Kitobni o'qish: «Зов Времени»

Слово к читателю

Здравствуй, дорогой мой читатель!

Вот мы опять встретились с тобой.

Правда, за это время у меня было много разных забот, но всё-таки удалось выкроить время написать и издать книгу «Тяжёлая атлетика. 100 лет в Подольске». Скажу тебе, тяжёлая была задача. Однако книга получилась. Было также много публикаций в Интернете, в печати, забот и хлопот на работе, в Доме художника.

И вот, с момента выхода книги о тяжёлой атлетике прошло уже 5 лет. За эти годы многое изменилось и в мире, и в жизни моей семьи. Мир стал ещё тревожнее и опасней: человечество никак не может успокоиться, появляются новые распри, новые очаги напряжённости и угрозы миру. В моей семье всё гораздо спокойнее. Моя жена Лариса Давыдова получила почётное звание «Заслуженный художник России», избрана членом-корреспондентом Российской академии художеств, участвовала во многих престижных выставках – отечественных и зарубежных. Я от Союза писателей получил высокую награду – Медаль имени А.С. Пушкина, ездил в Болгарию в составе делегации Московской городской организации СПР. Внуки Михаил и Давид выросли, окончили институты, женились, работают. Внучка Русико вышла замуж. Внучка Ольга окончила институт и стала врачом. И у меня уже семь правнуков: у Миши два мальчика Габриел и Гиорги, у Давида – дочь и сын Мариам и Николоз, у Русико трое ребят – мальчик Гиорги и две девочки Анастасия и Нини. У Ольги в личных делах ещё всё впереди.

Ты, наверное, уже знаешь, что мои книги разлетелись по всей стране и по миру: «Кукушка» после выхода в 2003 году «улетела» во многие города России и в 11 стран мира: в США, Бельгию, Канаду, Израиль, Францию, Швецию, Грузию, Молдавию, Узбекистан, Азербайджан, Венгрию. Это не только моя заслуга, но и заслуга тех исторических персонажей, которые стали героями моих рассказов. В США книга попала через мою младшую дочь Нину Вишнёву, известную тележурналистку, которая живёт и работает в Нью-Йорке, в Грузию – через дочь Майю Хмаладзе и других моих родственников и друзей, в Канаду, Швецию, Молдавию, Узбекистан, Азербайджан и Венгрию потому, что я встречался с представителями этих стран. Но и «Тяжёлая атлетика» очень активно разошлась. «Зигзаги судьбы» вели себя чуть скромнее.

«Плач Кукушки» находится в библиотеках многих известных представителей современной русской и грузинской культуры: Бэлы Ахмадулиной, Евгения Евтушенко, Андрея Вознесенского, Георгия Данелия, Марлена Хуциева, Александра Пашутина, Аркадия Инина, Чингиза Айтматова, Евгения Примакова, Михаила Горбачёва, Бориса Пастухова, Бориса Громова, Владимира Бояринова, Зураба Абашидзе, Зураба Церетели. Кому-то книгу дарил я, кому-то её передали мои дочери или друзья, кто-то попросил у меня сам. К сожалению, многие из них уже ушли из жизни.

Некоторые читатели спрашивают меня – что означает Кукушка в названии моей книги? Дело в том, что в мифах и сказаниях многих народов (в том числе и славянских) кукушка – символ времени. А моему поколению досталось время, когда было и есть много слёз: войны, распри, голод, шибко развитой социализм с пустыми прилавками, перестройка, развал Советского Союза, недоразвитый бандитский капитализм. И всё на нашу долю. Так что это не та кукушка, которая сидит на дереве, это – ВРЕМЯ, это – ЭПОХА. И здесь, как видишь, у меня главный герой тоже ВРЕМЯ.

Что ж, рад встрече с тобой!

Будем надеяться на лучшее…

Входи в мой мир, как всегда, дорогим гостем будешь!

Г. Саамов

Фото В. Комарова

Мои дом, моя семья

Тушка

Мой прадед Петре Ковлошвили, купец первой гильдии, был человеком не только состоятельным, но и богатым душой, щедрым, добрым. Знали его не только в его родном Телави, но и в других городах и селах Грузии, и даже в Тбилиси. Он считал своим девизом слова великого Руставели:

 
«Что отдашь, к тебе ж вернется, а что нет, то все пропало».
 

Когда он выезжал на своем белом коне, все останавливались. С ним здоровались богатые и бедные, молодые и пожилые. Его уважали за то, что он был купцом честным, трудолюбивым. Он торговал только тем, что сам и производил, – продуктами виноградарства и виноделия. Дед один из первых отправил знаменитые кахетинские вина в Россию. Он первым в Кахетии – в центре виноградарства и виноделия Грузии – приобрел специальные германские пушки для защиты виноградников от града. Он фанатически любил виноградную лозу, которую десять тысячелетий тому назад именно здесь, в этой части Грузии, впервые в мире взрастил крестьянин…

Дед щедро одарил мир и потомством – имел девять дочерей (одна из них Манана – моя бабушка, папина мама) и одного сына.

Однажды к нему пришел русский человек, назвался Иваном, солдатом Русской Армии и рассказал, что отстал от своих, остался один без денег и теплой одежды. Дед Петре послушал его, но, не зная русского языка, не понял ничего. Однако понял, что этому человеку нужна помощь и сказал:

– Значит, ты мой гость.

Иван прожил в гостях несколько дней. В его честь хозяин устроил прием. Потом он одел его, обул, дал денег, проводника, коня и отправил его вдогонку за своими. Уезжая, солдат расчувствовался, обнял деда и все повторял:

– Спасибо тебе, добрый человек, спасибо! Ты душка, ты душка, душка.

Домочадцы деда тоже не знали русского языка и не поняли, что такое «душка». Но поняли, что гость говорит доброе слово, которое стало переходить из уст в уста. И вскоре друзья присвоили деду прозвище Тушка.

Дед Петре (Тушка), 1905 год. Фото неизвестного автора

Причем это прозвище так укоренилось, что по имени его уже не называли, все звали его Тушкой. Более того, оно стало не просто вторым именем одного человека, а чем-то наследственным, переходящим от отца к сыну.

Прожил дед Петре 103 года. И в свой последний день он пошел в любимый виноградник и работал вместе со всеми. Устав, отложил мотыгу, сел на родную землю, прислонился к любимой виноградной лозе и тихо, никого не побеспокоив, ушел в мир иной.

После него имя Тушка гордо носил его сын Вахтанг, потом – внук Георгий, мой дядя. (А моему отцу дали имя Воно, т. е. Иван, в честь того солдата).

После революции дяде Георгию от отцовского и дедовского богатства досталось только доброе имя Тушка. Все остальное, как он сам говорил, забрал Бармалей, имея в виду экспроприацию большевиков.

Когда дядя Георгий приходил к нам в дом, всегда был праздник: становилось весело, интересно. Тушка III был не просто веселым и добрым человеком. Он был даже по-детски озорным, острым на язык. Он знал много забавных историй, анекдотов, которые рассказывал очень выразительно.

Однажды, накрывая на стол, моя мама спросила дядю:

– Тушка, ты какое вино больше любишь – красное или белое?

– Соня, дорогая! Что за вопрос? Это все равно, что у ребенка спросить, он маму больше любит или папу.

Он любил и умел пить вино, говорить красивые тосты. Пил часто, но никто никогда не видел его пьяным.

Он откровенно не любил большевистскую власть: видел, как в колхозе родственники его жены надрывались, не получая ничего, как их фактически превратили в крепостных под названием колхозник; всегда возмущался тогдашними комедийными выборами с одним заранее назначенным кандидатом. Поэтому, наверное, любил рассказывать политические анекдоты, хотя в то время было это очень опасно. Вот, как пример, два анекдота из его репертуара:

Приходит депутат Верховного Совета на базар. Видит, крестьянин козла продает.

– Почем твой козел?

– Ты сначала выбери, уважаемый, потом скажу тебе цену.

– Из чего же выбирать, козел-то один?

– Ты тоже был один, батоно, но мы тебя выбрали!..

* * *

На стадионе проходят соревнования по метанию молота. Вдруг из публики на поле выходит человек, берет молот, раскручивает его и бросает дальше мирового рекорда. Подбегают к нему журналисты, тренеры: интересуются, где он тренировался, откуда он.

– Нигде я не тренировался. А сам я из колхоза «Путь к Коммунизму». Дайте мне серп: я его еще дальше закину.

Думаю, у него нашлось бы немало шуток и в адрес сегодняшних бандитов, якобы демократов. Но, увы, не дожил.

Когда дядя Георгий умер, мы – его сын Вахтанг, другие родственники и близкие друзья – собрались на совет и решили сделать на его могильной плите такую надпись:

Георгий Ковлошвили

(ТУШКА)

С этого момента потомственное имя унаследовал его сын, мой троюродный брат Вахтанг. Он к этому времени работал начальником Телавского аэропорта. Того самого, что в кинофильме «Мимино» красит маляр, подбирая то один «колор», то другой. В один прекрасный день приехала съемочная группа Георгия Данелия, сняла здесь (в том числе в кабинете Вахтанга) несколько эпизодов к фильму. Вскоре «Мимино» вышел на экраны. К Вахтангу постепенно стали прилаживать новое прозвище Мимино, но не получилось. Даже многолетний шумный успех знаменитого фильма не смог перебороть семейной традиции – Вахтанг Георгиевич до конца остался Тушкой.

Он не был исключением: был генетически добр, весел, остроумен, красив как Бог, особенно в лётной форме.

Дорогой моему сердцу Вахтанг умер в 50 лет от роду. К сожалению, мне не довелось быть на его похоронах, не видел его могилы. Но уверен – на его надгробии рядом с его именем тоже стоит потомственный символ Тушка, произошедший от доброго русского слова «душка». Уверен в этом, ибо душа и доброта бессмертны.

* * *

P.S. Когда этот материал был уже написан, я получил письмо из Телави. Среди прочих новостей мне пишут, что сын Вахтанга Георгий не только унаследовал имя Тушка, но окончил лётное училище и стал начальником Телавского аэропорта.

Того самого…

Мама

Любая мама для своих детей всегда особенная и лучше всех. Так было, так будет всегда и воистину так должно быть.

Но все-таки моя мама Софья Георгиевна, в девичестве Богверадзе, была и на самом деле особенная. Миниатюрная красавица с великолепным античным лицом, добрыми, исключительно выразительными карими глазами. Ей очень шли темно-каштановые, почти черные волосы. Мама улыбалась как никто больше – ласково, по-доброму. Но в гневе она могла быть и суровой. В такие минуты, что бывало крайне редко, в глазах появлялись холодные искорки, а в голосе – металл. Маму Бог наградил многими талантами. Необыкновенно богатое чувство юмора и артистизм, выразительные жесты и мимика, абсолютный музыкальный слух, отличный голос в сочетании с колоссальным трудолюбием давали ей возможность стать знаменитой певицей или артисткой. Но семья для нее всегда была главнее всего в жизни.

Родилась наша мама в маленьком, но очень колоритном городе Сигнаги, что в 80 километрах от Тбилиси. Еще в школе ее заметил преподаватель пения и пригласил во взрослый хор при городском Доме культуры. Этим хором руководил известный хормейстер Нико Сараджишвили, брат великого тенора, многие годы выступающего в «Ла Скала», Вано Сараджишвили (1879–1924). Скоро она стала солисткой этого хора.

