел на дно, значит, место очистилось, и какой-нибудь негр может подняться вверх. А отчего бы не этот негр? Это было бы не дурно. Том разъезжал верхом повсюду в чищенных сапогах, с пропускным билетом в кармане, что твой важный барин. Отчего же Сэм не может разъезжать точно также, хотел бы я знать?

– Эй, Сэм! Сэм! масса велел тебе оседлать Билли и Джерри. – прокричал Анди, прерывая его беседу.

– Ну, что там еще случилось, мальчуган?

– Эх ты! неужели же ты не знаешь, что Лиззи удрала и утащила своего мальчишку.

– Ишь ты! яйца учат курицу! Да я это знал гораздо раньше тебя. Небось, мне такие дела хорошо известны!

– Ну, всё равно! А только масса велел поскорей оседлать Билли и Джерри. Мы с тобой поедем вместе с массой Гэлеем искать ее.

– А, это отлично! пришло мое время! Когда придет нужда, зовут не другого кого, а Сэма. Значит, он и есть тот негр. Я ее поймаю, это уже верно. Масса увидит, на что способен Сэм.

– Эх, Сэм, заметил Анди, ты прежде подумай, а потом говори; ведь миссис-то совсем не хочет, чтобы Лиззи поймали. Тебе от неё достанется.

– Как! – вскричал Сэм, тараща глаза. – Почему ты это знаешь?

– Слышал собственными ушами, как она это говорила сегодня утром, когда я принес массе воду для бритья. Она послала меня посмотреть, отчего Лиззи не идет одевать ее, а когда я ей сказал, что Лиззи ушла, она вскочила и говорит: «Слава тебе, Господи!» А масса был точно помешанный, говорит: «жена, ты говоришь глупости!» Но это не беда, она его повернет на свой лад, у них это всегда так бывает, гораздо выгоднее быть на стороне госпожи, поверь моему слову!

Черный Сэм почесал свою кудластую голову, не заключавшую в себе очень глубокой мудрости но зато опадавшую способностью, которая в большом спросе среди политиков всех стран и всякого цвета кожи, способностью знать, где зимуют раки, как говорится в просторечии. Поэтому он прервал свои рассуждения и опять поддернул панталоны, что он делал всегда, когда ему приходилось раздумывать над каким-нибудь трудным вопросом.

– Да, надо правду сказать в этом мире ни о чём нельзя говорить наверно, – промолвил он наконец.

Сэм рассуждал, как философ, и сделал ударение на слове «этом», как будто он видал много различных миров и свое заключение вывел на основании опыта.

– А я-то думала, что миссис перевернет весь света, чтобы вернуть Лиззи, – прибавил он задумчиво.

– Да и перевернула бы? – отвечал Анди; – но неужели ты не понимаешь черномазая голова? Миссис не хочет, чтобы этот масса Гэлей увез Лиззиного мальчика, вот в чём штука.

– Так! – проговорил Сэм с непередаваемой интонацией, которую могут знать только слышавшие разговор негров.

– И вот что я тебе еще скажу, – заметил Анди, – поторапливайся-ка ты, иди за лошадьми, вон миссис зовет тебя, я слышу; полно тебе стоять тут да валять дурака.

После этого Сэм, действительно, начал поторапливаться, и через несколько минут торжественно подскакал к дому на одной из лошадей, держа другую в поводу, соскочил на землю, прежде чем они остановились, и с быстротой вихря подвел их к месту стоянки лошадей. Лошадь Гэлея, пугливый, молодой жеребчик, заржала, стала лягаться и сильно натягивать поводья.

– О-го-го! – сказал Сэм, – ты, кажется, пуглива? – Черное лицо его осветилось странной лукавой улыбкой. – Постой-ка, я тебя успокою!

Лошади стояли под тенью развесистого бука и вокруг по земле валялось множество мелких, острых треугольных буковых орешков. Сэм поднял один из этих орешков и подошел с ним к жеребчику. Он стал гладить и ласкать лошадь, стараясь, по-видимому, успокоить ее. Как будто желая поправить седло, оп ловко подсунул под него острый маленький орешек таким образом, что малейшее давление на седло должно было страшно раздражать нервное животное, не оставляя на коже его никаких царапин или ранок.

– Так – сказал он сам себе, одобрительно ворочая белками глаз и скаля зубы, – дело налажено!

В эту минуту миссис Шельби вышла на балкон и подозвала его. Сэм подошел, с твердым намерением подделаться к барыне, не хуже любого кандидата на вакантное место в Сен-Джемском дворце или в Вашингтоне.

– Что ты так копался, Сэм? Я посылала Анди поторопить тебя.

– Господи помилуй, миссис! – отвечал Сэм- лошадей не поймаешь в одну минуту! Они забежали чуть не на южное пастбище, Бог их знает куда!

– Сэм, сколько раз я тебе говорила, что не слезет употреблять таких выражений как: «Господи, помилуй»; «Бог знает»; это грешно.

– О, Господи, спаси мою душу! Я помню ваши слова, миссис, я больше не буду.

– Да ты ведь и опять сказал, Сэм!

– Неужели! Ах, Господи! Я не думал… я это нечаянно, миссис.

– Надо быть осмотрительнее, Сэм.

– Дайте мне только собраться с духом, миссис, и у меня всё пойдет, как по маслу. Я уж буду осмотрителен.

– Хорошо, Сэм. Ты сейчас поедешь с мистером Гэлеем, чтобы показать ему дорогу и помогать ему. Смотри хорошенько за лошадьми, Сэм! Ты знаешь. Джерри хромала на прошлой неделе, не гони ее слишком сильно.

Миссис Шельби проговорила последние слова тихим голосом, с особенным ударением.

– Уж будьте спокойны! – не Сэм, многозначительно закатывая глаза. – Богу известно! Нет, нет, я этого не сказал! – Он быстро перебил себя на полуслове с таким забавным испугом, что госпожа его невольно рассмеялась. – Хорошо миссис, я буду смотреть за лошадьми!

– Ну, слушай, Анди, – сказал Сэм возвращаясь к лошадям под буковое дерево, – я не удивлюсь, если лошадь этого господина начнет брыкаться, когда, он сядет на нее, ты ведь знаешь, с лошадьми это часто бывает; – и он весьма многозначительно толкнул Анди в бок.

– Так! – проговорил Анди, сразу поняв в чём дело.

– Да, видишь ли, Анди, миссис хочет оттянуть время, это ясно для всякого наблюдательного человека. Я думаю помочь ей немножко. Ну-ка, отвяжи наших лошадей, пусть побегают на лугу а, коли захотят, так и в лес зайдут, мне сдается, что этот масса не очень-то скоро уедет от нас.

Анди оскалил зубы.

– Видишь ли, Анди, продолжал Сэм, – если случится такая штука, что лошадь массы Гэлея начнет беситься, мы с тобой должны помочь ему, и мы поможем, уж поможем. – Сэм и Анди запрокинули головы и разразились тихим, неудержимым смехом, от восторга прищелкивая пальцами и притопывая ногами.

В эту минуту Гэлей вышел на веранду. Несколько чашек прекрасного кофе вернули ему хорошее расположение духа. Он вышел, смеясь и разговаривая с хозяином. Сэм и Анди, захватив по пальмовому листу, обыкновенно заменявшему им шляпы, подбежали к лошадям с полною готовностью помочь массе. Пальмовой лист Сэма не был ничем оплетен по краям; доли его топорщились во все стороны и торчали вверх, придавая лицу негра вольнолюбивый и воинственный вид, не хуже, чем у иного вождя с острова Фиджи; а у Анди полей совсем не было; он нахлобучил тулью себе на голову и самодовольно огляделся, как бы говоря: – Кто смеет сказать, что у меня нет шляпы?

– Ну, ребята, – сказал Гэлей, – шевелитесь, нам нельзя терять времени.

– Ни минуточки, масса! – поддакнул Сэм, подавая Гэлею поводья и держа его стремя, пока Анди отвязывал двух других лошадей!

Только что Гэлей коснулся седла, его лошадь взвилась на дыбы и сбросила седока; Гэлей отлетел на несколько футов и упал на мягкую, сухую землю. Сэм с громким криком ухватился за поводья, но развевающийся лист его самодельной шляпы попал прямо в глаза, лошади, и это не могло послужить к успокоению её нервов. Она вырвалась, опрокинула Сэма, раза два, три презрительно фыркнула, лягнула и пустилась со всех ног бежать на противоположный конец луга, в сопровождении Билли и Джерри, которых Анди выпустил согласно уговору, и подстрекнул несколькими грозными окриками. Поднялась страшная суматоха. Сэм и Анди бегали и кричали, собаки лаяли, Мико, Мося, Мэнди, Фанни и вся детвора мужского и женского пола, носилась по лугу, хлопала в ладоши, визжала и орала с самою обидною услужливостью и с неутомимым усердием.

Белая лошадь Гэлея, горячая и легкая на ногу, быстро вошла во вкус этой скачки. Местом действия был большой луг около полумили в длину слегка отлогий и ограниченный со всех сторон огромным лесом; ей представлялось необыкновенно приятно подпускать своих преследователей па самое близкое расстояние, и, когда они уже протягивали к ней руку, мчаться снова во весь опор и в какой-нибудь лесной просеке. Сэм никак не хотел допустить, чтобы какую-нибудь лошадь поймали прежде задуманного им срока, и он делал героические усилия, чтобы помешать их поимке. Как шпага Ричарда Львиное Сердце всегда сверкала или впереди войска, или среди самых густых схваток, так пальмовый лист Сэма виднелся всюду, где была опасность, что лошадь поймают. Он кидался туда со всех ног и его страшные крики «Попалась! Держи ее! Держи!» способны были обратить в безумное бегство каких угодно зверей.

Гэлей бросался взад и вперед, проклинал, бранился и сердито топал ногами. Мистер Шельби напрасно старался с балкона руководить ловлей лошадей, а миссис Шельби, глядя на всю ату сцену из окна своей комнаты, то смеялась, то удивлялась, отчасти догадываясь о тайной подкладке всей этой суматохи.

Наконец, около двенадцати часов явился Сэм, торжественно восседая на Джерри и держа в поводу лошадь Гэлея, всю в мыле, но с горящими глазами и раздувающимися ноздрями доказывавшими что её вольнолюбивый дух не вполне усмирен.

– Поймана! – с торжеством объявил он. – Если бы не я, им никогда бы не справиться с ней, но я поймал ее!

– Ты! – далеко не любезно проворчал Гэлей. – Да если бы не ты, ничего бы этого не случилось!

– Господи помилуй, масса, – проговорил Сэм, глубоко огорченным тоном, – а я-то старался для вас, бегал до того, что с меня пот так и льет.

– Ну хорошо, хорошо, из-за твоей проклятой глупости я потерял целых три часа. Едем скорей и больше не смей дурить.

– Да что вы, масса! – умоляющим голосом проговорил Сэм. – Неужели же вы хотите уморить и нас, и лошадей. Мы еле на ногах держимся, а лошади все в мыле. Нет, уж, как хотите, а до обеда выехать нельзя. Лошадь массы надобно почистить, видите, как она выпачкалась. И Джерри тоже опять стала хромать. Барыня не отпустит пас в таком виде. Благослови вас Бог, масса, мы всё равно успеем нагнать беглянку. Лиззи никогда не была хорошим ходоком.

Миссис Шельби, которая с веранды слышала весь этот разговор и втайне потешалась им, решила, наконец, принять в нём участие. Она подошла к Гэлею, вежливо выразила сожаление по поводу неприятного происшествия, случившегося с ним, и просила его остаться обедать, обещая, что велит кухарке сейчас же подавать.

Подумав немножко, Гэлей с весьма сомнительною любезностью направился в гостиную, а Сэм проводив его взглядом, не поддающимся описанию, с важным видом повел лошадей в конюшню.

– Видел ты его, Анди? – спросил Сэм, когда они зашли под навес сарая и привязали лошадей к столбу. – О, Господи! Да ведь это лучше всякого митинга! Как он плясал и топал ногами, и бранил нас! Ты думаешь, я не слышал? Ладно, думаю себе, старина, ругайся сколько влезет! Хочет получить свою лошадку, – думаю себе, – так подожди или лови ее сам. Господи, Анди, я как сейчас вижу его перед собой. – Сэм и Анди прислонились к стене сарая и хохотали до упада.

– Жаль, что ты не видел, каков он был, когда я привел лошадь, чисто сумасшедший. Господи, он, кажется, убил бы меня, если бы смел. А я-то стою перед ним, как ни в чём не бывало, такой смиренный.

– Да, я тебя видел, – отвечал Анди, – ты ловкач, Сэм.

– Надеюсь, что ловкач. А видел ты миссис под окном? Я видел, как она смеялась.

– Ну я так убегался, что ничего не замечал.

– Вот видишь ли, Анди, – сказал Сэм с важностью, начиная чистить лошадь Гэлея, – я взял себе привычку к тому, что называется наблюдательностью, Анди. Это очень важная привычка, Анди, и я советую тебе развивать ее в себе теперь, пока ты молод… Подними-ка ей заднюю ногу, Анди… Видишь ли Анди в этой наблюдательности и состоит вся разница между одним негром и другим. Разве я не заметил, с какой стороны дует ветер? Разве я не видел, чего хочется миссис, хоть она ни одним словом не обмолвилась. Это вот и значит наблюдательность, Анди. Ты, пожалуй, скажешь, что это особая способность. Способность бывают разные у разных людей и их можно развивать это самое важное.

– А мне всё-таки сдается, что кабы я не помог твоей наблюдательности сегодня утром, ты бы не сумел так ловко повести дело, – сказал Анди.

– Анди, – заявил Сэм, – ты многообещающий парен об этом и говорить нечего. Я тебя высоко ставлю и нисколько не стыжусь следовать твоим мыслям. Мы никого не должны презирать Анди потому что бывает так что и самый ловки! попадает иногда в просак. Так-то, Анди а теперь пойдем в дом. Я уверен, что миссис угостит нас чем-нибудь хорошеньким.

Глава VII
Борьба матери

Невозможно представить себе человеческое существо более несчастное и удрученное чем была Элиза, когда она вышла из хижины дяди Тома.

Страдания и опасности её мужа и опасность, грозившая её ребенку, перепутывались в её уме со смутным и гнетущим чувством страха при мысли о том, что она покидает единственный дом, который она когда-либо знала, и лишается покровительства доброй госпожи, которую она любила и уважала. Кроме того ей приходилось прощаться со всем, к чему она привыкла, с местом, где она выросла, с деревьями, под которыми она играла, с рощами, где она в более счастливые дни гуляла по вечерам с молодым мужем; каждый предмет в эту ясную, морозную, звездную ночь, казалось, с упреком глядел на нее и спрашивал, куда она уходит из этого верного убежища.

Но сильнее всего прочего говорила в ней материнская любовь, доходившая до безумия, вследствие близкой и страшной опасности. Её мальчик был настолько велик, что мог бы идти на своих ножках, и в другое время она просто вела бы его за руку. Но теперь ей было ужасно страшно выпустить его из своих рук, и она судорожно прижимала его к груди, быстро шагая вперед.

