Kitobni o'qish: «На фронтах Второй мировой войны. Военные письма немецких солдат. 1939—1945»

Серия «За линией фронта. Мемуары» выпускается с 2002 года

Hans W. Bähr

GEFALLENER STUDENTEN

1939–1945

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2022

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2022

Майнхарт Фрайхерр фон Гуттенберг, учитель, Эрланген

Родился 6 ноября 1919 г. в Вюрцбурге, погиб 3 августа 1943 г., станица Успенская, юг России

1 сентября 1939 года! 1 час ночи. Наши войска уже час продвигаются к границе. Наконец мы покидаем исходные позиции. Ночь мглистая, лишь слабо мерцает луна. Движемся невыносимо медленно, поскольку все дороги забиты техникой и войсками. В приглушенном лунном свете все выглядит призрачно.

Сворачиваем с главной дороги и по песчаным тропинкам въезжаем в лес. Перед большой поляной делаем привал, батальону приказано рассредоточиться. Вынуждены ждать, сейчас почти 2 часа. Все понимают, что это война, хотя никаких официальных объявлений пока не было. Становится довольно прохладно, и к тому же ощущается некоторое напряжение. Откуда-то просочился слух: все начнется в 4.30 утра. Перед нами лес, а за ним открывается хороший вид на местность. Дальше уже польская территория. Поглядываем на часы. 4.25! Что же будет? 4.30 утра! Внезапно все оживает. Где-то неподалеку заговорила тяжелая гаубичная батарея. Рядом откликаются залпами и другие позиции. Шум канонады сливается в раскатистый гром, лишь иногда прерываемый зловещей тишиной.

Через полчаса все потихоньку приходит в движение. Через луга и лесные тропы к границе с гулом направляются наши тягачи и грузовики. В глубоком песке техника вязнет. Мы выгружаемся. Мотоколонна движется налегке, а мы шагаем рядом. У польского пограничного поста, испещренного пулеметными очередями, пересекаем границу. Вскоре снова грузимся на машины и, провожая взглядами первые группы пленных, уносимся вперед.

Впереди – линия легких бункеров. Она кажется непреодолимым препятствием. Говорят, ее должны обработать наши летчики. Вперед выезжают бронетранспортеры. Мы с тревогой наблюдаем за атакой. На болотистой местности машины одна за другой застревают в грязи. Теперь и нам приходится вступать в дело: первые выстрелы, первые потери. С помощью фашин и гусеничных тягачей мы пытаемся вытащить наши бронетранспортеры. Кругом суматоха…

Сюда бы танки… Пока что атака захлебывается. Моторизованная пехота штурмует бункеры с большими потерями. Но долго продержаться поляки не в силах. Обработанные нашими огнеметами, бункеры один за другим выходят из боя.

Вот, наконец, все позади. Мы загружаемся в машины, гудят моторы… Как будто ничего не произошло. И вдруг замечаешь, что место рядом с тобой опустело…

Ночью заступаю в караул. Первый на вражеской земле. Какими необычными кажутся звуки войны ночью! Отовсюду доносятся звуки, они гораздо более громкие и отчетливые, чем днем: одиночные выстрелы, пулеметные очереди, глухие удары тяжелой артиллерии и ворчанье легкой, свист собственных снарядов и взрывы вражеских, скрип колес и фырканье лошадей. А в промежутках – неразборчивые возгласы, крики, отрывистые приказания, грохот сапог марширующих подразделений.

Все звуки путаются в голове, и уже трудно что-то толком разобрать. Потом наступают странные паузы, и лишь с дороги доносится более ровный шум. Это все равно что ненадолго задержать дыхание, а потом снова выдохнуть.

Странно: как усыпляюще это действует! Почти перестаешь думать! Только бы не заснуть!

Сигнал. Тревога. Снова движемся вперед.

«Сражение в излучине Вислы» подходит к концу. Мы на Висле. Как же не терпелось поскорее увидеть эту реку! Но сейчас ночь. Стоим здесь уже несколько часов. Довольно прохладно, моросит дождь. Первый дождь с начала войны. Сидим в грузовиках, тесно прижавшись друг к другу и накрывшись брезентом. Так немного теплее.

На другой стороне реки находится Аннополь. Саперным подразделениям удалось под обстрелом построить переправу длиной 4000 метров. Внезапно создается затор. Выдвинутые вперед орудия с расчетами не могут двинуться ни вперед, ни назад, позади толпятся другие части. Польская артиллерия обстреливает наши плацдармы, нам нужно поскорее уходить отсюда. Там, в Аннополе, кажется, творится неладное. Какое счастье, что мост до сих пор не обстреляли. Очень тесно: орудие к орудию, повозка к повозке, машина к машине…

– Где же наши? – раздается чей-то отчаянный крик, в небе мелькают могучие железные птицы. Спустя некоторое время мы слышим разрывы на польских позициях.

– Вперед! Колонны начинают движение.

В Польше, середина сентября 1939 года

Сегодня мы в Краснике, наслаждаемся первым настоящим днем отдыха. Брожу по городу и размышляю о прошедших днях. Ни к кому не подхожу, ни с кем не заговариваю. Вокруг пусто и тихо, и я чувствую, как в душе тоже воцаряется пустота…

Стою перед разрушенным домом, принадлежавшим, если судить по вывеске, врачу-еврею. Рассеянно перебираю обломки. И вдруг в моей руке оказывается томик Гёте. «Поэзия и правда» на немецком языке! Стоит прочесть первые фразы, как меня пронизывает живительная струя.

«Словно гонимые незримыми духами, проносятся солнечные кони времени с легкой колесницей судьбы нашей, нам остается только, смело схватив, крепко удержать вожжи и налево, направо, тут от камня, там от обрыва прочь направлять колеса. Куда мы мчимся – кто знает? И едва ли помнит, откуда!»¹

Покорено буйство чувств, самых разнообразных переживаний и прозрений, стремящихся нарушить душевное равновесие. Теперь, в разгар войны, вокруг наконец воцарился мир. Мир тебе! Слово это будто соткано из неземного пения! Пожалуй, оно способно ввергнуть человека в глубочайшее отчаяние, если тот, исполненный внутреннего желания, не отыщет способ, не обнаружит мостик, соединяющий его с божественным началом. В очередной раз мне – и, вероятно, по воле случая – повстречался Гёте. Всякий раз мне кажется, что закладывается первооснова чего-то нового. Как богаты люди! Даже если они присмотрятся к одним лишь явлениям их жизненного пути, то, пожалуй, найдут то, что ищут. Так, переходя со ступеньки на ступеньку, вы поднимаетесь все выше и выше, и даже легчайшее дуновение несет вас вперед. «Мир духов доступен всем».

Война – это кровопролитие, через которое проходит человечество. Не ведающий бед организм изранен настолько, что содержащиеся в нем особые системы вынуждены, в конце концов, ради спасения всего существующего низринуться в хаос заговоров и революций. Долг каждого – не утратить гармонию в хаосе сражающихся друг с другом духов. Ничто не вправе отвлечь его от исполнения этого долга, и пусть он молится, чтобы силы не покинули его. Какими принципами он руководствуется, какие мысли лелеет, – это и есть в тот момент наиглавнейшее, ибо он так близок к Божественному.

Оскар Принц фон Пройссен, кандидат юридических наук, Берлин

Родился 12 июля 1915 г. в Потсдаме, погиб 5 сентября 1939 г. под В. Видовкой, Польша

Польша, начало сентября 1939 года

Позади остались долины нашей родины, зерновые поля и сосновые леса, деревни и города с величественными соборами. Все дальше от нас их флаги и гербы, давно не слышно веселых песен.

Мы прошли через море славы и испытаний, в котором путь наш стал уже не таким гладким и безмятежным, а глаза застит кровавый туман.

Скоро все закончится. Перед нами тянется бесконечная степь, далеко на востоке мелькают огни. В небе стоит мгла. Остается лишь двигаться вперед, к тем далеким очертаниям, за которыми тяжело и уныло скользит наша судьба. Нам с ней не разминуться…

На себе мы несем кровь двух тысячелетий славной истории, и лишь тусклое сияние осталось от венков и лент, которыми устелен этот путь.

Шлем и стиснутое в руке копье, серые балахоны – такими мы некогда вошли во врата человечества, устремив мечты наши к звездам. Сейчас мы вновь неторопливо выходим за них. И лишь печать знаний и опыта у сузившегося рта говорит об усилиях, все еще высоченными башнями громоздящихся на этом пути, и об осознании всей порочности проистекающих из него ответов, от которых нам никуда не деться. Прихватив лишь шлем и копье, мы вместо вопросов припасли парочку ответов, ценность которых для нас сомнительна.

Мы стоим у пылающих ворот Европы, заходим в свой Рагнарёк и лишь даруемое верой благоговение отличает наши преисполненные им черты от тех, кто утверждает о своей решимости следовать за нами на край света…

Вольфганг Деринг, доктор философии, Тюбинген

Родился 10 декабря 1908 г. в Занде, погиб 9 октября 1941 г. у дер. Федино, СССР

Модлин, Польша, 8 октября 1939 года

После двухнедельного развертывания на границе с Померанией мы начали вторжение. Никогда не забуду, как в эти дни отчетливо проявилась реальность войны, как она приближалась и усиливалась с каждым днем, часом и даже минутой, обнажая свою мрачную жестокость. Сначала перед глазами мелькали лишь бесконечные пехотные колонны, потом взорванные мосты, разрушенные дома, затем пронеслась куда-то в тыл первая санитарная машина, и, наконец, мы увидели первую солдатскую могилу… Затем были польские пленные, а однажды утром, на Висле, мы увидели первое поле боя с множеством убитых солдат, мертвых лошадей… жуткое зрелище! Вскоре наступил момент, когда мы сами впервые попали под обстрел, это случилось во время марша. Как потом оказалось, нас обстреляли польские солдаты, отставшие от своих отступающих частей.

В Зегрже нас в качестве саперного подразделения отправили в одну из дивизий, предстояла подготовка к наступлению на Прагу, пригород Варшавы. Наступление отменили; в то утро, когда должны были выступить первые две разведгруппы нашего батальона, мы заступили в караул на вновь возведенном мосту через Нарев. Мы стали свидетелями, как из соседнего Стрия по пути в Насельск через этот мост перевозили гроб барона фон Фрича. Наше последнее задание касалось Модлина, где мы должны были подготовить ударные отряды для штурма крепости; каждый взвод представлял собой один такой ударный отряд, а мне предстояло проявить себя отличным командиром. Но все вышло даже лучше, чем ожидалось, и, кроме двух легкораненых, в нашем взводе обошлось без потерь.

Такими стали для нас эти дни войны. Ночью с высокого берега Нарева мы следили за работой нашей артиллерии, наблюдая вдали горящую Варшаву и разрушенный Модлин. С момента нашего вторжения в Модлин война на этом участке закончилась. У Модлина мы возводим большой временный мост, заступаем в караулы, а в остальном живем вполне себе мирной жизнью. Ну, то есть с недавнего времени по ночам вновь спим в постелях, моемся и наслаждаемся роскошью теплого дома. О том, что станет с нами дальше, ходят самые разные слухи. Вообще, никто толком не знает, что теперь будет. Лично я считаю, что мы проведем здесь еще месяц-полтора, а потом отправимся на запад. Наверное, можно вот так ждать войны много лет и не представлять, как должна выглядеть жизнь после нее…

Политические события последних недель и месяцев не застали меня врасплох, в этом смысле я оказался вполне подготовлен. Что же все-таки меня потрясло и чего я не мог себе представить, так это реалии войны во всей ее жестокости. К этим реалиям человек не может и не должен привыкать, это нечто настолько необычное и чудовищное, что его нельзя принять в свою жизнь, лучше оставить где-то снаружи как нечто непостижимое и не поддающееся пониманию. Непросто выработать в себе правильное отношение: с одной стороны, не раскиснуть, не опустить руки, а с другой – не ожесточиться, не сделаться грубым и бесчувственным. Заметно, к сожалению, и то и другое, особенно последнее.

В безмерном одиночестве и неуемной тоске по дому утешаю себя возвышенными красотами природы, которые, кроме как солдатом, никогда больше не испытаешь, – будь то на ночном посту или где-нибудь в лесу, на переправе через реку на рассвете или на марше по бескрайним просторам этой восточной страны. В дни отдыха такие картины теперь дают совершенно особое утешение. Сейчас, как комендант одного из военных мостов, вместе со своим взводом, взрослыми мужиками и совсем еще мальчишками – и тех и других в роте хватает, – сижу у костра, наблюдаю вместе с ними восходы и заходы, радуюсь воде, которая течет в реке так же, как вчера и позавчера, как и тысячу лет назад…

Во Франции, 28 мая 1940 года

[Западный поход]

После недели, проведенной в Бельгии, вот уже несколько дней стоим на Маасе в Северной Франции. Каждый день приносит что-нибудь новое. Размышлениям предаюсь нечасто, разве что в те незабываемые моменты, когда полностью отключаюсь от происходящего, и все вокруг становится реальным и до боли очевидным. Это жизнь дерзкого величия, которая заставляет забыть обо всем остальном. Радуют вещи, на которые обычно не обращаешь внимания, например, красивый цветок или птичий крик.

Много думаю о тебе, о прошлом и будущем, и сейчас все это принимает совершенно новые формы. Надеюсь, в этом ввергнутом в хаос мире у тебя все хорошо.

Франция, 14 июня 1940 года

Закрепились на берегу Соммы. Предстояло двенадцать часов, под интенсивным огнем противника, удерживать мост собственными силами, без помощи со стороны других частей. Это был самый тяжелый день в роте. Страшно постоянно водить людей под пули. Я мог это сделать, только когда сам находился в первых рядах. В тот день мы стягивали понтоны, тащили балки, штурмовали дома с винтовками и гранатами в руках. Дважды рядом со мной падали товарищи, это были ранены два других лейтенанта нашей роты; со мной все обошлось, что само по себе чудо. Я не щадил себя, в глубине души даже хотел получить пулю, чтобы освободиться от страшной ответственности. Но, наверное, тогда не суждено было. Запомнился момент, когда вечером через наш мост вели остатки сдавшейся в плен французской роты. Впереди шли капитан и два лейтенанта, и наш капитан подал руку французскому коллеге, в глазах у которого блеснули слезы. И еще запомнился эпизод, когда вечером мы хоронили погибших на возвышенностях у опушки леса над Соммой, откуда открывается сказочный вид на долину.

Теперь мы продвинулись уже намного дальше, вышли к Сене. Возможно, когда это письмо доберется до тебя, наши войска уже вступят в Париж. Невообразимо все это, какое-то чудо, которое невозможно постичь.

7 декабря 1940 года

На Сомме мы действительно стояли на месте. В течение двенадцати или даже, скорее, двадцати четырех часов принималось решение о продолжении похода или его приостановке, и мы не знали, получится ли из этой атаки второй удар, как в битве при Марне. Эти двадцать четыре часа – одни из самых незабываемых и по-настоящему захватывающих и прекрасных в моей жизни. Подобные переживания действуют на людей по-разному. Некоторых охватывает поистине животный страх. Зачастую они поддаются ему абсолютно случайно. Есть и другие – напрочь безголовые и неспособные к какому-либо решению. Так произошло с моим командиром роты, которому я должен был передать свои донесения и который оказался уже не в состоянии отдавать приказы. Есть, впрочем, и закоренелые ландскнехты и авантюристы, которые наслаждаются такими моментами и даже впадают в какое-то исступление. Иногда с автоматом и парочкой ручных гранат они самостоятельно подавляют гнезда сопротивления, и с ними почти никогда ничего не происходит. Я тоже сейчас нахожусь именно в той одержимости заданием, которая дает мне безмятежное спокойствие и почти непоколебимую уверенность…

Для нас, мужчин, эта война, возможно, является непреложным опытом, который позволит испытать все заново и жить в изначальном смысле глубочайшего закона бытия. Нет никаких сомнений, что война придает нам новую откровенность во всем и по-новому обращает взгляд на грандиозные и значимые вещи в жизни.

16 июня 1941 года

Ты еще не знаешь, – видно, мы мало или почти ничего не говорили об этом в отпуске, – как я оцениваю духовную и политическую ситуацию времени, как радикально и неумолимо. Что я считаю наше время революционным в том смысле, что рядом с ним любая другая революция попросту меркнет, и что я готов безоговорочно принять уготованные лично для моей жизни самые исключительные последствия. Я действительно верю, что земля, на которой мы стоим, трясется под ногами и что мир, в котором мы живем, выходит из-под контроля старого порядка. Вот почему я считаю, что опора и поддержка есть только в любви, верности и доверии ближнего человека, и такую опору в этом вселенском хаосе можно отыскать лишь в самом тесном общении между мной и тобой, и нигде больше.

Август Вильгельм Альтхаус, выпускник средней школы, Эрланген

Родился 7 июня 1920 г. в Ростоке, погиб 12 мая 1940 г. в Лонгви

9 сентября 1939 года

Сегодня в 7 часов утра вместе с первыми частями немецкой пехоты вошли в Лодзь. Мы в ужасе от мерзкой мостовой, вонючих помоев, ручейками растекающихся по улицам, и грязных домов в пригороде. В центре города, на площади, собрались немцы из местной общины и устроили нам восторженный прием. Еврейское и польское население толпилось в переулках и поглядывало на нас отчасти с любопытством, отчасти враждебно. Везде – на площадях и улицах – люди в спешке выбегали из укрытий. Окна заклеены бумагой, подвалы завалены мешками с песком. Сотни людей толпятся в очередях перед магазинами. Тысячи возвращаются из мест, куда они в панике бежали. На улицах изредка попадаются на глаза то польский танк, то орудие, доставшиеся нашим моторизованным авангардам при отступлении поляков.

28 сентября 1939 года

Во второй раз мы вышли к Варте, недалеко от того места, где всего три недели назад сражались за переправу. На вершине холма, ставшего знаковым для нашего батальона, сейчас покоятся 69 погибших немецких солдат. «Возможно, им сейчас гораздо лучше, чем нам», – заметил один из нас, хотя четыре недели назад едва верил в загробную жизнь.

Гельмут Неельсен, студент философского факультета, Киль

Родился 27 сентября 1918 г. в Шлезвиге, погиб 23 сентября 1942 г. на Валдайских высотах

Бельгийско-французская граница, май 1940 года

Переправа через реку Лис: приближаемся к городку Армантьер. Впереди двое, в полусотне метров за ними – еще двое, один из них я. Штык примкнут, винтовка заряжена и поставлена на предохранитель. Приближаемся к церкви, находящейся под обстрелом вражеской артиллерии. Через сады, площади и разбитые дома пробираемся в полусогнутом положении к участку, где укрываемся от огня и принимаемся за саперные работы. Под вой снарядов короткими перебежками перебираемся на другую сторону улицы. В одном из подвалов прячется семья бельгийцев. В полумраке различаем молодую мать, которая только что родила. Снаружи слышался свист мин и снарядов, сливаясь с лаем бельгийских тяжелых пулеметов. Выходим на улицу. Видим залитую кровью, но еще живую лошадь. Выстрелом из пистолета один из нас избавляет несчастное животное от мук…

Вот саперы с надувными лодками бегут к берегу Лиса. В этот момент наша артиллерия обрабатывает противоположный берег. Через десять минут по улице волокут тяжелораненых, бегут санитары, солдаты, между ними мелькают мирные жители. Получаем приказ собираться у церкви. Она полностью разрушена, но вражеская артиллерия продолжает обстрел. В подвале находим давно погибших и раненых товарищей. Рядом с солдатами замечаем нескольких монахинь. Погрузившись в молитвы, они помогают раненым мирным жителям.