Окончив среднюю школу, талантливая девушка собиралась продолжить занятия пением, но она еще раньше встретила юношу (моего будущего отца), тоже музыкально одаренного, к тому же уже известного в городе финансиста, и вскоре они поженились. Мой брат Роберт там и родился, в Сигнаги. А через два года отца перевели в город Телави, где наша семья и обосновалась. Через пять с половиной лет после рождения брата родился я. Конечно, маме было уже не до учебы. Но музыкальные таланты наших родителей не пропали даром: отец отлично играл на восточном щипковом инструменте тари, на мандолине, а мама играла на гитаре и пела. Когда мы с братом подросли, тоже стали играть на разных инструментах, и образовался интересный семейный квартет. Причем мы могли меняться инструментами, что всегда удивляло гостей, которых в нашем доме было всегда много. Конечно же, и душой, и главной солисткой семейного вокально-инструментального ансамбля была наша мама.

Мама. Здесь ей 19 лет. Фото неизвестного автора

Однажды, когда мне было лет 9, к нам из деревни приехал двоюродный брат мамы Александре Хмаладзе. Мама нам рассказывала, что он хорошо поет, но то, что я услышал, превзошло все ожидания. Вечером они с мамой и братом стали петь многоголосые песни и так проникновенно, что я дрожал от восторга. Мне особенно понравилась в их исполнении песня «Лети, черная ласточка». Запевал Александре, мама пела первым голосом, а Роберт басил. Как же это было красиво!

Помню еще такой случай. Был выходной день, я еще нежился в постели. Вдруг я услышал, как в соседней комнате мама играет на гитаре. Играла она какой-то вальс, который раньше я не слышал. Это было какое-то чудо. Наверное, я ради этого маленького «маминого» вальса стал играть на гитаре. Играл до боли в пальцах, до крови. Этот вальс я играю до сих пор, особенно когда одолевает ностальгия и бывает грустно.

Конечно, в нашем доме были не только песни и музыка.

Была еще война, был голод. Отец на фронте, мама одна тянет всю семью. Нас двое и еще больная бабушка, папина мама. Ходить в школу каждый день не было возможности. Надо было помогать маме, ходить в лес за дровами, копать огород. Да и не в чем было ходить: не было ни обуви, ни одежды. Были и другие невзгоды, в том числе болезни. И все умела, все могла преодолевать наша необыкновенная мама. Помню, ее за хорошую работу премировали тремя килограммами кукурузной крупы и килограммом свиного сала. В то время это было огромным богатством. Мама наварила кашу, и мы ели сколько хотели. Это был первый и единственный случай после начала войны, когда мы поели досыта. Сама мама даже не могла есть: смотрела на нас и плакала.

Война в конце концов закончилась, жизнь постепенно стала налаживаться.

Если выдавался свободный вечер, мама могла не только играть или петь, но и показывать дружеские пародии, в основном на наших друзей и знакомых. Тогда этого жанра вообще не существовало, и поэтому не могу объяснить, откуда все это взялось. Особенно хорошо она изображала нашу соседку, которую все звали Скели Ола, что в переводе означает Толстая Оля. Она на это прозвище не обижалась, потому что и на самом деле была не только толстой, но и доброй. Но когда узнала, что мама ее изображает, пришла к нам и сказала:

– Соня, говорят, что ты меня передразниваешь. Я от тебя этого не ожидала, но хотела бы все это увидеть своими глазами. Мама вначале даже растерялась, но быстро поняла, что объяснять беззлобность ее шуток бесполезно, лучше показать все как есть. И показала. Соседка сначала напряженно смотрела и слушала, как ее «делают», потом вдруг стала смеяться так громко и задорно, что и мы стали хохотать вместе с ней. Кстати, это редкий случай: мало кто правильно понимает пародии на себя. Потом мы пели песни, пили чай, а мама нам показала еще несколько номеров, в том числе – еще один свой коронный номер – пародию

Мама, её сестра тётя Кетеван, муж тёти Михаил Гогуадзе, их сын Лаврентий и мы с братом Робертом. Фото неизвестного автора

на свою портниху, которую все знали как жену Саши-часовщика. Сейчас даже удивляюсь, откуда у мамы брались силы на песни, на шутки, ведь приходилось много и напряженно трудиться и на работе, и дома.

Мама почти всю жизнь работала секретарем-машинисткой на Телавской шелкомотальной фабрике, и до войны, и после, и до самого конца. Ее знали и любили все не только на фабрике, но и в городе. Мама была общительная и добрая, старалась всем помочь в трудную минуту. Но и у нее бывали трудные времена: отец иногда увлекался женщинами. Было несколько таких случаев. Тогда маме бывало очень тяжело, и мы старались поддерживать ее.

Последнее фото с мамой, 1959 год.

Фото Л. Гогуадзе

Мама всю жизнь мечтала иметь свой дом с камином, садом, виноградником. Для климата и природы Кахетии это не такая уж невыполнимая мечта. И мы стали строить такой дом. Правда, я в это время учился в институте и участвовал меньше всех. Кроме этого, у меня почему-то не лежала душа к этому дому. Даже не могу объяснить почему, как будто он должен был принести нашей семье несчастье. Но вслух я об этом никому не говорил. Дом наполовину уже был готов, мы переехали уже туда, сад стал подрастать, виноградная лоза – давать урожай. Постепенно неприятные предчувствия стали забываться.

Единственное, что в нашей семье никогда не забывали, это песня. Мы пели всегда. Позже, когда я уже работал в типографии и редакции, играл в городском самодеятельном джаз-оркестре, я попросил маму напеть мне песни своей молодости. Она это делала с удовольствием и мастерски. Поэтому я решил записать наши песни, и в первую очередь мамины. Я так и поступил: купил магнитофон «Яуза» и записал несколько песен. Мама прослушала запись и сказала:

– Сотри, пожалуйста, я спела неудачно. Приедешь из Тбилиси, запишем все сначала. – К сожалению, я послушался, хотя мне понравилось, как мама спела и как звучала запись, а мама была слишком строга к себе…

Это было вечером 2 декабря 1960 года. Назавтра утром мы, то есть наш оркестр «Цицинатела» («Светлячок»), выезжали в Тбилиси, где мы должны были выступить в прямом эфире по республиканскому телевидению.

3 декабря утром мы приехали в Тбилиси и весь день находились в зале Дома офицеров, откуда должна была идти передача: репетировали, готовились. Телевизионщики настраивали свою аппаратуру. И мы не знали, что делается в мире в этот день, так как весь мир сфокусировался для нас в этом зале.

А случилось в этот день для нашей семьи самое страшное: маму сбила машина и она скончалась на месте. Она утром шла на работу, ей осталось перейти только улицу, но, увы. Мне не сообщили о случившемся, чтобы не сорвать передачу, к которой мы готовились целый год. А в Телави, где все знают друг друга, люди смотрели телевизор и плакали, понимая, что я играю и пою, не зная о постигшем нас горе.

Хоронил маму весь город, друзья и близкие, знакомые и совсем незнакомые люди.

После похорон я вспомнил о магнитофоне, включил его, надеясь, что хоть что-нибудь сохранилось. Но, увы, ничего. Я не могу простить себе до сих пор, что не записал раньше мамин голос, не сохранил его.

После мамы отец вообще не мог уже жить в нашем доме, все время старался уезжать в командировки или уходить к родственникам или друзьям. В конце концов он сказал нам с братом, что решил продать дом и переехать в Тбилиси.

Так осиротела и распалась наша дружная семья, и мы разъехались кто куда. Брат с женой переехали к ее родителям, а я в 1967 году уехал в Подмосковье, где жила мать жены.

Прошло очень много лет, но боль не утихает до сих пор. Ведь маме было всего 53 года.

Отец

Мой отец Иван (Вано) Аркадьевич Саамов родился в 1900 году в городе Сигнаги. Когда ему было 12 лет, его увезли в Петербург, где тогда жила его старшая сестра Ева Аркадьевна, будучи замужем за богатым торговцем мехами. За несколько лет он в совершенстве изучил русский язык, получил первые уроки жизни.

Он позже стал известным в Грузии финансистом и еще совсем молодым человеком был назначен управляющим отделением Госбанка в городе Телави. С мамой они встретились в Сигнаги, когда она еще училась в школе. Поженились они сразу после того, как мама окончила школу.

Я отца помню лет с трех или четырех. Тогда мы жили рядом с городским рынком. Когда он шел домой, всегда покупал что-нибудь вкусное: говорил, что приходить домой с пустыми руками нельзя. Летом он обычно приносил арбуз или дыню. Мы с братом ждали его прихода, зная, что нас ждет подарок. А я почему-то кричал на всю улицу: «Смотрите, что папа принёс, он арбуз принес»!

Отец был человеком общительным, любил друзей, и было их у него много. Он мог друзьям отдать последнюю одежду или еду без всякого сожаления. Когда мы шли по городу, все с ним здоровались, относились к нему уважительно. Но на работе он был руководителем строгим и требовательным, принципиальным и, если требовалось, даже непреклонным.

Кроме основной работы, отца часто приглашали в суд в качестве эксперта-финансиста, и его заключения, как правило, ложились в основу судебных решений.

Был в его биографии и такой случай. Один сотрудник банка покончил жизнь самоубийством. Почему-то против отца выдвинули совершенно нелепое обвинение – содействие в самоубийстве (что-то в этом роде). Завели уголовное дело.

Я с отцом. Фото И. Тори

И было в нашей родной большевистской партии такое негласное правило, точнее – словоблудие: «Коммуниста нельзя судить». То есть, если против человека было возбуждено уголовное дело, независимо оттого, подтверждалось обвинение или нет, его авансом исключали из партии. Так что отца тоже исключили. Естественно, обвинение сразу же развалилось, дело закрыли, а отца пригласили в райком партии и предложили ему написать заявление о восстановлении его в партии. Отец возмутился и ответил:

– Вместо того, чтобы извиниться передо мной за необоснованные подозрения, вы хотите, чтобы я еще и заявление написал. Я разве писал вам заявление об исключении? Нет! Так что будьте любезны, исправляйте свою ошибку и восстановите меня в партии. Да, перед ним извинились, но в партии не восстановили, так как он заявления так и не написал.

Брат с отцом. Фото И. Тори

Такая принципиальность другому человеку могла стоить если не головы, то хотя бы карьеры (ведь был 1933 год!). А на служебной карьере отца это никак не отразилось. Это был редчайший случай в советское время, чтобы такой важной организацией, как Госбанк, руководил беспартийный человек, тем более – исключенный из партии. Более того, через несколько месяцев отца повысили в должности: назначили заведующим финансовым отделом райисполкома.

Отец умел быть на виду. Этому способствовали его общительный характер и его музыкальные способности. Он виртуозно играл на восточном инструменте тари, который широко распространен в Азербайджане. Для Грузии тари большая редкость. Помню, Телавский драматический театр, один из старейших в республике, решил поставить модную тогда оперетту азербайджанского композитора Гаджибекова «Аршин Мал Алан». Основным солирующим инструментом в оркестре является как раз тари. Пригласили отца. Короче, этот спектакль шел в нашем театре несколько лет с неизменным успехом. Если учесть, что численность населения города тогда не превышала 25 тысяч человек, то это своеобразный рекорд. Люди смотрели спектакль по много раз, часто ходили, как тогда говорили, «на Вано». То есть приходили послушать его игру. Мы с братом постоянно находились то в зале, то за кулисами, гордились, что наш отец пользуется таким успехом. А закулисная жизнь в театре необычайно интересна. Часто приходилось наблюдать, как актеры за кулисами ссорятся и тут же выходят на сцену и играют влюбленных. На меня это производило очень сильное впечатление. Но это так, к слову.