Замерзшая земля хрустела под её ногами, и она дрожала, слыша этот звук. При каждом шелесте листьев, при каждой мимолетной тени кровь приливала ей к сердцу, и она ускоряла шаг. Она сама удивлялась, откуда взялась у неё такая сила: ребенок казался ей легким, как перышко, и при всяком приступе страха сверхъестественная сила, поддерживавшая ее, как будто возрастала, а бледные губы беспрестанно шептали молитву: «Господи, помоги! Спаси меня, Господи!»

А что, если бы это был твой Гарри, читательница – мой или твой Вили, и ты бы знала, что грубый торгаш возьмет его у тебя завтра утром, если бы ты видела этого торгаша и знала, что все документы подписаны и переданы ему, что в твоем распоряжении, чтобы спастись бегством всего несколько часов от полуночи до утра, как шибко могла бы ты идти! Сколько верст могла бы ты пройти в эти короткие часы, если бы твое ненаглядное дитя прижалось к твоей груди маленькая усталая голова лежала бы у тебя на плече, а маленькие нежные ручки доверчиво обнимали бы тебя за шею.

Мальчик спал. Сначала новость обстановки и тревога не давали ему заснуть. Но мат так поспешно останавливала каждую его попытку крикнуть или заговорить, так уверяла его, что, если он будет лежать тихо, она наверно спасет его, что он сел смирно, обвив её шею своими ручонками, и только чувствуя, что засыпает, спросил:

– Мама, ведь мне нельзя спать, правда?

– Можно, мой дорогой, спи себе, если хочешь.

– Мама, а если я засну, ты не отдашь меня ему?

– Нет, ни за что! Бог поможет мне! – отвечала мать, и щеки её побледнели, а большие черные глаза засверкали.

– Наверно, мама?

– Наверно! – сказала мать таким голосом, которого сама испугалась; ей показалось, что это слово произнесла не она, а кто-то чужой, какой-то дух внутри её; и мальчик опустил маленькую, усталую головку к ней на плечо и скоро заснул. Прикосновение этих теплых ручек, легкое дыхание, которое она чувствовала на своей шее, по-видимому, придавали ей бодрость и энергию. При каждом легком движении доверчиво спавшего ребенка ей казалось, как будто какой-то электрический ток вливает в нее новые силы Велика эта власть души над материей, благодаря которой тело и нервы становятся временами нечувствительными, мускулы приобретают силу стали и слабый делается силачом.

Строения, фермы, роща, лесок быстро мелькали перед ней; она шла всё дальше и дальше, оставляя один знакомый предмет за другим, не замедляя шага, не останавливаясь; занимавшийся день застал ее на большой дороге, за много миль от всего, что было близко её сердцу.

Она часто ездила со своей госпожой в гости к одним знакомыми жившим в маленькой деревушке Т., недалеко от Огайо и хорошо знала дорогу. Добраться туда и переправиться через реку Огайо это было первое, что она наметила в своем наскоро задуманном плане бегства; дальше она рассчитывала на милость Божию.

Когда на дороге появились экипажи и лошади, Элиза поняла с тою чуткостью, какая свойственна людям в минуты сильного возбуждения, – что её быстрая ходьба и расстроенный вид могут обратить на нее внимание и вызвать подозрение. Она спустила мальчика с рук, оправила свое платье и шляпу и пошла настолько быстро, насколько позволяли правила, приличия. В её маленьком узелке был запас пирожков и яблочков, и она пользовалась им, чтобы заставить ребенка идти поскорей. Она катила по дороге яблоко, мальчик со всех ног пускался бежать за ним и, благодаря этой хитрости, они незаметно проходили милю за милей.

Через несколько времени они подошли к густой роще, среди которой журчал светлый ручеек. Мальчик стал просить пить и есть, она перелезла с ним через забор и, усевшись за большим камнем, который совершенно скрывал их от проходивших по дороге, дала, ему закусить теми запасами, что несла в узелке. Мальчик удивлялся и огорчался тем, что мать не хочет ничего есть; обхватив шею её своею ручкой, он втиснул ей в рот кусочек пирожка, но ей казалось, что клубок, стоявший у неё в горле, задушит ее.

– Нет, нет, Гарри, мой дорогой! Мама не может есть, пока ты не будешь в безопасном месте. Мы должны идти, идти как можно скорей, пока не дойдем до реки. И она поспешила на дорогу и опять старалась идти ровным и спокойным шагом.

Теперь она была уже далеко от тех мест, где ее знали лично. Если бы ей случайно встретился кто-нибудь знакомый, то всем известная доброта Шельби ограждала бы ее от всяких подозрений, никому не пришло бы в голову, что она могла бежать от них. Кроме того цвет её кожи был настолько бел, что только при внимательном осмотре можно было заметить у неё примесь черной крови, ребенок её тоже был беленький и, благодаря этому, ей легче было идти, не возбуждая подозрений.

Успокоив себя этими соображениями, она в полдень зашла да одну ферму, чтобы отдохнуть и купить чего-нибудь поесть себе и ребенку. По мере того, как расстояние от дома увеличивалось, и опасность уменьшалась, неестественное – напряжение её нервной системы ослабевали и она начинала чувствовать голод и усталость.

Хозяйка фермы, добродушная и болтливая, по-видимому, очень обрадовалась тому, что явился человек, с которым ей можно поговорить. Она с полным доверием отнеслась к объяснению Элизы, что она идет погостить с недельку у знаковых. В глубине души Элиза надеялась, что слова эти окажутся верными.

За час до солнечного заката она вошла в деревеньку Т. на берегу Огайо, усталая, с больными ногами, но с тою же бодростью в душе. Прежде всего, она посмотрела на реку, которая, как Иордан, лежала между нею и обетованною землею свободы.

Была ранняя весна, река вздулась и бурлила. Большие льдины носились по мутным волнам. Вследствие особой формы кентуккийского берега, который длинным мысом выдвигался вперед, лед задерживался и скоплялся в этом месте. Узкий канал, образуемый рекою, был наполнен льдинами, которые громоздились одна на другую, преграждая путь спускавшемуся с верховья льду, который образовал здесь огромную волнующуюся плотину, наполнявшую всю реку почти до самого кентуккийского берега.

Элиза с минуту глядела на реку. Она сразу поняла как неблагоприятно для неё это положение вещей, так как при ледоходе паром, обыкновенно поддерживающий сообщение между берегами, не мог ходить, и пошла в маленькую гостиницу на берегу, чтобы навести справки.

Хозяйка, хлопотавшая у печки над приготовлением разных кушаний к ужину, остановилась с вилкой в руках, услышав тихий, жалобный голос Элизы.

– Чего вам? – спросила она.

– Нет ли какого-нибудь парома или лодки, которые бы перевезли меня в Б.?

– Конечно нет, люди уже не могут переправляться.

Отчаяние и испуг, выразившиеся на лице Элизы, поразили трактирщицу, и она спросила:

– А вам, верно, очень нужно переправиться? Что у вас там, кто-нибудь болен? У вас такой встревоженный вид!

– У меня ребенок опасно болен, – сказала Элиза. – Я узнала об этом только вчера вечером и сегодня прошла много миль в надежде, что попаду на перевоз.

– Экая беда какая! – сказала хозяйка, – в ней проснулось сочувствие к материнскому горю. – Мне, право, ужасно жаль вас! Соломон! – позвала она, высунувшись из окна и обращаясь к маленькому строению на заднем дворе. Человек в кожаном переднике и с грязными руками показался в дверях.

– Слушай, Сол, – сказала хозяйка, – что тот человек будет переправлять сегодня ночью свои бочки?

– Он говорил, что попытается, если только будет можно, – отвечал Соломон.

– Один человек из наших деревенских хочет сегодня ночью переправить на тот берег некоторые вещи, если будет возможно. Он придет к нам ужинать, посидите, подождите его. Какой миленький мальчик, – прибавила женщина, протягивая Гарри сладкую булочку. Но бедный мальчик до того устал, что расплакался.

– Бедняжка! Он не привык много ходить, а я так торопила его, – сказала Элиза.

– Так идите в эту комнату, уложите его! – И хозяйка открыла дверь в небольшую комнату, в которой стояла хорошая кровать. Элиза уложила на нее уставшего мальчика и держала его ручки в своих, пока он не уснул крепким сном. Сама она не могла спать. Мысль о погоне жгла ее словно огнем; и она с тоской глядела на мрачную, волнующуюся реку, лежавшую между ней и свободой.

Здесь мы должны на время проститься с нею и вернуться к её преследователям.

Хотя миссис Шельби обещала, что обед будет скоро подан, но на деле оказалось не то. В присутствии Гэлея она посылала, по крайней мере, полдюжины молодых гонцов к тетушке Хлое, но эта почтенная особа только фыркала в ответ, трясла головой и продолжала производить все свои операции необыкновенно медленно и аккуратно.

По какой-то необъяснимой причине вся прислуга была убеждена, что миссис не рассердится за промедление, и, удивительно, как много случалось в этот день разных бед, которые задерживали ход дела. Какой-то злополучный малый опрокинул соусник с подливкой; пришлось делать подливку снова с полною старательностью и по всем правилам искусства. Тетушка Хлоя кипятившая и мешавшая ее с величайшею аккуратностью, на все приглашения поторопиться резко отвечала, что «не намерена помогать кому-то ловить людей». Один слуга упал с ведром воды и должен был идти второй раз на колодец за свежей водой, другой уронил кусок масла. От времени до времени в кухню приходили вести, что масса Гэлей очень беспокоится, что ему не сидится на стуле, что он беспрестанно подбегает то к окну, то к двери.

– Так ему и надо! – с негодованием проговорила тетушка Хлоя. – Ему придется еще больше беспокоиться, если он не исправится. Каков-то он будет, когда Господь призовет его к себе!

– Он наверно попадет в ад! – решил маленький Джон.

– И по делам, – угрюмо сказала тетушка Хлоя: – он разбил много, очень много сердец! Говорю вам всем, – проговорила она, останавливаясь с поднятой вилкой в руках, – это совершенно так, как масса Джорж читал в Апокалипсисе: «души их вопиют к престолу Божьему, они взывают к Господу об отмщении, и скоро Господь услышит их»; да услышит!

Тетушку Хлою очень уважали в кухне, и теперь все слушали ее с разинутыми ртами. Так как обед был, наконец, отправлен на стол, то вся кухонная прислуга могла спокойно болтать с ней и слушать её речи.

– Все, такие, как он, будут гореть в вечном огне; это уж как дважды два четыре, правда, ведь? – спросил Анди.

– Мне бы очень хотелось посмотреть, как он будет гореть, – сказал маленький Джон.

– Дети! – раздался вдруг голос, заставивший всех вздрогнуть. Это был дядя Том; он вошел незамеченный и слышал весь разговор. – Дети, – сказал он, – вы сами не понимаете, что говорите. Вечность страшное слово, дети; об этом и думать-то ужасно. Вы не должны желать вечных мучений никакому человеческому существу!

– Да мы никому и не желаем кроме душепродавцев, – возразил Анди, – а им нельзя не пожелать, они такие страшные злодеи.

– Я думаю, сама природа должна восставать на них, – сказала тетушка Хлоя. – Они отрывают младенца от груди матери и продают его. Они отнимают малых ребят, которые цепляются за подол матери, и продают их. Они разлучают мужа с женой – тут тетушка Хлоя начала плакать, – а ведь это всё равно, что отнять жизнь. И вы думаете, они что-нибудь чувствуют, они жалеют нас? Нисколько: они себе едят, пьют, курят, как ни в чём ни бывало. Господи! Уж если их чёрт не берет, так на что же он и нужен! – Тетушка Хлоя закрылась передником и разрыдалась не на шутку.

– Молитесь за оскорбляющих вас, вот что говорится в хорошей книге, заметил Том.

– Молиться за них! – вскричала тетушка Хлоя, – нет, это уж слишком! Я не могу молиться за них.

– Это в тебе говорит естество, Хлоя, а естество сильно, – отвечал Том; – но Божия благодать еще сильнее. Ты только представь себе, в каком ужасном положении находится душа несчастного грешника, который совершает такие дела. Тебе следует блогодарить Бога за то, что ты не такая, как они, Хлоя. Мне лучше, чтобы меня продали десять тысяч раз, чем иметь на душе такой тяжкий грех.

– Ну, это и мне тоже, – заявил Джон, – Господи, как нам-то было бы тяжело, Анди?

Анди пожал плечами и свистнул в знак согласия.

– Я рад, что масса не уехал сегодня утром, как хотел, – сказал Том, – меня это огорчило бы больше чем продажа, право. Может быть, для него это ничего, а для меня было бы тяжело, ведь я его знал, когда он был еще крошечным ребенком; но теперь я повидался с массой и начинаю примиряться с своей судьбой. Божья воля! масса ничего не мог поделать. Он поступил правильно, только я боюсь, что без меня у вас тут пойдут беспорядки. Масса не может за всем смотреть, как я смотрел, и сводить концы с концами. Наши рабочие – люди хорошие, да только уж очень они ветрены. Это меня беспокоит.

В эту минуту раздался звонок, и Тома позвали в гостиную.

– Том, – ласковым голосом сказал его господин, – я хотел предупредить тебя, что ты у меня на поруках. Я внес этому джентльмену залог в тысячу долларов, и он воспользуется им, если ты не будешь на месте, когда он тебя потребует. Он уезжает по другим своим делам, и сегодня ты свободен на весь день. Иди, куда хочешь.

– Благодарю вас, масса.

– Только смотри, – пригрозил торговец, – не сыграй со своим господином какой-нибудь вашей обыкновенной негритянской штуки! Я не спущу ему ни одного цента, если ты вздумаешь сбежать. Кабы он меня слушал, он не стал бы верить никому из вас; все вы, как угри, норовите выскользнуть из рук.

– Масса, – сказал Том и выпрямился во весь рост, – мне было восемь лет, когда старая барыня положила вас ко мне на руки и сказала, – а вам тогда еще и годика не было – Вот, Том, говорит она, эта твой будущий господин, береги его, говорит. А теперь позвольте спросить вас, масса, было ли когда-нибудь, чтобы я обманул или ослушался вас, особливо с тех пор, как я стал христианином?

Мистер Шельби был растроган, слезы навернулись на глаза его.

– Милый мой, – сказал он, – видит Бог, что ты говоришь истинную правду; если бы это от меня зависело, я ни за что не продал бы тебя.

– А я даю тебе честное слово, как христианка, что выкуплю тебя, как только мне удастся собрать необходимые деньги! – вскричала миссис Шельби, – Сэр, – обратилась она к Гэлею, – соберите точные сведения о тех, кому вы его продадите, и дайте мне знать.

– Господи, да с удовольствием, – отвечал торговец, – если хотите, я через год привезу его обратно и перепродам вам.

– Тогда уж я буду вести с вами дела, и вы не останетесь в убытке – сказала миссис Шельби.

– Понятно! – отвечал торговец. – Мне ведь всё равно, что продавать, что покупать, только бы получать барыш. Всякому пить-есть хочется, сами знаете, барыня.

Нахальная фамильярность торговца была неприятна и обидна для мистера и миссис Шельби, но они оба сознавали необходимость скрывать свои чувства. Чем более корыстным и бесчувственным он себя выказывал, тем более опасалась миссис Шельби, что ему удастся поймать Элизу и её ребенка, тем более старалась она задержать его отъезд всевозможными женскими хитростями. Она мило улыбалась ему, соглашалась с тем, что он говорил, болтала о разных разностях и всячески старалась, чтобы время проходило незаметно для него.