Вскоре узнаем о судьбе наших саперов. Первая атака под интенсивным огнем двух бельгийских пулеметов провалилась. Лишь вторая попытка приводит к успеху. Командир нашей роты, лейтенант С., тяжело ранен. Сейчас он, бледный, лежит на носилках, рядом с ним на одеяле – букет цветов. Он был ранен на том же месте, где двадцать лет назад погиб за Германию его отец. Вскоре после этого он и сам умер в лазарете…

Садимся в надувные лодки и добираемся до противоположного берега, где бельгийцы долго держали упорную оборону. Теперь их везут нам навстречу – уже в качестве пленников.

Ночью продолжаем марш. Молча и почти бесшумно двинулись роты своей дорогой. А вокруг горят деревни, и кроваво-красное зарево от пожаров поднимается к ночному небу…

Эрнст Клейст, кандидат философских наук, Кёнигсберг

Родился 21 декабря 1911 г. в Алиенбурге, Восточная Пруссия, погиб 21 июня 1940 г. в Шатобриане, Франция

14 мая 1940 года

[Во время наступательного марша в Бельгии]

То, что здесь происходит, просто непостижимо. На нашем участке стоят или, скорее, бегут марокканцы. В данный момент мы прошли неподалеку от Нивеля. Вчера миновали историческое место – Ватерлоо. Если слухи подтвердятся, то семь противостоящих нам французских дивизий попали в котел! Мое письмо выглядит, наверное, слишком сумбурным, но реальную картину положения представить пока невозможно. На самом деле понятно лишь одно: мы неудержимо рвемся вперед, причем доселе невиданными темпами, – такими, что даже наступление в Польше можно назвать топтанием на месте. С чем это сравнить? С победными походами Наполеона или с натиском Чингисхана? Меня часто охватывает страх, но это не страх перед битвой или смертью. События развиваются слишком быстро. Когда опьянение от стремительного движения ослабевает, я чувствую себя просто ничтожной пылинкой, капелькой в этом грандиозном всесокрушающем потоке. Даже там, где уже молчат пушки, эта война все еще представляется удивительным пеклом, и мне не дает покоя вопрос о том, как люди, которые пришли сюда без особых резервов ума и чувств, вновь находят путь к обветшалым обломкам своего бытия? А мы? Такие, как мы с тобой? Наше собственное положение истолковать трудно, и водоворот не обходит нас стороной. Возможно, мы даже сильнее поддаемся сатанинским наклонностям, потому что испытываем соблазн обратить это представление истребления в собственное духовное наслаждение и отдаемся ему, пока не ощутим угрозу полной деградации. И тогда возвращаемся в те ареалы, где мы неприкосновенны.

Так вот, вчера я при невероятных обстоятельствах, которые невозможно описать, прочитал «Алкесту» Еврипида. Давненько я ее не перечитывал, – так давно, что, когда начал, все вокруг куда-то вдруг опустилось, затонуло, и со мной остался лишь мир красоты и чистоты – вместе с певучим звучанием этих великолепных стихов…

Фландрия, 27 мая 1940 года

С тех пор, как я написал тебе последнее письмо, прошло около 56 часов. Но за эти 56 часов произошло столько всего, что почти невозможно толком описать.

Наверное, ты помнишь: мы ждали наступления. Но так и не дождались. А утром в 4 часа пришел приказ, что мы должны передислоцироваться на северо-запад. Мы проехали через Куртрэ и сделали привал в 15 километрах к северо-западу от города. Едва ли это можно назвать местом отдыха: примерно в километре слева от нас было кладбище героев мировой войны, там более 6700 могил немецких солдат. За кладбищем расположилась наша артиллерия и вела огонь по противнику. Тот тоже отвечал огнем. В общем, кладбище перепахали вдоль и поперек. Один из нас сказал: «Вот-вот встанут мертвые». Во второй половине дня нашей роте было приказано выдвинуться на передовые позиции пехотного полка. Ближе к вечеру мы направились к Менену, городку на бельгийско-французской границе.

Позавчера вечером наша пехота быстро прошла через этот городок, все еще занятый англичанами, не успев толком провести зачистку. Когда мы вошли туда, в городе было все спокойно, если не считать редких артобстрелов. Наша рота оказалась здесь единственным боевым подразделением. Задача состояла в том, чтобы удержать город при любых обстоятельствах, а если станет совсем туго, с помощью противотанковых гранат изобразить огонь немецкой артиллерии. И вот, как только стемнело, закрутилась карусель! Это был кромешный ад! Чуть ли не из всех подвалов и дыр трещали английские пулеметы. Примерно в 11 часов вражеская артиллерия обрушила на городок целый шквал огня. Под неописуемый свист пролетающих снарядов, рев разрывов, грохот рушащихся домов и лязг пулеметов наши солдаты бились, как львы. Среди падающих балок и дымящихся обломков я на своем мотоцикле метался от одного орудия к другому, чтобы проверить, все ли целы и не нужна ли какая-нибудь помощь. Когда обстрел усилился, бросился в какой-то подвал, из которого в тот момент не стреляли. В общем, так продолжалось до половины шестого утра. После этого заработала наша артиллерия, потом взялись за дело пикировщики «Штука». Сегодня утром помогал хоронить погибших. Теперь все спокойно. Лично мне это кажется почти чудом, но представь: в моей роте всего четверо легкораненых. Сам я устал как собака, просто валюсь с ног. Но все равно не спится. В голове в который раз мелькают одни и те же картины, только теперь я уже воспринимаю все намного спокойнее.

Под Ипром, 28 мая 1940 года

Всего через полчаса после того, как вчера я написал тебе письмо, в этом рассаднике смерти нас сменила баварская танковая рота. Ничего, у нас все обошлось, а вот новая рота потеряла при отходе командира и сержанта. Сейчас мы находимся на передовой между Лисом и Кеммелем. Этот район печально известен еще со времен Первой мировой войны, и он вполне оправдывает свою репутацию. Бои здесь невероятно тяжелые и упорные, пехота несет большие потери. Один из полков нашей дивизии потерял более 60 процентов личного состава. Среди них – немало моих старых товарищей. Но мы все равно продвигаемся вперед, хотя и медленно. Вчера вечером пришлось туго. Враг ввел в бой тяжелые танки, пустил газ и обрушил на нас огонь тяжелой артиллерии. Но сегодня утром дзот снова как новенький. У нас теперь есть свой погибший, один из самых молодых солдат. Ему было всего 19 лет. Мы похоронили его сегодня утром. Что происходит на самом деле во время таких атак или контратак, описать невозможно. К тому же мы просто валимся с ног от усталости. Выдержать помогают только шнапс, табак и нескончаемый, оглушительный рев канонады. На передовой проторчим еще неделю. Ночью пошел дождь. О фландрийской грязи мы наслышаны, но все оказалось еще хуже. В Коминесе, через который прошли сегодня утром, после мощнейшей артподготовки британцы полегли сотнями. Одно в бою хорошо: действуй и долго не раздумывай.

Северная Франция, 12 июня 1940 года

Вечером в Ферфэ, в уютном местечке Артуа. Вчера и сегодня мы проезжали через территорию, где проходил серьезный бой. На самом деле всего, конечно, не разглядишь и не увидишь. Ну да, попадаются разрушенные дома, взорванные мосты, временами вообще сплошное месиво. Но то, что уничтожено, – это всего лишь несколько построек, творений рук человеческих. На земле, наверное, тоже образовались какие-то трещины или ямы, но, по сути, она осталась неизменной, цветет себе, дает плоды, делает вид, что ничего не произошло. Здесь, вокруг Артуа, места красивые, открывается замечательный вид на волнистые холмы и склоны. Вдоль тропинок радуют глаз яркие цветы шиповника. Стоит такая тишина, что, замечтавшись, даже не подозреваешь о том, что идет война. Население совершенно подавлено, все кругом твердят, что Франции конец. Оставленный нами район – окаянная Западная Фландрия, – это низменность и сплошные каналы, почти как севернее в Мемельской низменности. И небо над тобой светлее, и тебе кажется, что все под ним суровее и неприступнее. Но линии плотин здесь такие же, как там, и когда поднимаются туманы и стада пасущихся белых лошадей – здесь они почти сплошь белые – несутся рысью по болотным лугам, то кажется, будто тебе снится волшебная сказка. Обо всем этом я расскажу тебе позже. А сегодня позволь мне снова напомнить тебе, что только от тебя и нашей жизни исходит сила, помогающая преодолеть эти переживания, не оказавшись целиком в его власти.

Вольфдитрих Шретер, богослов, Мюнхен

Родился 9 сентября 1913 г. в Зольне, погиб 9 июня 1940 г. в Эне

15 сентября 1939 года

Ты знаешь, как я ко всему этому отношусь. Подобно тому как великое вечное блаженство, к которому все мы должны стремиться, понимается не в далекой мечтательной загробной жизни, а здесь и сейчас, где мы в своей вере следуем голосу Доброго Пастыря, где мы стали учениками Иисуса, – так же начинается и великий Божий суд, которого ждет весь мир, не только в далекой и неведомой стране, – нет, он вершится здесь и сейчас, уже на этой земле и в этой жизни. А сейчас нас ждет – я даже содрогаюсь при этой мысли – поистине страшный урожай! Суд, которого заслужил этот мир. Я счастлив от того, что нахожусь посреди такого хаоса и волнений! Не потому, что так уж жажду «приключений» – это, пожалуй, скоро пройдет, – а потому, что именно в это время могу стоять на скале, которая является «бриллиантовой».

8 октября 1939 года

Знаешь, подлинную радость доставляет мне то, что я в каком-то смысле реализую себя вдвойне. Фактически я здесь сколько угодно могу нести и тайную службу – то ли вербально, то ли безмолвно, то ли своими деяниями. Это продиктовано и серьезностью нашего положения, и любовью Христа, которая может проявиться лишь тогда, когда мы душой и телом безоговорочно принадлежим ему. С другой стороны, переполняет осознание того, что мы находимся в самой гуще библейских событий. Что здесь правит сам Господь! Что совершается Его праведная воля – даже если он внешне и позволяет лгать, обманывать и грешить. И наш пафос усиливается за счет послушания Его воле, а не благодаря оценке исторической ситуации.

Западный вал, 23 ноября 1939 года

Да, я рад и от всего сердца благодарен судьбе за все. И теперь уж не хочу быть другим. Десять дней мы провели под носом у врага на передовой, заняли просторную деревню, наполовину населенную этническими немцами, наполовину – французами. Теперь мы снова в тылу, по ту сторону Западного вала. Ночуем в бункере, а гостиной нам служит дощатый сарай. Иногда маршируем. Рубим лес.

Во Франции, 27 мая 1940 года

Продвигаемся незаметно, не встречая сопротивления противника, часто устаем. Я горжусь и рад в этом участвовать! Здесь, как и в Бельгии, война оставила страшные следы…

Во Франции, 30 мая 1940 года

Вчера прошли Сент-Квентин, сегодня – день отдыха. Сижу у органа в очень красивой церкви. У нас все в порядке. Ждем приказа о наступлении. Это мужское дело и дело для христиан (не христианская вещь!), потому что с божьей помощью здесь учатся тому, чему так никогда и не научились дома, каждый вечер ложимся и каждое утро встаем, как будто это последняя ночь, последний день… Больше того: мы сейчас как дети, которые стоят на пороге комнаты под Рождество, – неотвратимое, неминуемое ожидание вечности вызывает неимоверную радость. Хочется попрощаться и побыть рядом с Господом! Ты лучше всех знаешь, как многим я тебе обязан. Но все-таки благодарю Господа нашего Иисуса Христа, который даровал нам такое братство и благословил на него.

Рудольф Магер, выпускник средней школы, Берлин

Родился 21 октября 1917 г. в Берлин-Шенеберге, погиб 7 мая 1941 г. в Северной Атлантике

Шартр, 23 ноября 1940 года

Ведь это Версаль! Поднимаю воротник и потираю руки, когда по пустой аллее проносится ледяной ветер. Сейчас будний день, и на улицах почти ни души. Твердым шагом направляюсь вниз по дороге, к воротам, где выставлены немецкие сторожевые посты, прохожу через двор, в котором стоит памятник Людовику XIV. Через двери бокового крыла по каменной лестнице поднимаюсь на верхний этаж.

Французский смотритель предлагает сопровождать меня. Благодарю, но отказываюсь: хочется побыть одному. Мои шаги гулко отдаются в пустых комнатах, где на стенах висит всего несколько картин. Все самое ценное французское правительство уже вывезло на юг. Огромные полотна на темы французской истории; портреты королей, герцогов и принцев, кардиналов и полководцев. Последний зал в конце замкового крыла – исторический Зеркальный зал, 1а salle de glace. Здесь 18 января 1871 года возник Второй германский рейх.

Снимаю фуражку и оглядываюсь в пустом зале, зеркала которого покрыты пылью. Мебели нет. В душе у меня все ликует. Этот зал стал свидетелем провозглашения Германской империи, ознаменовавшего собой тот факт, что германские племена после веков политической раздробленности наконец-то пришли в себя и объединились. Здесь также был подписан мирный договор 1919 года. Выглядываю через высокие окна в парк и размышляю о тех, кто вот так же, как я, выглядывали сюда в 1919 году, и о тех, кто стоял перед огромными настенными зеркалами в январе 1871 года в увешанных наградами мундирах. Прикосновение к славному прошлому действует на меня завораживающе; прошлое как бы вновь оживает.

Погруженный в свои мысли, иду к выходу и спускаюсь по каменной лестнице. Вскоре вновь прохожу мимо немецких постов…

Ганс-Фридрих Штекер, студент философского факультета, Ханн-Мюнден

Родился 16 апреля 1916 г. в Северном Шлезвиге, погиб 22 июня 1941 г. в Паюрисе, Литва, недалеко от Таураге

1 июня 1940 года

Через Голландию и Бельгию – Маастрихт, Льеж, Намур, Маас – мы всегда были впереди! Наша рота первой форсировала Шельд-канал у Кондроза – первой из всей армии. Затем наша жалкая кучка продержалась целых несколько дней, пока не прибыло подкрепление.

Теперь мы врывались в бункеры линии Мажино, захватывали их один за другим (легче сказать, чем сделать!) – без помощи авиации и артиллерии. А вот когда я был ранен, наконец-то заговорили наши пушки, и в тот же вечер к нам на помощь подоспели другие части.

21 июля 1940 года

До меня медленно доходит смысл фразы: война – отец всего сущего. Напряжение, в которое эта борьба ввергла все человечество, начинает потихоньку спадать, душу переполняют раздумья о чем-то великом и прекрасном. Знаешь, в размышлениях о Боге мы всегда опирались лишь на голову, но не на сердце, и это вдруг дошло до меня только сейчас! Ведь делает, формирует человека именно сердце. Я чувствовал, как в тяжелые минуты горячая волна крови пронзает сердце и буквально толкает меня вперед. Головокружение всякий раз при виде погибшего товарища, глубочайшее благоговение, которому ты подвластен уже потом, у его незатейливой могилы – маленького земляного холмика с несколькими охапками полевых цветов, наспех сколоченным из досок от ящиков из-под маргарина и увенчанным каской крестом – все эти элементарные вещи действительно берут за душу. Разум оказался в состоянии сотворить лишь одну теорию вероятности, итог которой в том, что ты испокон веку и есть сам этот итог. Во всяком случае, теперь я это знаю; одной лишь логики недостаточно, чтобы стать компасом для жизни, в которой все так красиво, где есть удовольствие, боль и благоговение. Когда в завершение военной кампании прозвучит кантата «Ныне все благословляйте Бога», я сразу пойму, что тем самым хотят выразить.

12 июня 1941 года

Буря, прокатившаяся сегодня по верхушкам деревьев, заметно всколыхнула и мои собственные мысли, которые в последнее время ходят по кругу по своим привычным тропинкам. Вновь осознаешь, что мы все-таки живем в грандиозную эпоху, когда нельзя не чувствовать воодушевления. Но она несет в себе так много для веры и для чувства долга, что мы, студенты, – которые в большинстве своем причастны к многим ценностям народа, – действительно обязаны ей всем, что у нас есть. Так что остается одно: добровольно, всей душой, как и прежде, как в первый день!

Герман Витцеман, студент теологического факультета, Тюбинген

Родился 15 августа 1915 г. в Брайтенхольце, погиб 23 июня 1941 г. под Брест-Литовском

На Атлантическом побережье, 31 января 1941 года

Завтра выступаем! То есть пора прощаться! Это прощание с морем, разделяющей и вместе с тем соединяющей стихией, с побережьем, которое мы защищали, с красивым видом на остров, с кусочком моей жизни, богатой и насыщенной, потому что это была настоящая служба. Служба: первые одинокие ночи на Кап Блан-Нез, перед Эскалле, где через три дня мы предстали как опытные окопные бойцы и зоркий патруль – в дождь, бурю, холод, ночью и днем, под непрерывным обстрелом со стороны моря.

Завтра выступаем! Нас ждут старые дороги, давно знакомые деревни, где мы раньше квартировались. Снова наша пехота на улицах Франции, – в дождь и ветер, усталая, но упрямая, – и истосковавшаяся по родине.

Пехота рейха! Немецкая пехота. Я веду первый взвод! In nomine Dei! (Во имя Господа – лат.)

Лесной лагерь на востоке, 21 июня 1941 года

[Накануне вторжения в Россию]

Мы накануне грозных событий, в которых участвую и я. Никто из нас не знает, переживет ли он грядущее. Знаю одно: что бы ни случилось, это исходит из рук Божьих, будь то любовь или страдания. Из Его рук мы принимаем это в вере и послушании. Я спокоен и уверен, ибо знаю, что Иисус Христос есть и останется моим спасителем даже в этой страшной войне на уничтожение.

Я с радостью отдам жизнь за свой народ и за свое отечество, за вашу любовь, за наших детей и за лучшее, честное, истинное будущее. Даст Бог, все будет хорошо, все наладится и в нашем отечестве. Германия всегда занимала мои самые сокровенные мысли.

Лесной лагерь, 21 июня 1941 года

Сижу перед палаткой, в окружении солдат своего взвода. Прекрасный летний день подходит к концу. Свежий вечерний ветер раскачивает сосны. Сквозь ветви проникают лучи солнца. Над палаткой расцветает голубое небо.

После долгих гаданий, вопросов и сомнений мы теперь чувствуем себя безмятежными и расслабленными. До нас еще не совсем дошли слова, которые сейчас мы повторяем друг другу. В воздухе витают добрые мысли. Как море, так и просторы русской земли – это рука Бога, нашего Спасителя. Судьба, которая нынче гонит меня в неизвестность, – это путь самого Бога вместе с моей душой. Как же я рад всем словам, произнесенным людьми, которые находились под Божьим напутствием; какими пустыми кажутся теперь все крики и слова! Небо и земля могут сгинуть, но слова Божьи останутся во веки веков. Как это верно!