Когда началась война, отец получил бронь, но не стал ждать, сам попросился на фронт. Военных подвигов отец не совершил, тем более что и в армии его назначили каким-то финансовым начальником, хотя никакого воинского звания он не имел. Так или иначе, он был там от звонка до звонка и выполнил свой долг по совести.

Ростом отец не отличался, был ниже среднего, но внешность его впечатляла: красивое, выразительное лицо, богатая мимика, точные, целенаправленные жесты, великолепное логическое мышление, отличная речь не могли оставить никого равнодушным. Отец был особенно избалован вниманием женщин, и он в долгу не оставался. Пожалуй, красивые женщины были его единственной слабостью, и он иногда увлекался ими, хотя фанатично любил маму и семью. Объяснить этот феномен можно только особенностью мужского естества. Так говорила и наша мама.

Как финансист, как бухгалтер он в полном смысле был нарасхват. Помню, как-то вечером к нам домой пришел директор шелкомотальной фабрики, где работала мама, и долго уговаривал отца перейти к нему на фабрику. Отец в конце концов согласился и проработал там последние 15 лет, до пенсии. Когда в Телави организовали бухгалтерскую школу, ее директором тоже пригласили отца. Он в течение многих лет совмещал эту хлопотную должность с должностью главного бухгалтера.

После гибели мамы отец сдал, потерял интерес к себе. И хотя после нее он прожил еще 28 лет, но ни разу больше не взял в руки инструмент. Через пять лет по совету родственников он женился и переехал жить в Тбилиси. Его вторая жена была из армянской семьи, известной тем, что ее дядя Степан Шаумян был одним из бакинских комиссаров. Комиссарство дяди меня лично мало впечатляло, хотя жена отца с сестрой почему-то очень этим гордились. Женщина она была добрая и покладистая. Не только у отца, но и у нас с братом сложились с ней хорошие, по-настоящему добрые отношения. Отец постепенно пришел в себя, но через восемь лет его жена умерла. Отец овдовел вторично. Ему стало совсем одиноко, он часто болел.

Умер наш отец в 88 лет от роду после тяжелой болезни. Последние дни мы с братом и сестрой его жены, которой было тогда 90 лет, дежурили около него. Умер он при мне в полном сознании. Перед смертью он произнес два слова, которые, к сожалению, я разобрать не смог. До сих пор мучаюсь: что он хотел сказать?

Похоронили мы его в Телави, рядом с мамой: он сам так хотел.

Брат

Я до сих пор редко упоминал о своем брате. Дело в том, что о таких людях, как он, нельзя говорить вскользь. Он был настолько яркой личностью, что о нем надо рассказать особо.

Роберт Иванович Саамишвили был на пять с половиной лет старше меня. В детстве такая разница в возрасте очень заметна. Поэтому Роберт для меня всегда был не просто старшим братом, но и защитником, наставником, советчиком и другом. Я всегда гордился и даже восхищался им. И было чем гордиться: он с первого класса и до последнего был круглым отличником, писал стихи, играл на нескольких музыкальных инструментах, хорошо пел и рисовал, успешно занимался спортом. Он всегда знал больше, чем было написано в школьных учебниках. Эти познания брат черпал не только от родителей и педагогов, но и из книг, которые он читал запоем, одну за другой. В сочетании с феноменальной памятью это давало отличные результаты: он мог наизусть декламировать огромные произведения, например, поэму Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре» или поэму Ильи Чавчавадзе «Разбойник Како». Позже он стал великолепным оратором. Он мог изменить ход любого собрания своим блестящим выступлением

Возможно, его разносторонние способности можно объяснить и тем, что он был левша. С первых же классов Роберт стал писать левой рукой. Ему почему-то запрещали это в школе, запрещали дома, но, оставшись один, он все равно писал и рисовал левой рукой. В конце концов он стал писать обеими руками одинаково хорошо, и всю жизнь он владеет этим своеобразным искусством в совершенстве.

Но Роберту, как и любому ребенку, мало было одних книг, его энергичная натура всегда требовала больших доз адреналина. Поэтому он никогда не знал покоя сам и не давал покоя другим.

Однажды, когда мне было пять лет, Роберт решил сделать из меня лицедея. Он взял ножницы, отцовскую опасную бритву и побрил мне голову, брови, обрезал ресницы, и это подобие кочана капусты расписал акварельными красками. После этого он одел меня во все старое и рванное и послал на рынок, который находился рядом с нашим домом. Женщины, увидев меня, крестились и приговаривали: «Бедный ребенок, больной, наверно, побрит и какими-то лекарствами помазан. Покормить бы его надо». Все давали мне фрукты, чурчхелы и спрашивали, кто и где мои родители. Я притворился немым. Кто-то сказал, что надо отвести меня в милицию или в сиротский приют. Здесь я уже дал деру.

Роберт. Фото автора

Когда мама вернулась с работы, она пришла в ужас. Брата она сильно отругала, а я попытался его защитить. За это я тоже получил свою «дозу»:

– Молчи уж, капуста.

Этот случай стал постепенно забываться, и Роберт придумал новую забаву: пригласил меня «на охоту». Он показал мне стайку воробьев, которые весело щебетали на тутовом дереве у нас во дворе, и добавил:

– Ты стой под деревом, я убью воробья, а ты его быстро подбери. – Он насадил горлышко разбитой бутылки на палку и бросил ее в воробьев. Бросил и попал… в меня, да так точно, прямо в переносицу. Если бы чуть левее или правее, я остался бы одноглазым. Было много крови и шума. Брат от горя хотел утопиться в бочке с водой, но соседи оттащили его. Лечили меня долго, вылечили, конечно, но шрам от той «воробьиной охоты» остался у меня навсегда. Странно, но, когда я сильно скучаю по Роберту, которого любил безумно, невольно потираю этот шрам, и мне становится легче. Мы за все годы нашей уже долгой жизни ни разу не поссорились, не обидели друг друга.

Талант и знания Роберта удивляли не только меня, но и родителей и педагогов. Даже его политическое чутье удивляло всех с самого детства. Приведу такой случай: когда брату было 12 лет, ему поручили написать стихотворение к 7 ноября 1940 года. Стихи, которые он прочитал на празднике, поразили всех. Они начинались так (мой перевод):

 
Говорят, принесет войну
Будущий сорок первый год.
Но народ не испугался,
Не сломался народ. И т. д.
 

Эти стихи позже, уже после начала войны, были опубликованы в местной газете. Они поражали точностью предвидения, как будто автор заглянул на несколько лет вперед. Естественно, как и полагалось в то время, стихи заканчивались словами «Где Сталин, там победа». Иначе вряд ли разрешили бы читать их публично.

Свои многосторонние знания Роберт уже в седьмом или восьмом классе стал записывать в специальную книжку, которую он назвал энциклопедией. Математические формулы, афоризмы, высказывания выдающихся людей и многое другое – все было в этой удивительной книге, переплет и всю конструкцию которой брат придумал и сделал сам.

Роберту одинаково легко давались все предметы – как технические, так и гуманитарные. Учителя наперебой хвалили его способности, что приносило ему не только пользу, но и мешало сосредоточиться на чем-нибудь одном.

В одном из школьных сочинений о творчестве Шолохова десятиклассник Роберт написал: «Михаил Шолохов своим творчеством поднял целину истинного реализма в советской литературе». После этого учитель литературы пришел к нам домой и сказал родителям, что у Роберта талант настоящего публициста и он должен поступить на литературный или журналистский факультет. Аналогичные рекомендации давали и другие преподаватели.

Роберт с двоюродной сестрой Лидой. Фото автора

В школе Роберта знали еще как заступника за слабых. Помню такой случай: одна девушка из его класса, играя в волейбол, случайно разбила стекло. Когда пришел классный руководитель разбираться, брат встал и гордо заявил:

– Это я. – И позже он нередко брал вину слабых товарищей на себя, защищал, если их обижали.

Он уже в 16 или 17 лет стал лидером нашего семейного вокально-инструментального ансамбля. Это было не совсем просто хотя бы потому, что каждый из нас играл и пел, и надо было правильно распределять голоса и роли. Он и в этом деле показал себя талантливым руководителем. Пожалуй, это был единственный случай, когда наш отец, человек властный, сам отличный музыкант, уступил лидерство даже в семье. Но брат это заслужил.

Золотая медаль, с которой Роберт окончил школу, давала ему возможность поступить в любой институт (тогда это на самом деле ценилось). Он поступил в университет, на исторический факультет. Там же он познакомился с известным педагогом и тренером по тяжелой атлетике К.Г. Зауташвили, который сыграл значительную роль в жизни брата.

Учился Роберт, как всегда, отлично. И в спорте он добился значительных успехов: стал сначала членом сборной команды университета, а вскоре – сборной команды республики. Занимал призовые места на республиканских и всесоюзных соревнованиях, увлекся тренерской работой. Все свои каникулы он посвящал тренировке молодых штангистов в родном Телави. Так он создал в Телави школу тяжелой атлетики, воспитанники которой в течение нескольких десятилетий успешно выступали на соревнованиях разных уровней. Было подготовлено несколько мастеров спорта. Сам Роберт позже стал заслуженным тренером республики, судьей всесоюзной категории. Но и этого ему было мало, он достаточно успешно занимался классической борьбой и самбо.

После университета Роберт был распределен в сельскую школу завучем. Вскоре он стал одним из ведущих преподавателей истории в районе. Его заметили и избрали вторым секретарем Телавского райкома комсомола. У него, как всегда, работа шла превосходно. Но время было хрущевское, неустойчивое. Знаменитый доклад о культе личности Сталина стал для брата переломным. Он по должности был обязан разъяснять молодежи, какой плохой Сталин и его культ и какой хороший Хрущев. То есть надо было восхвалять культик личности Хрущева. Роберт написал заявление и демонстративно ушел из райкома, сказав: «Я не хочу участвовать в комедии, когда один негодяй разоблачает другого негодяя». Все удивлялись его поступку, потому что каста партийных и комсомольских работников обычно легко приспосабливалась к политическим поветриям. Брат этим поступком поставил крест на своей партийной карьере, но никогда об этом не жалел.

Роберт вернулся в школу и параллельно поступил на заочное отделение юридического факультета университета. Он его блестяще окончил и стал столь же блестящим юристом. Даже в советское время, когда роль адвоката была чисто формальной, он выигрывал дела, за которые другие адвокаты и не брались. Он занимался и педагогической работой: читал лекции по юриспруденции и истории в педагогическом институте и в музыкальном училище, часто выступал в печати.