В два часа Сэм и Анди подвели к крыльцу лошадей, по-видимому бодрых и вполне отдохнувших после утренней скачки.

Сэм, возбужденный сытным обедом, был преисполнен усердия и услужливости. Когда подошел Гэлей, он самым цветистым слогом уверял Анди, что теперь их поездка будет вполне удачна, раз они принимаются за дело «в серьез».

– Ваш хозяин, должно быть, не держит собак? – задумчиво спросил Гэлей, собираясь сесть на лошадь.

– Собак у нас сколько угодно! – с торжеством заявил Сэм. – Вон у нас Бруно лает славно на весь дом, и потом чуть не у каждого негра есть еще своя собачонка, у кого какой породы.

– Фу! – вскричал Гэлей, и прибавил нечто столь нелестное по адресу собак, что Сэм проговорил:

– За что же их бранить, они ничем не виноваты!

– Я спрашиваю, твой хозяин не держит (наверно не держит) собак, чтобы выслеживать негров?

Сэм отлично понимал, о чём он говорит, но продолжал сохранять безнадежно глуповатый вид.

– У всех наших собак отличное чутье; они наверно годились бы для этого дела, если бы их обучить. Славные собаки, только поучите их! Бруно, сюда! – позвал он и свистнул Ньюфаундленду, который шумно прыгая, подбежал к ним.

– Чёрт бы его побрал! – вскричал Гэлей, вскакивая на седло. – Ну, живо, едем!

Сэм влез на лошадь, но мимоходом пощекотал Анди; тот разразился хохотом и вызвал негодование Гэлея, который вытянул его хлыстом.

– Удивляюсь я тебе, Анди, – проговорил Сэм с невозмутимою серьезностью. – Ведь это серьезное дело, Анди. Тут не до шуток. Мы должны думать, как помочь массе.

– Я поеду прямой дорогой к реке, – заявил Гэлей решительно, когда они доехали до границы имения, – Я знаю их повадку; они все стараются пробраться за реку.

– Конечно, – поддакнул Сэм. – Это всего лучше. Мистер Гэлей попал в самую точку. Теперь вот что: к реке ведут две дороги – нижняя и верхняя, – по которой хочет ехать масса?

Анди с удивлением посмотрел на Сэма. Это был совершенно новый для него географический факт, но тотчас же поспешил подтвердить его слова.

– Не знаю как, а мне сдается, – продолжал Сэм – что Лиззи скорей пойдет по нижней дороге, потому по ней меньше езды.

Хотя Гэлей был старый воробей, от природы подозрительный, но мнение, высказанное Сэмом, показалось ему правильным.

– Беда только, что вы оба такие отчаянные лгуны, – проговорил он задумчиво, задерживая на минуту лошадь.

Серьезный, убежденный тон, каким были сказаны эти слова, рассмешил Анди; он немного отстал и до того трясся от хохота, что рисковал свалиться с лошади. Сэм, напротив, непоколебимо сохранял полную серьезность.

– Конечно, – сказал он, – масса может делать как ему угодно, он может, если хочет, ехать прямой дорогой, нам всё равно. Теперь, как я подумаю, так, пожалуй, прямой-то оно будет лучше.

– Понятно она пошла по такой дороге, где меньше ездят, – сказал Гэлей, думая вслух и не обращая внимания на замечание Сэма.

– Этого никак нельзя сказать наверно, – возразил Сэм. – Женщины – странный народ. Они никогда не делают того, что вы от них ожидаете, а всегда наоборот. Такая уж у них природа. Если вы думаете, что она пошла по этой дороге, поезжайте по той, и вы наверно встретите ее. Я думаю так, что Лиззи пошла по нижней дороге; значит, нам лучше ехать по прямой.

Это глубокомысленное рассуждение о свойствах женской природы не очень расположило Гэлея в пользу прямой дороги; он решительно объявил, что поедет по нижней и спросил Сэма, скоро ли они доедут до неё.

– Да вот тут она будет, немного подальше, – сказал Сэм, подмигивая Анди тем глазом, который был ближе к нему, – а только я как подумал хорошенько, так выходит, что нам не след по ней ехать. Я никогда на ней не был, там, пожалуй, не встретишь человеческой души, мы еще, спаси Господи, заблудимся и заедем Бог знает куда.

– Ничего, – объявил Гэлей, – я всё равно по ней поеду.

– А еще я сейчас вспомнил: говорят, та дорога перегорожена заборами да перерезана ручьями и всё такое. Правда ведь, Анди?

Анди не знал наверно. Он слышал, что говорили про ту дорогу, но сам никогда на ней не бывал: одним словом, он не мог сказать ничего положительного.

Гэлей, привыкший во всём подозревать большую или меньшую долю лжи, решил, что в данном случае следует отдать предпочтение нижней дороге. Он был уверен, что, упомянув о ней, Сэм просто проговорился нечаянно; а попытки негра разубедить его, Гэлея, приписал лживости и желанию спасти Лиззи.

Поэтому когда Сэм указал дорогу, Гэлей круто повернул на нее в сопровождении обоих негров.

Дорога, о которой шла речь, была старым проселком, который вел к реке и был давно заброшен, после того как провели новую дорогу. С час по ней можно было ехать свободно, но дальше она была загорожена разными заборами и постройками. Сэму это было отлично известно. Анди же даже ничего не слыхал об этой дороге, так давно была она заброшена. Он ехал с видом смиренной покорности и только по временам ворчал, что здесь чертовски тяжело для ног Джерри.

– А ты помалчивай, – прикрикнул на него Гэлей. – Я ведь вас насквозь вижу! Что вы ни выдумывайте, вы не заставите меня свернуть с этой дороги. Так уже лучше молчите!

– Масса может ехать, куда ему угодно, – заметил Сэм почтительно и в то же время так выразительно подмигнул Анди, что тот еле удержался, чтобы не прыснуть от смеха.

Сэм был очень оживлен и уверял, что у него удивительно острое зрение: он то вскрикивал, что видит женскую шляпку на каком-нибудь отдаленном холмике, то обращался к Анди с вопросом, как ему кажется, не Лиззи ли это пробирается там в лощинке. И все эти замечания он высказывал в тех местах, где дорога была особенно крута или камениста, так что гнать лошадей было неудобно, и Гэлей постоянно волновался.

Проехав таким образом с час, наши всадники, быстро спустившись с пригорка, неожиданно очутились во дворе большой фермы. Людей никого не было видно, – должно быть все работали в поле, – но огромное гумно стояло как раз поперек дороги, очевидно им нельзя было ехать дальше в этом направлении.

– Ну, вот видите, масса, я ведь вам говорил, – заметил Сэм тоном оскорбленной невинности. – Где же чужому господину знать наши места лучше нас, когда мы здесь родились и выросли.

– Ах, ты мошенник! – вскричал Гэлей; – ты всё это отлично знал!

– Так ведь я же вам говорил, что знаю, а вы мне не верили. Я говорил массе, что там всё загорожено и застроено, и нам, пожалуй, будет не проехать. Анди слышал, как я говорил.

Всё это было бесспорно верно и злополучному торговцу оставалось только затаить свою злобу. Все трое повернули направо, к проезжей дороге.

Вследствие этих задержек они подъехали к гостинице на берегу реки через три четверти часа после того, как Элиза в этой же самой гостинице уложила своего ребенка спать. Элиза стояла у окна и смотрела в другую сторону, когда ее заметили острые глаза Сэма. Гэлей и Анди на несколько сажен отстали от него. В эту критическую минуту Сэм сделал так, что ветром сдуло у него шляпу и испустил громкий, своеобразный крик, сразу поразивший Элизу. Она быстро отодвинулась от окна, всадники проехали мимо нее и остановились у подъезда.

В одну минуту Элиза пережила тысячу жизней. Её комната выходила боковою дверью к реке. Она схватила ребенка и кинулась вниз по лестнице. Торговец заметил ее в ту минуту, когда она уже спускалась с берега; он соскочил с лошади, позвал Сэма и Анди и кинулся за ней, как собака за оленем. В эту ужасную минуту Элиза не бежала, а летела, ноги её едва касались земли, и в один миг она очутилась у самой воды. За ней по пятам гнались её преследователи. Тогда, подкрепляемая силой, которую Бог посылает только в минуту отчаяния, она с диким криком сделала прыжок и перенеслась через мутный поток около берега на ледяную плотину. Это был отчаянный прыжок, возможный только в припадке безумия или крайней опасности. Гэлей, Сэм и Анди невольно вскрикнули и всплеснули руками.

Большая зеленая льдина, на которую она ступила закачалась и затрещала под её тяжестью, но она ни на минуту не оставалась на ней. С пронзительными криками и с отчаянной энергией она перескочила на вторую, потом на третью льдину; она спотыкалась, падала, скользила и снова прыгала с одной льдины на другую. Башмаки её свалились с ног, чулки спустились, она на каждом шагу оставляла за собой кровавые следы, но она ничего не видала, ничего не чувствовала, пока, наконец, смутно, точно во сне перед ней выступил Огайский берег, и какой-то человек протянул руку, чтобы помочь ей взобраться.

– Ну и молодец же ты, баба, кто бы ты ни была! – сказал этот человек с придачей крепкого словца.

Элиза узнала голос и лицо человека, который держал ферму по соседству с её прежним домом.

– О, мистер Симмес, спасите меня! спасите! спрячьте!

– Как? что такое? Э! да никак это женщина от Шельби!

– Мой ребенок… вот этот мальчик… его продали! Вон там его господин! – она указала на Кентуккийский берег. – О, мистер Симмес, ведь у вас тоже есть маленький сын!

– Да, есть! – сказал фермер, помогая ей грубо, но ласково взобраться на берег. – При том же ты смелая, храбрая женщина. А я люблю смелых! – Когда они взобрались на берег, фермер остановился.

– Я был бы очень рад сделать что-нибудь для тебя, – сказал он, но мне совершенно некуда спрятать тебя. Всего лучше будет, если ты пойдешь туда, – и он указал на большой белый дом, который стоял особняком на главной улице деревни.

– Поди туда, там живут добрые люди, они наверно помогут тебе, они всем помогают.

– Спаси вас, Господи! – с чувством сказала Элиза.

– Ну, что ты, полно, – отвечал он. – Я ведь ничего для тебя не сделал!

– А вы наверно никому обо мне не скажете, сэр, наверно?

– Ну, тебя к чёрту, баба! За кого ты меня принимаешь? Понятно, никому не скажу. Иди себе спокойно, как умная женщина. Ты еще не свободна, но наверно добьешься свободы, помяни мое слово!

Женщина прижала к груди ребенка и твердым, быстрым и шагом пошла, куда ей было указано. Фермер стоял и смотрел ей вслед.

– Шельби, пожалуй, скажет, что я не по-соседски с ним поступил. Ну, что делать! Пусть он, при случае также укроет одну из моих девчонок, вот мы и поквитаемся! Не могу я равнодушно видеть, как человеческое существо мечется, дрожит и всячески старается увернуться, а его травят собаками! Да и чего ради мне быть охотником и гончей, неизвестно для кого? Чего ради?

Так рассуждал бедный, невежественный Кентуккиец, полуязычник, не знавший какие обязанности налагает на него конституция, и потому поступавший по-христиански. Он не стал бы делать этого, если бы был просвещеннее и занимал более видное общественное положение.

Гэлей был так ошеломлен, что не двигался с места, пока Элиза не скрылась на противоположном берегу; тогда он повернулся и посмотрел вопросительно на Сэма и Анди.

– Экую штуку удрала! – проговорил Сэм.

– В этой бабе должно быть семь чертей сидит! – вскричал Гэлей, – Скачет точно дикая кошка!

– Надеюсь, масса простит, что мы не пошли по той же дорожке, – сказал Сэм, почесывая себе голову, – у меня, правда сказать, не хватит на это духу! – И он хрипло хихикнул.

– А, ты еще смеешься! – закричал торговец сердито.

– Господи помилуй, масса, право слово, не могу больше терпеть! – сказал Сэм, давая волю своей долго сдерживаемой радости. – Уж до чего она была потешная! бежит, скачет, а лед так и трещит, шлеп, крак, шлюп! Ей всё ни по чём! Знай себе, скачет! – И оба негра расхохотались до того, что слезы потекли у них по щекам.

– Я вам дам смеяться! – закричал торговец, замахиваясь на них хлыстом.

Но они ловко увернулись, пустились бежать и, прежде чем он успел догнать их, уже сидели на лошадях.

– Прощайте, масса. Покойной ночи, – проговорил Сэм совершенно серьезно. – Я боюсь, что миссис беспокоится насчет Джерри. Мы больше не нужны массе Гэлею. Миссис ни за что не позволила бы нам гнать лошадей по Лиззиному мосту. – Он шутливо ткнул Анди в бок и пустил лошадь вскачь. Анди последовал за ним, они скрылись из виду, и только взрывы их смеха издали доносились по ветру.

Глава VIII
Последствия бегства Элизы

Были уже сумерки, когда Элиза совершила свою отчаянную переправу через реку. Сероватый вечерний туман, медленно поднимавшийся с реки, окутал ее, когда она шла по берегу, а вздувшаяся река и движущиеся массы льда положили непреодолимую преграду между нею и её преследователями. Поэтому Гэлей медленно и угрюмо вернулся в трактирчик, обдумывая, что предпринять дальше. Хозяйка открыла ему дверь в маленькую гостиную, со старым ковром на полу, со столом покрытым блестящею черною клеенкой и с несколькими стульями с высокими деревянными спинками. На полупотухшем камине стояли ярко раскрашенные гипсовые фигурки; перед камином тянулась длинная деревянная скамья. Гэлей опустился на нее и стал размышлять о непрочности человеческих надежд и земного счастья вообще.

– И зачем мне, – говорил он самому себе, – так понадобился мальчишка, чтобы из-за него я до того опростоволосился? – И он облегчил себе душу, повторив по собственному адресу целый ряд отборных ругательств, которые были вполне заслужены, но которые мы ради приличия не беремся повторять.

Вдруг его заставил вздрогнуть громкий неприятный голос человека, очевидно, слезавшего с лошади перед подъездом. Он подбежал к окну.

– Чёрт возьми! Да это прямо то, что люди называют Провидением! Кажется, я не ошибся: это Том Локер.

Гэлей поспешил в буфет у самого прилавка, в углу комнаты, стоял плотный мускулистый человек футов шести ростом и соответственной полноты. На нём было пальто из буйволовой кожи шерстью наружу, что придавало ему грубый и свирепый вид, вполне соответствовавший всему характеру его физиономии. Всякая черта его лица и головы выражала грубую, необузданную жестокость, развитую до последней степени. Если бы читатель мог представить себе бульдога в образе человека, одетого в шляпу и пальто, он имел бы довольно ясное представление об общем впечатлении, производимом этой физиономией. Его сопровождал спутник, который составлял во многих отношениях полную противоположность ему. Он был маленького роста, худощав, с кошачьими движениями, с острыми черными глазками, которые беспокойно бегали, что-то высматривая, с заостренными чертами лица и длинным, тонким носом, выдвигавшимся вперед, как будто стараясь проникнуть в самую суть вещей; его жидкие черные волосы были тщательно начесаны вперед, во всей его манере сказывалась сухая, осторожная расчётливость. Высокий налил себе полстакана водки и выпил ее не говоря ни слова. Маленький привстал на цыпочки, наклонил голову сначала на одну сторону, потом на другую, понюхал воздух по направлению к различным бутылкам, и. наконец, тонким, дребезжавшим голосом заказал себе мятной настойки. Когда ему налили стакан, он осмотрел его внимательным, довольным взглядом, как человек, который сознает, что поступил правильно и попал в самую точку, затем он начал прихлебывать короткими, рассчитанными глотками.