Боже праведный, даруй же мне сил, веры и мужества, невзирая на свист снарядов, сотрясение земли от их разрывов, на бомбежки, на танковые атаки противника, на невыносимую мерзость этой войны.

Благодарю своих близких. Да свершится Его воля…

Ганс Шмитц, доктор философии, Бонн

Родился 1 декабря 1912 г. в Ахене, ранен 16 марта 1941 г. под Эль-Макиной, Ливия, умер 1 июля 1941 г. в госпитале люфтваффе в Неаполе

В Ливии, Северная Африка, 23 февраля 1941 года

Похоже, англичане, после того как их наступление в Ливии заглохло, стали пристально наблюдать за новым для себя противником, который уже хорошо заметен и здесь, в Африке. Ваш давний враг по фландрийским баталиям скоро докажет, что он вполне способен биться и в Африке.

Все желтое, кругом песок… Вот первое, что бросилось в глаза из иллюминатора самолета, когда мы подлетали к этой части Африканского континента. Пальмы чередовались с небольшими деревцами, под скудной тенью которых ютились небольшие поля. Одинокие поселения, глинобитные хижины и циновки, палатки, караванные пути, высохшие водотоки. Все это сливалось у песчаного горизонта. Вокруг испуганно скакали стада диких коз и газелей. Вот остановился бедуин с верблюдом и молча уставился на нас. Здесь ощущаешь какое-то жаркое, тихое одиночество Африки, где все живет, хочет, думает и борется иначе: где южные народы дают солнцу мужское, а луне – женское имя.

Мы живем где-то на полпути между степью и пустыней. Изумленный, ты выходишь на желтый горячий песок, и вот уже рядом оказывается грязный мальчик-бедуин и о чем-то тебя просит. Совсем другой мир. Люди живут здесь как призраки: их не видно, но они везде… Даже солнце здесь перезрелое, не хватает какой-то уравновешенности, постепенности, более мягких границ между теми или иными вещами. Все натыкается друг на друга или сливается в бесформенную массу. К вечеру солнце так отделяется от остального мира, что последний сумрак не укладывается на горизонт, а образует бледный клин света и, широкой полосой встав на горизонт, словно грозное знамение, устремляется к небу.

Северная Африка, весна 1941 года

Мы разбили свои палатки на пляже, и вдруг вижу, как с запада все пространство и небо на высоте до двух тысяч метров плотно заволокло пеленой песка, которая с бешеной скоростью надвигается на нас. Через несколько секунд подул холодный, пронизывающий ветер. Дневной свет приобретает серно-желтый цвет, буря превращается в ураган. Все палатки опрокинуты, полуметровые железные колышки вырваны из земли. Чувствуешь, как песок колотит по телу, и тут же воздух наполняется пылью, дневной свет исчезает, и кругом царит жуткая черно-желтая ночь. Ты уже не видишь своего соседа, хватаешься покрепче за все, что попало, и терпишь весь этот кошмар. Но потом быстро собираешься с духом, пораженный невероятной силой природы. Через полчаса посветлело, и мы разбили палатку за песчаной стеной. Но буря продолжала бушевать до самой ночи, разметав повсюду горы песка.

Диковинными путями ведет нас по жизни наша звезда! Напуганные, мы пытаемся их отыскать и все-таки добираемся до цели. Потом мы будем мечтать о нынешнем времени. Сейчас оно кажется мне хаотичным. Это как до сотворения мира: не видно ни начала, ни конца. Так мы и входим в новое лето, как будто до сих пор в этой войне еще ничего не произошло.

Воробьи в гуще пальмовых листьев чирикают так же, как в родной Германии. Германия…

Триполи, 30 апреля 1941 года

Так и вышло: к моему ранению, полученному три недели назад, добавилось еще и сильное нагноение правой голени, которое становится чуть ли не главной бедой. Это нагноение очень болезненно, потому что сходит кожа с голени и меня трясет в лихорадке. Пока с ней удается справиться. Вынужден неподвижно лежать на спине, думая лишь об этой извечной жгучей боли…

Италия, 22 июня 1941 года

[Последнее письмо]

Неаполь! Почти четыре дня в корабельном лазарете, потом еще день на поезде. В Неаполе наша поездка закончилась. Так что теперь нахожусь в многолюдном городе. В зависимости от состояния раненых развозят по различным госпиталям. Поездка с пересадкой очень утомила; мне нужно здесь отдохнуть, прежде чем я смогу продолжить свое вынужденное путешествие.

Я устал и вынужден общаться с тобой без слов, но ты все поймешь…

Итал Гейцер, доктор философии, Лейпциг

Родился 25 января 1914 г. в Фрайбурге-им-Брайсгау, погиб 25 июня 1941 г. в Борисычове, севернее Львова

20 декабря 1940 года

Возможно, будет справедливо, если мы проведем рождественские дни в некоторой оторванности от всеобщего праздника. Ясли в Вифлееме также не были тем пределом, который мы могли бы представить себе достойным для рождения телесного сына нашего Господа. На самом деле это начало, итогом которого становится распятие, несет нам утешение: младенец Христос является не к сытым и довольным, а к тем, на кого давит какое-то бремя, будь то болезнь, нужда или горе. Он несет послание о том, что в мире ненависти и насилия высшими ценностями являются самопожертвование и преданность. Чем меньше – даже сегодня – наш мир приспособлен к такому учению, тем ярче и победоноснее выделяется, как на черном ночном небе, тот свет, на который мы можем смотреть и на который, к сожалению, обычно смотрим лишь тогда, когда вокруг темно…

Польша, 7 апреля 1941 года

Больше недели проходим маршем по новым местам, и цели наши пока неясны. Как у квартирмейстера у меня есть пара часов, так что можешь меня поблагодарить. Две твои книги я отдал, потому что сам не рассчитываю выжить в этом диком краю. Два сокровища! Не зря греки так окрестили Сицилию. «Величавая Эллада!» Тут вмиг поймешь бесстрашные походы Алкивиада. А малоизвестный Гёльдерлин неописуемо великолепен. С таким неукротимым языком он так близок нам. Из дома приходят добрые новости, не могу не порадоваться: отец заново переписал своего Цезаря.

С моей точки зрения, замечательный пример для подражания в наше время – Эрнст Юнгер. Очень внимательно прочитал его очерк «Чудеса языка». Гениальная, разносторонняя личность. Будь он еще одарен и в религиозном отношении, то, наверное, мог бы многое сказать. К сожалению, ему недостает того тепла, которое свойственно набожному человеку…

13 июня 1941 года

Строим пестрый палаточный городок под высокими соснами. Мои лошади укрыты за деревянной защитной стенкой, под крышей, у наспех сколоченных яслей. Сейчас направляюсь к палатке командира взвода связи, она настолько велика, что посередине можно стоять во весь рост. Очень удобно и приятно при переодевании. У нас яркая лампа и достаточно одеял, так что довольно уютно даже по ночам, если температура не слишком падает.

К утру сон часто становится легким, и происходят забавные вещи, как сегодня: вот я поворачиваюсь на другой бок, чтобы собрать свои одеяла, и, полусонный, вижу: рядом, совсем близко, лежит лошадь. Сразу глажу ее, чтобы с испугу не лягнула меня копытом. Но как только прикасаюсь к ней, странное животное вдруг начинает говорить! Что такое?! Но ничего: это я проснулся и извиняюсь. А как все это выглядело со стороны? Сегодня утром кому-то из приятелей приснилось, будто лежит он дома в постели, а к двери его комнаты тихонько подходит его невеста и начинает будить, чтобы приласкать, сделать ему приятное. У парня уже, считай, отпуск в кармане, но вот пришлось отложить. Кстати, не надо думать, будто в голове у меня нет ничего, кроме лошадей…

В Польше, 16 июня 1941 года

Отрешенность позволяет нам оценить и ощутить, из чего слагается истинная свобода – свобода не от чего-то, а свобода ради чего-то. Быть может, мы потратим не одну неделю на поиски внутренней упорядоченности. Руководствоваться в жизни всегда и во всем одним лишь послушанием, вернее, послушанием в пределах дозволенного невозможно.

В Польше, 19 июня 1941 года

[Последнее письмо]

На восточном краю карты, которая мне сейчас понадобилась, повсюду расставлены стрелки, указывающие в сторону Львова. Какой разный у нас сейчас образ жизни! Ты в тополиных и ясеневых рощах на побережье, слушаешь изысканную музыку, а я кочую в здешних песках, болотах и сосновых лесах…

У солдата есть лишь ограниченная ответственность, небольшой обзор впереди и вокруг: как наблюдатель, я, наверное, обеспокоен. Здешние места, которые так сильно все бранят, мне по-своему нравятся, нравятся даже местные простые люди. Все, кто мало-мальски образован, относятся к нам очень холодно. По вечерам, когда мы собираемся у костра, я иногда беру губную гармошку и пою свои швейцарские песни. Стараясь как-то отвлечься, думаю о вас и надеюсь, что когда-нибудь война кончится, и мы снова увидим друг друга, пусть даже время и изменит нас…

Ждал ли я когда-нибудь так, как в эти дни? Наверное, но все же это уже не возбуждает, как обычно. Только что пришло известие о договоре с Турцией. Если бы с Россией, я бы и эту новость тоже проглотил, по правилу: credo quia absurdum².

Когда вы читаете эти строки, мы уже многое знаем. Сегодня ночью выступаем…

Ганс-Август Фовинкель, доктор философии, Гейдельберг

Родился 20 сентября 1906 г. в Зигене, погиб 1 июля 1941 г. под Смоленском

18 декабря 1940 года

Наш народ участвует в великой борьбе за существование и за свою миссию. Мы должны бороться за сущность, за смысл этой борьбы, и ничто здесь не является само собой разумеющейся и простой данностью. Но все-таки мы можем еще рассматривать эту борьбу с такого ракурса, с которого она кажется простой данностью, когда любые вопросы кажутся неуместными. Там, где наш народ борется за свое существование, там и есть наша судьба, простая, обыкновенная судьба, торжество божественного. И мы неотделимы от нее – как нельзя отделить себя от солнца или времен года.

Берлин, 25 января 1941 года

Если я пытаюсь подробнее рассказать о себе, то понимаю, как это трудно. Не потому, что не хочу говорить об этом, хотя, конечно, такое можно воспринять как проявление слабости. Но, во-первых, лишь очень упрямые не испытывают такой слабости, которая сама по себе присуща человеку: тот момент, когда он с ужасом понимает, что дошел до края, что силы на исходе, потому что его охватывает ужас, и в то же время момент, когда он чувствует: теперь ты должен как-то проявить себя или погибнуть ужасной смертью; теперь на твоем примере создается некий объективный образец. Во-вторых, ты не проявляешь этой слабости, ты не в силах отвернуть от себя ее реальность, а можешь только более или менее быстро преодолеть ее – скрыть ее легко, и поэтому, конечно, я тоже ее скрыл.

Для ребенка мать символизирует безопасность, знакомство с миром; когда он остается в одиночестве, неизвестность, лежащая в основе человеческого существования, рушится вместе со всем окружающим. Он вдруг обнаруживает, что все его чувство безопасности было, в сущности, лишь видимостью – и в этот миг его охватывает страх.

Именно такое я испытал сейчас. Как бесконечно верно описал это Мартин Хайдеггер. Важно то, как именно я обрел этот опыт, потому что многим такое вообще не дано, потому мы постоянно его избегаем и стремимся всеми средствами от него уклониться. Такие ощущения мне дала военная служба. Это поразило меня, как истинный глубокий смысл солдатского бытия: что дает мужчине такой опыт. Ничто так не создано, не порождено самим собой, как все военное, потому что здесь бытие, как нигде, становится сущим, потому что оно превращается в непосредственный символ судьбы, которая в любой момент с абсолютной силой, а именно силой смерти, может забрать каждого.

6 июня 1941 года

Тот, кто сегодня проезжает через бельгийскую и французскую Фландрию к побережью Ла-Манша, прежде всего удивится тому, как мало там следов войны. Вот, пожалуй, самое сильное впечатление от этой поездки. Нельзя судить о том, сколько из разрушенного уже восстановлено – здесь еще забот на долгие годы; но порядок давно восстановлен, следы запустения истерлись, из населенных пунктов, из сельской местности веет миром, процветанием, трудом…

Имеется в виду ощущение от того, что сами по себе эти районы не являлись целью войны. Их пришлось, конечно, завоевывать и потом оставить у себя в тылу, но они не были целью. Поэтому там все быстро вернулось к своему привычному, мирному, состоянию. Цель же наступления лежала дальше, за пределами этих территорий. Открывается впечатляющая картина, когда ты, наконец, оказываешься на самом краю этих стран и впервые видишь перед собой уже реальную цель – по ту сторону моря.

Во второй половине дня мы достигаем побережья и следуем по дороге, которая проходит сразу за дюнами. Вот теперь в этой узкой полоске земли картина резко меняется. В песчаных холмах тесно расположены огневые точки, они буквально наседают одна на другую; караульные ходят туда-сюда, их силуэты резко выделяются на фоне неба и дюн. А вокруг, не переставая, воет ветер. Почти никогда не затихает шум наших самолетов, заботливо патрулирующих небо над побережьем.

Вот и передовая. Здесь царит война. Нет, она не бушует в открытом бою, а словно замерла, готовая к прыжку. Ее почти не видно, она скрыта от взоров, но ее могущество чувствуется, и узкая прибрежная полоса находится под ее чарами.

Дымка рассеялась, обширная водная гладь засияла голубизной. А над ней ярко блестят белые скалы английского побережья. Влага в воздухе несколько сокращает расстояния. Невооруженным глазом мы различаем над белыми стенами высокие башни и мачты. А еще высоко над башнями, через неравные промежутки, видны черные точки: заградительные шары. Начинаю считать: двадцать, тридцать, тридцать пять…

На Востоке, 16 июня 1941 года

В последние дни много думал о тебе. И еще – о нашем будущем. Наверное, придет время, когда наши планы и надежды станут реальностью. Как глубоко и с каким воодушевлением будем мы тогда постигать свои жизненные возможности! Но сейчас мы ничего не знаем. И «этим не дано предугадать заранее, куда неопытная их заведет душа»³. Но пусть боги даруют ее нам! Как же хочется воплотить эту вновь дарованную жизнь!

А ведь я не написал ничего о том, что сейчас на самом деле у меня на сердце, и о том, что мне хотелось до тебя донести. Как раз сегодня у меня нет возможности, да и нужного настроя для такого письма. Почему? Позже ты поймешь. Так что пока многое придется оставить невысказанным. Но, по-моему, в глубине души ты уже понимаешь, что я хочу тебе сказать!

29 июня 1941 года

Смоленск в огне – сегодня ночью мы наблюдали чудовищное зрелище! После двух с половиной часов полета нам не пришлось искать цель: сильные пожары были видны уже издали. Высоко над городом шарили гигантские лучи прожекторов и небо прорезали светящиеся следы зенитных снарядов. Нужно было пройти через все это, чтобы выполнить задание. По широкой дуге мы облетели огромный купол огня. Затем взяли курс на середину. Внутри самолета стало светло как днем. Бушующее внизу пламя с магической силой притягивало к себе наши взгляды, словно хотело затянуть в себя и людей, и самолет. Но моторы работали ровно, и машина уверенно летела по намеченному курсу. Луч одного из прожекторов скользнул по обшивке, высветил внутренность кабины, потом отклонился в сторону; загрохотали зенитки, но ни один снаряд нас не задел. Мы благополучно сбросили свои бомбы, вызвав новые пожары в городе.

Машина набирает высоту, скрываясь под завесой облака. Оно берет нас под свою защиту. Летим по заданному курсу. Слышны голоса командира самолета и наблюдателя, которые переговариваются в пути. Когда мы вновь пробиваемся сквозь облако, в громкоговорителе раздается: «Березина». Внизу, сквозь дымку, просматривается извилистая лента реки.

Смоленск – место одного из сражений армии великого покорителя Европы, а Березина – место ее гибели. От этих названий и связанных с ними событий становится как-то не по себе. Но ведь история не должна повториться… Значит, их смысл изменится.

На обратном пути наблюдаем артиллерийские перестрелки на земле. Потом сбились с пути и в итоге сели ночью где-то на вражеской территории. Дождались рассвета и вылетели к своим. Время полета: семь часов. Всего в пути: девять с половиной часов, с вечера 20.00 до 6.30 утра.

Сегодня днем, лежа на кровати, почитал Гёльдерлина и был абсолютно счастлив. Обязательно прочти его «Мир». В нем собрано все самое важное, что у него есть. И сейчас, опираясь на собственный опыт, я и сам лучше понимаю его.

В России, июнь 1941 года

О последнем полете 11 июля 1941 года супруге Фовинкеля сообщил заместитель командира роты:

«Две машины не вернулись с задания в расположение своего соединения, позднее вернулся лишь экипаж одной машины после успешного преодоления 1-й русской линии обороны. К сожалению, сейчас нам достоверно известно, что в начале июля ваш супруг с товарищами участвовал в воздушном бою, в ходе которого был подбит русский истребитель. Горящая машина рухнула сверху на немецкий самолет; от этого удара самолет, в котором находился и наш Ганс-Август Фовинкель, разрушился и упал на землю. Поскольку крушение произошло со значительной высоты, предполагаем, что весь экипаж при крушении погиб. Вражеский самолет в итоге оказался вдали от немецких позиций, место его падения в настоящее время не обнаружено; с учетом здешних огромных территорий мы даже не знаем наверняка, удастся ли его найти впоследствии».

Ганс Адольф Племен, студент теологического факультета, Гёттинген

Родился 27 августа 1915 г. в Хелене, Везер, умер 17 августа 1941 г. от огнестрельного ранения в военном госпитале, Шольны

Париж, 28 мая 1941 года

В Париж мы прибыли в составе полка охраны. Едва мы только зашли в свои казармы, как нашей роте было приказано первой заступить в караулы. Меня охватило какое-то особенное чувство, когда мы прошли возле Могилы Неизвестного Солдата под Триумфальной аркой, а затем – под звуки марша и барабанную дробь – по знаменитым Елисейским Полям через площадь Согласия к караульному помещению.

Самое сильное впечатление в Париже производит, во-первых, роскошь и великолепие архитектуры. Какие замечательные площади и улицы! Каждый раз тебя заново поражают эти виды. Красивые церкви: настоящее сокровище – Сент-Ша-пель, готическая часовня во Дворце правосудия, с изумительной витражной розеткой.

В один из воскресных дней по делам службы был в Доме инвалидов. На другой день в составе группы офицеров, солдат и девушек-связисток участвовал в экскурсии к холму Ла-Вилетт. Там есть место, где когда-то Боделыпвинг-старший начал помогать детям из бедных немецких семей Парижа…

Бернард Риттер, кандидат теологических наук, Марбург

Родился 11 февраля 1917 г. в Эрлангене, погиб 2 сентября 1941 г. в России

Во время наступления, 30 июля 1941 года

Вот уже почти шесть недель, как мы сражаемся здесь, в России, но кажется, что прошло недели три, не больше. Это, наверное, из-за невероятных темпов наступления; мы снова порядочно продвинулись к востоку от Днепра и, вероятно, скоро нагоним наши танковые дивизии, чтобы те могли продолжать. Отдыха у нас, кажется, вообще не было, хотя после изнурительных боев, которые теперь уже позади, он бы явно не помешал. Но такие гигантские пространства, вероятно, можно одолеть лишь на пределе собственных сил.