Роберт с двоюродным братом Лаврентием. Фото неизвестного автора

Мы уже говорили о том, что Роберт в детстве не был ребенком послушным и тихим. Наоборот, он отличался не только своими разносторонними талантами, но и достаточно самостоятельным и упрямым характером. Однажды учительница английского языка сделала ему, как он считал, несправедливое замечание (позже выяснилось, что он был прав). Он не просто обиделся, а демонстративно отказался посещать ее уроки. Руководство школы растерялось: отличника просто так не накажешь, но подводить преподавателя тоже не стали. Родители тоже из приличия поддержали учительницу. Роберт ночью сбежал из дома. Поиски результата не дали. Через двое суток он вернулся сам и заявил, что, если подобный случай повторится, он сбежит совсем. И сбежал. Тогда его искали уже неделю. Вернулся опять сам, но с ним стали считаться как с личностью, свободолюбивой и справедливой. А было ему тогда всего 14 лет.

Роберт студент, спортсмен. Фото неизвестного автора

Роберт всегда был своеобразным центром притяжения друзей и знакомых, к нему приходили с любым вопросом, по любому делу. Когда началась война, брат стал собирать друзей, и они долго и тайно совещались на чердаке нашего дома. Я никак не мог узнать, о чем они говорят. Примерно через полгода брат выдал мне эту тайну и пустил меня на встречу. Оказалось, что ребята создали подпольную организацию для борьбы с фашистами. Время было военное, и все мечтали об одном – скорее уничтожить врага и изгнать его из родной страны. В этот день они принимали клятву, и проходила она по всем правилам конспирации и горских обычаев. Зачитали документ, что-то вроде устава. После каждой фразы надо было говорить «Клянусь»! Я вместе со всеми давал клятву. После этого все разрезали пальцы и еще раз поклялись на крови. Было страшно, но я гордо последовал примеру старших. Брат мне объяснил, что организация «Свобода» – это тайна и нельзя никому об этом говорить. Короче, готовились по всем правилам, но, слава Богу, воевать не пришлось. Тайну эту я хранил многие годы, только после войны с разрешения брата я рассказал об этом маме.

Глядя на брата, я тоже решил воспитать в себе характер и волю. Для этого я придумал несколько достаточно жестоких «упражнений»: колол себя иголкой до крови, касался рукой кипящего чайника или печки, иногда до появления волдырей. Но в послевоенные голодные годы самым жестоким испытанием мог быть отказ от еды, которой и так было мало. Для выполнения этого «упражнения» я однажды купил два стакана жареных семечек, почистил их, сложил ароматные зернышки кучкой на стол и, исходя слюной, стал ходить вокруг да около. Роберт сидел за столом, увлеченно читал книгу и, казалось, никакого внимания на меня не обращал. Но после очередной моей прогулки я увидел, что моего ароматно-вкусного клада нет, а брат спокойно дожевывает мои семечки. На мое возмущение он ответил совершенно спокойно:

– Так твой характер станет еще крепче. – Сказал и опять уткнулся в книгу. Я никак не мог понять, как он догадался о моих «упражнениях». Кстати, это был единственный такой случай, и то – воспитательный. Вообще мы всегда и всем делились друг с другом.

Много лет спустя, когда Роберт был уже опытным юристом, педагогом, тренером, заведующим нештатным юридическим отделом местной газеты и так далее, он вновь поступил в институт, на заочное отделение физико-математического факультета. Он два года успешно проучился, но большая занятость по работе не позволила закончить и это образование. Это было еще одним проявлением его неуемной тяги к знаниям.

Еще одна деталь: Роберт по архивным данным установил, что наши предки по отцу были дворянами (азнаурами) из Горийского района Грузии и наша настоящая фамилия – Саамишвили. Она была изменена во времена Российской империи, когда заставляли менять неудобные для чиновников фамилии на более для них удобные. Все наши родственники давно восстановили историческую фамилию. Я один остался Саамовым: все некогда.

В заключение хочу сказать, что мой единственный брат Роберт Иванович Саамишвили при такой многогранности своего таланта добился в жизни далеко не всего, что мог. Он мог стать выдающимся ученым, писателем, музыкантом, но не стал. Это единственный талант, которого ему всегда недоставало – максимально использовать свои необыкновенные возможности. Но зато он всегда был и остался человеком честным, свободолюбивым, самостоятельным, добрым, мудрым, которого любили все. Брат всех располагал к себе еще и своей незаурядной внешностью. Роста он ниже среднего, но крепко сбитая мускулистая фигура, красивое, доброе лицо, великолепные брови вразлет, античный нос, карие глаза, густые черные кудрявые волосы и на самом деле впечатляли. А седина, появившаяся с годами, его даже украшала.

Его смерть была для меня огромным горем. Роберта мне не хватает до сих пор…

Остались жена Циала Артёмовна и дочь Нона.

О себе

Мои родители после первенца сына очень хотели дочь. Не то чтобы хотели, они почему-то были уверены, что родится именно девочка. Но родился я. Это было большим разочарованием для них, поэтому меня до трех лет одевали девочкой. Однажды, когда мне уже пошел четвертый год, к маме пришли подруги и наперебой стали хвалить меня – сюсюкали и притворно восхищались:

– Какая хорошая девочка, какая кудрявая, какое платьице красивое.

Я в роли девочки, 3 года. Фото И. Тори

Мне это надоело, я топнул ножкой и сказал:

– Я не девочка, а мальчик! – С этими словами я сначала сорвал с себя платье, а потом предъявил им вещественное доказательство. После этого я на всю жизнь возненавидел женоподобных мужчин так же, как и мужеподобных женщин.

Я студент, 1955 г. Автопортрет

Я с самого детства не любил стадный образ жизни, поэтому в детский сад меня не водили, а носили. Эта ноша доставалась в основном старшему брату Роберту. Он и штангистом стал, наверно, потому что с ранних лет носил тяжести, то есть меня. Только в подготовительной группе, когда стали писать, читать книги, изучать азы арифметики, я охотно стал посещать сие нелюбимое раньше заведение. Не то чтобы я очень полюбил детский сад, просто выяснилось, что я лучше всех ребят читаю, пишу, считаю, и мне стало интересно.

Не знаю, откуда в моем лексиконе вдруг появилось несколько русских слов, но родители посчитали, что у меня склонность к русскому языку, и отдали меня в русскую школу. И сразу из самого сильного я превратился в самого слабого, так как в классе я оказался единственным учеником, который вообще не знал русского языка. Мучился я ужасно, ничего не понимая, о чем говорят другие.

Я плакал, убегал с уроков.

Но постепенно стал кое-что понимать. Так или иначе, во второй класс я переполз. А дальше была война. Родителям стало не до моей учебы. Отец ушел защищать Отечество, есть стало нечего, одеть и обуть тоже. Школу я пропускал часто: приходилось ходить в лес за дровами, за лесными фруктами и ягодами, шиповником, кизилом. Особенно много мы заготавливали мушмулы. Это такая ягода, которая созревает поздней осенью. Мы ее специально собирали неспелую, чтобы она дольше сохранялась.

Кончилась война, вернулся домой отец, жить стало легче. Я по примеру брата стал заниматься спортом, легкой атлетикой и гимнастикой. По гимнастике дела пошли отлично, и к десятому классу у меня был уже первый разряд. Позже, уже в институте, увлекся штангой, пулевой стрельбой и получил по обоим видам по первому разряду.

Я экскурсовод, 1964 г. Фото одного из туристов

Окончил я одиннадцатилетку. Уже с девятого класса считался кандидатом на золотую медаль, но я ее не получил, так как не любил учительницу немецкого языка, и этот предмет я не учил. По этой причине в аттестате у меня оказались все пятерки и одна тройка по немецкому.

Моя выставка (фото и книги) на ВДНХ, 2010 г. Фото Л. Давыдовой

Поступал я в политехнический институт. Сдавали 5 предметов. Я получил четыре пятерки по математике, физике, химии, сочинению и пошел сдавать немецкий язык. Сдал с большим трудом на тройку. Когда преподаватель, недовольный моими ответами, открыл экзаменационный лист, чтобы вписать туда эту вымученную тройку, он стукнул кулаком по столу и сказал:

– Ах ты, кахетинский осёл! Значит, все предметы надо учить, а иностранный язык не нужен?! – С этими словами он потащил меня к заведующему кафедрой. Они стали меня отчитывать уже «дуэтом» и пообещали, что будут специально следить за изучением мной немецкого языка. Правда, обещания своего они не сдержали, и немецкий язык навсегда остался для меня самым слабым звеном. Учился я неплохо, и вскоре меня избрали секретарем курсового комитета комсомола. Работать было нелегко, так как комсомол в то время уже мало кого интересовал, но я почему-то справлялся. Были и серьезные случаи. Однажды лектор по теплотехнике, большой паршивец от рождения, во время лекции обидел, точнее оскорбил девушку, нашу сокурсницу. Я заступился за нее слишком активно, с кулаками на изготовку. Меня по поклепу этого лектора чуть не исключили из института. Но ректор у нас был умница, вице-президент Академии наук Грузии. Он все понял и наказал нас обоих: лектору объявил выговор за оскорбление студентки, а меня, как он выразился, за «партизанщину», вместо практики в Батуми послал осваивать целинные земли. Но эта поездка оказалась интереснее любой практики, хотя жили и работали мы в самых нечеловеческих условиях, которые можно вынести только по молодости: два месяца без бани, без горячей еды, хотя перед поездкой нам обещали золотые горы. Поэтому мы, грязные и голодные, часто вспоминали родных и близких Никитушки Хрущева за невыполненные обещания его самого и его сподвижников.

Есть еще одна причина того, что ректор простил мне эту выходку с лектором. Хотя в институте занималось около 16 тысяч студентов, ректор меня хорошо знал. Причина в следующем. Незадолго до этого случая, в начале марта 1956 года, после выступления Хрущева с докладом о культе личности Сталина во многих городах Советского Союза начались массовые демонстрации и митинги протеста против этого доклада: тогда люди еще не понимали, что просто один негодяй разоблачает другого негодяя. В Тбилиси в демонстрациях, которые продолжались несколько дней, участвовали в основном студенты. Я оказался одним из лидеров протестующих нашего института. 9 марта демонстрации были особенно массовыми, многие, в том числе и я с друзьями Славой Чуадзе и Сашей Капанадзе, поехали на родину Сталина в город Гори. Когда вечером мы вернулись, сразу направились на проспект Руставели, к Дому связи, где тогда располагались республиканское радио и телевидение: там проходили основные мероприятия. Инициативная группа студентов выдвинула предложение связаться с Молотовым, спросить его: «Правда ли то, что говорит Хрущев?» Они пообещали представителям властей, что, если Молотов подтвердит, то все разойдутся по домам. Но их не допустили к телефонам, по которым можно было связаться с Москвой. Мы с ребятами в давке и суматохе потеряли друг друга. Подойти близко к зданию и узнать, что там происходит, не было никакой возможности: здание было окружено автоматчиками, стояли бронемашины. Вдруг началась стрельба: стреляли в мирных демонстрантов в упор. Я спрятался за памятник писателю Э. Ниношвили и ползком добрался до безопасного места.

На второй день начались разборки: нас, участников демонстрации, вызывали к ректору, где был представитель КГБ, который «объяснял» нам, что мы нарушили общественный порядок и нас за это можно посадить. Я задал этому чекисту вопрос: «А в чем мы провинились, в том, что защищали доброе имя руководителя Советского Союза?». Тот обратился к ректору: «Плохо вы воспитываете студентов, если они даже не понимают, в чем их вина». Неожиданно для нас ректор резко ответил ему: «Их поведение говорит о том, что мы их хорошо воспитали, и они защищали те ценности, которым учат и институт, и Комсомол». Нас поругали, но отпустили, а ректор меня запомнил. Других репрессий к нам власти не предпринимали, наверное поняв, что накануне уже натворили страшных бед. Зарубежные СМИ рассказывали о расстреле мирной студенческой демонстрации в Тбилиси, только в СССР все замалчивалось, количество и тем более имена погибших были и до сих пор остались тайной.