– Вот уж не думал, что мне посчастливится встретить вас! Здравствуйте, Локер! Каково поживаете? – сказал Гэлей, выступая вперед и протягивая руку высокому человеку.

– Чёрт возьми! – был вежливый ответ. – Как вы сюда попали, Гэлей?

Маленький человек, имя которого было Маркс, тотчас же перестал смаковать свою настойку и, вытянув вперед шею, с любопытством всматривался в нового знакомого, точно кошка, которая всматривается в сухой лист, или какой-либо другой предмет, готовясь броситься на них.

– Право, Том, это удивительное счастье! Я попал в чертовски скверное положение, вы должны помочь мне.

– Уф! Аф! Как же! – проворчал его услужливый знакомец. – Уж если вы рады кого-нибудь видеть, значит, вам что-нибудь от него нужно. Ну, валяйте, в чём дело.

– С вами, кажется, приятель? – спросил Гэлей, подозрительно поглядывая на Маркса. – Не компаньон ли?

– Да, компаньон! Маркс, слушайте, вот тот человек, с которым мы вместе работали в Натчезе.

– Очень приятно познакомиться, – сказал Маркс, протягивая длинную, тонкую руку, очень похожую на воронью лапу. – Мистер Гэлей, если не ошибаюсь?

– Точно так, – сказал Гэлей. – А теперь, джентльмены по случаю нашей счастливой встречи я позволю себе предложить вам маленькое угощение здесь, в этой самой гостиной. Ну, ты, старина! – обратился он к человеку за прилавком, – подай-ка нам горячей воды, сахару, сигар, да побольше «существенного», мы тут и попируем.

Свечи были зажжены, огонь в камине запылал, и три почтенные джентльмена уселись вокруг стола, на котором появились все вышеупомянутые принадлежности дружественной беседы. Гэлей начал трогательный рассказ о постигших его неудачах. Локер молчал и слушал его с мрачным вниманием. Маркс, который старательно приготовлял пунш по собственному вкусу, временами отрывался от своего занятия и, приближая свой острый нос и подбородок к самому лицу Гэлея, с большим интересом следил за его рассказом. Конец истории сильно рассмешил его, он беззвучно хохотал до того, что у него тряслись плечи и бока, а тонкие губы его раздвигались с выражением полнейшего удовольствия.

– Так! Знатно вы попались! – сказал он, – Хе! Хе! Хе! Ловко обделано.

– С этими ребятишками масса хлопот в нашем деле, – сказал Гэлей грустно.

– Да, если бы нам удалось развести такую породу баб, которые не думали бы о своих ребятишках, это я вам скажу было бы величайшее изобретение нашего времени, – и Маркс самодовольно усмехнулся собственной остроте.

– Да, это верно, – сказал Гэлей; – я этого никак не могу понять. Ребята доставляют им страшно много хлопот, кажется, они должны бы радоваться, когда избавляются от них, а они совсем наоборот. И обыкновенно, чем больше хлопот с каким-нибудь детенышем, чем они старше, тем они больше к нему привязываются.

– Так-с, мистер Гэлей, – заговорил Маркс, – будьте добры, сэр, передайте мне горячую воду, – так-с, сэр, вы высказали именно то, что я чувствую и всегда чувствовал. Когда я еще занимался этим делом, я раз купил бабенку. Славная была бабенка, хорошенькая, бойкая такая. У неё был сынишка слабый, больной мальчишка. У него кажется рос горб на спине, или что-то в этом роде. Я взял да и продал его одному человеку; а тот думал: вот выращу, так может и получу за него что-нибудь, благо дешево пришелся. Мне, знаете, и в голову не пришло, что моя бабенка примет это к сердцу, а она… Господи, чего она только не выделывала! Оказывается, она особенно сильно любила этого ребенка именно за то, что он был больной, горбатый и мучил ее. Просто ничем нельзя было ее утешить: плачет, мечется из угла в угол, точно у неё на всём свете ничего больше не осталось. Даже смешно вспомнить. Господи! Чего только не заберут себе в голову женщины!

– Да, со мной было то же самое, – сказал Гэлей. – Прошлым летом на Красной реке я купил женщину с мальчиком. Мальчишка был прехорошенький и глазки у него были такие яркие, не хуже ваших. Только стал я его ближе рассматривать, оказывается – слепой, так-таки слепой. Ну, думаю, не беда, если мне, не говоря худого слова, удастся кому-нибудь спустить его, и тут же я выменял его за бочонок виски. Но вот стали мы его отбирать у матери, она рассвирепела, словно тигрица. Мы еще не выходили тогда из гавани, так что на моих невольниках и оков не было, и что же бы вы думали она сделала? Как кошка влезла на тюк с хлопчатой бумагой, выхватила нож у одного из матросов и давай размахивать им так, что сразу всех разогнала, потом видит, что это ни к чему, повернулась да и бултых в воду вместе со своим детенышем, пошла прямо ко дну, так и пропала.

– Ба! – вскричал Том Локер, который слушал все эти истории с дурно скрываемым неудовольствием. – Вы оба не умеете вести дела. Мои бабы никогда не выкидывают со мною таких штук, смею вас уверить!

– Неужели! А что же вы с ними делаете?

– Что делаю? Если я покупаю бабу и у неё есть ребенок, которого я хочу продать, я подхожу к ней, приставляю кулак ей к лицу и говорю: «Слушай, если ты осмелишься сказать мне хоть слово поперек, я размозжу тебе всё лицо. Не смей говорить мне ни слова, ни полслова. А этот мальчишка, – говорю я, – мой, а не твой, и тебе нечего о нём думать. Я продам его, когда подвернется случай, и, пожалуйста, никаких штук не выкидывай, или я такое над тобой сделаю, что ты будешь жалеть, зачем на свет родилась». Уверяю вас они сразу видят, что со мною шутки плохи и делаются тихими, как рыбы. А если которая вздумает выть, я, – мистер Локер с такою силою ударил кулаком по столу, что недосказанное им стало вполне ясно.

– Это можно сказать выразительно, – заметил Маркс, хихикая и толкая Гэлея в бок. – У Тома на всё свои порядки! Хе, хе, хе! Я уверен, Том, вы умеете втолковать им, что нужно, хотя у негров и бараньи головы. Они, конечно, отлично понимают вас. Если вы не сам чёрт, Том, то наверно его родной брат, право слово.

Том принял этот комплимент с подобающею скромностью и сделался настолько любезен, насколько это было совместимо «с его собачьей натурой», как говорить Джон Буниан.

Гэлей, оказавший полную честь угощению, почувствовал значительный подъем его нравственного настроения, явление довольно обычное при подобных обстоятельствах у джентльменов с серьезным и глубокомысленным складом ума.

– Нет, Том, – сказал он, – вы, по правде сказать, слишком жестоки, я это всегда вам говорил. Помните, мы с вами часто рассуждали об этом в Натчезе, я доказывал вам, что мы и на этом свете ничего не теряем, когда обращаемся с ними хорошо, да и на том нам прибавится лишний шанс попасть в царство небесное. А умирать всякому придется, сами знаете.

– Ба! – вскричал Том, – точно я этого не понимаю. Оставь ты свои рассуждения, меня от них тошнит! У меня и без того желудок немного расстроен, – и он выпил полстакана голой водки.

– Я вот что вам скажу, – заговорил Гэлей, отклонившись на спинку стула и усиленно жестикулируя, – я всегда хотел вести торговлю до тех пор, пока наживу денег, много денег, но я никогда не забываю, что торговля не всё, и деньги не всё, что у человека есть душа. Мне всё равно, кто меня слышит, я об этом чертовски много думал, надо же мне когда-нибудь высказаться. Я верю в Бога и, как только покончу свои дела, сведу все счеты, так стану заботиться о своей душе и всё-такое. Зачем быть более жестоким, чем необходимо? Это, по-моему, совсем нерасчетливо!

– Заботиться о своей душе! – повторил Том презрительно, – да ты прежде сообрази, есть ли у тебя душа-то! Если чёрт протрет тебя через волосяное сито, он и то не найдет ее.

– Полно, Том, – заметил Гэлей, – вы не в духе! Отчего вы не можете быть вежливым, когда человек говорит для вашего же добра?

– Придержи ты свой язык! – сказал Том угрюмо. – Я могу вести с тобой какой угодно разговор, но твои набожные разглагольствования нестерпимы. В конце концов, какая разница между тобой и мной? Точно и вправду у тебя больше жалости или какого-нибудь чувства, пустяки, просто всё это чисто собачья низость, тебе хочется надуть чёрта и спасти свою шкуру! Я тебя насквозь вижу. Что ты говоришь о Боге да о вере, так это одна подлость. Всю жизнь принимал услуги от чёрта, а как пришло время расплаты, так и увильнул! Фу, ты!

– Полноте, полноте, господа! – сказал Маркс, – так дела не делаются. На всякую вещь можно смотреть с разных точек зрения. Мистер Гэлей очень почтенный человек, несомненно, он судит по совести. А у вас, Том, свои взгляды, тоже прекрасные взгляды, Том; и ссориться вам совершенно не к чему. Перейдем лучше к делу. Вы чего собственно желаете, мистер Гэлей? Вы хотите поручить нам поймать эту беглую бабу?

– Бабы мне не нужно, она не моя, а Шельби; мой только мальчишка. Я был дурак, что купил эту обезьяну.

– Ты вообще дурак! – угрюмо проворчал Том.

– Перестаньте, Локер, не задирайте! – сказал Маркс облизываясь; вы видите, что мистер Гэлей хочет поручить нам хорошенькое дельце: помолчите немножко. Этого рода сделки по моей части. Ну-с мистер Гэлей, что же это за женщина? Какова она из себя?

– Она белая, красивая, хорошо воспитанная. Я давал за нее Шельби 800, даже тысячу долларов, и рассчитывал остаться в барышах.

– Белая, красивая, хорошо воспитанная! – повторил Маркс его острые глаза, нос, рот всё задвигалось, почуяв поживу. – Видите, Локер, начало не дурно. Мы можем тут и для себя обделать дельце; мы их поймаем, мальчишку, понятно, отдадим мистеру Гэлею, а женщину свезем в Орлеан и там продадим. Разве это не хорошо?

Том слушал его, разинув свой огромный рот, а теперь сразу закрыл его, как собака, которая схватила кусок мяса; он как будто хотел на свободе переварить слышанное.

– Видите ли, – обратился Маркс к Гэлею, помешивая свой пунш, – у нас в разных пунктах по берегу реки есть знакомые судьи, хорошие, покладистые люди, которые всегда готовы помочь нам обделать мелкое делишко. Том больше по части мордобития и тому подобное, а я являюсь, когда надобно давать присягу, – сапоги вычищены, платье от первого портного, – Маркс сиял профессиональною гордостью, – жаль что вы не видали, как я умею задавать тон. Сегодня я мистер Твикем из Нового Орлеана; завтра я помещик, только что приехал из своего имения на Жемчужной реке, где у меня работает 700 негров; в другой раз я дальний родственник Генри Клея или какой-нибудь важный гусь из Кентукки. У всякого свои способности, сами знаете. Том первый сорт, когда надо с кем-нибудь биться, кого-нибудь поколотить; а врать он не умеет, нет, это не дело Тома, у него выходит как-то неестественно! Но зато хотел бы я видеть человека, который лучше меня сумеет присягать, когда угодно и в чём угодно, сумеет так рассказать и прикрасить все обстоятельства дела! Правду сказать, мне кажется, я сумел бы провести всякого судью, даже более придирчивого, чем наши. Иногда мне даже хочется, чтобы они были попридирчивее, интереснее было бы вести с ними дело, веселее, знаете ли.

При этих словах Том Локер, медлительный в своих мыслях и движениях, прервал Маркса, стукнув по столу своим тяжелым кулаком так, что вся посуда зазвенела. – Согласен! – проговорил он.

– Господи помилуй, Том, для чего же стаканы-то бить, – заметил Маркс, – поберегите свои кулаки для более подходящего случая.

– Позвольте, господа, а разве я не буду иметь своей доли в барышах? – спросил Гэлей.

– Да ведь мы же поймаем для тебя мальчика, – отвечал Локер. – Чего тебе еще?

– Как чего? Я вам дело доставил, это чего-нибудь да стоит! Уж никак не меньше десяти процентов за покрытием издержек.

– Да, вот оно что! – закричал Локер, ударив по столу со страшным ругательством, – ты думаешь, я тебя не знаю, Дэн Гэлей? Ты думаешь провести меня? Что же мы с Марксом будем ловить беглых негров для удовольствия таких джентльменов, как ты, и ничего за это не получать? Как бы не так! мы заберем себе бабу, а ты молчи, не то мы прихватим и мальчишку, кто нам помешает? Ты сам указал нам дичинку. Если ты или Шельби вздумаете гоняться за нами, сделайте милость! Ищите куропаток, где они сидели в прошлом году!

– Ну полно, полно, пусть будет по твоему, – сказал встревоженный Гэлей, – поймайте мне мальчишку за то, что я указал вам дело, и больше ничего не надо; ты всегда поступал со мной честно, Том, и всегда держал слово.

– Ты, небось, знаешь это, – ответил Том, – я не стану подъезжать, как ты, но и не хочу никого надувать, даже чёрта. Что я сказал, то сделаю, непременно сделаю, тебе это известно. Дэн Гэлей.

– Да, да, конечно, я тоже говорю, Том, – поспешил согласиться Гэлей; – обещай только доставить мне мальчика через неделю в какое сам назначишь место, и больше мне ничего не надо.

– А мне даже очень надо, – возразил Том, – Неужели ты думаешь, я ничему не научился, пока вел дела с тобой вместе в Натчезе? Небось, я теперь умею удержать угря, когда он мне попадет в руки. Давай нам пятьдесят долларов, не то не видать тебе мальчишку, как своих ушей. Я знаю, каков ты!

– Господи! Когда у вас в руках дело, которое может дать вам барыша от тысячи до тысячи шести сот долларов. Полно, Том, это не по-божески.

– Да, но ведь у нас набрано работы на целых пять недель, ты как думаешь? Мы должны всё бросить и гоняться за твоим мальчишкой, и вдруг, в конце концов, мы не поймаем бабы, – их ведь чертовски трудно ловить, – заплатишь ты нам хоть один цент, заплатишь? Небось, не таковский! Нет, нет, выкладывай все пятьдесят. Если дело удастся, и мы получим барыш, я возвращу их тебе; если нет, это пойдет нам за труды. Так будет правильно, не правда ли, Маркс?

– Да, конечно, конечно, – сказал Маркс примирительным тоном. – Мы просто только удерживаем залог, видите ли, хе, хе, хе! Мы ведь законники, как вам известно! Мы уладим всё дело мирно, без ссор, по-товарищески. Том представит вам мальчика, куда вы назначите. Ведь представите, Том?