Судя по моей карте, после бедной Белоруссии мы теперь должны оказаться в более зажиточном краю, деревни здесь покрупнее и расположены плотнее друг к другу. Крестьяне, толпящиеся у нас перед штабом, производят вполне приличное впечатление. Приятно вновь видеть полноценных людей после жалких и убогих их подобий…

14 августа 1941 года

Прошлая ночь выдалась ясной, звездной. Когда в два часа я заступил в караул, на медленно угасающем небе посреди яркого Юпитера и красноватого мерцающего Марса застыл полумесяц луны. Восхитительная картина нерушимого небесного порядка! Невольно вспомнились, – на тот случай, если бы вместо солнца была луна, – стихи Гёте: «Со дня, как звезд могучих сочетанье закон дало младенцу в колыбели, за мигом миг твое существованье течет по руслу к прирожденной цели»⁴. Такие моменты, когда можно заглянуть в телесный божественный миропорядок, здесь, вероятно, переживаются сильнее и глубже, чем где-либо еще; они наполняют сердце чудным спокойствием и ощущением безопасности. На небе были видны только звезды первого порядка: Вега, Арктурус, Кассиопея и прочие, именуемые своими волшебными именами. Выше всех, уже переливаясь, сверкала прекрасная Вега. Думаю, что вы тоже иногда заглядываете в небо; эти верные спутники – единственное, на что мы можем смотреть вместе. И очень скоро, в конце августа, наш Орион снова поднимется вечером над горизонтом.

Жаль, что, будучи солдатом, вовлеченным в военную машину и борющимся с преградами, чинимыми этой страной, ты не можешь по-настоящему ощутить ее как таковую, ты всегда чувствуешь рядом ее особое дыхание. Мы должны отбиваться, должны преодолевать, чтобы добраться до цели, чего эта страна никак не хочет допустить, потому что сама по себе является воплощением размытой, бесконечной, никогда не достижимой цели. В этой стране я постоянно разрываюсь между необходимостью как-то ее преодолевать и предчувствием ее сущности.

19 августа 1941 года, раннее утро

И вот мы снова на марше! Три дня назад, и печалясь, и радуясь, мы покинули свое тихое место, которое подарило нам несколько дней отдыха после сумасшедшей гонки. Правда, кое-кого мы там все-таки оставили – на обратном пути мы прошли мимо могил двух товарищей, разбившихся в нашей машине. Только теперь понимаешь, что это значит: вот он лежит рядом, как будто это часть тебя самого, – и ты воспринимаешь это совершенно явственно, как само собой разумеющееся, даже если вы едва знали друг друга. Могилы остаются позади, и с ними остается частица тебя. Это один из нехитрых секретов, которым учит нас война, здесь вообще все очень просто. Куда нас сейчас затянет война, как она пойдет дальше? Надеемся, что скоро будет нанесен решающий удар по врагу, и мы тоже будем в этом участвовать.

Необъятны просторы восточной страны, и совершенно тщетны попытки как-то ее измерить – как на берег моря накатывает одна волна за другой, так и здесь вновь и вновь происходит одно и то же. У нас пока не получается все это постичь, остается лишь радоваться простым вещам: цветам в безлюдном саду, красивой лужайке, деревьям. Чего здесь нет и чего нам, европейцам, не хватает, так это ярко выраженного и особого пространственного лика местного пейзажа, в котором душа обретает и покой, и повод для проникновения в его своеобразие. Здесь пространство постоянно расширяется к горизонту, и следовать за ним опасно.

Герман Штраке, студент философского факультета, Тюбинген

Родился 23 февраля 1919 г. в Золингене, погиб 29 сентября 1941 г. в России

В поле, 22 июня 1941 года

Утро воскресенья, 11 часов

Мои дорогие!

О том, что час пробил, вы знаете. Ранним утром нынешнего дня началась война с Россией, война юной Европы против большей части Азии. Мы замерли в полной боевой готовности в 20 километрах от Буга, вдалеке слышится глухая канонада, над нами проносятся самолеты, а мы лежим в залитой солнцем траве под высокими деревьями и ждем, когда нас тоже позовут в бой. Первыми стать не доведется, но все же мы верим, что в ближайшие дни мы тоже окажемся востребованы. Сегодня ночью обер-лейтенант передал нам призыв фюрера и, похоже, на этот раз мы, наконец, тоже сможем участвовать. Не хочется упустить те тихие часы отдыха, которые у нас пока есть, не написав вам еще одного письма. Правда, не знаю, когда смогу его отправить.

Считаю, что в такой час нет надобности в каких-то торжественных словах; мы живем в эпоху, когда всем и без того все ясно. Если теперь волею судьбы надо мной сгущаются сумерки и приходится быть готовым ко всему, поверьте, я уверенно, радостно и непоколебимо иду в бой и с гордостью в душе согласен на все, что мне уготовано впереди.

7 сентября 1941 года

Позади четырнадцать жарких дней, пожалуй, самых тяжелых в этой «земле обетованной»; они сделали нас мужчинами и солдатами, – такими, какими были солдаты Первой мировой.

Здесь мы находились на знаменитой Ельнинской дуге, довольно открытой позиции перед Ельней, юго-восточнее Смоленска. Наш отряд стал объектом яростных атак противника и мощного, изнурительного артиллерийского огня. Ну, главное, что все-таки ни один вражеский снаряд сюда, слава богу, не угодил. Нигде счастье и удача не выглядят более очевидными, как в такой обстановке. И вот что хочется сказать: никогда и нигде меня не покидала необъяснимая, но твердая, безусловная уверенность в своей удаче; и очень хорошо, это придавало сил. Наверное, не стоит слишком предаваться размышлениям. Но, заглянув глубже, я смог разглядеть и себя в вечном, безмолвном и могучем мировом Боге, который и есть сама жизнь, перед которой атом не менее важен, чем система Млечного Пути или живой человек. В нем есть место каждому, его искра светится во всех нас. В нем я познаю себя и постоянно, крепко и навечно связан с вами, вы являете мне самые видимые знаки Его милости; ничто не может нас разлучить, и никто не может потеряться.

Теодор Кинцельбах, кандидат теологических наук, Эрланген

Родился 1 июня 1914 г. в Гармиш-Партенкирхене, погиб 9 сентября 1941 г. под Тобруком

Северная Африка, 29 июня 1941 года

В среду я побывал в старинном квартале Триполи, где на узких улочках царила оживленная жизнь. Пестрая смесь арабов, берберов, евреев и негров. В таких антисанитарных условиях немудрено подхватить какую-нибудь болезнь. Даже чуму. Продуктовые лавки мало привлекают внимание, местные деликатесы не хочется пробовать даже за большие деньги. Кусок мяса и внутренности, открыто висящие на дверном косяке у дороги, облеплены мухами. Местные домохозяйки все щупают своими грязными пальцами, прежде чем принять окончательное решение о покупке. Часто попадаются печи, в которых можно испечь или приготовить все, что угодно. Дома все невысокие, максимум два этажа. Немало разрушено бомбами и корабельной артиллерией.

По частично перекрытой улице с виноградной шпалерой посередине вы попадаете из старинного квартала во вполне европейский город; он очень чист, построен со вкусом и роскошью. Сейчас буйно цветет олеандр, одно из наиболее распространенных здесь декоративных растений. Если очутился на олеандровой аллее среди ослепительно-белых рядов домов с беседками, тебе и в голову не придет, что в ста километрах к югу уже начинается пустыня. Каждый цветок олеандра – размером с одну из наших вьющихся роз. За городом начинается красноватый, мучнистый мелкий песок. На полях можно увидеть кукурузу, помидоры, хлопок, опунции (разновидность кактусов, которая дает очень сочные плоды); ну, и главное, здесь очень много винограда.

13 августа 1941 года

То, что вода в пустыне равносильна жизни, я знал и раньше, но по-настоящему увидел и испытал это лишь сейчас, так же как и сами слова «колодец» или «тень», или то, как могут звучать слова «колодец», или «тень», или «дерево у ручья». И что это значит для нас, когда, наконец, после долгого пути по пустыне мы вновь видим пальмовую рощу или даже такой рай в миниатюре, как ливийский город Дерна. Любые удобства и то, что раньше составляло привычную жизнь, здесь напрочь отсутствуют и остались далеко позади, но здесь, как и везде, есть Господь – со своим духом и дарами. Особенно поразили меня в старинном квартале Триполи страдания и нищета полуслепых, совсем слепых и прочих калек, являющих собой живой пример морального разложения арабского мира. Этих людей, которых мы обходим подальше, чтобы не соприкасаться с ними, может исцелить только Иисус…

14 августа 1941 года

Попытка навесить на Бога все беды и несчастья низших рас – всего лишь плохо замаскированное желание уйти от собственной вины и ответственности за совершенные грехи. Кроме того, это предполагает изрядную порцию тайного фарисейства, которое напоминает Богу, что, мол, не все так плохо и взамен мы получаем то-то и то-то. Либо это попытка, с точки зрения внешнего созерцателя, самим не увязнуть в поисках роковой связи человечества, ибо прежде всего других, но отнюдь не себя одного, стремились освободить от вины и избавить от сатанинских сил.

Римские слуги-палачи, бичевавшие Иисуса, конечно, были не намного гуманнее зверей в человеческом облике, которые в наше время творили известные мерзости. Среди этого мира подлости и несправедливости послушание Иисуса завершается слепой верностью Отцу Богу.

У Тобрука, 29 августа 1941 года

В настоящее время я сижу в нашем наблюдательном пункте, «доме» со слоистыми каменными стенами и потолком из балок, заваленном мешками с песком и камнями. Чтобы обеспечить немного больше тени – потому что потолок закрывает пространство над головой не полностью, – мы использовали для увеличения крыши части сбитого давно английского самолета. Так что здесь относительно прохладно и мух тоже не так много. Рано утром и вечером кое-что видно, время от времени слышится артиллерийская канонада.

Через несколько дней наступит сентябрь, а значит, завершится второй год войны. Что принесет нам третий? Мир? Многие, наверное, ожидают его с известной долей тоски, а некоторые – с нетерпением. Мы, христиане, знаем о другом, вечном мире, который дарован нам в будущей жизни, – о мире, на который мы все надеемся: поэтому можем легко потерпеть, потому что никакие мирные договоры не могут повлиять на пришествие Иисуса Христа и Его царства, на радость всем…

Доклад итальянского офицера-сопровождающего на командный пункт артиллерийской группы 340:

Командный пункт под Тобруком, 19 сентября 1941 года

«Нижеподписавшийся считает своим долгом представить командованию для рассылки по инстанции следующее донесение, сообщив настоящим о героической гибели лейтенанта артиллерии Теодора Кинцельбаха из 3-й батареи 408-го полка.

Несмотря на прицельный огонь вражеской артиллерии, вышеназванный лейтенант сохранял спокойствие и выдержку, и когда его ранили, то первая его мысль была не о собственных смертельных ранениях, а о судьбе находившегося при нем подчиненного. Даже позже, в машине, он не слушал, что ему говорили, а старался ободрить своего подчиненного. Превозмогая боль от полученных ранений, он протянул руку, чтобы прикоснуться к солдату, и заметил, прослезившись, что тот уже мертв.

Ни один жалобный вздох не вырвался из его груди, даже когда сильная тряска в машине – ввиду его многочисленных травм – наверняка причиняла ему сильную боль.

Он был офицером высочайшей жертвенности и высочайшего верности служебному долгу.

Обер-лейтенант Добьязе Амедео».

Вильгельм Рубино, студент философского факультета, Гейдельберг

Родился 21 февраля 1913 г. в Любеке, погиб 20 сентября 1941 г. под Киевом

Сербия, 6 апреля 1941 года

Выезжаем внезапно, все держится в строгом секрете. Приближаемся к границе. Мне предстояло подготовить ударный отряд для атаки на вражеский бункер. Дорога пыльная, фары не включали. Часа полтора поспали возле машины, потом ночью пешком с оружием и снаряжением направились через крутой перевал. Предстоял длинный путь до бункера, напротив которого располагался болгарский таможенный пункт. План был такой: солдаты моего взвода перерезают проволочные заграждения, а я и унтер-офицер с двумя связками гранат, пулеметом и противотанковым ружьем и еще несколько солдат с гранатами бросаемся в атаку. В 5 часов зенитки должны были подавить бункеры, а затем нам предстояло их атаковать. Мы продвинулись настолько близко, что чуть не глохли от свиста каменных обломков и осколков. Когда подали сигнал, я подполз к стене бункера, швырнул связку гранат, и вскоре бетонированный дом с амбразурами был наш! Теперь мы находились на высоте 1515 метров. Потом глубокий овраг и снова подъем. Вода из ручейка помогла охладить разгоряченные лица. Потом с фланга нас атаковали. Итог: пятеро убитых и еще раненые, которых мы взяли с собой.

В сильную жару приходилось очень тяжело. Крутые склоны, глубокие ущелья – только так можно было обеспечить безопасное продвижение. Задание выполнено: дивизия успешно выдвинулась против сербов. Лежу в засаде, обеспечивая прикрытие и наблюдение, а глубоко внизу по дороге тянутся наши колонны. Скоро снова в путь, и я жду, когда поступит приказ.

22 апреля 1941 года

Со стороны Олимпа надвигается гроза: с ужасом думаю о нашем переходе границы в Грецию. Совершив ночной марш от Ускюба, мы преодолели горные перевалы и должны были развернуть свои силы в Албании. Между тем надвигалась непогода – со снегом, градом, дождем и холодами. Подъездная дорога была затоплена, и мы свернули в Грецию – на Флорину. Какая все-таки ужасная погода! У меня во взводе раненые. Небольшие деревца вокруг изрешечены пулями. Вечером опять снег вперемешку с ливнем. Бой продолжался. Ночью заняли высоту. Это была Пасхальная ночь. Погода так и не пожелала остепениться и хоть чуточку сжалиться над нами, и окоченевшими пальцами мы ставили палатки и рыли окопы. Утром в 4 часа нас разбудил пасхальный свет. Дождь прекратился, на смену ему пришли иней и мороз. В лучах восходящего солнца гора светилась белым сиянием.

Россия, 1941 год

Выиграв танковое сражение, после которого в земле застыли сотни тяжелых громадин, мы катились дальше по ухабистым дорогам, покрытым толстым слоем мелкой пыли. Но это была дорога и победы, и ужаса – справа и слева мелькали сгоревшие или подбитые танки, орудия, обозы, горы боеприпасов, трупы лошадей, разбитые тягачи, обломки самолетов и множество погибших.

Чуть впереди, вниз по склону, у края озера, начинается атака. Все вперед! Командир, естественно, в первых рядах. Мост перед городом взят. А потом по, казалось бы, мертвым улицам уже мощно грохочут наши штурмовые самоходки «Штурмгешютце». Мост за городом тоже наш! Со стороны железнодорожной станции ведут огонь танки, зенитки и штурмовые орудия. С открытых огневых позиций враг устремляется на нас. Но наши штурмовые отряды, наше стремление вперед, нашу волю к победе их сталь и огневая мощь не в силах превозмочь! Вот уже горит первый вражеский танк, второй в спешке покидает экипаж, третий тоже окутан дымом…Четвертый, пятый и так все, один за другим. Ложбину сотрясает оглушительный грохот от взрывов детонирующих боекомплектов. Уже в сумерках на ключевых высотах у тяжелых орудий мы оборудуем укрепленные посты. То, что погиб командир, лишь еще яснее показывает, насколько решительно ведут себя наши офицеры в очагах сражений, как они, подобно простым солдатам, не жалеют себя под градом вражеских пуль и снарядов.

12 июля 1941 года

[Матери]

Теперь пишу тебе в твой радостный день с поля – из России, где когда-то во время мировой войны, много лет назад воевал отец… На необъятных полях, где растут пшеница и рожь, ветер вздымает волны, словно это море. Когда по вечерам садится солнце, невозможно даже поверить, что здесь идет война. Но потом рявкнут зенитки, над головой загудят бомбардировщики, застучат пулеметы, а сквозь колыхающиеся злаки покатятся танки – и все разом превращается в грозную, страшную ярость войны, которая не разбирает ни лиц, ни званий, бьет вслепую и наносит жестокие удары.

В дождливую погоду пришлось томиться в раскисших от грязи окопах, а потом, мокрые до нитки и продрогшие в утренней прохладе, мы в полном снаряжении под непрерывным огнем противника форсировали реку, захватили и удержали для полка стратегически важный мост. То были нелегкие моменты, когда маленький и бессильный человечек сталкивается с судьбой, которая решает, быть ему или не быть…

Но потом снова наступают радостные мгновения, неотлучно принадлежащие солдату. В такие тихие и тем более тяжелые минуты мысли уносят меня далеко-далеко – к вам, мои дорогие, и особенно к тебе, матушка. Не оттого, что я совсем раскис. Но сейчас, в этот миг, ты должна быть ласкова и добра со мной как никогда, чтобы слепая судьба не разлучила нас с тобой, не заставила скорбеть и страдать. Тогда я почувствую на расстоянии всю любовь, я целиком и полностью с тобой, а ты – со мной. Если внешне я суровый солдат, то внутри – тот самый хороший мальчик, которым ты меня запомнила.

Получаемые мной награды и поощрения – это награды для тебя, и они должны по праву принадлежать тебе. Теперь, когда меня призвала Родина, когда моя жизнь и смерть принадлежат фюреру, ты не должна отчаиваться, даже если на тебя обрушится самое страшное…

Но знай: я вполне здоров и на удивление бодр. А еще, дорогая мама, через эти необъятные просторы, в нашу прекрасную – и счастливую – страну я шлю тебе свою любовь!

В начале сентября 1941 года

Закрепившись на реке у Днепропетровска, мы целыми днями обстреливали позиции противника, в том числе из орудий на железнодорожных платформах, а также проводили воздушные бомбардировки. Батареи располагались совсем рядом и не умолкали ни днем ни ночью. Когда после смены ночью я целехоньким возвращался в расположение роты, испытывал молчаливую благодарность. Потому что нет ничего тяжелее, чем одного за другим терять своих товарищей, причем зачастую совершенно бессмысленно. Мы всегда на переднем крае! Но теперь с нами итальянские, венгерские и словацкие летчики, а также венгерские солдаты, подразделения которых сражаются справа от нас. Теперь, наверное, нас ждет зимняя кампания, которой мы предпочли бы избежать.

Завтра или послезавтра – снова в поход, но теперь это, наверное, будет последний удар, и здесь мы полагаемся на помощь и взаимовыручку и рассчитываем на Божье благословение. Наверняка нас ждет тяжелое сражение, поскольку русские успели окопаться за Днепром и укрепить свои позиции. Кроме того, они наверняка бросят в бой артиллерию и летчиков со всех частей своей гигантской империи, потому что здесь сосредоточена жизненная сила страны: уголь, железо и нефть…

Клаус Вильмс, студент философского факультета, Кёльн

Родился 18 декабря 1919 г. в Дальхайм-Редгене, погиб 28 октября 1941 г. под дер. Упервичи, Россия

Восточный фронт, октябрь 1941 года

[Последние записи накануне гибели]

Думаешь, трудно было бы восхищаться великим и испытывать благоговейный трепет в душе из-за того, что в жизни так редко сталкиваешься с чем-то возвышенным?