Убитых хоронили тайком, ночью, в сопровождении солдат и, кроме родителей, никого не допускали. Уже много лет спустя в республиканской печати стали печатать расстрельные списки того дня: количество убитых перевалило за 200. Точно установить их количество оказалось невозможным в связи с засекреченностью этой «операции» и давностью лет.

К сожалению, это злодейство хрущевского периода оказалось не последним преступлением властей перед собственным народом: 9 апреля 1989 года солдаты Советской Армии по приказу высоких начальников убивали мирных демонстрантов на проспекте Руставели не автоматами, а рубили их саперными лопатами и травили газом. Из 21 погибшего демонстранта 18 были женщины. И до сих пор никто не наказан. И никто даже не покаялся.

После четвертого курса мне захотелось заняться настоящим делом, да и родителям помочь. И я пошел работать в типографию, стал доучиваться заочно. Сегодня я считаю большой удачей, что я пошел работать именно в печать: сначала в типографию, потом в редакцию. Первая моя публикация в 1959 году была посвящена гитаре, ее истории, музыкальным возможностям. Потом пошли письменные материалы со своими фотографиями или фотографии со своим текстом. Этому правилу я не изменяю до сих пор. Меня заметили и почти одновременно утвердили нештатным корреспондентом республиканской газеты на русском языке «Молодежь Грузии» и республиканского телевидения. Так что ходил все время обвешанный фото- и кинотехникой, снимал сюжеты и писал статьи.

Я окончил политехнический институт по специальности «Технология полиграфического производства» в Тбилиси и Лекторий по журналистике и фоторепортажу при Центральном Доме журналиста в Москве по специальности «Журналистика».

Работал сначала рабочим в Телавской типографии, освоив новую тогда технику – электрогравировальные автоматы, сокращенно ЭГА. В то время в советской полиграфии эта машина была единственной полностью на электронике. Старые полиграфисты такую технику вообще не знали и называли нас ЭГАистами. Меня направили сначала в Москву, потом в Одессу (на завод-изготовитель), где я в совершенстве изучил ЭГА и помогал другим типографиям Грузии в их монтаже и освоении. За это получил титул «главного ЭГАиста республики». К этому времени я стал техноруком типографии.

После переезда в Подмосковье работал сначала главным механиком, потом главным инженером Подольской типографии «Союз-полиграфпрома» (позже филиал Чеховского полиграфкомбината). Провел много новых и интересных работ, особенно в области охраны труда, и меня наперебой приглашали три профессора к себе на кафедру или соискателем. Но эта стезя была не для меня, и я отказался от этих заманчивых предложений. Но охотно принял приглашение Всесоюзного проектного и научно-исследовательского института Гипронииполиграф. За 15 лет работы в этом институте я занимал должности главного конструктора подразделения, главного инженера проектов, заместителя директора. Институт имел три филиала – в Ленинграде, Киеве и Ташкенте, так что работа была достаточно хлопотной. Но и платили соответственно: я получал в месяц в среднем около 750 рублей, что по тем временам было очень приличной зарплатой. Вместе с коллегами я стал автором двух изобретений в области полиграфии и охраны окружающей среды.

В 1987 году меня позвали в Подольск директором фабрики офсетной печати. Сначала ко мне с этим предложением обратился бывший директор фабрики Д.С. Блюфарб, которого за наличие своего собственного мнения областное Управление в лице его глупого руководства вынудило уйти с этой должности. Наконец, к делу подключился тогдашний Первый секретарь Подольского горкома КПСС О.И. Антонов, и я только из любви к Подольску согласился, хотя никакого материального резона не было.

10 лет я был директором этого предприятия и сделал больше, чем может сделать один человек: сменил все устаревшие инженерные коммуникации, старую технику и технологию. Но и познал я много нового. Так, я впервые в жизни познал предательство людей, которых я же и вытащил на свет; произвол дурака-начальника и полное отсутствие в нашей стране какой-нибудь законной справедливости.

Женат я третий раз, хотя сам в юности считал, что человек, женившийся второй раз, не есть хороший человек. Конечно, ужасно, когда распадается семья, но, увы, в жизни такое бывает.

Дочь от первого брака Майя, в замужестве Хмаладзе, удивительно красивая, добрая, трудолюбивая женщина (хотел написать «девочка»). Сегодня она мать троих взрослых детей – сыновей Михаила и Давида и дочери Русудан. Живет Майя с мужем Джемалом и семьей в селении Ходашени, что рядом со знаменитым селением Цинандали. Она преподаватель средней школы. Видимся мы, к сожалению, реже, чем прежде, но любовь остается с нами.

Дочь от второго брака Нина, синеглазая темноволосая красавица, проявила незаурядный журналистский талант. И хотя она окончила полиграфический институт, стала известным тележурналистом. Нина, в замужестве Вишнева, живет и работает в Нью-Йорке. Нина удивительно похожа на мою маму не только внешне, но и характером и редким талантом пародиста. Удивительно еще и потому, что она родилась после смерти мамы. У Нины одна дочь Ольга.

И вот уже 26 лет мы живем с Ларисой Алексеевной Давыдовой. Семья у нас маленькая, но творческая. Мы помогаем друг другу, вдохновляем друг друга на творческие свершения и вместе радуемся успехам.

Супруга

 
И образ мира, в слове явленный,
И творчество, и чудотворство.
 

Борис Пастернак

Мы с супругой Ларисой Алексеевной Давыдовой встретились в 1993 году в день Рождества. К тому времени мы оба были разведёнными. И эта наша встреча решила наши судьбы. И вот мы прожили вместе уже 26 лет. За это время мы ни разу не поссорились, друг другу не надоели, хотя всё время находимся вместе.

Но чтобы было более понятно, расскажу о её судьбе. Расскажу о художнике не только талантливом, но и великолепно образованном. Я хочу рассказать об известном и близком мне человеке. Постараюсь быть предельно объективным, опираясь не только на свое мнение, но и на мнение известных художников, искусствоведов, критиков.

Итак, художник Давыдова Лариса Алексеевна…

В столичном журнале «Плацдарм» народный художник России, председатель Союза художников Московской области Сергей Харламов писал: «Талант Ларисы Давыдовой как художника ярко раскрылся в пейзажной живописи, натюрмортах, целой галерее портретов наших современников. Все, что ею создается, является образцом выразительности, профессионального мастерства, пронизано любовью к людям, россиянам, нашей истории, нашей Родине».

Этот авторитетный журнал уделил статье С. Харламова о Л. Давыдовой целый разворот с репродукциями ее лучших работ.

Л.А. Давыдова родилась в Подольске. Родители ее были рабочими. Мама Антонина Тимофеевна, в девичестве Козырева, родилась в Москве. В 3 года лишилась мамы, и ей пришлось уже в 15 лет самостоятельно зарабатывать на жизнь. Она приехала в Подольск, где жили ее родственники, и пошла работать сначала на хлебкомбинат, потом – на завод имени Калинина. Бог наградил Антонину Тимофеевну красотой, трудолюбием, врожденной интеллигентностью и фанатической преданностью своей семье, своим детям. Именно ее доброта, ее воля и трудолюбие были фундаментом семьи Давыдовых.

Отец Ларисы Алексей Ильич был слесарем-лекальщиком высшего разряда. Работал на Подольском электромеханическом заводе. Выполнял самые сложные работы, изготавливал точнейшие инструменты, участвовал в работах по космосу. Образование у него было неполное среднее, но природа наградила его незаурядным талантом и склонностью к искусству. Он великолепно плясал, отбивал чечетку, очень умело импровизируя. Хорошо пел и даже участвовал в хоре ветеранов, когда было ему уже за 80. Неплохо рисовал, хотя профессионально никто никогда его этому не учил. Правда, в их большой семье, в которой было пятеро братьев и две сестры, все его братья были самодеятельными художниками. А двое двоюродных братьев были настройщиками музыкальных инструментов. Но жизнь сложилась так, что Алексею с малых лет пришлось стоять у слесарного верстака, чтобы зарабатывать на хлеб. Именно отец впервые удивил маленькую Ларису, нарисовав ей оранжевую лилию с черными тычинками. Рисунок произвел на девочку впечатление чуда. Лариса поняла, что на белом пустом листе бумаги можно изобразить что-то волшебное. Может быть, именно тогда родилось у нее желание стать художником.

В семье было трое детей. Старший брат Евгений был на 13 лет старше Ларисы, другой брат Олег (дома его звали Аликом) – на 4 года старше сестры.

Жила семья Давыдовых в самом центре города Подольска, на Советской улице. Вот как вспоминает свое детство Лариса Алексеевна:

– Я себя помню очень маленькой, когда только начала ходить. Мы жили в старом деревянном купеческом доме, где занимали маленькую 15-метровую комнату на втором этаже. В наличниках наших окон всегда жили воробьи или ласточки. Я по утрам просыпалась с чириканием этих птиц и с первыми лучами солнца. Я помню этот свет. Окна наши выходили на восток, и комната у нас была очень светлая и очень чистая. Так начиналось утро, утро настоящего детского счастья. Из нашего окна были видны корпуса «Зингера», которые казались мне сказочными замками. А с другой стороны был виден наш Троицкий собор, его колокольня. И этот пейзаж – мой пейзаж. Он врезался в мою память и стал символом нашего Подольска. Я помню, как мы с братом Аликом бегали на Пахру – он впереди, а я за ним. Я помню его спинку, его шейку, позвоночник, ушки…

Портрет Л. Давыдовой, 1994 г. Фото автора

Олегу было 12 лет. Мальчик он был удивительно красивый и талантливый: отлично пел, рисовал, увлекался былинами, изучал их, читал сестренке вслух. Но однажды он с товарищем ушел гулять и не вернулся. Проискав его до 3-х часов ночи, родители заявили в милицию. Там равнодушно ответили, что по инструкции они к поискам могут приступить только по истечении 3-х суток. Но эти трое суток растянулись на долгие годы. Только через 13 лет случайно нашли останки двух мальчиков в старой заброшенной штольне в парке Талалихина. Опознали их только по ключам от сарая, по пуговицам и остаткам одежды. Накануне Лариса видела сон: Алик вернулся. Утром пришел милиционер и сообщил о страшной находке.

Росла Лариса девочкой любознательной и по-мальчишески озорной. Бегала вместе с братом и соседскими мальчишками с игрушечным пистолетом и шашкой. Куклами она увлекалась меньше.

– Я помню, как посредине комнаты у нас висела икона. – Вспоминает Лариса. – Именно посредине, а не в углу. Я постоянно смотрела на нее, и мне казалось, что ОН тоже смотрит на меня. Я замирала от ужаса и восторга одновременно. Мама была верующая, и я с детства знала, что Бог есть. Я знала, что со мной живет Ангел-хранитель, и я даже слышала шорох его крыльев. Я об этом рассказала ребятам в детском саду. Потом маму вызвали к директору и ругали, чтобы не говорила ребенку глупости.