– Если я найду мальчишку, я его свезу в Цинциннати и оставлю у Грани Бельчера на пристани.

Маркс достал из кармана засаленную записную книжку, взял оттуда продолговатый листок бумаги и, устремив на него свои острые черные глазки, начал читать вполголоса: Барнс – округ Шельби, – мальчик Джим, триста долларов за него живого или мертвого. Эдвардс – Дик и Люси, муж и жена, шестьсот долларов; девка Полли с двумя детьми, шестьсот долларов за нее, или за её голову. Я просматриваю список наших заказов, чтобы знать, можем ли мы сейчас же взяться за это дело. Локер, – сказал он немного погодя. – Нам придется послать по следам вот этих Адамса и Шпрингера; они уже давно у нас записаны.

– Сдерут они с нас втридорога – заметил Том.

– Не сдерут, я уж это устрою. Они недавно работают и должны брать подешевле, – возразил Маркс, продолжая читать. – Три дела у нас пустые, надобно или пристрелить, или поклясться, что пристрелим. За это не стоит много брать. Остальные дела – он сложил бумагу – придется отложить. Ну-с а теперь перейдем к подробностям. Мистер Гэлей, вы видели, как эта ваша баба перешла на другой берег?

– Конечно, видел. Так же ясно, как вас вижу.

– И видели, что какой-то мужчина помогал ей взойти на берег? – спросил Локер.

– Видел.

– Очень возможно, что она спрятана где-нибудь поблизости, но где, вот вопрос. Том, вы как думаете?

– Нам надо сегодня же ночью переправиться на тот берег, – отвечал Том.

– Да ведь лодки не ходят, – сказал Маркс. – Страшный ледоход, Том, это опасно.

– Об этом я ничего не говорю, я говорю только, что это должно быть сделано во всяком случае, – проговорил Том решительно.

– Ах ты, Господи! – суетился Маркс, – конечно, это будет сделано, я ничего не говорю, – он подошел к окну, – как темно, зги не видать и…

– Одним словом, вы трусите, Маркс; но всё равно вы обязаны ехать. Вы будете здесь отдыхать дня два, а в это время женщину перевезут в Сандуски или куда-нибудь в другое место…

– Ах, нет, я нисколько не трушу, – сказал Маркс, – только…

– Только что? – спросил Том.

– Да на счет лодки, ведь лодки не ходят.

– Я слышал, хозяйка говорила, что одна лодка пойдет сегодня вечером, и какой-то человек переправится на ней. Мы должны ехать с ним, – объявил Том.

– У вас наверно есть хорошие собаки? – спросил Гэлей.

– Первый сорт, – отвечал Маркс. – Но какой в том толк? Ведь у вас нет ни одной её вещи, чтобы дать им понюхать.

– Есть, – с торжеством отвечал Гэлей. – Вот её платок, который она второпях оставила на постели и её чепчик.

– Вот это хорошо! – сказал Локер – Давайте их мне.

– Как бы только собаки не попортили женщину, если неожиданно набросятся на нее, – заметил Гэлей.

– Об этом стоит подумать, – сказал Маркс. – В Мобиле наши собаки чуть не разорвали на части одного белого, прежде чем мы успели отогнать их.

– Для такого товару, который ценится за красоту, собаки не годятся, – заметил Гэлей.

– Понятно, подтвердил Маркс. – Кроме того, если она упрятана в доме, собаки ничего не могут сделать. Собаки ни к чему в этих штатах, где негров перевозят в повозках, они не могут выслеживать их. Они хороши только в плантациях, где беглый негр действительно бежит и ни от кого не получает помощи.

– Ну вот, – проговорил Локер, который наводил справки в буфете, – они говорят, что человек с лодкой приехал. Идем, Маркс!

Почтенный Маркс обвел грустным взглядом уютную комнату, которую покидал и медленно поднялся вслед за Томом. Обменявшись несколькими словами относительно дальнейших планов, Гэлей с видимой неохотой передал Тому пятьдесят долларов, и почтенная троица распрощалась на ночь.

Если кто-нибудь из наших утонченных читателей-христиан недоволен тем обществом, в которое мы ввели его в этой сцене, мы просим его поскорей избавиться от этих предрассудков. Пусть он помнит, что поимка беглых считается в наше время совершенно законною и патриотичною профессией. Раз вся громадная страна между Миссисипи и Тихим океаном превратилась в большой рынок для купли продажи тел и душ и раз человеческая собственность сохранит стремление к передвижению, характеризующее XIX век, работорговцы и охотники за беглыми легко могут попасть в ряды кашей аристократии.

Пока эта сцена происходила в гостинице, Сэм и Анди ехали домой в самом веселом настроении. Сэм был, что называется, в диком восторге и выражал свою радость всевозможными неестественными криками и возгласами разными странными телодвижениями и кривляньями всего тела. Он то садился задом наперед, обернувшись лицом к хвосту лошади, то с громким криком, одним смелым прыжком пересаживался на прежнее место и, состроив серьезную физиономию, начинал самым высокопарным слогом упрекать Анди за то, что он смеется и дурачится. Вслед за тем, ударив себя руками по бокам, он разражался таким хохотом, что этот хохот разносился по всему лесу. Несмотря на все эти штуки, он подгонял лошадей во всю прыть, и в одиннадцатом часу копыта их застучали по песку площадки перед балконом. Миссис Шельби подбежала к перилам.

– Это, ты, Сэм? А где же они?

– Масса Гэлей остался в гостинице, миссис; он ужасно утомился, миссис.

– А Элиза, Сэм?

– Она на том берегу Иордана, как говорится, в земле Ханаанской.

– Что такое, Сэм? Что ты хочешь сказать? – вскричала миссис Шельби прерывающимся голосом: она чуть не лишилась чувств, придавая его словам ужасное значение.

– Да, миссис, Господь заботится о своих избранных, Лиззи перешла через реку в Гайо так необычайно, как будто Бог перенес ее в огненной колеснице, запряженной парой лошадей.

В присутствии госпожи Сэм всегда чувствовал необыкновенный прилив религиозного настроения и щедро вставлял в свою речь образы и сравнения из священного писания.

– Приди сюда, Сэм, – сказал мистер Шельби, который тоже вышел на веранду, – и расскажи всё, как следует, госпоже. Полно, полно, Эмили, – он обнял жену одной рукой, – ты вся холодная и дрожишь. Ты слишком принимаешь к сердцу всё это!

– Слишком принимаю! Да разве я не женщина, не мать? Разве мы оба не ответим перед Богом за эту несчастную? Господи! не дай, чтобы еще этот грех пал на нас!

– Да какой же грех, Эмили? Ты сама видишь, что мы сделали только то, что должны были сделать.

– И всё-таки я чувствую себя глубоко виноватой; никакими рассуждениями не могу я победить этого чувства.

– Эй, Анди, черномазый, пошевеливайся! – распоряжался Сэм под верандой. – Сведи лошадей в конюшню! Ты слышишь, господин зовет меня. – И Сэм вскоре появился со своим пальмовым листом в руках.

– Ну, Сэм, расскажи теперь толком, как было дело, – сказал мистер Шельби. – Где Элиза? знаешь ты?

– Да, масса, я своими собственными глазами видел, как она переходила реку по плавающим льдинам. Удивительно, как она могла перейти! Это просто чудо, другого ничего нельзя сказать. И я видел, как на том берегу какой-то человек помог ей взойти, она пошла и скрылась в тумане.

– Сэм, это что-то невероятное! Перейти реку по плавающим льдинам нелегкое дело, – заметил мистер Шельби.

– Нелегкое! Без помощи Божией никому не перейти! Вот как было дело, рассказывал Сэм: масса Гэлей, и я, и Анди мы подъезжали к маленькой гостинице на берегу реки, я обогнал их немножко: мне так хотелось поймать Лиззи, что я не мог усидеть на месте. Только подъезжаю к гостинице, смотрю, она тут как тут, стоит себе у окна, а они-то совсем близехонько. Вдруг, у меня свалилась шляпа, я закричал так, что мертвый бы проснулся. Лиззи, должно быть, услышала и отошла от окна, а масса Гэлей проехал мимо, прямо к двери; а она-то тем временем вышла боковою дверью да прямо к реке. Масса Гэлей увидел ее да как закричит, и побежали мы все – и он, и я, и Анди догонять ее. Она подбежала к реке, а там около берега вода течет футов на десять ширины, а дальше всё льдины плывут, качаются, огромные точно какие острова. Мы за ней гонимся по пятам, я думаю, ну пропала головушка, захватит он ее, как Бог свят, а она как закричит, – никогда в жизни не слыхал я такого крика! – дай перемахнула прямо на лед и пошла скакать с одной льдины на другую; лед трещит, колыхается, крак, шлеп, а она-то скачет, словно коза! Этакую силищу дал Бог женщине, даже удивительно!

Миссис Шельби слушала рассказ Сэма молча, бледная от волнения.

– Славу Богу, она жива! – проговорила она. – Но где же теперь бедняжка?

– Господь Бог позаботится о ней! – отвечал Сэм, набожно поднимая глаза к небу. – Я опять скажу – всё это дело промысла Божия, тут сомневаться нельзя, это совсем как миссис учила нас. Господь выбирает разные орудия для исполнения своей воли. Да вот, к примеру сказать, не будь меня сегодня, ее десять раз могли бы словить. Ведь это я выпустил лошадей утром и гонял их чуть не до обеда. А если бы я не заставил массу Гэлея сделать пять миль в сторону, он бы догнал Лиззи, как собака голубка. Всё это промыслы!

– Ну я бы тебя попросил, мастер Сэм, не заниматься такими промыслами. Я не позволяю проделывать таких штук с джентльменами в моем доме, – проговорил мистер Шельби, стараясь сдержать улыбку и говорить строгим голосом.

Но притворяться сердитым на негра, так же бесполезно, как на ребенка; и тот и другой инстинктивно чувствуют действительное настроение говорящего и не дадутся в обман.

Сэм нисколько не огорчился строгим замечанием своего господина, хотя скорчил грустно-серьезное лицо и опустил углы рта, как кающийся грешник.

– Масса прав, совершенно прав. Это было очень гадко с моей стороны, говорить нечего; конечно, ни масса, ни миссис не могут хвалить за такие дела. Я это очень хорошо понимаю. Но такому бедному негру, как я, бывает иногда большое искушение подгадить такому дурному человеку, как этот масса Гэлей. Он ведь вовсе не джентльмен! Всякий кто, как я, рос в господском доме, сразу заметит это.

– Хорошо, Сэм, – сказала миссис Шельби, – я вижу, что ты раскаиваешься в своем проступке! Сходи к тетушке Хлое, скажи, чтобы она дала вам холодной баранины, которая осталась от обеда. Вы с Анди, должно быть, сильно проголодались.

– Миссис слишком добра к нам, – сказал Сэм, откланиваясь и быстро выходя из комнаты.

Читатель, вероятно, заметил, что Сэм, как мы говорили выше, обладал одним природным талантом, который несомненно доставил бы ему видное положение в политической жизни-талантом извлекать выгоду из всякой перемены обстоятельств и пользоваться ею для восхваления и прославления своей особы. Уверенный в том, что он в достаточной мере выказал свою набожность и смирение в гостиной, он нахлобучил на голову свой пальмовый лист с самым ухарским видом и отправился во владения тетушки Хлои, с намерением произвести эффект на кухне.

– Я скажу речь неграм, – говорил Сэм самому себе: – теперь самый подходящий случай. Я им того говорю, что они глаза выпучат от удивления.

Надобно заметить, что одним из величайших удовольствий для Сэма было сопровождать своего господина на всевозможные политические собрания. Повиснув на каком-нибудь заборе или взобравшись на дерево, он наблюдал за ораторами с величайшим вниманием и затем, спустившись к своим черным собратьям, явившимся туда также со своими господами, он удивлял и восхищал их, передавая слышанное с шутовским передразниваньем ораторов и с самою невозмутимою серьезностью; обыкновенно его слушателями были негры, но иногда к ним присоединялись белые, которые тоже слушали, смеялись и подмигивали к великому удовольствию Сэма. В сущности, Сэм считал ораторское искусство своим призванием и никогда не упускал случая блеснуть им.

Между Сэмом и тетушкой Хлоей существовала с давних пор скрытая вражда или лучше сказать явная холодность отношений; но теперь Сэм питал некие замыслы насчет съестных припасов, как необходимого фундамента для своих дальнейших действии, и потому он решил быть в высшей степени миролюбивым: он очень хорошо знал, что приказания госпожи будут буквально исполнены, но знал также, что много выиграет, если они будут исполнены с охотой. Поэтому он явился перед тетушкой Хлоей с выражением трогательного смирения и покорности, как человек, перенесший громадные страдания ради преследуемого ближнего, и заявил, что миссис прислала его к тетушке Хлое, чтобы та была так добра покормить и напоить его, в чём он сильно нуждается; этими словами он ясно признал её права и власть над кухонным департаментом и всем принадлежащим к нему.

Расчёт не обманул его. Ни один опытный кандидат на выборах не успевал так легко склонить на свою сторону бедных, простодушных и добродетельных избирателей, как склонил Сэм тетушку Хлою. Если бы он был сам блудный сын, его не угощали бы с более материнскою щедростью. Через несколько минут он с радостным, самодовольным видом сидел за столом перед огромным оловянным блюдом, на котором сложены были остатки всего, что подавалось на стол за последние два, три дня. Сочные кусочки ветчины, золотистые корочки пирога, кусочки паштета всевозможной математической формы, косточки цыплят, потроха, лапки разных птиц – всё перемешивалось в живописном беспорядке, и Сэм, неограниченный властелин над всем этим, сидел, весело сдвинув свой пальмовый лист набекрень, и покровительственно угощал Андн, сидевшего по его правую руку.

Кухня была битком набита неграми, сбежавшимися из разных хижин, чтобы узнать чем кончились события этого дня Настал час торжества для Сэма! Он рассказал историю своих приключений со всеми прикрасами, которые могли усилить её эффект: Сэм никогда не допускал, чтобы рассказ в его передаче утратил хоть часть своего блеска. Взрывы хохота беспрестанно прерывали рассказчика, и этот хохот подхватывала мелюзга, ребятишки, которые валялись кучами на полу или прятались по углам. Сэм сохранял всё время невозмутимую серьезность и лишь иногда закатывал глаза и кидал на своих слушателей невероятно смешные взгляды, ни на минуту не покидая наставительного приподнятого тона речи.

– Видите, любезные граждане, – говорил Сэм, энергично размахивая ножкой индейки, – спасая этого ребенка, я боролся за всех вас, да, за всех. Потому что тот, кто хочет наложить руку на одного из наших, накладывает ее на всех. В основе это одно и то же, – ясное дело. Пусть-ка явится один из этих торгашей, которые высматривают да вынюхивают нашего брата, он будет иметь дело со мною! Я готов стоять за всех вас, братья, за ваши права, готов защищать их до последнего издыхания!

– А как же, Сэм, ты говорил мне сегодня утром, что поможешь этому чужому господину поймать Элизу, а теперь говоришь что-то совсем другое.