И все же: пойди, взгляни на траву, когда ее омоет утренняя роса, посмотри на букашек, ползающих по качающимся стебелькам, на цветущее дерево, прислушайся к шуму дождя – и ты почувствуешь дрожь благоговения, когда, окунувшись в малое, вдруг ощутишь в этом нечто большое и чудесное!

Дрозд запевает привычную утреннюю песню, и из горла птицы струится вся красота мира. Повсюду шумит и пробуждается жизнь. Глубоко дышит земля, и видно, как Господь снисходительно улыбается своему творению. Прозрачный ручеек весело струится по круглым камушкам. Его вода напоминает горный хрусталь, а поросшие зеленью берега отбрасывают цветные тени.

Как часто я искал Бога – сколько раз меня раздирали сомнения! Пока однажды не остановился, не замер и не почувствовал, как Его величие проникло ко мне через Его творения. Напряженно прислушивался я к ветру, который в кронах деревьев затягивал благоговейную песню. На всех людей, в том числе и на себя самого, я смотрел как на Божьи деяния, как Его величайшие творения, внутрь которых он закладывает свои. И к переполнявшему меня благоговению добавилась и любовь к Богу.

В благоговейном изумлении я когда-то стоял перед собором, который стал для меня притчей немецкого народа. Крепко, прочно врос он в родную землю. В этой строгой, незатейливой красоте все камни плотно пригнаны друг к другу. Такова и немецкая душа, пытливая, устремленная ввысь. Я гордился тем, что вышел из народа, который бесстрашно стремится к новым и новым высотам…

В жизни надо бороться и искать – бороться за жизненную нужду, бороться с темными силами внутри себя, искать свое предназначение в жизни, постичь свою душу и закон мироздания. На этом пути будут волнения, хлопоты, разочарования, но, в конце концов, ты обретешь счастье полноценно прожитой жизни!

Как можно «жизнь» в худшем случае приравнивать к «самоизживанию» в смысле инертного потребления ее благ? Ведь подобное простое наслаждение сожгло бы нас, и мы бы рухнули, затухли, как огонь без топлива. Ничто не шевельнулось бы в нас, и ничто не сделалось бы важным и насущным: мы сами обманули бы себя за подобное спасение!

Кто готов рискнуть своей жизнью, чтобы обрести другую, кто может произнести добрые слова помощи тому, на чьи плечи ложится беда, тот и есть настоящий, верный товарищ. Он возвысится над самим собой, и Бог вдохнет счастье в его душу. Со смехом встречать жизненные трудности и невзгоды, быть гордым, благородным, откровенным и свободным – и отыскать в себе мужество умереть за что-то великое, смеясь и ликуя, потому что именно в такой момент становится ясно, что ты прожил полноценную, сознательную жизнь, и смерть в бою – ее славная вершина!

Летнее солнце заливало ярким светом золотистые стебли, полные колосьев. Кажется, ничто не давит на сердце – мне сейчас так легко! Но где-то глубоко-глубоко ноет предчувствие тяжелого пути по свежевспаханным бороздам. Это звучит во мне тихим напоминанием…

Генрих Витт, студент инженерного факультета, Штутгарт

Родился 6 января 1 920 г. в Чанша, Китай, тяжело ранен в боях под Москвой, умер 21 декабря 1941 г.

Россия, 14 октября 1941 года

Мимо тянутся колонны за колоннами, и все – в сторону Москвы. Повсюду ходят слухи, что к 18 октября бои прекратятся. Впрочем, вполне возможно, учитывая, сколько войск здесь развернуто. Позавчера весь день в небе летали «Штуки», беспрерывными волнами накатываясь на восток. А прямо над головой с воем проносились истребители, прикрывающие бомбардировщики от возможных контратак противника.

24 октября 1941 года

Последнее письмо я отправил из Боровска, что примерно в 80 километрах от Москвы. Как говорится, пусть наши письмеца ветерок развевает. Боровск был взят нашей дивизией за несколько дней до этого. Дивизия простояла там еще некоторое время, но затем снова двинулась на юг, в сторону автострады. Дороги только что оттаяли, и машины настолько вязли в грязи, что чуть ли не каждую приходилось вытаскивать на буксире. Так мы промучились пару дней под мокрым снегом, пока наш полк не продвинулся вперед еще на несколько километров.

20 ноября 1941 года

Через М. в район южнее Москвы! Наши танки вместе с пехотой взяли небольшую железнодорожную станцию, и теперь нужно ее удержать. Русские, разозленные нашим успехом, теперь палят по нам из всех своих орудий. В тот момент, когда я пил кофе, по голове что-то стукнуло. И отскочило! Мой твердый череп еще никогда не проявлял себя так замечательно, так что этот рикошет, слава богу, обошелся без последствий…

12 декабря 1941 года

[В полевом госпитале, последнее письмо]

Только сегодня вновь получил бумагу для письма. Сперва нужно заново научиться писать. Руки пока скованы, пальцы плохо гнутся. Но в остальном, слава Господу, все очень хорошо. Вернулись аппетит и сон. Левой ногой и рукой уже шевелю неплохо. И та и другая были парализованы. Силы постепенно возвращаются. Операция на голове прошла успешно. Врачи – какие же они все-таки замечательные люди! – сами удивляются моей столь быстрой поправке. Со следующим санитарным эшелоном меня отправят на родину, в резервный лазарет. Надеюсь, оттепель продлится, и эшелону ничто не помешает.

Пожалуйста, пока не пишите! Надо подождать!

Ганс-Генрих Людвиг, выпускник средней школы, Берлин

Родился 5 января 1921 г. в берлинском Фронау, 10 декабря 1941 г. тяжело ранен под Тихвином, 11 декабря умер от полученных ранений

18–20 сентября 1941 года

Где мы? Где Ленинград? Где север? Никто толком не знает. Танки нашей дивизии уже готовы к бою. В полдень отправляемся к Ладожскому озеру. Опять дождь, сплошная грязь – просто невообразимо! Ближайшие деревни уже разрушены нашими пикировщиками «Штука». Едем всю ночь. Все словно с цепи сорвались. Дальше нас ждет новый фронт. Правое крыло прикрытия для Ленинграда. Русские войска оказывают сильное давление с востока. К вечеру мы выходим на позицию примерно в 3–4 километрах за линией фронта у Келколово в 25 километрах южнее Шлюссельбурга. Залегли в болоте, а наше орудие почти утонуло…

Строим бункер. Перекидываем и закрепляем балки, возимся в грязи под холодным дождем. Рискуя быть подстреленными, таскаем сено с дальней поляны, и в этот момент туда прорывается полторы сотни русских солдат. Вообще, здесь так красиво, совсем как в Тюрингии. Тоже, как в парке, только без дорожек.

За нами – зенитки. Впервые ночую в землянке – совсем как мой отец в 1914–1918 годах. Приходится часто вспоминать об этом. Но возле огня довольно уютно. Может вот-вот пойти дождь. Спим прямо на связках ручных гранат. Опасно. Мы, как обычно, в авангарде. Основные силы еще не подошли. Слева сильный грохот, стреляют из всего, что можно. Видимо, атакуют русские. С обеих сторон очень активно действует авиация. Наши зенитки хоть куда! А вообще, чьи зенитки бьют – свои или вражеские, – порой и не разобрать. Часто приходится поднимать флаги и пускать желтый дым: подавать сигнал, мол, здесь свои.

16 октября 1941 года

«Голубая дивизия» прорвалась через Волхов. Испанцы! Какие смельчаки! Война до истребления должна в любом случае завершиться к наступлению зимы. И вот она пришла! Очень тяжело. К сожалению, нет почти никакой еды. Завтра и послезавтра, наверное, тоже не будет. По дороге снова видел разные ужасы. Вообще, в последнее время я сделался очень серьезным. Если кто-то умирал у вас на руках, такое происходит непроизвольно.

18–21 октября 1941 года

[Переправа через Волхов у дер. Кузино]

Ясное ледяное небо. Высокая активность русской авиации. Не слишком приятное местечко здесь, у моста. Постоянные заторы. Сгоревшие казармы. Кругом – свежие следы войны. Трупы. Мины. Наконец снова в путь! Кругом все полыхает. Нечего есть… Промерзшие ноги… Вечером вышли на огневую позицию. Ночью опять на тягачи – и вперед! Снова обстрел. Вскоре слезаю с тягача, а после обнаруживаю на сиденье крупный осколок. Но потом все-таки наступает спасительный момент. Вынуждены отдать наше орудие на ремонт и вернуться на позицию средств тяги. Сегодня нам достался на ночлег дощатый сарай с печью и сеном – и мы самые счастливые люди на свете!

Но, получив особое задание, я должен с фельдфебелем и еще одним товарищем выйти на линию фронта для установки связи. Для данной операции характерны внезапные удары и прорывы на улицах и дорогах. И, по возможности, нужно обеспечить надежное боковое охранение с последующим сплошным окружением противника.

Стрелки, окопавшиеся на передовой, произвели на меня большое впечатление, особенно их настрой. Замечательные ребята. Абсолютные фаталисты…

10–12 ноября 1941 года

На рассвете движемся дальше. Идет снег, потом небо проясняется. Район исходного положения для наступления под открытым небом. Вечером – уже на огневой позиции, слава богу, на дороге попался дот. Ночью сильно холодает. Когда стоишь в карауле, впадаешь отчаяние и не знаешь, куда деть продрогшие ноги! Но в нашем большом бункере хорошо, наверное, он предназначался для какого-нибудь комиссара, поскольку там оборудованы железные койки. Как ясно и в то же время сурово и мрачно сияла сегодня на небе Большая Медведица. Она в буквальном смысле олицетворяла наши мысли. В три часа ночи – смена караула. Над головой – звездное небо. Глубокий снег. Теряем много техники. Танки сползают с дорог и замирают. Мы готовы двигаться дальше. Постоянно ходят слухи об отправке в тыл на отдых, но пока все по-прежнему. Настроение хуже некуда. Днем – русские бомбардировщики, ночью – буквально некуда приткнуться. Из еды – замерзший хлеб, колбаса и масло.

19–20 ноября 1941 года

Нынешнее положение едва ли оставляет время для писем, поэтому в орудийном расчете принят такой распорядок: каждый получает в свое распоряжение два часа, в течение которых может ни о чем не беспокоиться, даже если прозвучит приказ открыть огонь.

Русские бросают в бой сибирские и маньчжурские пограничные полки – вероятно, из свежих подкреплений, – которые дерутся очень стойко.

Холодную, промерзшую пищу теперь приходилось всегда оттаивать во рту горячим кофе. Хлеб и колбаса твердые как камень, только представьте себе! Уже несколько дней торчим на укрепленной позиции. Однажды вели огонь на 900 метров, притом очень плотный. Вернулась пехота. Взрывы впереди, слева и справа. Орудия то и дело отказывают, как и во время мировой войны. Несмотря на непогоду, юнцы демонстрируют сверхчеловеческие качества. Перед нами устанавливают орудия, отличная позиция! Из-за холода и обморожения часто не могли спать. Не обращая внимания на русских, разводили костер под открытым небом, иначе просто не выдержать. Человек – существо живучее…

1 декабря 1941 года

Вскоре пришлось покинуть наш замечательный бункер. И перебраться в другое место, где русские атаковали как сумасшедшие. Местность крайне неблагоприятная, кругом густой лес. Снова оказались довольно далеко от артиллерии. До линии фронта оставалось всего 200–300 метров, когда раздался дикий вопль наступающих русских, на что наши ответили своим громогласным «Ура!».

Шли отчаянные бои. То, что приходилось терпеть нашим солдатам, не измерить ничем! А ночью в снегу сидим в засаде… Вы даже не представляете!

Харальд Хенрих, доктор философии, ассистент, Берлин

Родился 25 ноября 1919 г. в Шарлоттенбурге, Берлин, погиб 22 декабря 1941 г. северо-западнее Москвы

На Востоке, понедельник 25 июня 1941 года

[Начало войны в России]

В 3.15 утра наша группа на острие взвода, взвод – на острие роты, а рота – на острие батальона. Этот передовой клин дивизии пересек границу и уже прорвал линию вражеских дзотов. Во второй половине дня мы уже как разведгруппа вступили в непосредственное соприкосновение с противником в одной из деревень. И все это в промежутках между марш-бросками под палящим солнцем и привалами, когда спишь как убитый. К вечеру небо озарилось пламенем от горящих дзотов, часть из которых была уже уничтожена. И еще нас то и дело беспокоила русская артиллерия, однако плотно накрывшись одеялом, я все же смог несколько часов поспать. Выступили с рассветом, но уже ранним утром стояла невыносимая жара. Насколько велик наш багаж, точно не знаю, но к нему добавилось толстое шерстяное одеяло, ящик с боеприпасами, который своим весом мог разозлить кого угодно, и еще злополучный пакет с книгами, которые я вынужден был отослать обратно.

На Востоке, 30 июня 1941 года

Потрясающее впечатление производило на нас отступление армии противника, неустанно крушимой на земле нашими танками, а с воздуха – нашими «Штуками». Вот на обочине зияют огромные воронки от бомб, взрывы которых подбрасывали в воздух и переворачивали самые крупные и тяжелые вражеские танки. Эту армию, застигнутую врасплох нашими бомбардировщиками, теперь добивали наши танки, и на протяжении примерно 25 километров мы наблюдали картины чудовищных разрушений. Помимо примерно двухсот разбитых, сгоревших, перевернутых танков, повсюду развороченные полевые орудия, грузовики, полевые кухни, мотоциклы, зенитки, море стрелкового оружия, касок, всевозможного снаряжения, ящики с боеприпасами и книгами, гранаты, одеяла, шинели, ранцы. Промелькнуло даже фортепиано, несколько радиоприемников, сгоревший автомобиль фронтовых кинооператоров и повсюду… трупы. Особенно ужасны трупы лошадей, истерзанные, вздувшиеся, с выпавшими наружу внутренностями и окровавленными мордами… Жуткую вонь от разлагающихся трупов ветер несет прямо на наши колонны. Самое мрачное впечатление произвела свинья, которая с таким наслаждением вгрызалась в конский труп, что даже у нас возникла уверенность, что конина придется по вкусу и людям, в том числе и мне. Эта свинья точно войдет в классический репертуар моих воспоминаний…

Спали по-прежнему мало. Однажды повезло устроиться в каком-то сарае, а потом нашей группе пришлось заступить в караул, и мы снова всю ночь провалялись на лугу, в мокрой траве. Следующие сутки тоже выдались весьма напряженными, днем – всего несколько часов передышки, вечером – снова марш-бросок. 44 километра! Вдобавок в полночь, во время привала, нас обстреляли, поэтому дальше продвигались, не снимая палец со спускового крючка. Мне еще пришлось тащить 30-фунтовый ящик с патронами, но, слава богу, до стычки с врагом не дошло. Лишь по обочинам полыхали, озаряя ночное небо, танки и баки с горючим… Напряжение от этого наступления с его стремительными бросками было слишком велико, и, когда к рассвету мы преодолели еще только половину этих чертовых 44 километров, я был уже вымотан так, что едва волочил ноги.

4 июля 1941 года

Этот марш кажется бесконечным. Прошли уже 25 или 30 километров, вокруг подбитые и сгоревшие танки, машины, разрушенные и сожженные деревни. Уцелевшие стены домов черные, жуткие, в одном саду заметил несколько лилий… И везде специфический запах, который навсегда останется в моей памяти: смесь гари, пота и конских трупов. От пыли попросту некуда деться, она буквально везде: у блондинов почти белые, тусклые блестящие волосы; те, кто потемнее, похожи на напудренных солдат эпохи Фридриха, у других волосы вьются, как у негров, а боевые усы, которые отпустили себе многие, и я в том числе, кажутся седыми. Все тело потное, липкое, по лицу текут широкие ручьи – это не только пот, но иногда и слезы, слезы бессильной ярости, отчаяния и боли, которые выжимают из нас эти бесконечные версты. Никто не убедит меня, что человек, не служивший в пехоте, способен вообразить, через какой ад мы здесь проходим. Представьте себе самое сильное истощение, которое вы когда-либо испытывали в своей жизни, жгучую боль от незаживающих воспаленных ран на ногах – и тогда вы поймете мое состояние даже не в конце, а перед началом 45-километрового марша. Лишь постепенно, по прошествии нескольких часов, стопа становится нечувствительной к боли от каждого шага по этим дорогам, которые больше похожи на камнепады или песчаные пляжи.

Под Могилевом, 25 июля 1941 года

Сегодня утром, как раз в тот момент, когда мы собирались выступать, из боя вернулась в тыл сильно потрепанная рота. То, что доводилось испытать там, в этом могилевском аду, не поддается описанию. Из боя я вышел на раннем этапе, не был отрезан где-то в городе, откуда едва ли потом выбрался живым. А все происходило вот как. Где-то в разгар перестрелки я вдруг очутился рядом с командиром, и тот приказал переправить раненого в колено и двух пленных русских на командный пункт батальона. Поэтому я вернулся назад с двумя огромными русскими, которые и вынесли раненого. Прошли мы совсем немного, но я все же остерегался пленных, опасаясь, как бы те чего-нибудь ни задумали и ни оглушили меня. Однако в тылу нашей роты снова разгорелся бой, и мы оказались между двух огней: к счастью, эти двое русских оказались дружелюбными и очень порядочными. Мы отыскали русскую груженую повозку с лошадьми и починили ее. Теперь нам предстояло ее разгрузить: если бы это делал я один, то пришлось бы выпустить оружие из рук, а русских – из поля зрения; если бы это делали они, то они могли завладеть лежащим там оружием и ручными гранатами и, возможно, со мной было бы покончено. Но все прошло хорошо, один из русских разгрузил повозку и сразу же все выбросил, чтобы показать, что в мыслях у него нет ничего дурного. Затем мы погрузили раненого и поехали по долине реки, частично под обстрелом с обеих сторон. Мы не могли пробиться к батальону, потому что везде кипел бой, поэтому я взял к себе в повозку еще четырех раненых (некоторые оказались очень тяжелыми) и отправился дальше, пока не встретил одну из наших санитарных машин. Затем повернул назад, но тем временем перестрелка настолько усилилась, что мне не удалось пробиться и продолжить движение к расположению роты. Поэтому я снова погрузил четырех раненых, привез их обратно и узнал, что наша рота смогла по мосту перебраться на другой берег Днепра. Поползли слухи, что командир убит, которые, к счастью, не подтвердились. Теперь я встретился с нашим обозом, куда и передал захваченную повозку и лошадей. А потом вернулся в батальон и доставил еще одного раненого и запас провизии в мешках и канистрах. Между тем деревня уже вовсю полыхала, а я сквозь пелену ночи, осыпаемый искрами и щепками, гнал подводу и еще одного русского пленного. Это были незабываемые мгновения.