Я хорошо помню наш вокзал, Шуховскую башню. Она тогда мне казалась каким-то живым великаном. Мне особенно нравилось, когда отец водил меня на переходной мост. Под ним проносились черные паровозы со страшным ревом и ураганом, выпуская огромные черно-белые тучи пара и дыма. Я трепетала от страха, и в то же время было очень интересно. Мое детское воспоминание о Подольске так и осталось во мне.

Город особенно хорошо проглядывался с Красной Горки. Было очень много зелени. Все это шелестело, двигалось. Я помню, по весне в Подольске всегда было много сирени и черемухи, много было лип. В воздухе стоял необыкновенный запах и кружились рои пчел. Да и сами деревянные дома имеют свой особый запах. Мы часто всей семьей ходили купаться на Пахру, под серый камень. А из парка доносились звуки духового оркестра, позже – джаза. Я под эти звуки с наслаждением погружалась с головой в теплые и чистые воды реки.

Я еще помню тогдашние зимы: дома, деревья, заборы под огромными «шапками» снега. И большущие, непроходимые сугробы.

Зимой дети приходили на Утинку и соседние улицы и, кто на санках, кто на лыжах, кто на чем, скатывались вниз. Разгон был такой, что выносило к самой реке. Стоял визг, крики, улюлюкание, особенно когда спускались девочки. А весной, когда начинался ледоход, детвора выбегала к Пахре, к кинотеатру «Художественный», с криками «Лед тронулся!»

– Мы наблюдали эту эпическую картину ледохода, когда глыбы льда с грохотом и скрипом наваливаются друг на друга. Удивительно, но здесь же сидели рыбаки, и почему-то рыба хорошо клевала. Они нам, детям, дарили рыбок в стеклянных банках. И мы несли их домой с такой радостью, как будто это были золотые рыбки…

Но все-таки я больше всего любила свой дом и свою улицу.

Л. Давыдова за работой, 1996 г. Фото С. Наседкина

Лариса очень тепло вспоминает эти места, высокие благоухающие липы, которые стояли около ее дома, огромные одуванчики во дворе. Но та оранжевая лилия, как чудо, появившаяся на бумаге, не давала ей покоя, бумага и краски манили ее. Сохранилось несколько акварельных работ, выполненных 11-12-летней девочкой («Фантастический пейзаж», «Автопортрет»), которые и сегодня удивляют точностью композиции, изысканностью передачи цвета и светотени. Тогда у Ларисы не было никакого образования, эти работы – продукт ее таланта, того, что от Бога. Правда, в 9 лет папа отвел Ларису в Дом пионеров, который находился на Стрелке, там, где сейчас наш Выставочный зал, к преподавателю Владимиру Павловичу Боброву.

– Мы поднялись на второй этаж. Я с ужасом думала, как я войду в этот зал, где находятся художники, как мы подойдем к учителю. – Вспоминает Лариса Алексеевна. – Со мной было четыре альбома с моими рисунками. Учитель посмотрел на меня через очки с огромными стеклами, потом посмотрел мои альбомы и сказал: «Прием уже закончен, но я возьму вас». (Он всем детям говорил «Вы».) Это был самый счастливый день в моей жизни. Я спускалась по лестницам, как на крыльях. Я занималась у Владимира Павловича всего год. Вскоре Дом пионеров перевели на Красную горку, куда я ездить не могла.

Училась Лариса Давыдова в Подольской школе № 1. Даже само здание школы произвело на девочку неизгладимое впечатление: там были огромные зеркала снизу до самого потолка. Это создавало впечатление не просто школы, а сказочного дворца.

Ребенком Лариса была неусидчивым и поэтому стала ходить на спортивную гимнастику и настольный теннис. Вроде рисование временно отошло на второй план. Но, к счастью, ее заметил преподаватель школы по рисованию Анатолий Иванович Ильин и сказал ей: «Давыдова, тебе надо рисовать, иначе жизнь свою пропрыгаешь». Он пригласил ее в школьную студию. И уже в шестом классе Лариса приняла участие в школьной выставке.

– Это была первая выставка в моей жизни. Было выставлено много моих работ, в основном – натюрморты в технике акварели. Одноклассники смотрели на меня с большим интересом и уважением, тем более что мои работы были оценены очень высоко.

А со своим учителем Владимиром Бобровым Лариса Давыдова вновь встретилась только через много лет, когда ей было уже 17. Лариса узнала его адрес и пришла к нему домой. Полуслепой учитель подвел девушку к окну, чтобы лучше ее разглядеть, и сказал: «Я помню ваши глаза, они не изменились, вы Лариса Давыдова. Жаль, что вы столько лет не ходили ко мне». Но Лариса помнила его удивительные уроки; помнила, как однажды, похвалив ее за хорошую работу, он погладил ее по головке. Погладил так, как делают только родители, – ласково и одобрительно. Это было исключением, так как с детьми он всегда держал дистанцию.

Но и за то короткое время, которое Лариса занималась у Владимира Павловича, он привил ей истинную любовь к изобразительному искусству и, главное, дал оценку ее таланту, которому прямой путь в большое искусство. Именно он посоветовал девушке поступить в Московское художественное училище памяти 1905 года. «Правда, у вас нет пока необходимых знаний, но зато есть главное – талант». После этих слов он дал ей ключ от изостудии и посоветовал порисовать с натуры, точнее – с гипсовых моделей. Она принесла голову Юлия Цезаря домой, осветила ее боковым светом, как научил Владимир Павлович, зашторила окна и стала рисовать. На улице была весна, за окном шумели дети, и очень хотелось выйти и погулять. Но Лариса поняла, что детство кончилось и надо упорно трудиться, чтобы осуществить свою мечту, свое предназначение – стать настоящим художником.

Репродукция картины Л. Давыдовой «Автопортрет с Ангелом-хранителем», холст, масло, 157x110,1993 г.

– Желание стать художником всецело овладело мной. – Рассказывает Лариса. – Я стала готовиться к поступлению в училище имени памяти 1905 года, которое считалось тогда лучшим в Советском Союзе. Находилось оно в самом центре Москвы, на Сретенке. Желающих поступить туда было очень много. Конкурс был 30 человек на одно место. Люди сдавали вступительные экзамены по несколько раз, даже дети известных родителей. Так что я тоже поступила не с первого раза. Зато, набравшись опыта, в следующий раз сдала все вступительные экзамены на «5». Среди прочих было такое испытание: надо было за три дня написать акварелью один натюрморт. Пока другие писали этот один натюрморт, я написала 6 работ, и все они были оценены на «5». Короче, поступила я в училище фактически первым номером на отделение промышленной графики.

В этом училище преподавал весь цвет тогдашней художественной элиты. Например, сын Николая Бухарина Б. Ларин (из-за известных политических событий он носил фамилию матери); Ю. Седов, великолепный педагог, ученик В. Фаворского и А. Дейнеки, потомок Рюриковичей, истинный русский дворянин и интеллигент; Валерий Волков, сын знаменитого художника Александра Волкова, и другие педагоги, потомки знаменитых художников: Н. Гончаровой, М. Ларионова, А Саврасовой и др.

Юрий Георгиевич Седов сыграл в судьбе Ларисы Давыдовой особую роль. Он сразу оценил ее талант, но считал, что для достижения больших успехов ей не хватает честолюбия. Он старался воспитать и развить в ней это чувство, выковать характер талантливой ученицы.

– Седов обладал глубокими энциклопедическими знаниями и мог ответить на любой вопрос. – Говорит Лариса Алексеевна. – Именно он первый открыл нам законы построения пространства и времени в изобразительном искусстве, разницу в понимании всего этого египтянами, греками, художниками средних веков, эпохи Возрождения и наших современников.

Валерий Александрович Волков дал нам огромные познания в организации плоскости холста, динамики цвета, света, пространства.

Знания и опыт этих уникальных педагогов сопровождают меня и помогают мне всю жизнь.

Именно Ю. Седов настоятельно рекомендовал Ларисе поступить в Академию Художеств – институт имени В.И. Сурикова. Она давно для себя выбрала именно этот институт, хотя распределение у нее было блестящее – дизайнером в Московский комбинат промграфики. Но туда на работу брали только после Строгановского института.

Но Суриковский институт был элитный, для избранных, для детей известных родителей, для детей, прошедших подготовку в Московской специальной художественной школе – МСХШ. Она была особой даже потому, что находилась рядом с Третьяковской галереей, в Лаврушинском переулке. Учащихся этой школы изначально готовили к Суриковскому институту. Они проходили великолепную подготовку по всем направлениям с детских лет, и поэтому соперничать с ними было трудно даже после училища. В Суриковский институт поступали также иностранцы – дети шахов, шейхов и генсеков. Но Лариса Давыдова, несмотря ни на какие трудности, упорно шла к намеченной цели.

– Я уже работала в комбинате промграфики, мои работы принимались с очень высокими оценками, хорошо платили. – Рассказывает Лариса Алексеевна. – Но я поступила в Суриковский институт, учеба в котором была большим счастьем. Спасибо родителям за то, что они понимали меня и терпеливо во всем поддерживали. Там преподавали такие выдающиеся люди, такие кумиры, что дух захватывало; известные художники, профессора: Т. Салахов, Д. Мочальский, В. Цыплаков, К. Тутеволь, В. Забелин, Н. Хритолюбов, директор Третьяковки Ю. Королев, И. Глазунов и другие. Картины этих мастеров украшают залы Третьяковской галереи, Русского музея.

На первых курсах преподавателем по специальности был профессор Николай Павлович Христолюбов. Он, умница, статный, импозантный мужчина, красивый как кинозвезда, был всеобщим любимцем. Николая Павловича называли вторым Суриковым, ставили его талант рядом с самыми выдающимися русскими художниками. Его произведения – это образец настоящей московской школы живописи, то есть самого высокого искусства. Именно этому он учил своих многочисленных учеников. Лариса вспоминает его занятия с неизменным восторгом. А работам Давыдовой профессор Христолюбов всегда ставил самые высокие оценки.

Уже на первых курсах Лариса и дочь Николая Павловича Даша подружились, хотя были в разных группах, и дружат до сих пор, вот уже 25 лет. И в радости, и в горести они всегда вместе. Так же, как и соученица Ларисы по училищу Ольга Талалаева, с которой Лариса дружит уже 30 лет. В 1993 году в Подольском выставочном зале состоялась совместная выставка трех подруг, художников Давыдовой, Талалаевой и Христолюбовой, и прошла очень успешно. Именно тогда я познакомился и с ними, и с Н.П. Христолюбовым. Мы с Николаем Павловичем сразу понравились друг другу, и он пригласил нас с Ларисой к себе на дачу в Поленово, где мы бывали и бываем часто. Там мы слушали рассказы Мастера о его выставках в разных странах мира, в том числе – в Италии, о знакомстве с великим скульптором современности Джакомо Манцу.

Отец Ольги Талалаевой Анатолий Николаевич тоже был известным художником, к тому же – человеком оригинальным, даже экстравагантным, образно говоря, русским Сальвадором Дали. Он был знаком с Пабло Пикассо и часто рассказывал о нем.

На третьем курсе Ларису Давыдову пригласила к себе известный профессор К.А. Тутеволь, замечательный мастер монументальной живописи, любимая ученица великого Дейнеки.