– А теперь я тебе говорю, Анди, – отвечал Сэм тоном подавляющего превосходства, – не толкуй ты никогда о том, чего не понимаешь; у таких молокососов, как ты, Анди, бывают очень хорошие намерения, но они не могут осмыслить основных причин наших поступков.

– Это с моей стороны была добросовестность, Анди. Когда я сбирался изловить Лиззи, я думал, что господин этого хочет. Когда я увидел, что миссис хочет совсем другого, я поступил еще более добросовестно, – потому что нам, слугам, всегда выгоднее держать сторону госпожи – и так, ты видишь, я был и в том, и в другом случае последователен и добросовестен, я поступал на основании правил. Да, правил, – повторил Сэм с жаром, разгрызая цыплячью шейку, – а для чего же правила, если у нас нет стойкости следовать им? Спрашиваю вас для чего? Анди, возьми эту кость, на ней еще осталось немножко мяса.

Слушатели с разинутыми ртами ловили каждое слово Сэма, и он продолжал тоном человека, приступающего к разрешению сложного вопроса:

– Кстати о стойкости, товарищи негры; многие не совсем ясно понимают, что такое стойкость и постоянство. Когда случается, что человек один день и ночь стоит за одно, на другой день за противоположное, люди говорят (и это довольно естественно) он не стойкий.

– Передай-ка мне, Анди, этот кусочек пирога. – Но рассмотрим дело поглубже. Я надеюсь, что джентльмены и прекрасный пол извинят меня за сравнение, взятое из обыденной жизни. Возьмем, для примера, что я хочу влезть на стог с сеном. Я приставляю лестницу с этой стороны, нет, не влезть. Неужели же вы меня назовете непостоянным, если я не буду лазить без конца с этой стороны и переставлю свою лестницу на противоположную сторону? Нет, я постоянен потому, что я хочу влезть наверх во что бы то ни стало, с какой бы то ни было стороны. Понятно вам это?

– Это единственное в чём ты был всегда постоянен, – проворчала тетушка Хлоя, которая начинала раздражаться. Веселье в такой вечер действовало на нее как «уксус на селитру» по словам Писания.

– Да, – вскричал Сэм, вполне насытившись и ужином, и славою, – да, мои сограждане и дамы, и вообще весь женский пол, у меня свои убеждения, я этим горжусь, они всегда принесут мне пользу и теперь, и после. – Он встал, чтобы с большим эффектом закончить свою речь.

– У меня есть убеждения, и я крепко держусь за них. Если я думаю, что надобно сделать что-нибудь на основании моего убеждения, я это сделаю, хотя бы меня сожгли живым. Я смело пойду на костер и скажу: Вот я пришел пролить свою кровь до последней капли за свои убеждения, за свою родину, за благо всего общества!

– Хорошо, вмешалась тетушка Хлоя, – надеюсь, которое-нибудь из твоих убеждений заставит тебя наконец идти спать и не задерживать народ до утра. А вы, детвора, – обратилась она к ребятишкам, – если не хотите попробовать кнута, убирайтесь как можно скорей домой!

– Негры! – воскликнул Сэм, благосклонно помахивая своей шляпой, пальмовым листом, – даю вам мое благословение! Идите спать и ведите себя умно!

После этого трогательного напутствия собрание разошлось.

Глава IX
Из которой видно, что и сенатор всё же человек

Яркий огонь камина освещал ковер уютной гостиной, скользил по чашкам и отражался в блестевшем чайнике, когда сенатор Бэрд снимал с себя сапоги, приготовляясь всунуть ноги в хорошенькие туфли, вышитые ему женой, пока он ездил на сессию сената. Миссис Бэрд, с выражением полного счастья и довольства на лице, наблюдала за приготовлением чайного стола, по временам отрываясь от своего дела, чтобы покрикивать на кучу шумливых детишек, которые проделывали всевозможные шалости, раздражающие матерей начиная с потопа.

– Том, оставь ручку двери, ты уже не маленький! – Мэри, Марш не таскай: кошку за хвост, бедная киса! Джим, на этот стол нельзя лазить, никак нельзя, – прочь, прочь! – Ты не знаешье, мой друг, какой приятный сюрприз ты нам сделала никак не ожидали, что ты приедешь к нам сегодня вечером, – сказала она, когда улучила минутку обратиться к мужу.

– Да, да, я решил сбежать на одну ночь и отдохнуть дома. Я смертельно устал, и голова у меня болит.

Миссис Бэрд бросила взгляд на склянку с камфорой, стоявшую в полуотворенном шкафике, и намеревалась подойти к ней, но её муж решительно воспротивился.

– Нет, нет, Мэри, пожалуйста, не надобно лекарств! Мне ничего не нужно, кроме чашки твоего славного чая и нескольких часов жизни в семейном кругу. Страшно утомительны эти законодательства.

И сенатор улыбнулся, как будто ему было приятно думать, что он жертвует собой для блага родины.

– Ну, – спросила миссис Бэрд, когда её хлопоты около чайного стола пришли к концу, – что же вы поделывали в сенате?

Обыкновенно кроткая маленькая миссис Бэрд не ломала себе голову над вопросами о том, что делается в палате; она справедливо находила, что ей едва справиться со своими домашними делами. Поэтому мистер Бэрд посмотрел на нее удивленными глазами и проговорил:

– Ничего особенного.

– Да? но правда ли, что там обсуждался закон, по которому запрещается давать есть и пить несчастным беглым невольникам? До меня дошли слухи об этом, но я не думаю, чтобы какое бы то ни было христианское законодательное собрание могло принять такой закон!

– Ну, Мэри, ты, кажется, намерена пуститься в политику!

– Глупости! По моему, вся ваша политика гроша не стоит, но это было бы прямо жестоко, противно христианству! Надеюсь, друг мой, такой закон не прошел?

– Нет, моя дорогая, закон, запрещающий оказывать помощь невольникам, которые бегут из Кентукки, прошел; эти беспокойные аболиционисты зашли так далеко, что наши братья в Кентукки сильно взволновались, и для нас было необходимо и вполне по-христиански сделать что-нибудь для их успокоения.

– А в чём состоит этот закон? Неужели он запрещает нам приютить на ночь одного из этих несчастных, накормить его, подарить ему какое-нибудь старое платье и отпустить его на все четыре стороны?

– Да конечно, запрещает, моя милая; ведь это же и называется оказание помощи и укрывательство.

Миссис Бэрд была робкая, часто краснеющая, маленькая женщина, около четырех футов роста с кроткими, голубыми глазами, нежным цветом лица ы тихим, ласковым голосом; что касается храбрости, всякий индюк среднего роста мог обратить ее в бегство, а небольшой дворняжке стоило оскалить зубы, чтобы вполне подчинить ее себе. Муж и дети составляли весь её мир, но здесь она правила больше посредством просьб и убеждений, чем посредством приказаний и споров. Единственное, что могло раздражить ее, возмутить её кроткую, отзывчивую душу была жестокость. Всякое проявление жестокости доводило ее до припадков гнева, особенно страшных и необъяснимых при её обычной мягкости. Вообще она была очень снисходительная мать, всегда готовая уступить просьбам детей, по её мальчики сохраняли почтительное воспоминание об одном строгом наказании, которому она подвергла их, увидав, что они вместе с другими безжалостными мальчиками забрасывают камнями беззащитного котенка.

– Вот-то я тогда перепугался, – рассказывал мистер Билль. – Мама подбежала ко мне такая, что я думал, она сошла с ума. Я не успел опомниться, как меня высекли и уложили в постель без ужина; а потом я слышал, как мама плакала за дверью. Это было для меня всего больнее. После этого мы, мальчики, никогда больше не бросали камнями в кошек, – добавлял он обыкновенно.

В этот раз миссис Бэрд быстро встала, щеки её горели, – что очень шло к ней, – подошла к мужу с решительным видом и спросила:

– Скажи, пожалуйста, Джон, а ты находишь этот закон правильным и христианским?

– Ты не убьешь меня, Мэри, если я скажу: да, нахожу.

– Я никогда не ожидала этого от тебя, Джон! И неужели ты подал за него голос?

– Подал, мой прелестный политик.

– Как тебе не стыдно, Джон! Бедные, бесприютные бездомные создания! Это позорный, гадкий, отвратительный закон, и я первая нарушу его, как только представится случай. Надеюсь, случай скоро представится! Хороший порядок дел, нечего сказать, если женщина не может накормить горячим ужином и дать постель несчастным, голодным созданиям, только потому, что они невольники, потому что их обижали и притесняли всю жизнь!

– Но, Мэри, послушай же меня хоть немножко. Твои чувства совершенно правильны, и хороши, и симпатичны, и я люблю тебя за них; но, моя дорогая, мы не должны допускать, чтобы наши чувства брали верх над разумом. Подумай, ведь это не дело личных чувств; тут замешаны важные общественные интересы; у нас поднимается такое общественное брожение, что приходится отложить в сторону личные чувства.

– Видишь ли, Джон, я ничего не понимаю в политике, но я умею читать Библию, и там говорится, что мы должны накормить голодного, одеть нагого, утешить плачущего; этим священным законам я всегда буду следовать.

– А если твой образ действия вызовет общественное бедствие…

– Никогда повиновение заповедям Божиим не может вызвать общественного бедствия. Я уверена, что не может! Всегда всего безопаснее поступать так, как Он нам повелевает.

– Ну, выслушай меня, Мэри, я приведу тебе совершенно ясный довод, доказывающий…

– Ах, пустяки, Джон! Ты можешь говорить всю ночь, но ты не переубедишь меня! Я у тебя спрошу только одно, Джон; если к твоим дверям подойдет несчастное, дрожащее, голодное создание, прогонишь ты его, потому что это беглый? Прогонишь, Джон?

По правде сказать, наш сенатор имел несчастье быть человеком необыкновенно добрым и отзывчивым, прогнать от себя нуждающегося было совсем не в его характере. Хуже всего для него было то, что жена отлично знала это и направила свое нападение на самый слабый пункт. Он прибег к обычным в подобных случаях средствам выиграть время. Он сказал; «Гм!», кашлянул несколько раз, вытащил носовой платок и принялся протирать себе очки. Миссис Бэрд, видя беззащитное положение неприятельской территории, бессовестно воспользовалась своим преимуществом.

– Мне бы хотелось видеть, как ты это сделаешь, Джон, ужасно бы хотелось! Как это ты выгонишь из дома женщину, например, в снежную метель, или, может быть, ты задержишь ее и отправишь в тюрьму? Как ты будешь гордиться таким подвигом!

– Конечно, то будет очень тяжелая обязанность, начал мистер Бэрд сдержанным тоном.

– Обязанность, Джон! Пожалуйста, не говори эти слова. Ты очень хорошо знаешь, что это не обязанность, и что такой обязанности быть не может! Если люди хотят, чтобы невольники не убегали от них, пусть они порядочно обращаются с ними, вот мое убеждение. Если бы у меня были невольники, – надеюсь, их никогда не будет, – я уверена, они не стали бы бегать, и твои тоже, Джон. Человек не убежит, когда ему живется хорошо. А если кто и убежит, так разве мало натерпится он холода, голода и страха? И еще все должны набрасываться на него! Нет, уж там закон или не закон, а я ничего подобного делать не стану, избави Бог!

– Мэри, Мэри, дорогая, ну, давай рассуждать спокойно.

– Я терпеть не могу рассуждать, Джон, особенно о таких вещах. У вас, политиков, такая привычка ходить кругом да около самого простого, ясного дела; а как дойдет до применения вашего закона, так и окажется, что вы сами не верите в то, что говорили. Я ведь отлично знаю тебя, Джон. Ты также, как я, не считаешь этого закона справедливым и также не станешь исполнять его.

В этот критический момент дверь отворилась, старый Куджо, негр-работник, просунул в нее голову и попросил миссис пройти в кухню. Наш сенатор почувствовал облегчение, проводил свою маленькую жену взглядом, выражавшим странную смесь удовольствия и досады, и, спокойно усевшись в своем кресле, принялся читать газеты.

Через минуту за дверью послышался голос миссис Бэрд, звавшей его торопливо и встревожено.

– Джон, Джон! Иди сюда скорей!

Он отложил газету, вошел в кухню и остановился в изумлении перед ожидавшим его там зрелищем. Молодая, стройная женщина, в разорванной и обледенелой одежде лежала на двух стульях в глубоком обмороке. Одна нога её была обута, на другой не было башмака, чулок свалился, а самая нога была исцарапана и изранена. На лице её виднелся отпечаток презираемой расы, но нельзя было не любоваться его мрачной, грустной красотой. При виде его окаменелой неподвижности, его холодной, мертвенной бледности жуткая дрожь пробежала по телу сенатора. Он стоял молча, затаив дыхание. Жена его и их единственная черная служанка, старая тетка Дина, суетились около женщины, стараясь привести ее в чувство. Старый Куджо посадил к себе на колени мальчика, снимал с него сапожки и чулочки и старался согреть его маленькие ножки.

– Какая красавица! – сказала старая Дина с состраданием. – Это она должно быть от жары свалилась. Она вошла ничего себе и попросила позволения немножко погреться; я только что хотела спросить, откуда она, а она и упала. Ишь, какие руки, видно, что она никогда не делала черной работы!

– Бедняжка! – проговорила миссис Бэрд, когда женщина открыла свои большие, черные глаза и посмотрела на нее помутившимся взглядом.

Вдруг выражение страдания пробежало по лицу её, и она вскочила с криком: – О, мой Гарри! Они увели его!

Мальчик соскочил с колен Куджи, подбежал к ней и обнял ее. – О, он здесь! Он здесь! – вскричала она, и бросилась к миссис Бэрд.

– Барыня, спасите нас! Не дайте им взять его!

– Никто не сделает тебе здесь никакого зла, бедная женщина, – проговорила миссис Бэрд успокоительно – У нас ты в безопасности. Не бойся ничего.

– Благослови вас Господь Бог! – сказала женщина, закрывая лицо руками и рыдая. Мальчик, видя, что она плачет, старался взобраться к ней на колени.

Глава X
Собственность увозят

Серое дождливое февральское утро заглянуло в окна хижины дяди Тома. Оно освоило печальные лица, отражение печальных сердец. Маленький столик стоял перед печкой, покрытый гладильным сукном; перед огнем на стуле висели две грубых, но чистых рубашки, и тетушка Хлоя разложила на столе третью. Она старательно расправляла и проглаживала каждую складочку, каждый шов, время от времени поднимая руку к лицу, чтобы вытереть слезы, струившиеся по её щекам.

Том сидел подле неё, держа на коленях открытую Библию и опустив голову на руку; ни один из них не говорил ни слова. Было еще рано, и дети спали в своей общей грубой выдвижной кровати.

Том был нежным, заботливым семьянином, что, к несчастью для негров, составляет характерную особенность их расы; он встал и молча подошел посмотреть на детей.

– В последний раз, прошептал он.

Тетушка Хлоя ничего не ответила. Она продолжала водить утюгом по грубой рубашке, и без того совершенно хорошо разглаженной. Потом она резким движением поставила утюг на стол, села за стол и громко заплакала.

– Говорят, мы должны покоряться. Господи! да разве же я могу! Если бы я хоть знала, куда тебя везут, и что с тобой будет! Миссис говорить, что она постарается выкупить тебя через год, через два. Но, Господи, кто едет на юг, тот никогда не возвращается оттуда! Они убивают негров! Я слышала, что они замучивают их работой на своих плантациях!