4 августа 1941 года

Чем больше в мыслях возвращаюсь в прошлое, тем чаще перед глазами всплывают безоблачные картины нашего берлинского детства. Вот Нюрнбергерштрассе, коридор с люлькой и большой картиной с Лютером, балкон с барельефом… А вот зоопарк, где мы играли, наш дом со стороны улицы… И вдруг оживают дни, проведенные в саду, в лесу и в наших комнатах. Снова встают сияющие южные пейзажи наших замечательных путешествий, и вновь качается под ногами земля, словно палуба на океанском пароходе. Или вот еще: в тихий полдень, когда у меня есть время, я иду на Кантштрассе и, пока на улице моросит серый дождь, сижу с бабушкой в полумраке у плиты. Мы едим свежие булочки с маслом, пироги и пьем вино. А потом открывается дверь, и домой возвращается тетя Герта. Потом все собираются за ужином, и мы беседуем о самых разных вещах: о госпоже хозяйке, о работе, о фильмах, об университете. Как бы хотелось испытать все это снова! Почему сейчас пишу вам об этом? Возможно, не только потому, что подобные мысли так часто сопровождают меня, но еще и потому, что хотел показать вам, какое богатство заключено в тех мирных, безмятежных часах, в той нашей повседневной жизни, которую мы так легко забываем на фоне пышных торжеств и больших потрясений. Мы забываем о великом счастье, которое и является нашим самым дорогим сокровищем. Именно интимная, – иностранное слово, которое скрывало в себе гораздо больше смысла, чем нынешнее немецкое, – сокровенная часть нашей жизни формирует и учит нас гораздо сильнее, чем историческая, та сфера великого и светского, в которой я пребываю сейчас.

18 августа 1941 года

Мало сказать «ни одна собака не захочет такой жизни», поскольку едва ли какое-нибудь животное живет хуже и примитивнее, чем мы сейчас. Днем торчим под землей, забившись в узкие норы, беззащитные перед солнцем и дождем, и пытаемся уснуть.

В целом я переживаю войну совсем не так, как ее изображают в книгах о мировой войне, – без пафоса, не так, как высокопарную «Песнь верности и самопожертвования», не как стальной ритм «Огня и крови», не как могучую, «будоражащую и формирующую силу жизни», а скорее как пессимистически искаженный образ жизни в целом, как точно такую же помесь труда, гнева, радости и удовольствия. Лишь неисправимый фантазер мог посчитать этот мир лучшим из возможных, хотя я признаю, что в этом худшем из всех миров всегда найдутся искорки чего-то прекрасного и захватывающего. Вот так же в разгар битвы освежают и притягивают к себе внезапно появившееся на небе розовое облачко, спелая земляника в траве или какая-нибудь приятная мысль. В решающие для себя минуты люди могут измельчать либо возвыситься, но, по сути, остаются теми же самыми, а миром правит закон инерции и гравитации. Сам я веду себя равнодушно и инертно перед лицом смертельной опасности, но вот боюсь физических нагрузок. Вновь и вновь обнаруживаю, что поэтическое слово не только помогает пережить самые сумрачные и трудные дни, но и лучше понять их. В данный момент перечитываю Гёльдерлина, культ которого меня всегда поражает, особенно среди молодежи, потому что лично я всегда осознаю огромную значимость его творчества. Лишь очень немногие из его стихов представляются мне общедоступными, а самые великие и прекрасные – невероятно закрытыми. Моя концепция сопереживания и свободы… разве не живет она в этих строчках из «Жизненного пути»?

Стерпит все человек, – сказано так с небес, – Возмужав, обретет благодаренья дух И, постигнув свободу,

В жизнь ворвется, что вольный ветер⁵.

22 августа 1941 года

Вчерашний день выдался настолько кровавым, настолько пронизан треском залпов, разрывами снарядов, стонами и криками раненых, что пока я не в силах об этом написать. Сперва нужно дождаться конца этой ужасной битвы. Но до сих пор вера меня не предавала. Во второй половине дня я каким-то чудом выбрался из самого пекла и пока остался невредим. Еще не известно, кто из наших погиб, а кто ранен, поскольку рота была отрезана в городе на целые сутки. Но как бы то ни было, унтер-офицер Грабке и многие другие товарищи погибли. Сейчас я вновь прибыл к нашему боевому обозу, привез пленных и раненых и теперь попробую пробиться обратно в расположение роты в твердой уверенности, что на этот раз с меня тоже ни волоска не упадет. Еще несколько дней – и мы достигнем своей цели!

10 сентября 1941 года

Мама сильно переживает, осознавая, какие мы здесь терпим страдания. Может, лучше вообще ничего не писать, разве что поприветствовать и просто сообщить, что цел и невредим? Но кто знает, где я окажусь к тому времени!

Ведь наши страдания скучны, неинтересны и не похожи на те жуткие, мучительные и в то же время бесконечно прекрасные, красочные, болезненно трогательные страдания, скажем, героев трагических произведений искусства. Как ужасно страдают тот же Гамлет, Макс, Тассо, но как иначе страдаем мы – как последние бродяги. И все же могу сказать точно так же, как Тассо:

 
Мой жребий – слушаться без размышлений.
И, выражая еще более глубокую и общую боль:
Как не рыдать, когда бессмертное
Не может разрушенья избежать?⁶
 

Как и ему, великому поэту, нам, духовно одаренным людям, так же дано искупление – вещать о своих страданиях. Но почему эти страдания не велики сами по себе, а столь несуразно грязны и мерзки? Вот это-то и отдаляет нас от высоких представителей классической поэзии, делает нас персонажами Достоевского и Стриндберга, а не Шиллера и Гёте. Из этого нового увлечения драмой о Тассо вы видите, какое удовольствие, какое наслаждение я получил от маленького томика, который прислала мне мама. Не звучит ли в Тассо мучительно прекрасная триада: любовь, страдание, жизнь?

6 октября 1941 года

Последние несколько дней, пожалуй, превзошли все, через что нам довелось пройти до сих пор. Но что поделаешь! Главное сейчас – чтобы все поскорее закончилось и Ленинград пал. Все к тому и идет – особенно после наших успешных действий в последние дни, после мощных налетов десятков пикирующих бомбардировщиков, которых мы с радостным волнением наблюдали вчера и сегодня, когда те круто пикировали вниз и сбрасывали свои бомбы. К счастью, мне, как связному, не приходится страдать от таскания тяжелых пулеметов и ночных дежурств на морозе. Но в остальном не очень-то везет, и я всегда оказываюсь среди тех, кому достаются самые длинные маршруты и меньше времени на сон.

Только представьте себе, как тянутся эти бесконечные ночи, без одеял, без пальто, в полуоткрытом сарае или даже под открытым небом! Ночью, когда враг близко, нам не разрешают даже расстегивать ремни, поэтому мы спим на страшном холоде, сотрясаемые ледяными бурями, промокшие от холодного дождя прошлой ночью, со всем походным багажом на ремне и за спиной.

В начале этого нового наступления мы вообще не отдыхали в течение 44 часов, находясь в постоянном движении.

7 октября 1941 года

Сегодня в полдень, после того как выдалось невероятно тяжелое утро, мы добрались до места привала. Наше наступление успешно продолжалось, притом поистине бешеными темпами. Вторую половину дня растирал ноги и тело, составлял донесения, варил курицу. Поэтому продолжить письмо могу только вечером, при свечах, хотя очень устал. Пожалуйста, не ждите от меня вестей так часто! Вчера вечером, находясь в теплом, добротном помещении, хорошо выспавшись за ночь, я, наконец, получил почту, целых восемь посылок и еще девять писем и открыток. Мне даже не хватило времени все прочитать! Кстати, странный набор отправителей: Элизабет, Доротея, профессор Эдуард Шпрангер, маленький артиллерист Отто Боль, от каждого в той или иной степени неожиданно и после долгих перерывов. Большое спасибо вам за все эти посылки. Я, кстати, запросто мог перепутать мазь от вшей с экстрактом мясного бульона и выпил бы ее. Таблетки группы В, лимонад, инжир и фруктовые хлебцы уже помогли мне пережить утомительное утро и подкрепили на завтра. Помимо мамы, которая так кропотливо все готовит и собирает, большое спасибо также Марион за ее медовый пирог.

И еще хочу коротко добавить: еще больше, чем вы, которые узнаете об этом лишь из писем, страдаем мы от несбыточных надежд, которые внезапно появляются и потом подло и бесследно исчезают. Фата-моргана! Но вместо этого мы вновь и вновь с поразительной серьезностью переживаем строки из Берта Брехта, которые я однажды уже приводил:

Это последний ад, мне говорили…

Но нет, последний ад еще не наступил…

12 октября 1941 года

Постараюсь быстро рассказать о переполняющих меня впечатлениях последних дней. Было действительно здорово. Движение в сумерках по крутым оврагам, по непроходимым прокисшим от влаги тропам, через ручьи, переправы через реки по балкам, в снежную бурю… Великолепно!

Впервые окопались с момента начала этой кампании. Итак, котел замкнулся, мы занимаем оборонительные позиции в окопах, вырытых русскими, за их линией фронта. Я сопровождаю лейтенанта, мы обыскиваем бункеры, выволакиваем оттуда одного русского, устанавливаем связь с соседним батальоном, который еще ведет бой, – и все это с быстротой, не поддающейся описанию! Мы лежим на склоне холма и смотрим прямо внутрь кольца окружения, наблюдая, как над русскими деревнями полыхает зарево. Ночь ужасна и все же не идет ни в какое сравнение с последующей. Мороз терзает гнойные раны на руках, не давая им зажить.

На обочине дороги лежит раненая лошадь, она поднимается, кто-то из милосердия к ее страданиям стреляет в нее, она снова вскакивает, другой стреляет из соседнего танка, лошадь еще борется за свою жизнь, потом раздается уже несколько выстрелов, но глаза умирающего животного закрываются не сразу… Все, проехали… Главное, больше не видно лошадей. Разорванные снарядами, вздутые, с выпученными из пустых глазниц глазами, иногда стоящие и трясущиеся, медленно, но непрерывно истекающие кровью из маленькой ранки в груди – такими мы наблюдаем их уже несколько месяцев. Это едва ли не хуже, чем растерзанные лица людей, обгоревшие, обугленные трупы с развороченными грудными клетками или окровавленные, разбитые в кашу лица…

Вдруг впереди показалась железная дорога, а на ней один или два эшелона. Наши танки и зенитки открывают огонь, эшелоны останавливаются. Мы спрыгиваем с танков и, словно гусары, закрепляемся на флангах. Нет времени на отдых, некогда подумать о больных ногах, о тяжелой поклаже… Направляемся к лесу, из которого появляются русские. Нам нужно пробиться к автостраде…

12 октября 1941 года

Наступали сумерки, и массы света, все еще застывшие над заснеженными дорогами, мерцали с такой странной неопределенностью, что, присмотревшись, приходилось признать, что на самом деле еще совсем светло, и все же казалось, будто сумерки из этого лицемерного сияния растекаются по всей белизне пейзажа. На окраине городка, где дорога уходит через поля и луга в соседние деревни, скопились лошадиные упряжки и повозки. Сажусь на подводу, и мы катимся вперед, возница – поляк в высокой меховой шапке.

На серых холмах справа внезапно появляются две черные скользящие полоски, которые следуют за нами. Теперь их замечает возница и в тревоге несколько раз оборачивается. Полоски приближаются…. Одна, две… третья, четвертая, скользят, прыгают. Лошадь бежит быстрее. Темнота сгущается. Наши жуткие гости уже совсем близко, это крупные собаки. Они обгоняют повозку, а поляк между тем бешено стегает лошадь. Одна из преследующих нас собак издает короткий, хриплый лай, переходящий в визг. Какие к черту собаки! Боже, это же…

В этот момент повозка вздрагивает, слышится ржание, лошадь оступается. Один из волков метнулся вперед, но сразу же отпрянул. Потом волки вновь бросаются на лошадь сбоку. Я уже ничего не пытался разглядеть, просто молча потянулся за винтовкой. Когда я достал ее, повозка покачнулась, потом подпрыгнула.

Обезумевшая от страха лошадь соскочила с дороги и понеслась по замерзшему полю к ледяной глади большого озера, увлекая за собой трясущуюся повозку.

17 октября 1941 года

Не стоит каждый раз думать, что пережил самое худшее. Все последующее выглядит еще более страшным и невообразимым. С тех пор, как писал вам в последний раз, я пережил ад, испытал на собственной шкуре все «прелести» русской зимы. То, что довелось пережить 15 октября, – пожалуй, в самый ужасный день моей жизни, – кажется настоящим чудом. У меня болит и ломит все тело, но я уверен, что не буду отправлен в военный госпиталь, потому что врачи считают, будто мне вот-вот полегчает. Я сейчас в крайнем отчаянии и не в состоянии написать что-нибудь еще. Позже постараюсь рассказать об этих днях. Только бы все закончилось! Через что мы прошли! О, господи!

18 октября 1941 года

[Наступление на Москву]

С 7.45 утра и до 2 часов ночи с небольшими перерывами бушевала метель. Вся одежда медленно пропитывалась влагой и липла к телу. Все кругом капало и дребезжало. Тошнило. Вскоре холод превысил все разумные пределы.

Вши! Мороз впился в гноящиеся пальцы. Поступил приказ прочесать соседние леса. Наша рота была направлена для поддержки смежного полка. И мы отправились в лес, двигаясь по колено в снегу, который быстро набился в сапоги. Мы шли через замерзшие болота, иногда лед проламывался, и тогда в сапоги затекала ледяная вода. Мои перчатки так пропитались влагой, что сделались невыносимыми. Искалеченные руки я обернул полотенцем. Хотелось выть… Лицо сморщилось от слез, я плохо соображал, что делаю. С закрытыми глазами тяжело брел вперед, бормоча какую-то бессмыслицу и думая, что все это мне только снится. Все были словно в бреду. По нам стреляли, мы падали в снег, ползли дальше, крутились во все стороны, вскакивали, ждали приказа. В общем, бесконечные мучения…

Уже почти стемнело, мы прошли через лес. Затем последовал приказ: операция не удалась, все повторяется с самого начала. Мы замерли. Радиограмма из полка: 10-й роте выдвинуться на позиции. Было 5 часов вечера. За последующие девять часов мы прошли всего около 10–15 километров, остальное время топтались на месте. Часами напролет, мокрые и окоченевшие, обхватив себя руками, мы топтались под открытым небом, находясь уже почти на грани безумия. Подошвы сапог прочно примерзли к земле, мы вымокли до нитки и все стояли, стояли, стояли, ждали, немного маршировали взад-вперед, потом снова стояли… Ужасный день показался безобидным по сравнению с этой ночью, а прочесывание леса – просто забавой по сравнению с этим беспомощным ожиданием. В 2 часа мы добрались до деревни, где отдыхали три дня. Все заболели, кто-то сильно, кто-то не очень. Я чувствовал себя абсолютно разбитым, но завтра утром, хочешь не хочешь, придется продолжать этот жуткий марш-бросок…

20 октября 1941 года

В котлах окружения царит настоящий ад. В воспаленном воображении крутятся жуткие картины. Страдания попавших в окружение, лишения мирного населения и, наконец, наши собственные переживания. Я слишком вымотан, чтобы описать все это. Погода настолько мерзкая, что мы вынуждены сделать привал, потому что по дороге уже не проехать. Все раскисло. С жильем каждый день все хуже и хуже. В крестьянской хижине прямо на полу укладываются на ночлег человек тридцать. Воздух спертый, нечем дышать. А вдобавок посреди ночи детей, которые весь день крутились на холоде, пробрал понос, и они испражнились прямо посреди комнаты между нашими одеялами и поклажей. Мы и сами страдаем диареей и болями в желудке. Сколько ужаса и горя несет с собой война! В иные годы такое даже представить себе было трудно…

Сколько еще так будет продолжаться? Должно же наступить хотя бы какое-то облегчение? В составе группы армий «Центр» мы принимали участие во всех крупных окружениях – под Белостоком, Минском, Могилевом, Рославлем, на Десне, под Вязьмой и Брянском, – неся при этом большие потери. Мы тоже хотим получить шанс отдохнуть. Дальше терпеть невозможно.

21 октября 1941 года

Дороги полностью раскисли от снега и дождя. И в данный момент мы не в состоянии двигаться вперед. Возможно, сегодня днем будет время ответить на некоторые из ваших вопросов.

Да, то, чем я живу сейчас, – это идеализм. Идеализм из разряда «вопреки», на волосок от него. Если я противлюсь «идеалистическим» взглядам, то с полным рвением выступаю против всех ложных утверждений, против восторгов тех, кто понятия не имеет о том, как мы страдаем и что здесь творится. Обманываться по поводу тяжких преступлений тех, кто развязал эту войну, – уже само по себе преступление. Видеть лишь то, что на поверхности, быть ослепленным кинофильмами, лелеять пустые желания – со всем этим я борюсь, как с ложным идеализмом.

Но что нам остается – мучиться до безумия, стиснув зубы, держаться и терпеть, идти на поводу и быть готовыми и, терпя неимоверные страдания, скатившись в мрачные бездны, к тому же еще сохранять веру в светлое и прекрасное, в смысл жизни, в вечные ценности, в богатый и замечательный мир идеализма? Как такое назвать? Вот именно так – «несмотря ни на что». Это и есть внутренняя несокрушимость, безоговорочное стремление объединить между собой даже самые страшные вещи, увидеть их в «хорошем» круговороте жизни. Да, вы правы: в таком подходе заключена огромная духовная сила, и только через бесчисленные маленькие крушения и отчаяние идешь к чему-то великому, победоносно прорываясь вперед. Поэтому я бы никогда не назвал это пустыми словами; моя смертельная вражда направлена на другое, на коварные и злые вещи, и она только углубляется под воздействием ужасного опыта этих месяцев. Смертельная вражда против напастей и невзгод моей жизни, против преступлений этих лет.

Давайте в столь страшный час крепко держаться за дух этого века, за добрых святых, за труды и слова великих и никогда не терять этого взгляда, пока, наконец, не вытерпим все мучения и не сможем вернуться на свою духовную родину! И тогда на фоне крови и смерти, холода и грязи, вшей и диареи засияет то слово, которое незримо маячит над именами Гердера и Лессинга, над эпохой от Лейбница до Гёте, та humanitas, та высокая, чистая человечность, за которую отчаянно цепляются в самом зверином окружении и которая принадлежит идеализму «Вопреки». Понимаешь ли ты, чем различаются между собой эти два вида идеализма – настоящий и тот, что в кавычках? Первый требует огромных сил, даже чего-то сродни героизму; второй порождает пафос, который легко убаюкать высокопарными речами. Первый поглощает нас своим пылом, второй не мешает жить, учит верить в «за», в то, чего не существует. Лично для меня здесь нет никаких «за», есть только «против». Но разве я виноват в том, что дезориентирован, притом не по своей воле? Да будут прокляты те, кто повинен в этом.

9 ноября 1941 года

То, что наш путь сюда – это путь через преисподнюю, что зачинщики этой войны, по сути, превратили жизнь миллионов людей в ад – с этим, мама, я могу согласиться лишь в глубине моей измученной души. И в этой безымянной агонии холода, отчаянных перспектив на будущее, пурги и метели, неописуемого бездорожья и собственной изможденности я понимаю, что то, что вам приходится терпеть дома, тоже ужасно в своем роде. Итак, теперь, когда я знаю, что вы достаточно сильны, чтобы вытерпеть мои послания, я продолжу писать, как прежде. Я не кинохроника, которая не в состоянии показать, что на самом деле здесь творится. Но, по крайней мере, я пытаюсь хотя бы набросать облик этой войны. Даже в самые трудные часы весточка из дома способна придать нам мужества и не позволить опустить рук из-за невероятных мучений.