– Такой преподаватель тоже огромная удача. – Говорит Лариса Алексеевна. – Клавдия Александровна дала мне очень много. Оказывается, она следила за моими работами, они нравились ей, и пригласила меня к себе в мастерскую. Конечно, я была счастлива потому, что она к себе брала только тех студентов, работы которых ей нравились. У нас с Клавдией Александровной сложились самые добрые отношения. У меня сохранилась целая пачка ее трогательных писем, которые она мне писала уже после института. К сожалению, она рано ушла из жизни.

На летнюю практику студенты выезжали всегда в самые интересные места. Например, с профессором Вячеславом Николаевичем Забелиным они ездили в Ростов Великий и работали там все лето. Вечерами ребята собирались в номере преподавателя, пили чай и слушали увлекательные рассказы Мастера. Он имел доступ ко всем храмам и запасникам. – Иногда и нам доверяли ключи от этих святых храмов. – Говорит Лариса. – Когда ключом 16 века открываешь дверь, такое ощущение, что входишь не в здание, а в саму Историю. Мы писали интерьеры храмов, пейзажи, портреты, участвовали в выставках. Самая большая выставка у меня была на третьем курсе, когда мои работы взяли на Всесоюзную молодежную выставку, проходящую в Манеже. Мои работы понравились Салахову, Мочальскому и другим большим художникам. Это был мой первый большой успех.

Лариса всегда участвовала и в институтских выставках, в основном в конкурсных показах, и всегда занимала первые или вторые места. Деньги, которые она получала за эти успехи, тратила в основном на книги. Однажды ей в букинистическом магазине понравился роскошный фолиант, посвященный 100-летию Отечественной войны 1812 года. Она не спала всю ночь, «изобретала» способ как эту книгу купить. В конце концов она купила книгу, вложив в нее всю стипендию, все конкурсные деньги. Книгу, которая до сих пор является одной из любимых в ее богатой библиотеке.

Кроме преподавателей по изобразительному искусству, Лариса Алексеевна часто и очень тепло вспоминает искусствоведов – профессора Николая Николаевича Третьякова, который читал русское искусство, и профессора Евгению Владимировну Завадскую, известного востоковеда и специалиста по западному искусству.

– Лекции Третьякова и Завадской были такими интересными, что слушатели приходили со всего института, стояли в проходах, все записывали. Их лекции будоражили сознание, заряжали на целую неделю. Именно через Николая Николаевича Третьякова мы осознали, что такое в русском искусстве цвет, свет, тень; что такое черное, что такое белое. Ведь люди разных национальностей имеют свою особую символику цвета.

С Евгенией Владимировной Завадской у Ларисы Алексеевны сложились теплые дружеские отношения. Выяснилось, что они обе любят Коктебель, и бывали там вместе. Завадской нравились самобытные работы студентки Давыдовой, и она всегда оценивала их высоко. Она как-то попросила у Ларисы написанную в Коктебеле картину и, получив ее, повесила дома на самом видном месте.

Сразу после окончания Суриковского института Лариса Давыдова стала стипендиатом Союза художников СССР. Это тоже было большой редкостью. А в дореволюционные времена стипендии давали самым лучшим выпускникам Академии и посылали в Италию. Великий русский художник Александр Иванов получал стипендию для написания своей знаменитой картины «Явление Христа народу» в течение 25 лет. У нас же срок стипендиатства был установлен два года. Но Давыдовой за большие успехи в области исторического и современного портрета в порядке большого исключения продлили срок еще на год. Именно тогда написала она ряд своих лучших работ: «Карамзин в Остафьеве», «Портрет Татищева», портреты современников – «Верочка» и «Сережа», «Мальчик с яблоками», «Последняя черемуха» (посвящение подольским курсантам) и другие. Большинство этих работ сегодня находится в разных музеях России: «Карамзин в Остафьеве» – в Музее-усадьбе «Русский Парнас», «Верочка» и «Сережа» – закуплены Министерством культуры СССР, включены в экспозицию передвижной выставки «Наш современник» и выставлялись в десятках стран мира; «Последняя черемуха» находится в постоянной экспозиции Центрального музея ВОВ на Поклонной горе. Президент Комитета русско-славянского искусства, Лауреат Международной премии ООН академик Валентина Ивановна Жиленкова, посмотрев картину «Последняя черемуха», сказала: «Эта картина является новым словом в изобразительном искусстве. Сегодня, когда позади Афган, в действии Чечня, в памяти и в сердце – трагедия военных конфликтов в различных «горячих точках» планеты, образы «Последней черемухи» приобретают современное звучание».

Стипендиатский период в творчестве Ларисы Давыдовой был исключительно плодотворным, и надо было думать о постоянной работе и вступлении в Союз художников. Из многих заманчивых предложений она выбрала родной Подольск и Подольскую художественную мастерскую. Старожилы мастерской встретили молодую художницу доброжелательно, но все-таки устроили ей своеобразное испытание на зрелость: дали ей задание – написать портрет Ленина в детстве. Ленинские заказы были самими высокооплачиваемыми, и в то же время не совсем пропорциональная фигура вождя была своеобразной ловушкой для любого художника, если он этим не занимался специально. Но и Давыдова решила показать характер. Какое же было удивление мэтров ленинианы, когда она отказалась от этой работы, заявив: «Я Ленина в детстве не видела и писать его не буду». Такого не мог припомнить никто. Строптивую девочку пригласили к директору и отчитали в лучших традициях соцреализма. Правда, этот случай скоро все забыли, тем более что работы Давыдовой принимались и на худсовете, и заказчиками с самими высокими оценками и даже под аплодисменты. В те же годы Лариса успешно выполнила несколько монументальных работ, тоже заслуживших высокую оценку специалистов. Это были росписи в Москве, Химках, Подольске (школа № 26, бар в Выставочном зале). Лариса Давыдова очень скоро стала членом Союза художников СССР и одним из ведущих художников России: она участвовала во всех выставках всесоюзных, общероссийских, областных. Ее работы прямо с выставок закупались Министерством культуры, Дирекцией выставок, музеями. Произведения Давыдовой находятся в частных коллекциях в Италии, Франции, Японии, Бельгии, США, Израиле и в других странах дальнего зарубежья и СНГ.

Но в 1989 году заболела мама, и пришлось кисть отложить в сторону надолго. Страшная болезнь надежды не оставляла. Смерть мамы, долгие бессонные ночи в течение года, неимоверная усталость сказались полным опустошением, когда не хочется делать уже ничего. Но Лариса Алексеевна решила провести персональную выставку. Она понимала, что только творческий труд может помочь ей выйти из тяжелого состояния. Выставка состоялась в 1993 году в Подольском Выставочном зале. Оценка специалистов была справедливо высокой. Профессор Н. Христолюбов на открытии выставки сказал: «Лариса Давыдова показывает на этой выставке высокое мастерство. Она имеет редкое качество – фанатическое служение искусству и России. Такой ученицей можно гордиться».

Незадолго до этого друзья пригласили меня в гости – вместе отметить Рождество. Там познакомили меня с очаровательной женщиной, художником Ларисой Давыдовой. Горели свечи, мы пели под гитару романсы, читали стихи, танцевали. Я восторженно смотрел, как красиво танцует моя новая знакомая. Наверное, я восторгался слишком откровенно, потому что она неожиданно и даже не совсем кстати сказала:

– Имейте в виду, я замуж не собираюсь, мне это не нужно.

К этому времени я тоже успел наломать свою жизнь изрядно, уже несколько лет жил один, поэтому спокойно ответил ей:

– Я тоже жениться не собираюсь, и мне это не нужно.

На этом и расстались. Иногда перезванивались, я немного помог ей в организации персональной выставки. А через два месяца мы с Ларисой стали жить вместе. Пошли в загс, позвали друзей, закатили свадьбу. И вот уже 26 лет мы вместе. На нашу долю выпало много испытаний, но это только укрепило наш союз. За это время мы вырастили сад, построили дом, который своей архитектурой и затаившимся в нем уютом нравится всем нашим друзьям. Трудно объяснить: два сложных, давно сложившихся характера не только ужились вместе, но врозь нас уже никто не воспринимает. Для друзей Ларисы – художников – я уже свой человек, для мох друзей – журналистов и писателей – она тоже своя. Так и живем. Лариса пишет, творит, выставляется, готовится к большой персональной выставке. Ее творческие успехи широко освещаются в центральной печати, на радио и телевидении. В 2001 году она была представлена к Государственной премии Российской Федерации. В том же году вышел уникальный альбом «Художники Подмосковья», в котором Лариса Давыдова представлена лучшими своими работами. Недавно известный ученый, доктор исторических наук профессор А.Ф. Смирнов, увидев картину «Карамзин в Остафье-ве», пригласил нас к себе домой и торжественно вручил Ларисе роскошное издание «Истории государства Российского» Н.М. Карамзина в двенадцати томах, в трех книгах. Профессор Смирнов является руководителем проекта этого уникального издания, его научным редактором, автором послесловия и комментариев. На титульном листе Первой книги дарственная надпись маститого ученого: «Замечательной русской художнице Ларисе Давыдовой, знатоку, почитателю Карамзина. Дружески, А. Смирнов».

Л.А. Давыдова за последние годы получила самые престижные награды Союза художников России и Российской академии художеств: Золотую медаль «Духовность, Традиции, Мастерство», Золотую медаль имени Сурикова, Серебряную и Золотую медали Академии, награды губернатора Московской области и города Подольска. Она стала заслуженным художником России, членом-корреспондентом Российской академии художеств, уже 8 лет умело руководит Подольским отделением СХР, проявив и талант руководителя.

Произведения Л.А. Давыдовой находятся во многих именитых музеях России и зарубежных стран.

С полной уверенностью можно сказать, что основные успехи большого художника Ларисы Алексеевны Давыдовой еще впереди. Пожелаем ей удачи!

Живописным памятник героям

 
Плохая им досталась доля:
Не многие вернулись с поля.
 

М.Ю. Лермонтов, «Бородино»

Передо мной удивительная фотография, сделанная незадолго до начала Великой Отечественной войны. На снимке изображены молодые ребята на берегу реки. Многие из них – обнажённые. Одни стесняются своей наготы, другие, наоборот, даже хвалятся своим прекрасным юным телом. Пройдёт ещё немного времени, и некоторые из этих мальчиков жизнями своими защитят Москву и уйдут в бессмертие…

Эту фотографию мне показал известный краевед, участник Великой Отечественной войны Александр Александрович Подьячев. Он рассказал, что это фото стало своеобразной прелюдией к картине известной художницы Ларисы Давыдовой (ныне заслуженного художника России, члена-корреспондента Российской академии художеств, члена живописной комиссии, председателя Клуба живописцев Союза художников России, члена-корреспондента Международной Академии культуры и искусства, председателя Подольского городского отделения Союза художников России), которая в то время писала картину «Последняя черёмуха», посвящённую подвигу подольских курсантов.

Летом 2000 года в Москве, в Центральном музее Великой Отечественной войны на Поклонной горе состоялась большая юбилейная выставка, посвящённая 55-летию Победы. Были представлены картины лучших художников страны 20-го века – как живых, так и уже покинувших этот мир. В их числе были произведения народных художников Советского Союза, академиков живописи Александра Дейнеки, Александра Герасимова, Аркадия Пластова, Андрея Мыльникова и других. Из подольских художников в выставке участвовала и Лариса Давыдова с картиной «Последняя черёмуха».

В качестве сопровождающего лица и журналиста я с фотоаппаратом и видеокамерой в руках снимал это историческое событие.