– Бог везде один, Хлоя, что там, что здесь.

– Это, может быть, и так. Но Бог допускает иногда ужасные вещи. Меня это нисколько не утешает.

– Я в руках Божиих, проговорил Том, – ничто не может со мной случиться без Его воли. За одно я Ему очень благодарен, что господин продал меня, а не тебя и детей. Здесь вам живется хорошо; если что случится, то случится с одним мною. А Господь поможет мне, я в этом уверен.

Мужественное, твердое сердце, которое подавляло собственную скорбь, чтобы утешить любимое существо! Том говорил с усилием, спазма сжимала ему горло, но он говорил твердо, с убеждением.

– Будем надеяться на милосердие Божие – прибавил он дрожащим голосом, как бы сознавая, что это его единственная опора.

– Милосердие! – вскричала тетушка Хлоя, не вижу я никакого милосердия! Всё это несправедливо, очень несправедливо! Масса не должен был допустить, чтобы тебя взяли за его долги. Ты заработал для него вдвое больше, чем он за тебя получит. Он давно должен был дать тебе вольную! Может быть, теперь его дела запутались, но всё-таки я чувствую, что это несправедливо. Ничто не выбьет у меня этой мысли. Ты был ему такой верный слуга, всегда ставил его дела выше своих. заботился о нём больше, чем о жене и о детях! Бог накажет его за то, что он за свои долги расплачивается чужим горем, чужою кровью!

– Хлоя, если ты меня любишь не говори таких вещей. Ведь мы, может быть последний раз вместе. Мне так неприятно, когда ты бранишь нашего господина. Ведь я ноешь. его на руках, когда он был крошечным ребенком, понятно, я не могу не любить его. А что он мало думал о бедном Томе, это тоже понятно. Господа привыкли, чтобы другие всё делали для них и не придают этому значения. Ты только сравни его с другими господами; у кого живется невольникам так привольно, где с ними обращаются так хорошо, как у нас? Он никогда не допустил бы такой беды со мной, если бы предвидел, что случится. Я уверен, что никогда.

– Хорошо, во всяком случае, тут есть какая-то несправедливость, сказала тетушка Хлоя, у которой преобладающей чертой характера было непоколебимое чувство справедливости.

– Я не могу разобрать в чём оно, но я уверена, что тут что-то не так.

– Обрати глаза твои к Богу. Он выше всего, ни один волос не упадет без Его воли.

– Это мало утешает меня, сказала тетушка Хлоя. Ну, да что толковать! Лучше я испеку тебе пирожок, да изготовлю хороший завтрак; Бог знает, когда тебе придется еще завтракать.

Чтобы лучше понять страдания негров, которых продают на юг, надобно помнить, что все инстинктивные привязанности этой расы чрезвычайно сильны.

Не отличаясь отвагой и предприимчивостью, они очень любят родной дом, семью, даже ту местность, где живут. Прибавьте к этому все ужасы, какими невежество окружает неизвестное, прибавьте еще, что негры привыкают с раннего детства считать продажу па юг самой суровой мерой наказания. Угроза быть проданным на юг устрашает больше, чем бич, больше, чем всякие муки.

Мы сами слышали это от них, сами видели тот неподдельный ужас, с каким они в свободные часы рассказывают страшные истории об этих «низовьях реки», об этой «неведомой стране, откуда никто не возвращается».

Один миссионер, живший среди беглых негров в Канаде, рассказывал, что очень многие из них, по собственному признанию ушли от сравнительно добрых господ и подвергли себя всем опасностям бегства, вследствие отчаянного ужаса перед продажей на юг, которая грозила или им, или их мужьям, или женам и детям.

Эта опасность придает от природы терпеливому, робкому и непредприимчивому негру геройское мужество, дает ему силу идти навстречу, голоду, холоду, мученьям, опасностям бродяжничества и страшным наказаниям в случае поимки.

На столе дымился скромный завтрак, так как миссис Шельби освободила на это утро Хлою от её обязанностей в «доме». Бедная женщина приложила все свои старания на приготовление этого прощального завтрака: – она заколола, и зажарила свою лучшую курицу, испекла пироги по вкусу мужа, и поставила на камин какие-то таинственные баночки, какие-то снадобья, которые подавались только в экстренных случаях.

– Смотри-ка, Петя, какой у нас сегодня завтрак! – с торжеством вскричал Мося, схватывая кусок курицы.

Тетушка Хлоя дала ему быструю пощечину.

– Вот тебе! Бездельники! отец последний раз завтракает дома, а они накидываются точно воронье.

– Ах, Хлоя! ласково остановил ее Том.

– Да не могу же я! – вскричала тетушка Хлоя, закрывая лицо передником. – Я так измучилась, что не могу удержаться.

Мальчики присмирели и смотрели то на отца, то на мать, а маленькая девочка ухватилась за её платье и подняла громкий, повелительный крик.

– Ну, вот, – сказала тетушка Хлоя, вытирая глаза и сажая малютку к себе на колени, – кажется, прошло. Кушай же, пожалуйста, это моя лучшая курочка. И вам сейчас дам, мальчики. Бедняжки, мама обидела вас!

Мальчики не ожидали второго приглашения и тотчас же принялись с жадностью истреблять всё, что было подано на стол. И они хорошо сделали; иначе оказалось бы, что завтрак напрасно приготовлялся.

После завтрака тетка Хлоя опять принялась хлопотать, – Теперь я соберу твои вещи, – говорила она. – Только бы он не отнял их у тебя! Я знаю их повадку, подлый народ! Смотри, твоя фланелевая фуфайка от ревматизма лежит в этом углу: береги ее, другой тебе никто не сошьет. Вот тут твои старые рубашки, а тут новые. Я заштопала твои носки вчера вечером и положила в них клубок, чтобы можно было чинить их. Господи, кто-то теперь будет штопать тебе? – Тетушка Хлоя снова не совладала собой, положила голову на край сундука и зарыдала. – Подумать только, некому будет позаботиться о тебе, никто не спросит здоров ты, или болен! Нет, я не могу, не могу помириться с этим!

Мальчики, съев всё, что было на столе, начали догадываться, что происходит нечто печальное: мать плакала, отец был грустен; они тоже начали реветь и тереть глаза руками. Дядя Том взял девочку на руки и давал ей всласть теребить себе волосы и царапать свое лицо. Она от души наслаждалась и по временам вскрикивала от восторга.

– Радуйся, радуйся, бедняжка! – сказала тетушка Хлоя. – Придет и твой черед плакать, как продадут твоего мужа, или тебя самое. И вы, мальчишки, вас тоже продадут, как только вы станете на что-нибудь годны! Неграм самое лучше не иметь ни души близкой.

В эту минуту один из мальчиков закричал:

– Вот идет миссис!

– Чего ей нужно? Всё равно не поможет, – проворчала тетушка Хлоя.

Миссис Шельби вошла. Тетушка Хлоя подставила ей стул угрюмо, с нескрываемым раздражением. Но миссис Шельби не заметила ни стула, ни этого раздражения. Она была бледна и печальна.

– Том, – начала, она, – я пришла, – она вдруг остановилась, обвела глазами молчаливую группу, стоявшую перед ней, закрыла лицо платком и опустилась на стул, рыдая.

– Господи! вот и барыня! Не надо, не плачьте! – вскричала тетушка Хлоя, в свою очередь заливаясь слезами. Несколько минут они все вместе плакали. И в этих общих слезах госпожи и рабов растаяла обида и гнев угнетенных. О вы, которые посещаете бедняков, знаете ли вы, что всё, что можно купить на ваши деньги, данные с холодным, надменным лицом, не стоит одной слезы искреннего сочувствия.

– Мой добрый Том, – сказала миссис Шельби, – я не могу дать тебе ничего, что облегчило бы твое положение. Если я дам тебе денег, у тебя их отберут. Но я, как перед Богом, обещаю тебе, что буду справляться о тебе и выкуплю тебя, как только накоплю денег. А пока, надейся на Бога!

В эту минуту мальчики закричали, что масса Гэлей идет, и вслед за тем грубый толчок отворил дверь. Гэлей явился в очень дурном расположении духа. Ему пришлось далеко ехать ночью, а неудача в поимке ускользнувшей добычи не могла успокоить его.

– Ну что, черномазый, готов? – Мое почтение, сударыня! он снял шляпу, увидев миссис Шельби.

Тетушка Хлоя заперла сундучок, перевязала его веревкой и, поднявшись с полу, мрачно посмотрела на негроторговца: казалось, слезы на её глазах превратились в искры.

Том покорно встал, чтобы следовать за своим новым господином и взвалил себе на плечо свой тяжелый сундук. Жена его взяла на руки девочку и пошла проводить его до повозки, а мальчики, продолжая плакать, поплелись сзади.

Миссис Шельби подошла к негроторговцу; удержала его на несколько минут и о чём-то серьезно толковала с ним, а в это время вся несчастная семья подошла к повозке, которая стояла запряженной у крыльца. Толпа старых и молодых негров собралась вокруг неё, чтобы проститься со своим старым товарищем. Тома все уважали, как главного работника и наставника в христианской вере; многие искренно сочувствовали ему и жалели о нём, особенно женщины.

– Ну, Хлоя, ты, кажется, горюешь меньше нас, – сказала одна из женщин, всё время громко плакавшая, заметив мрачное спокойствие, с каким тетушка Хлоя, стояла около повозки.

– Я уже выплакала все свои слезы, – отвечала Хлоя, с ненавистью взглядывая на подходившего торговца, – да и не хочу я плакать перед этой старой скотиной.

– Садись! – приказал Гелэй Тому, пробираясь сквозь толпу негров, которые недружелюбно смотрели на него.

Том влез в повозку, а Галей достал из-под сиденья пару тяжелых оков и прикрепил их к его ногам.

Сдержанный ропот негодования пробежал по толпе, а миссис Шельби, стоявшая на веранде, заметила:

– Мистер Гэлей, уверяю вас, что эта предосторожность совершенно излишня.

– Не знаю, сударыня, я уже потерял здесь пятьсот долларов и больше не могу рисковать.

– Чего же другого было и ждать от него! – с негодованием вскричала тетушка Хлоя. Мальчики казалось только в эту минуту вполне поняли, что делают с их отцом и, ухватившись за юбку матери, заревели благим матом.

– Как мне жаль, – сказал Том, – что мастера Джоржа нет дома.

Джорж уехал погостить дня на три к товарищу в соседнее имение; он выехал рано утром, прежде чем распространилась весть о несчастии Тома, и ничего не слыхал о нём.

– Поклонитесь от меня массе Джоржу, – просил он окружающих.

Гэлей стегнул лошадь; Том устремил взгляд полный тоски на родные места, и через минуту они скрылись из глаз.

Мистера Шельби не было дома в это время. Он продал Тома вследствие крайней необходимости, чтобы вырваться из когтей человека, которого он боялся, и его первое чувство после заключения сделки было чувство облегчения. Но упреки жены пробудили в нём полудремавшее сожаление; бескорыстие Тома еще усилило его неприятное чувство. И, чтобы не быть свидетелем тяжелой сцены прощанья, он уехал недалеко по делам, надеясь, что к его возвращению всё будет кончено.

Повозка, увозившая Тома и Гэлея, с грохотом катилась по пыльной дороге быстро минуя старые знакомые места; скоро они проехали в открытые ворота загороди и очутились за пределами имения Шельби. Когда они проехали с милю, Гэлей вдруг свернул к дверям кузницы, достал пару ручных кандалов и вошел в нее.

– Они немножко малы для него, – сказал Гэлей кузнецу, указывая на Тома.

– Господи, да ведь это кажется Том Шельбинских господ. Неужели они его продали?

– Продали, – отвечал Гэлей.

– Да неужели! Кто бы это подумал! – вскричал кузнец. – Нет, вам вовсе не нужно заковывать его. Он самый честный, самый хороший человек!

– Да, да, знаю, – отвечал Гэлей, – но именно эти-то самые хорошие люди и убегают. Дураки не спрашивают, куда их везут, а пьяницам всё равно, где жить, те не сбегут. А лучшие люди страсть не любят, когда их увозят. С ними без кандалов не сладить, они так и норовят удрать.

– Да, – сказал кузнец, роясь в своих инструментах, – наши негры из Кентукки неохотно идут на южные плантации; они там страсть как мрут.

– Это верно, им и к климату трудно привыкнуть да и разное другое, там торговля идет бойко.

– Да, поневоле скажешь, какая жалость, что такого способного, смирного, работящего человека, как Том, отправляют на гибель в сахарные плантации!

– Ничего, ему посчастливилось. Я обещал позаботиться о нём. Я помещу его слугой в какую-нибудь хорошую, старую семью и если он справится с лихорадкой да с климатом, его житье будет такое, что негру лучшего и желать нечего.

– Да ведь у него, должно быть жена и дети здесь остались?

– Ну, там он себе другую возьмет, этого добра везде довольно, – сказал Гэлей.

Во время этого разговора Том грустно сидел в повозке, у дверей кузницы. Вдруг он услышал за собой быстрый топот лошадиных копыт; он не успел опомниться, как мастер Джорж вскочил в повозку, обхватил его шею обеими руками, рыдая и громко выражая свое негодование.

– Это прямо низость, гадость, я и слушать не хочу, что они там говорят! Это бессовестно, это позор! Если бы я был большой, они не посмели бы этого сделать, никогда, ни за что! – говорил Джорж с подавленным рыданием.

– О, мастер Джорж! Как я рад! – сказал Том. – Мне было так тяжело уезжать, не повидавшись с вами! Вы не поверите, до чего мне приятно!

Том сделал движение ногами, и Джорж заметил кандалы.

– Что за срам! – вскричал он, сжимая кулаки. – Я побью этого старого негодяя, непременно побью!

– Нет, не надо, мастер Джорж, – и не говорите так громко. Мне не станет лучше, оттого что вы его рассердите.

– Ну, хорошо, я не буду бить ради тебя; но подумай только какой срам! Они даже не прислали за мной, не написали мне записки, если бы не Том Линкон, я бы ничего и не знал. Я их славно распушил всех дома.

– Это вы не хорошо, масса Джорж!

– Ну, уж я не мог молчать! Это ведь срам, я всегда скажу! Послушай, дядя Том, – он повернулся спиной к кузнице и проговорил таинственным шёпотом:

– Я принес тебе мой доллар.

– Ах, я его не возьму, мастер Джорж, ни за что на свете, – отвечал сильно тронутый Том.

– Нет, возьмешь! – вскричал Джорж. – Посмотри: я сказал тетушке Хлое, что отдам его тебе, и она посоветовала мне проделать в нём дырочку, продеть шнурочек и повесить тебе на шею, носи его так, чтобы никто не видел, иначе этот подлец отнимет у тебя. Пожалуйста, Том, позволь мне поколотить его! Это будет таким облегчением для меня!

– Нет, пожалуйста, масса Джорж, мне это не принесет никакой пользы.

– Ну, хорошо, для тебя я удержусь! – отвечал Джорж. надевая свой доллар на шею Тома. – Вот так, а теперь застегни хорошенько куртку! всякий раз, как взглянешь на него, вспоминай, что я приеду за тобой и возьму тебя. Мы с теткой Хлоей уже всё переговорили об этом. Я сказал ей, чтобы она не беспокоилась, я буду стараться, и отравлю отцу жизнь, если он тебя не выкупит!