Такие слова, как вот эти твои «каждому страданию есть своя мера», или те строчки из «Реквиема» Рильке – я однажды сам написал их в качестве посвящения в одной книге, – в конце одного очень красивого письма, которое я получил из Страсбурга одновременно с твоим: «Разве в победах дело? Выстоять – и все!» – это действительно для меня здесь самое важное, для всех нас. Напряженный до предела, я иногда не знаю, выживу ли, и все же понимаю, что только в выживании может заключаться смысл такого испытания, да и всего существования за эти годы. Но действительно ли это время роста? В своей жажде сладкого я чувствую себя ребенком, во всем остальном – стариком. Неужели мы все еще молоды, с нашим стремлением к покою, комфорту, теплу, с нашей клятвой без крайней нужды больше никогда не делать ни шагу, никогда больше не подставлять себя дождю, солнцу или холоду? Мы не хотим ничего, кроме отдыха, наконец-то отдыха и прекращения этой постоянной физической пытки.

1 и 3 декабря 1941 года

Это, наверное, следует считать моим рождественским письмом, написанным в минуты глубочайшей горечи, когда жизнь сделалась просто ужасной. Последние несколько дней снова выдались такими кошмарными, а ночи – такими мучительными, – совсем как в старые времена, когда говорили, что люди седеют за одну ночь. Здесь, на холодных снежных просторах, убивают наши лучшие силы. Здесь мы теряем не только эти годы, но и годы грядущие. А если повезет вернуться, то мы, ослабленные, изношенные и отупевшие, так же сильно заблуждаемся и насчет будущего.

В наших сердцах зреет ненависть, глубокая ненависть. О, это так ужасно! Проведу я праздник не так, как вы, а забившись в тесный окоп, искусанный и израненный этим ужасным холодом, с кишащими повсюду вшами, которые резвятся на покрытой струпьями коже, пока ты зажат со всех сторон и не в силах пошевелиться. Возможно, мне повезло, что я хотя бы на несколько мгновений вспомнил о вас, о тех любимых, прекрасных годах, о том, как мы вместе столько раз праздновали Рождество… Наверное, воспоминания настолько ослабли на фоне наших страданий, что крайне редко меня радуют. Наверное, буду теперь грустить и думать о чем-нибудь вкусненьком. О, Рождество!

Хочу коротко рассказать вам о последних днях. Однажды во время бесконечного марша, на который мы выступили в 2.30 ночи, нас снова атаковал русский самолет, который несколько раз проносился у нас над головами. Я стоял у одной из повозок в обозе и стрелял по нему. Две лошади позади нас рухнули под его пулеметным огнем. Лошади впереди вдруг взбрыкнули, закрутились и развернули тяжелую повозку; поводья увлекли меня за собой, потянули, я упал под дышло, меня протащило между мелькающими копытами и передними колесами повозки. Колесо зацепило край шинели и как раз в тот момент, когда оно могло вот-вот проехать по моим ногам, сослуживцам удалось остановить повозку. Как бы ужасно все ни выглядело и, несмотря на то, что моя шинель была разорвана и забрызгана кровью, ничего серьезного со мной не случилось. Разве что образовалась небольшая рана на руке. Шинель была изодрана в клочья, штаны – тоже, сапоги прохудились и ужасно натирали ступни ног. А мороз стоял сильнейший. Во второй половине дня мы топали вперед как сумасшедшие, а к вечеру собрались все вместе в одной деревне. В одном доме разместилась на ночлег целая рота. Спали скрючившись, чуть ли не друг на друге. Просто неописуемо! На следующее утро первого Адвента подверглись атаке русских танков, но ее удалось отбить. Так что нам оставалось лишь обеспечить дальнейшее продвижение наших войск. Ужасная теснота и давка во время ночлега. К тому же ночью нас предупредили, что на позиции соседнего полка прорвались русские танки. Когда мы выступили в ту страшную ночь, показалось, что вокруг разверзся ад. Разыгралась жуткая ледяная буря, которая буквально всколыхнула снежные массы. Но мы все равно выступили ночью, а после короткого марша наш взвод послали в разведку. Пробираясь по колено в снегу и почти замерзая, мы то и дело натыкались на русских. Утром мы вернулись в деревню, которая теперь по всему периметру была утыкана нашими постами. День выдался очень морозный, но мы все равно промокли насквозь от снега. Каждые три-четыре часа днем и ночью приходилось заступать в караул. Но в ту ночь русские нас, слава богу, не беспокоили. Когда же мы продолжили путь, то нашу походную колонну атаковали еще три бомбардировщика. Правда, вовремя подоспели немецкие истребители, и вскоре русские самолеты уже горели, дымились и падали вниз. Один летчик успел выброситься с парашютом. Теперь мы продвинулись еще дальше, и нас ждет такая позиционная война, какой еще не видел ни один немецкий солдат. Господи, помилуй нас! Больше нет ничего, что раньше воспринималось как должное: то, что у человека есть крыша над головой, еда, почта, что он проводит зимние ночи в отапливаемых помещениях, – все это теперь особая милость, рождественский подарок свыше, если хотите.

Устал… Прошлой ночью сильно простудился, была высокая температура. И сейчас я, наверное, не в состоянии написать что-то толковое. Когда читаю свою писанину, чувствую, как мало эти сухие и скудные отчеты отражают ужасы происходящего и как немного мое рождественское послание говорит вам то, что на самом деле должно сказать, насколько мало в нем благодарности и насколько мало оно вам скажет. Но все это нужно разглядеть не в мерцании рождественских свечей, а в той глубокой тревоге и разбитости, поразивших нас всех, словно страшная болезнь. Я все больше сомневаюсь, что когда-нибудь смогу выздороветь…

7 декабря 1941 года

Как недавно мне повезло – как у Пикколомино в «Участи красоты на Земле», – так и на этот раз я остался цел и невредим. Правда, одна щека обморожена, вдобавок страшный понос, гноятся раны, исцарапанные вшами… Но есть лишь одно… моя судьба требует лишь одного: выстоять, даже на этот раз. Я цел и невредим, что дает мне надежду. Прощайте!

С наилучшими пожеланиями от 11.12. Писать невозможно. Харальд.

13 декабря 1941 года

Мои дорогие домашние!

К моим адским страданиям последних нескольких недель добавлялись и переживания о том, что я так долго оставлял вас без весточки о себе, особенно на Рождество, что приходится подвергать вас мукам ожидания и тревоги. Мы все надеемся, что в ближайшие несколько дней положение изменится, и тогда вы получите от меня подробные новости. До сих пор это было невозможно, борьба за существование требовала напряжения всех сил без остатка. Лишь абсолютная неизбежность судьбы заставила нас вынести то, что иначе мы бы никогда не вынесли. Как мало тех, которые прошли через то, что мы переживаем сейчас! Кончится ли все это когда-нибудь? Отметины наверняка останутся до конца жизни. Но, несмотря на то, что от этих переживаний у нас перехватывало дыхание, оно не лишило меня дара речи, и я хочу описать это, хочу рассказать об этом, не таясь и не скрывая ничего из каких-то там опасений или деликатности. Нужно высказать все – не только потому, как справедливо пишет Марион, что мне и самому станет легче, но еще и потому, что не хочется забыть ни одной мелочи, в этих ужасных «доколе же еще?» и «я обвиняю», вызывающих праведный вопль у всех измученных людей.

21 декабря 1941 года

Дорогие родители! К сожалению, до сих пор нет никакой возможности вам написать. Есть лишь растущая уверенность в том, что однажды я все-таки выберусь из этой передряги, пусть даже в качестве последнего, единственного выжившего из всей нашей роты…

На следующий день Харальд Хенрих был тяжело ранен в живот в бою северо-западнее Москвы.

Хельмут фон Харнак, выпускник средней школы, Берлин

Родился 13 ноября 1918 г. в Потсдаме, погиб 21 января 1942 г. в Орховке, Россия

В России, 23 сентября 1941 года

[После второго ранения]

Почему во мне так быстро зреет решимость вернуться на передовую? Это уже не просто амбиции и личное нетерпение, это стойкое ощущение, что нужно непременно помочь своим товарищам, которые застряли там, в грязи, что ты просто сроднился с этим местом, не можешь от него оторваться, поскольку чувствуешь себя здесь почти как дома. Но даже такое объяснение не будет полным. В голове крутится мысль, которую Рильке так замечательно выразил в своем «Корнете»: когда корнет спрашивает француза, зачем тот идет с ним, а он в ответ: «Чтобы вернуться!»

Россия, 21 октября 1941 года

Последние несколько месяцев не прошли бесследно для прежних боевых экипажей. Сколько танкистов уже погибло! Теперь мы стали настоящей боевой ротой, которая, несмотря на тяжелые потери в полку, успешно выполнила большую часть поставленных задач. По-человечески восхищают наши молодые солдаты, водители-механики и заряжающие, которые в свои 19 лет излучают какую-то непоколебимую энергию жизни. Из их глаз струится невероятная сила. Возможно, это можно было бы считать чем-то обыденным, если бы не их готовность к самопожертвованию.

27 декабря 1941 года

[Центральный участок Восточного фронта]

Вновь и вновь кажется, будто война уже не способна ничем нас ошарашить, что мы уже испытали все ее тяготы. Но всякий раз мы понимаем, что ошиблись, когда снова оказываемся на волосок от смерти. С 21 декабря мы вели ожесточенные оборонительные бои, которые достигли своего апогея в канун Рождества, в первый и второй праздничные дни. Русские бросались в атаку с невообразимой самоотверженностью, и их не смущали никакие, даже самые страшные, потери. Сегодня, наконец, они выдохлись. Почти немыслимый успех – противостоять такой силище, особенно с нашим дефицитом зимнего обмундирования, недостаточно укрепленными оборонительными позициями и нехваткой шанцевого инструмента. Кроме того, за шесть месяцев непрерывных боев в наступлении наши войска отдали почти все свои силы. Выдержка, которую проявил здесь немецкий солдат, вероятно, самого высокого порядка за весь период этой кампании. Несмотря на угрозы с флангов, на постоянные прорывы противника, на отрыв от тыловых коммуникаций, он удерживал свои позиции или потом отвоевывал в контратаках; в любом случае он не отступал ни на шаг. Со своей ротой я был прикреплен к пехотной дивизии, уже усиленной истребительно-противотанковым взводом и взводом тяжелых танков, и всегда был там, где самое пекло. Никогда не забуду командира, чей батальон мне удалось вызволить из тяжелого положения, разгромив позиции русских. Вздохнув с облегчением, он потом повторял: «Мой лучший рождественский подарок!» С 24 декабря у меня сохранился особый сувенир – часть разбитой ведущей звездочки моего танка. Я едва успел выскочить, когда он был протаранен тяжелым русским танком.

6 января 1942 года

Дорогой папа! Я прекрасно понимаю, что тебе трудно составить четкое представление о нашем положении. Даже все вместе, мои краткие письма не дадут полной картины. Однако если бы я писал больше, например, о потерях, о состоянии материальной части, о неудачах и настроениях солдат, то это была бы информация, на основании которой можно сделать выводы об эффективности наших войск. Но в таком письме это исключено. Картина станет по-настоящему полной лишь тогда, когда рядовой участник этой кампании приедет в отпуск на родину, где вновь обретет дар речи.

За шесть месяцев ожесточенной борьбы немецкий солдат одержал грандиозные победы. Когда он думал, что близок к окончательной победе, которую пришлось отложить до следующего года из-за непогоды, когда полагал, что получит заслуженный зимний отдых после того, как отдал всего себя без остатка, противник, который, как предполагалось, полностью побежден, вдруг взял себя в руки и принялся наносить сокрушительные удары, которые можно было отразить, лишь напрягшись до предела и отдав все силы без остатка. Вот так же и боксер, который только что радовался техническому нокауту, через некоторое время оказывается прижат к канатам своим внезапно воспрянувшим соперником. Внезапно остановившись после непрерывного наступления, немецкий солдат вынужден то и дело переходить к обороне, не оборудовав укрепленных позиций (внизу земля промерзла на полметра, а сверху – почти полметра снега), без достаточного зимнего снаряжения – и все это на фоне значительно превосходящих сил противника.

В настоящее время русские добиваются успехов потому, что в массе своей их войска уже не являются моторизованными и в такую погоду обладают большей подвижностью благодаря тому, что не привязаны к технике, как мы. На их стороне также и высокая личная бережливость русского солдата, которая вместе с упрямством и твердостью придает ему огромную стойкость.

За последние двадцать лет в результате сурового воспитания русский солдат приобрел три важных привычки: 1) инициативу низшего командования, которое способно вести бой самостоятельно, даже не получая приказов свыше; 2) привычку к современным боевым средствам, воздействие которых обычно принимает без паники; 3) отсутствие страха к угрозе с флангов; даже если русских обошли или отрезали с тыла, они все равно продолжают держаться. О высшем русском командовании можно сказать, что по сравнению с мировой войной его невозмутимость перед лицом потерь лишь возросла: массовое развертывание с непрерывным вводом в бой новых подразделений вплоть до полного истощения – отнюдь не редкость. Их командование заслуживает комплимента: оно смогло за короткое время буквально поднять армии с земли, неплохо оснастить их и вовремя бросить в бой. Пусть даже в этой кампании русские отступили к своим опорным пунктам, овладение их пунктами снабжения тоже дорогого стоит. Я, к примеру, ни разу не замечал, чтобы они испытывали сколько-нибудь заметную нехватку в артиллерийских боеприпасах…

Укрепление боевой мощи России произошло также и благодаря пробуждению русского национального самосознания – и такое развитие событий было лишь ускорено войной. Русские вспоминают свое историческое прошлое, например Петра Великого, и говорят о «великой отечественной оборонительной войне». Из трофейных приказов видно, что они отказались от принципа равенства в вооруженных силах. Четыре дивизии, особо проявившие себя в боях, русские превратили в гвардейские. Они носят особую форму, награждаются особыми знаменами, а сами солдаты и офицеры получают значительные надбавки к денежному довольствию.

То, что мы не смогли взять под контроль три крупных российских промышленных района, и что, несмотря на все надежды, нам так и не удалось окружить Москву, естественно, подразумевает определенные потери. Враг был недооценен, так как по каким угодно человеческим меркам подобное сопротивление едва ли можно было ожидать. Можно ли было при этом еще предвидеть то, какое влияние на наши действия окажет погода, – другой вопрос.

13 января 1942 года

[Последние строки]

Дорогая мамочка! Отпускник-пехотинец заберет это письмо с собой, поэтому надеюсь, что оно попадет в твои руки несколько раньше остальной почты. К нашей радости, о ранее заявленном развертывании теперь, похоже, не может быть и речи. И здесь куда важнее не наши страдания от холода, а оперативная обстановка в целом. Мы сейчас как скала в море краеугольных камней на Центральном фронте.

Билль Томас, студент философского факультета, Кёнигсберг

Родился 4 октября 1914 г. в Альт-Боруи (пров. Познань), погиб 26 ноября 1942 г. под Ржевом

В России, 21 августа 1941 года

…Местные ночи весьма своеобразны и многолики. Вчера громко стрекотали сверчки, а в лесу множество светлячков. Совсем как в мирное время, даже вспомнились стихи Эйхендорфа (Эй, мы ведь еще не одолели «Из жизни одного бездельника». Как только вернусь домой, продолжим. Мы остановились, когда прибыли в Италию), и мысли сразу же уносят к тебе… Затем вдруг вспыхивает сигнальная ракета, и начинается дикая пальба. И ты окунаешься в ночь, которая так прекрасна и вместе с тем так опасна. Даже день всегда имеет два совершенно разных лица. На опушке нашего маленького леса цветут высокие чертополохи, белоснежные маргаритки и многие другие растения, названий которых я не знаю. В окопе к нам прибилась маленькая черная крыса, неподалеку пищат несколько птенцов – вероятно, в деревне им было слишком страшно, потому что она постоянно находится под обстрелом… А сегодня утром к нам даже приплелся красно-коричневый теленок… И вдруг снова этот адский грохот, продолжающийся уже почти восемь часов без перерыва. Странная штука война…

16 октября 1941 года

С чего начать рассказ? На самом деле мне пока нечего сказать. Сердце до сих пор так переполнено ужасами последних дней и часов, что, будь ты рядом, мне пришлось бы невольно ухватить тебя за руку, чтобы как-то облегчить себе душу. Но я знаю, что это письмо вновь придаст мне сил и спокойствия…

Мы прорвались через линию железобетонных бункеров, испытав всю суровость и неумолимость этой войны. Наряду с множеством других этот день отнял у меня особенно дорогого товарища… До сих пор вспоминаю его смех и бурное рукопожатие…

Хотя после этого боя мы рассчитывали на небольшую передышку, наступление продолжалось без остановки. Между тем на землю легло толстое снежное одеяло, словно небо захотело скрыть все следы крови и смерти, которыми было усеяно это поле. Снег больше не тает, а мороз все крепче. Так вот и начинается русская зима… После тяжелого марша мы наконец обрели пристанище в одной из тех немногих деревень, которые еще не сгорели. Но долгожданный отдых закончился ничем. Уже в два часа ночи мы получили приказ двигаться дальше на восток. Еще до того, как рассвело, в густом ледяном тумане мы наткнулись на противника. Завязался бой, который по своей суровости и жестокости превзошел все, что мы пережили до этого. Заместитель командира, в тот момент подменявший подполковника Б., не сразу сориентировался, так что мне пришлось командовать батальоном практически в одиночку. Атаковали в самой гуще леса. Мы неплохо продвигались вперед, пока внезапно не попали под обстрел с трех сторон и не оказались под угрозой окружения русскими. Теперь настало время для решающего боя. Бой шел с переменным успехом, пока мы наконец не прорвались и опасность миновала. К ночи мы находились всего в 50 метрах от противника, и столько всего еще пришлось вытерпеть. То слева, то справа падали мои товарищи, и часто казалось, что я остался один. Но все прошло хорошо. Однажды вражеская пуля угодила в мой стальной шлем, и я повалился набок. Лежавший рядом сержант Кляйн с досадой воскликнул: «Ну вот, теперь и наш лейтенант погиб!» Но все обошлось. Крохотный осколок лишь оцарапал кожу у левого глаза…

Ползая в снегу, мы промокли до нитки. Конечно, о том, чтобы раздобыть какую-то еду, не могло быть и речи. И вот наступила ночь. Это была одна из самых страшных ночей в моей жизни. Как мы мерзли, просто не поддается описанию. Разобравшись с убитыми и ранеными, мы опустились на корточки в окопах и пытались как-то согреть друг друга. Ближе к утру снова выпал снег, отчего мороз сделался помягче. Но наше положение, к счастью, перестало быть таким отчаянным, поскольку враг, получив отпор, отошел…

21 ноября 1941 года

…То, что вы пишете об очищении через войну и о повороте к простому и истинному, я уже давно и остро чувствую сам. И, почти все время пребывая в шоке, вынужден осознать, что напыщенные фразы, прежде всего, о войне, о смерти и героизме – это все пустое жеманство, ширма, способная лишь разозлить. Мы с этим уже знакомы по опыту наших товарищей по мировой войне, которым были отвратительны вся пустота и лживость довоенного общества. При такой пошлости и заблуждениях предвоенных лет наши собственные ощущения ничем не лучше. И этот опыт глубоко очистит наш народ. Вся наша жизнь должна снова обрести глубину и любовь, стать радостной и при этом всегда нацеленной на новые вершины. И если это не произойдет где-то еще, то начало должно быть положено в нашей семье: чистый, интимный домашний круг родных и близких, простой, серьезный и в то же время в глубине своей радостный… в минуты воспоминаний он всегда встает у меня перед глазами. И тебе, Ингрид, тоже нужно всегда стремиться к этому…

2-й день Рождества 1941 года, ночь

Это самое чудесное Рождество в моей жизни. Противник атаковал нас целый день. У них огромное превосходство. У них танки, против которых у нас нет никакой защиты. Все наши позиции разбиты. Постоянно куда-то карабкаемся по обломкам. Ледяной холод. Рота сильно потрепана. Лейтенант Вульферт мертв! Лишь ночь принесла нам передышку. Утром все по новой… А ведь говорили, война вот-вот завершится. Кажется, за ночь нас полностью окружили. Что ж, тогда отбиваться придется уже со всех сторон. Никуда не денешься. Доверимся Всевышнему! Ничто не разлучит нас, даже после смерти…

2 января 1942 года

Наше положение не дает возможности написать тебе длинное письмо. Но нельзя допустить, чтобы вы беспокоились, поэтому должны были получить от меня хотя бы короткое приветствие. Я здоров и чувствую себя хорошо. Признаться, дни, которые я переживаю сейчас – уже после Рождества, – самые тяжелые за всю войну, когда душевное напряжение тяжелее, чем даже нынешние сверхчеловеческие нагрузки. Но сейчас я не могу и не хочу ничего об этом рассказывать. Ни о чем не переживайте. Во мне всегда останется частичка, которую не способны изменить ни ужас, ни страдания. Это именно та частичка, которая когда-то соединила нас с тобой, Ингрид. Передаю тебе свои самые сердечные пожелания!

19 января 1942 года

…Теперь я снова наедине со своим великим другом и наставником Фридрихом Шиллером. В коробке лежала небольшая его статья «О Возвышенном», которая вновь спасет меня от грязи и лишений и ведет к чудесным высотам. Нельзя описать ту силу, которую ощущаешь при взгляде на высший, более прекрасный мир идеалов и которая позволяет справляться со всеми трудностями! Считаю, что такой взгляд совершенно неприемлем для какого-нибудь обывателя, привыкшего к тишине и покою, и уверен, что это связано с тем, что только сейчас я по-настоящему научился понимать Шиллера и что чтение брошюры – это как вечер в компании хорошего друга. Мне это особенно необходимо теперь, потому что с тех пор, как уехал Герхард Вульферт, последний и самый дорогой из моих старых товарищей, я никак не могу отделаться от чувства одиночества. Нынче я единственный из офицеров полка, оставшийся летом, и единственный из ротных командиров, назначенный осенью. Но у меня все еще есть моя рота, а это очень много значит. Все держатся замечательно, даже сейчас, несмотря на все тяготы и лишения, о которых на родине никто толком и не догадывается.

Дорогая, не принимай слишком близко к сердцу, если долго не получаешь от меня известий. Знаю, как это тяжело. Но впредь будь мужественной и радуйся, что и я тоже могу быть таким же.

Доверься Господу и той силе, которая свела нас вместе.

Клаус Дитрих Вольк, гимназия «Казимириан», Кобург

Родился 29 ноября 1919 г. в Кобурге, погиб 2 августа 1942 г. в окрестностях Бергена, Норвегия

База военно-морской авиации на Северном Ледовитом океане 7 ноября 1941 года

Несколько дней назад я пережил свою самую опасную аварийную посадку. Это произошло примерно в 200 километрах к северо-западу от Хаммерфеста, в открытом море. Рано утром впервые с новым экипажем, состоящим из унтер-офицера и двух капралов, я вылетел на своей летающей лодке для участия в срочной операции по поиску и спасению пропавшего товарища. За день до этого тот совершил аварийную посадку в том же месте, что позже и я, после чего пропал вместе со всем экипажем. После примерно двух часов полета мой передний двигатель внезапно заглох без видимых причин. Это означало неизбежную аварийную посадку нашего самолета, так как оставаться в воздухе лишь с одним двигателем мы не могли.

Внизу, на поверхности моря, наблюдалось среднее волнение с сильной поперечной зыбью. Только опытный пилот Do-18 может по-настоящему оценить, что это значит. Но мы смогли выполнить снижение, хотя поначалу это казалось почти невозможным. И еще одно, весьма удачное обстоятельство: второй самолет, также принимавший участие в этой операции, из-за навигационной ошибки наблюдателя шел позади и довольно близко к нам и теперь поддерживал с нами связь, медленно кружа над нами. Я послал сигнал SOS и взял курс на побережье с работающим двигателем. Впереди были волны и ветер, а по бокам – зыбь.

Наша аварийная посадка произошла утром, а к трем часам дня уже спускались сумерки. Я рассчитал, что при средней скорости 8 морских миль достичь побережья мы сможем около полуночи. Но это если не изменится погода, а наша летающая лодка не даст течь. В полдень, проверяя отсеки, я заметил, что в носовую часть проникло до 20 сантиметров воды. Однако мы смогли откачать ее с помощью насоса. Примерно в час дня вокруг поднялся свист и вой. Началась гроза. Носовая часть начала протекать, а переборка в кабине водителя потеряла герметичность. Несмотря на то что в течение двух часов я затыкал течь собственным телом, а мой механик постоянно вычерпывал воду большим ведром, вода все равно продолжала прибывать.

Когда мы выглянули наружу, то увидели лишь несущиеся на нас огромные зеленые волны. Все оказалось в воде: навигационные приборы, наши шапки, перчатки и прочее. Кроме того, мы сами промокли насквозь, а температура за бортом была минус 5 градусов! Несмотря на это, мы даже вспотели: пилот, пытаясь удержать машину на ветру, механик – из-за непрерывного вычерпывания воды, а я – из-за постоянного физического напряжения.

Радист к тому времени уже, видимо, распростился с жизнью и апатично лежал в кабине с остекленевшим взглядом. Я тряс его, кричал, да так, как, наверное, никогда раньше не кричал ни на кого, призывал, чтобы он не раскисал и помогал нам. Но он почти не реагировал. Двое других сохраняли спокойствие и осмотрительность. Только когда я с юмором висельника (потому что чувствовал, что из-за огромного давления воды меня вот-вот оставят силы и я не смогу удержать переборку) сказал Нильссону, командиру самолета: «Нильссон, нам ведь больше не придется бриться?» – он закричал: «Это бесполезно!» Я сам удивился своему невероятному спокойствию в тот момент. Возможно, именно осознание того, что человек несет совместную ответственность за других, и придает дополнительный внутренний импульс.

Между тем вода в двух передних отсеках поднялась так высоко, что больше мы уже не могли там оставаться. Как раз в тот момент, когда я собирался отдать приказ спустить шлюпку и перебраться в нее, – что означало бы неминуемую гибель в течение последующих двух-трех часов при таком холоде и в надвигающейся темноте, а также при южном ветре, который гнал бы нас все дальше и дальше к Северному полюсу, – мы втроем взвыли от радости: рядом с нами в сумерках застопорило ход немецкое китобойное судно, которое случайно оказалось в этом пустынном районе и было направлено к нам с помощью радиограммы, посланной вторым нашим самолетом. Нас спасли едва ли не в последнюю минуту! Еще каких-то полчаса – и было уже совсем темно, тогда никто не смог бы обнаружить маленькую надувную лодку. Кроме того, другой самолет вынужден был вскоре вернуться домой, потому что кружить среди фьордов в темноте практически невозможно. Через некоторое время после того, как мы переправились, наша надувная лодка зачерпнула воды. Долгое время мы не могли передать ни одного сообщения SOS, потому что наши батареи были разряжены.

В итоге, оказавшись на борту китобойного судна, мы проспали двенадцать часов кряду и потом отпраздновали свой второй «день рождения».

База военно-морской авиации в Северном Ледовитом океане, 29 июля 1942 года

В течение недели мы без перерыва атаковали большой конвой в Северном море, который ранее обнаружила наша эскадрилья. Я совершил один вылет продолжительностью шестнадцать часов и два вылета по тринадцать часов каждый.

В течение первых трех дней мы могли распознать конвой только по облакам разрывов его зенитных снарядов, настолько плохая была видимость. Когда самолет вынырнул из тумана, я внезапно увидел впереди черные клубы от разрывов. С подводными лодками у нас поддерживалась постоянная связь с помощью лампы Морзе. Наша торпедная авиация также смогла впервые проявить себя здесь в более широком масштабе. Я никогда не забирался так далеко на северо-восток, как в этот раз. Последние суда рассеянного конвоя спасались бегством в направлении Новой Земли; некоторые наткнулись на айсберги и затонули, другие были перехвачены нашими подводными лодками. На семьдесят седьмом градусе северной широты я пролетал между айсбергами высотой до 30 метров. Как-то в непогоду во время бреющего полета врезался в айсберг и разбился мой товарищ, летевший в другом самолете. В такие дни пейзаж внизу расплывается, становится бело-серым.

Однажды я стал свидетелем впечатляющего подвига: 2 июля я весь день отслеживал передвижение конвоя судов к северо-западу от Ян-Майена. Каждые полчаса, согласно приказу, я сообщал о курсе, составе и погодных условиях. Погода, которая поначалу была очень плохой, заметно улучшилась, и в 4.50 вечера я получил по рации приказ: «Направить пеленг для приближающейся торпедной группы. Подать сигнал о приближении торпедной группы. Сообщить о пораженных целях. Атака запланирована на 6 часов вечера».

Точно в намеченное время с юго-востока появилась цепочка наших самолетов Не-115 с торпедами под брюхом. Атака прошла успешно; вскоре вражеский танкер водоизмещением 10 000 тонн уже был объят пламенем. Но я также заметил, что прямо посреди конвоя совершила аварийную посадку одна из наших летающих лодок. Соседние корабли открыли яростный огонь по дрейфующему самолету, а к месту посадки устремились эсминцы. В этот момент на воду – там же, посреди конвоя! – рядом с дрейфующими товарищами приземляется соседняя машина, поднимает экипаж к себе на поплавок, снова взлетает и уносится прочь. Следует оговориться, что если бы это дерзкое предприятие провалилось, оба экипажа оказались бы в плену у русских, а не англичан…

Эрнст Теодор Леберт, студент теологического факультета, Гейдельберг

Родился 18 мая 1920 г. в Шварцаклерхофе близ Агластерхаузена, погиб 9 февраля 1942 г. в окрестностях Старой Руссы на озере Ильмень

Январь 1942 года

[Завещание]

Дорогие мои!

Когда вы читаете эти строки, меня уже нет среди живых, но сам я нахожусь там, где мы однажды снова увидимся, – в вечности, в руках Божьих.

Возможно, смерть избавила меня от многих испытаний. Поэтому не оплакивайте меня, а, наоборот, порадуйтесь и поблагодарите, что я выстоял и теперь пребываю в лучшем мире. Вы, конечно, будете тяжело переживать мою гибель, но время постепенно залечит и эти раны, а Бог придаст вам новые силы. Это по его воле я не вернусь домой. А Бог ведь не совершает ошибок. Может быть – даже наверняка, – вы однажды с благодарностью оглянетесь на эти страдания, потому что с ними Господь увязал особый вид любви. Прощаясь, еще раз напоминаю одно из самых прекрасных изречений Спасителя: «В мире будете иметь скорбь; но мужайтесь: Я победил мир».

Пока пишу вам это письмо, я еще жив. Но это последний мой привет, привет из вечности. И снова говорю вам: не плачьте!

Эбехард Вендебург, Педагогический институт, Франкфурт-на-Одере

Родился 4 июня 1 91 7 г. в Дардесхайме, под Хальберштадтом, погиб 14 февраля 1942 г. в Демянском котле

Восточный фронт, 5 октября 1941 года

Для нас теперь важно лишь одно – беспрекословно исполнять свой долг, невзирая ни на какие признания или внешние почести. Это суровая, но ценная школа, когда выполняешь свою работу и добиваешься чего-то, не получая никакой благодарности. Зато как это укрепляет душу, как закаляет волю!

Я испытал это на себе: если разум и тело здоровы, испытания могут сделать нас только сильнее и выносливее. Это, по словам Гёльдерлина, как у поэта страдания и тоски: «лишь среди глубочайшей скорби начинает звучать для нас божественная песня жизни вселенной» и «лишь в боли раскрывается благородство души».

После возвращения домой – если представится такая возможность, – я буду испытывать еще более глубокое отвращение, чем раньше, ко всему показному и поверхностному в жизни. Буду судить о людях больше по их характеру и их делам, а не по званиям и должностям, именам и регалиям. Буду стремиться изгнать из себя даже последние остатки тщеславия, поклонения пустым и поверхностным вещам, буду искать и любить лишь истинные ценности жизни. Но среди таких истинных человеческих ценностей – так уж научила меня война – из двух людей с равными способностями для меня главными будут не хвастовство и надменность, а гордая скромность и сдержанность. А это значит ценить и культивировать все огромные ценности искусства и науки, а также пробуждать любовь к ним в других людях, в молодежи.

И все будет прекрасно. Все мелкое и низменное должно быть так же отдалено от нас, как и сейчас, в бою, перед лицом смерти. И тогда наше единство, как истинное добро и любовь между всеми немцами, заблистает новыми красками, станет еще лучше и крепче, чем в предвоенные годы.

Тогда сбудется то, чего требует Гёльдерлин: «Все должно обновиться, все должно в корне стать иным…» И я сам буду с радостью учиться и работать, чтобы показать немецкие ценности и немецкое величие нашим мальчишкам и воспитывать их истинными немцами, в которых одинаково крепки дух, разум и воля.

Ханс-Эрман Рот, Берлинский технический университет

Родился 25 июля 1921 г. в Киле, погиб 26 февраля 1942 г. в Киле на борту линкора «Гнейзенау»

Середина февраля 1942 года

Прорыв нашего флота через Ла-Манш оказался успешным, мы достигли немецкого устья Эльбы!

Угроза вражеского налета вновь задержала наш выход из атлантического порта Брест. Но затем мы с ревом вышли в море, мимо неумолкающих британских береговых батарей, мимо мрачных скал Дуврского пролива. В качестве флагмана конвоя следовал «Шарнхорст», за ним – ведущий непрерывный огонь «Принц Ойген», еще чуть дальше – мы на «Гнейзенау» в окружении шести эсминцев и прочих кораблей сопровождения. Наш стремительный выход в море стал неожиданностью для противника. Все на боевом посту, а я как наводчик, по собственному желанию, гордо замер на наблюдательном посту массивной башни «Бруно», возвышающейся над передовой башней «Антон» с ее длинными орудиями. Грохот морского сражения… незабываемое зрелище! Непрерывно атаковали вражеские самолеты-торпедоносцы и подводные лодки, но наша артиллерия среднего калибра вперемежку с залпами легких зениток без устали палила в ответ. При этом корабли двигались на максимальном ходу, уворачиваясь от опасно белеющих повсюду следов вражеских торпед. Вокруг главных сил нашего флота рыскали проворные эсминцы и скоростные катера, в воздухе ревели бомбардировщики и сражались истребители. Семнадцать вражеских самолетов рухнули в море пылающими факелами. В результате попадания вражеского снаряда разрушилась небольшая надстройка по правому борту. Одного матроса, который при виде этого адского зрелища едва не лишился рассудка, пришлось насильно связать.

Затем мы двинулись вверх по Эльбе, сквозь снег, холод и толстый слой льда. Скоро уже родной порт и долгожданный отдых. Я возвращаюсь, мама!

Через несколько дней X. Рот погиб на борту «Гнейзенау» в своем родном городе Киле, когда он с другими добровольцами оказался в снарядном погребе, рядом с которым взорвалась вражеская авиабомба. Вместе со 112 товарищами он погиб от отравления угарным газом. Перед этим он все-таки успел навестить свою мать…

Курт Фогелер, студент теологического факультета, Гёттинген, Тюбинген

Родился 2 сентября 1913 г. в Гибольдехаузене-Айхсфельде, погиб 20 марта 1942 г. у озера Ильмень

Декабрь 1941 года

Мир повидал немало великих, страшных войн. Но за все время его существования, пожалуй, не было войны, которая могла бы сравниться с той, что сейчас разворачивается в Восточной Европе. Это касается не только самих масштабов, многих сотен километров фронтовых линий, огромных пространств, на которых ведутся бои, миллионных армий противостоящих друг другу народов, но и способа ведения войны. Не намерен вдаваться в подробности. Я не офицер Генштаба и не военачальник, который видит войну лишь глазами тактика, а просто человек, который переживал и продолжает переживать войну как обычный человек.

С какими страданиями мы сталкиваемся здесь каждый день! Однажды к нам пришел русский и хотел продать немецко-русский словарь, который сам же и составил. Ну, не продать, а обменять на хлеб. Мы как раз что-то ели и поделились с ним. На кусок хлеба он набросился как волк. Такое зрелище никогда не забудешь. Мужчине было 58 лет, помимо родного языка он говорил еще на английском, немецком, французском и испанском. Когда мы спросили, кто он по профессии, он рассказал, что много болел и зарабатывал на жизнь тем, что делал крестики для ношения на шее. Эти крестики так трогательны и подтверждают глубокую набожность русского народа. Не видел ни одного дома, где не стояли бы образы святых. Сейчас русский народ переживает период тяжких страданий, которые, безусловно, имеют свой смысл и, возможно, еще не раз станут благословением для всего человечества.

Бедный, несчастный русский народ! Как тут удержаться от сострадания, как не проникнуться жалостью? Это ведь тот самый народ, с которым нас сблизили великие русские поэты и писатели, который мы полюбили за глубину его «бытия». Его участь трудно выразить словами, а страдания просто раздирают душу. Неужели ни один комитет в «высококультурной» Европе, которая с таким высокомерием смотрит на русских, не может из соображений чистой гуманности оказать им помощь, всколыхнуть совесть всего мира, чтобы к человеку здесь относились по-человечески? Но я совсем забыл: времена ведь изменились, и мы больше не хотим ничего знать о гуманизме. Жестокое насилие – вот отличительная черта нашего века, и поэтому нам тоже придется страдать вместе с нашими русскими братьями и сестрами, всем нам, для которых справедливость, гуманность и человеколюбие неотрывны от их веры. Нам придется страдать вместе с ними прежде всего потому, что мы не в состоянии помочь, потому что мы видим, как сотни тысяч, даже миллионы людей мучаются и голодают, не имея возможности ни словом, ни делом как-то облегчить эти страдания. Что за нечестивая война нынешнее истребление людей в Восточной Европе! Какое-то святотатство, непростительное легкомыслие по отношению к человечеству!