– О, масса Джорж, не хорошо так говорить о своем отце!

– Боже мой, дядя Том, да ведь я же не сказал ничего дурного.

– Вот что я вам скажу, масса Джорж: будьте добрым мальчиком; помните, сколько сердец надеются на вас. Держитесь всегда крепко за свою мать. Не берите примера с глупых мальчиков, которые как подрастут, так уж не смотрят на мать. Помните, масса Джорж, многое дает нам Бог по два раза, а мать он дает только один раз. Вы хоть сто лет проживете, другой такой женщины, как ваша мать, не найдете. Держитесь же за нее и растите ей на утешение, мой милый, дорогой мальчик! вы исполните это, не правда ли?

– Исполню, дядя Том, – серьезно проговорил Джорж.

– И еще, будьте осторожны в словах, масса Джорж. Молодые люди в ваши годы бывают иногда своевольны, это, может быть, и естественно. Но настоящий джентльмен, каким, я надеюсь, вы будете, никогда не позволяет себе сказать родителям непочтительного слова. Вы не обижаетесь, что я так говорю с вами, масса Джорж?

– Нет, нисколько, дядя Том, ты мне всегда давал хорошие советы.

– Это потому, что я старше вас, – сказал Том, лаская красивую, кудрявую головку мальчика своей большой, сильной рукой и голос его был нежен, как голос женщины, – я вижу сколько у вас хороших задатков. О, масса Джорж, вам всё дано: образование, права, грамотность, вы будете знатным, ученым, добрым человеком, и все ваши люди и ваши родители будут гордиться вами! Будьте добрым господином, как ваш отец и добрым христианином, как ваша мать. Помните Бога в дни юности, масса Джорж!

– Я постараюсь быть очень хорошим, дядя Том, обещаю тебе, – отвечал Джорж. – Я буду первый сорт! А ты не унывай! И привезу тебя назад, домой. Я уже говорил сегодня тетушке Хлое, когда я буду большой, я выстрою тебе новый дом, и у тебя будет гостиная и ковер во весь пол. О, ты тогда словно заживешь!

Гэлей показался в дверях с кандалами в руках.

– Послушайте, милостивый государь, – с надменным видом обратился к нему Джорж, – я расскажу отцу и матери, как вы обращаетесь с Томом.

– Сделайте одолжение, – отвечал торговец.

– Неужели вам не стыдно всю жизнь только и делать, что покупать людей и держать их на цепи, как скотину? Неужели вы не сознаете, как это низко?

– Если знатные господа продают людей, отчего же мне не покупать их? Не всё ли равно, что продавать, что покупать, одно не более низко, чем другое.

– Я не буду делать ни того, ни другого, когда вырасту большой, – объявил Джорж. – Мне стыдно сегодня, что я Кентуккиец, а прежде я всегда гордился этим.

Джорж гордо выпрямился в седле и посмотрел кругом с таким видом, точно ожидал, что слова его произведут впечатление на весь штат.

– Ну, прощай, дядя Том, смотри же будь молодцом, не унывай! – сказал Джорж.

– Прощайте, масса Джорж, – сказал Том, глядя на него-с любовью и восхищением. – Да благословит вас Всемогущий Бог! Ах, жаль, что в Кентукки мало таких людей, как вы! – прибавил он от полноты души, когда открытое, юношеское личико исчезло из глаз его. Он уехал, а Том смотрел ему вслед, пока не замер топот копыт его лошади, этот последний звук его родного дома. Но и теперь он чувствовал теплоту в груди на том месте, куда Джорж надел драгоценный доллар. Том протянул руку и прижал его к сердцу.

– Ну, вот что я тебе скажу, Том, – заговорил Гэлей, усаживаясь в повозку и бросая в нее кандалы, – я хочу поступать с тобой честно, как вообще всегда поступаю со своими неграми; если ты будешь со мною хорош, и я буду с тобой хорош. Я никогда не бываю жесток со своими неграми, я всегда стараюсь быть с ними как можно добрее. Поэтому, говорю тебе прямо, веди себя смирно и не затевай никаких штук, со мной это бесполезно, я все негритянские штуки отлично знаю. Если негр ведет себя смирно и не пытается бежать, ему у меня хорошо; а если нет, пеняй на себя, я не виноват.

Том уверял Гэлея, что он не имеет ни малейшего намерения бежать. В сущности всё это увещание, обращенное к человеку с кандалами на ногах, было совершенно излишне. Но мистер Гэлей взял привычку произносить маленькую речь при первом знакомстве со своим новым товаром: он, по-видимому, рассчитывал таким способом внушить ему доверие к себе, возбудить его веселость и избежать неприятных столкновений.

Теперь мы на время простимся с Томом и посмотрим, что поделывают другие действующие лица нашей истории.

Глава XI
В которой собственность приходит в ненадлежащее настроение

Под вечер в один ненастный день путешественник подъехал к двери маленькой гостиницы в деревне Н. в штате Кентукки. В буфете он, как обыкновенно бывает в таких случаях, застал весьма смешанное общество из разных лиц, искавших убежища от непогоды. Высокие, длинные, костлявые кентуккийцы, одетые в охотничьи куртки, сидели в ленивых позах, стараясь занять как можно больше места; ружья были составлены в одном углу, в другом валялись ягташи, пороховницы, вперемешку с охотничьими собаками и негритенками. С каждой стороны камина сидело по длинному джентльмену развалившись на стуле, со шляпой на голове; а каблуки их грязных сапог величественно покоились на доске камина, положение, заметим кстати, весьма любимое посетителями западных гостиниц, которые находят, что она возбуждает умственную деятельность и способствует правильному мышлению.

Хозяин, стоявший за прилавком, был, подобно большинству своих соотечественников, высокого роста, добродушен и неуклюж, с огромной копной волос на голове и с высокой шляпой на волосах.

Впрочем, головы всех присутствовавших в буфете были украшены этою эмблемой мужского владычества. Войлочная шапка, пальмовый лист, засаленная фуражка или красивая новая шляпа – все с одинаковою республиканскою независимостью покоились на головах своих владельцев и могли служить подспорьем для определения характера этих владельцев. У некоторых они были ухарски сдвинуты набекрень, – это были люди весьма остроумные, сообщительные; у других – они были нахлобучены чуть не на нос, то были люди с характером, положительные, которые уж если хотели надеть шляпу, но с тем, чтобы носить ее, и носить именно так, как им вздумается; некоторые сдвинули их на затылок – признак человека зоркого, наблюдательного, который любит заглядывать вперед; были и такие беспечные люди, которые не обращали внимания, как надета у них шляпа, и она ездит у них на голове во все стороны. Изучение этих разнообразных головных уборов было поистине достойно Шекспира.

Негры в широких панталонах, но большею частью без рубашек сновали взад и вперед по-видимому без всякой цели, но с полною готовностью перевернуть весь свет вверх дном, чтобы угодить хозяину и его гостям. Прибавьте к этому веселый, потрескивающий огонь в большом камине, открытые окна и входную дверь, коленкоровые оконные занавесы, которые надуваются и хлопают от резкого сырого ветра, и вы получите представление о всех прелестях кентуккийской гостиницы.

Современные кентуккийцы служат прекрасным подтверждением теории о наследственности инстинктов и личных особенностей. Отцы их были славные охотники, жили в лесах и спали под открытым небом, при звездах, заменявших им свечи, и потомки до нашего времени постоянно ведут себя так, как будто живут не в доме, а в лагере: не снимают шляп с головы, на ходу опрокидывают разные вещи, кладут ногу на спинку кресел или на камин, совершенно так же, как их предки валялись по траве и ставили ноги на пни и бревна, держат летом и зимой отворенные двери и окна, – им все не хватает воздуха для их обширных легких, – с небрежным добродушием называют всякого встречного «чужак» и являются в то же время самыми откровенными, общительными, веселыми созданиями в мире.

В такое-то бесцеремонное общество вошел наш путешественник. Это был человек необыкновенного роста, плотный, хорошо одетый, с крупным добродушным лицом и несколько суетливыми движениями. Он очень заботился о своем чемодане и зонтике, и внес их сам, своими руками, упорно отказываясь от услуг многочисленной прислуги. Он оглядел буфет недоверчивым взглядом, удалился со своими вещами в самый темный угол, уложил их под стул, сам сел на него и смотрел с некоторым беспокойством на господина, каблуки которого покоились на камине, и который плевал направо и налево так энергично, что мог внушить страх человеку с слабыми нервами и привычкою к опрятности.

– Слушайте, чужак, как вы поживаете? спросил вышеупомянутый джентльмен, отправив залп табачного сока в сторону новоприбывшего.

– Хорошо, кажется, – отвечал тот, уклоняясь с некоторым испугом от грозившей ему чести.

– Что новенького? – продолжал первый, вынимая из кармана пласт табаку и большой охотничий нож.

– Насколько я знаю, ничего особенного, – отвечал путешественник.

– Употребляете? – спросил первый и с чисто братским радушием протянул старому джентльмену кусок табаку.

– Нет, благодарю вас, мне это вредно, – отвечал низенький старичок, отодвигаясь.

– Не желаете? – переспросил тот и отправил кусок в свой собственный рот с тем, чтобы приготовить достаточный запас табачного сока на пользу всей компании.

Старый джентльмен слегка вздрагивал в всякий раз, когда выстрелы его длинноногого собрата обращались в его сторону, тот заметил это и добродушно обратил свою пальбу в другую сторону: он принялся бомбардировать кочергу с таким искусством, какого хватило бы для взятия целого города.

– Что там такое? – спросил старый джентльмен, заметив группу любопытных, собравшихся около большого листа объявлений.

– Объявление о негре, – коротко ответил один из группы.

– Мистер Вильсон, – так звали старого джентльмена, – встал, уложил хорошенько свой чемодан и зонтик, вынул очки и, не торопясь, надел их на нос. Покончив все это, он прочел вслух следующее:

«Убежал от нижеподписавшегося его собственный мулат Джорж. Сказанный Джорж шести футов роста, светлый цвет кожи, темные вьющиеся волосы; он очень развит, хорошо говорит, умеет читать и писать; вероятно, будет стараться прослыть за белого; на плечах и спине глубокие шрамы, на правой руке выжжена буква Г.»

«Четыреста долларов вознаграждения тому, кто представит его живым и та же сумма за несомненное доказательство того, что он убит».

Старый джентльмен прочел объявление с начала до конца медленно, как бы изучая его.

Длинноногий воитель, который, как было сказано выше, обстреливал каминный прибор, встал, выпрямился во всю длину своего громадного роста, подошел к объявлению и с самым решительным видом выплюнул на него весь свой запас табачного сока.

– Вот, что я об этом думаю! – отрезал он и снова сел па свое место.

– Отчего же это вы так, чужак? – спросил хозяин.

– Я бы то же сделал и с тем, кто писал эту бумагу, если бы он был здесь, – отвечал высокий, возвращаясь к своему прежнему занятию и отрезая себе кусок табаку. – Всякий хозяин, у которого такой невольник, и который не умеет порядочно обращаться с ними, заслуживает того, чтобы невольник убежал. Этакого рода бумаги позор для Кентукки, вот мое мнение, и пусть его слышит кто угодно.

– Да, уж это, что правда, то правда, – заметил хозяин, вписывая в книгу новую получку.

– У меня у самого много негров, сэр, – сказал высокий, возобновляя свою атаку на кочерги, – и я всегда говорю им: «Ребята, говорю, бегите себе, удирайте, когда хотите, я не стану гоняться за вами». И ни один из них никогда не подумает бежать. Раз они знают, что могут уйти, когда захотят, у них пропадает всякая охота уходить. Мало того. У меня для них всех приготовлены отпускные по всей форме на тот случай, если я умру, и они это знают; и я вот что вам скажу, чужак, ни у кого в наших местах негры не работают так хорошо, как у меня. Я недавно посылал своих негров в Цинциннати продавать лошадей, и что же вы думаете? Они вернулись в сроки, привезли мне все деньги, сколько следовало, 500 долларов. Так и должно быть. Обращайтесь с ними, как с собаками, и они будут работать по-собачьи и все делать по-собачьи. Обращайтесь с ними, как с людьми, они и сами будут вести себя как люди. – И, разгорячившись, честный скотопромышленник подкрепил свои рассуждения целым залпом, направленным на каминный прибор.

– Я нахожу, что вы совершенно правы, друг мой, – сказал мистер Вильсон. – Тот негр, который здесь описан, очень хороший человек, я его знаю. Он лет шесть работал у меня на фабрике – у меня мешочная фабрика, и был самым лучшим работником, сэр. Он при том же и очень смышленый парень: он выдумал машину для очистки пеньки, очень выгодная штука, она введена в употребление на многих фабриках. Его хозяин взял себе привилегию на это изобретение.

– Да, это как водится: взял себе привилегию, получает деньги, а парню вытравил клеймо на правой руке. Ну уж, попадись он мне, я ему такую меточку положу, что, небось, долго не забудет.

– С этими учеными неграми всегда бездна хлопот и неприятностей, – заметил с другого конца комнаты какой-то человек грубого вида; – оттого и бьют, и клеймят. Если бы они вели себя хорошо, их бы не наказывали.

– Иначе сказать: Бог создал их людьми и их трудно превратить в скотов, – возразил скотопромышленник сухо.

– Умные негры не приносят никакого барыша своим господам, – продолжал другой, в своей самодовольной тупости, не замечавший презрения противника; – какая нам корысть в их талантах и всем таком, если мы не можем обращать их в свою пользу? Сами же они употребляют свои таланты только на то, чтобы половчее провести нас. У меня было штуки две таких молодцов, и я поскорей продал их на юг. Я знал, что без этого я все равно, рано или поздно потеряю их.

– Лучше попросите Бога, чтобы он создал для вас особую породу людей, у которых совсем не было бы души, – заметил скотопромышленник.

На этом разговор был прерван: к дверям и гостиницы подъехал небольшой одноконный кабриолет щегольского вида, в нем сидел хорошо одетый господин, а слуга негр правил.

Вся компания принялась рассматривать вновь прибывшего с тем любопытством, с каким обыкновенно кучка людей, пережидающих дождь, рассматривает новое лицо. Он был высокого роста, смугл, как испанец, с красивыми, выразительными черными глазами, и тоже черными, как смола, коротко остриженными курчавыми волосами. Его правильно очерченный орлиный нос, тонкие губы и вся изящная фигура сразу убедили всех присутствовавших, что это человек не простого звания. Он непринужденно перешел комнату, знаком указал слуге, куда поставить свой чемодан, сделал общий поклон и со шляпой в руке так же непринужденно подошел к буфету и назвал свое имя: Генри Бутлер, из Оклэнда, округ Шельби. Затем он отвернулся, равнодушно подошел к объявлению и прочел его.

– Джим, – сказал он своему негру, – мне кажется, мы встретили около Бернана одного молодца очень похожего на это. Помнишь?

– Да, масса, – отвечал Джим, – только я не знаю относительно руки.

– Ну, этого то и я, понятно, не заметил, – отвечал незнакомец небрежно и, зевнув, подошел к хозяину с просьбой дать ему отдельную комнату, так как ему необходимо написать несколько писем.