«Последняя черёмуха» висела в центре огромного зала и, как говорят художники, держала всю стену. К картине интерес был повышенный. Я обратил внимание на одну из посетительниц. Она, увидев картину издалека, направилась к ней. Я подошёл к ней поближе.

– Отличная работа, необычная, точнее необыкновенная. Я никогда ничего подобного не видела. А я Валентина Ивановна Жиленкова. – Представившись, она передала мне визитную карточку. Её титулы и звания заслуживают того, чтобы о них сказать особо: президент Комитета русско-славянского искусства, председатель Фонда милосердия имени Анны Павловой, лауреат международной премии ООН, академик. В это время к нам подошла и Лариса Алексеевна. Познакомились.

– Лариса Алексеевна, Вы написали удивительную картину. Я подумала, что автор – какой-нибудь могучий мужчина, потому что в ней есть огромная сила, мощь. Эта картина является новым словом в изобразительном искусстве. Сегодня, когда позади Афган и Чечня, в памяти и сердце – трагедия военных конфликтов в разных «горячих точках» планеты, образы «Последней черёмухи» приобретают современное звучание.

Про картину писали и говорили многие известные художники и искусствоведы. Её за очень большие деньги хотел купить один богатый немец, но художница категорически отказалась, совершенно справедливо посчитав, что её место только в России.

Эту величественную картину размером 250x180 сантиметров Давыдова написала в 1987 году. В то время у неё не было даже своей мастерской, и работу она писала в общем зале Подольского дома художника, где работает целая группа художников-оформителей.

Героизм мальчиков, жизнями своими защитивших Москву, давно тревожил душу художницы. Она создала композицию, которую иначе как открытие не назовёшь. Давыдова сумела на холсте показать три исторических отрезка времени: вчерашний мирный и спокойный город Подольск, сегодняшнее беззаботное время юности курсантов и день завтрашний, зовущий их в смертельный бой за свободу и независимость Отечества. Этот сложный приём художника достаточно легко читается, в чём ещё одно большое достоинство картины.

Эскиз к работе был уже готов, но художница чувствовала, что нужен последний исторический штрих – фотография того времени. Она хотела передать на холсте образы юных героев сначала мирными учащимися, а потом – солдатами. Лариса Алексеевна стала искать фотографии, перебрала их много. И вдруг одна из них оказалась достаточно близкой к её теме. Это та самая фотография, подарок А.А. Подьячева. На ней изображены молодые ребята, среди которых есть и курсанты подольских военных училищ, на берегу реки, обнажённые, беззаботные, весёлые. Фотография сделана в 1939 году на берегу Пахры, недалеко от Дубровиц.

Чёрно-белая репродукция картины Л. Давыдовой «Последняя черёмуха», посвящённая подольским курсантам. Холст, масло, 180x250, 1987 г.

Центральный музей ВОВ на Поклонной горе

Позже была обнаружена ещё одна фотография, на которой изображены учащиеся Подольской школы № 1. Среди них тоже есть и будущие курсанты.

С появлением таких снимков художница получила возможность придать некоторым персонажам картины портретное сходство с реальными героями, например, Вишняковым, Сапожниковым. Так фотографии помогли в создании знаменитой картины. Это интересно и потому, что эти ребята учились в той же Подольской школе № 1, которую окончила и Лариса Давыдова.

С 2000 года картина «Последняя черёмуха» является экспонатом Центрального музея ВОВ 1941–1945 гг.

Бабушкины истории

Бабушка Ивлита – мамина мама – была удивительная женщина. Небольшого роста, худощавая, очень подвижная, всегда опрятная, с неизменным платком на голове, она фанатически любила чистоту. Ни муха не могла пролететь, ни муравей проползти в её присутствии. Мне даже казалось, что слова «Чистота – залог здоровья» придумала именно она. Бабушка была очень добрая и заботливая, но, если обстоятельства требовали, могла быть требовательной и даже жёсткой. В такие минуты ее красивое тонкое лицо становилось строже, а в глазах появлялись холодные искорки. А когда бабушка читала или писала письмо, бывала сосредоточенной и спокойной. Она надевала свои огромные очки на самый кончик носа и шепотом проговаривала все, что читала или писала. Имея образование всего в несколько классов церковно-приходской школы, владела грамотой в такой степени, чтобы по складам читать газету или книгу и переписываться с сестрами и дочерьми. Но в то же время обладала необыкновенной природной смекалкой и тонким чувством юмора. Как-то она спросила меня:

– Скажи, мальчик, как самолет летает, он же железный? Я понимаю, как едет поезд: его двигает пар, а пар большая сила. Даже чайник, когда кипит, прыгает на плите и сбрасывает крышку. Но паровоз катится по земле. А как самолет? Он же летит в воздухе, крыльями не машет и пара в нем нет. Как?

Я с удовольствием рассказал бабушке все, что знал о самолетах, объяснил, как образуется подъемная сила, для чего нужен пропеллер. Бабушка внимательно выслушала мои объяснения и сделала такой вывод:

– Значит, создается рукотворный ветер, который и поднимает самолет в воздух: ведь ветер тоже сила огромная. Он деревья с корнями вырывает, крыши с домов срывает.

Я похвалил бабушку за удачный пример и сказал, что крыши домов тоже имеют форму, похожую на форму крыла самолета, потому и «слетают» с домов при сильном ветре. К беседе подключился мой брат Роберт. Он более квалифицированно объяснил причины возникновения подъемной силы. Бабушка вздохнула и сказала:

– Господи, сколько чего интересного люди придумали! И сколько еще придумают, когда нас уже не будет…

Интересы бабушки не ограничивались только техникой. Она хотела знать все об искусстве и даже о политике.

Однажды, убирая квартиру, она сняла со стены гипсовый барельеф Ленина, который висел у отца над письменным столом, и, вытирая пыль с портрета вождя, спросила:

– Как этот лысый паршивец сумел перепутать мир? Конечно, портить всегда легче, чем делать, но все-таки? Говорят, что он был умный. Но разве умный человек будет притеснять и разорять крестьян? Разве умный человек будет разрушать церкви, расстреливать священников, сжигать иконы? Вот и наказал его Бог: его даже не похоронили по-людски, сделали из него ветчину, прости Господи.

Бабушка никого из советских руководителей не любила, но, когда назначили Председателем Совета Министров Булганина, перекрестилась и сказала:

– Слава Богу! Может, сейчас жизнь наладится.

– Почему? Чем он лучше других? – Удивились мы.

– Потому, что самая хорошая жизнь была при царе Николае. А этого нового тоже зовут Николай, значит, все наладится.

Правда, вскоре бабушка разочаровалась в новом назначенце и поняла, что дело не в имени.

– Большевикам никакое имя не поможет, ничего хорошего от них не будет. – Таким был ее окончательный вердикт.

* * *

К нам из деревни часто приезжала и подолгу жила у нас сестра бабушки Ивлиты Тапло. Мы все – и мама, и отец, и мы с братом – называли ее тетей Тапло, хотя нам с братом она приходилась двоюродной бабушкой. Она, несмотря на свои немолодые годы, была стройной и красивой. Свои каштановые с проседью волосы она гладко зачесывала назад и собирала в пучок. У нее были хоть и старческие, но очень красивые руки и удивительно добрые и ласковые глаза цвета меда (кстати, имя Тапло означает Медушка). Однажды она рассказала нам, почему не вышла замуж, почему осталась одна:

– Был у меня жених умный, красивый, трудолюбивый. Бывало, от солнца до солнца не уходил он с поля или с виноградника.

Слева направо: мама, тётя Тапло, Александре Хмаладзе.

Фото автора

Достойный был мужчина. Мы были уже помолвлены и должны были вскоре пожениться, но он заболел «испанкой» и умер. Я хотела покончить с собой. Выпила уксус, думала, что умру, но нет, не взял Господь мою душу.

Но, несмотря на то что в ее глазах навсегда затаилась печаль, тетя Тапло иногда давала выход своему богатому чувству юмора.

Однажды она сказала брату Роберту:

– К тебе приходил товарищ, я не знаю, как его зовут, безликий такой, похожий на изображение в самоваре. – Образ был описан настолько точно, что мы сразу поняли, о ком идет речь.

Как-то, уходя из дома, Роберт сказал ей:

– Тетя Тапло, придет мой одноклассник Гия, отдай ему эту книгу.

– Гия это тот, который болтун? – И опять точное попадание в образ.

О своем возрасте она говорила очень оригинально. Делала шутливо-серьезное выражение лица и говорила:

– Мне в позапрошлом году исполнилась 59 лет. – Так она говорила в течение нескольких лет. А мы подыгрывали ей и делали вид, что верим ее шутке, хотя знали, что она значительно старше.

Всегда было интересно слушать беседу бабушки с сестрой, особенно когда они сидели у самовара, вспоминали свои молодые годы, своих подруг и родных.

– Помнишь, сестра?..

– А ты помнишь?..

Сколько тепла, сколько добра вносили в наш дом мои дорогие бабушки, царствие им небесное…

Радиолюбитель

Сегодня даже трудно представить, что у детей моего поколения не было (и не могло быть) компьютеров, телевизоров и другой техники, которой сегодня никого не удивишь. Даже радиоприемник был тогда большой редкостью.

Мы, тогдашние ребята, ходили в разные технические кружки, где своими руками делали радиоприемники, модели самолетов. Так называемый детекторный приемник был мечтой любого мальчишки. Такой аппарат принимал на наушники одну, редко – две-три станции, но для этого надо было самому изготовить все детали, установить мощную наружную антенну и сделать заземление…

Приемник я сделал быстро. И антенна не вызвала особых осложнений. Но заземление оказалось очень сложной задачей: для этого нужно было закопать глубоко в землю медный лист или предмет определенного размера. Но я никак не мог найти ничего похожего. И вдруг – эврика! У нас дома было несколько медных кастрюль: в самой маленькой кипятили молоко, а самая большая использовалась редко, в основном для приготовления плова.

Как показали несложные расчеты, эта «пловная» кастрюля идеально подходила для заземления. Оставалось только припаять к ней медный провод. А для этого требовался большой паяльник. У меня такого не было.

И здесь выручила кухонная утварь – шумовка. У нас была медная шумовка размером с тарелку, а ручка толщиной с большой палец и длиной около полуметра. Вот от этой ручки я и отрезал нужный кусок. Конец ручки закруглил и залудил, а из отрезанного куска сделал паяльник. Итак, путь к радиоволнам был открыт!

Закопал я кастрюлю в землю, присоединил куда надо антенну и заземление, включил наушники, и – о чудо! – «Лапаракобс Тбилиси»¹. Радости моей не было конца. Но счастье было недолгим: именно в этот день бабушка Манана затеяла плов. Пошла на кухню, и слышу оттуда:

– Куда делась большая кастрюля? Ты не видел?

– Нет.

Дальше я уже не слышал. Точнее слышал только звуки в наушниках, которые мне казались райской музыкой, независимо от того, передавали новости или песни.

Наконец я снял наушники, чтобы позвать друзей и похвалиться. Но сразу услышал другие, более знакомые звуки:

– Куда она могла деться? Как сквозь землю провалилась. – Бабушка все искала кастрюлю. Она окончательно расстроилась, завязала голову полотенцем, прилегла и все повторяла:

– Как сквозь землю…

Я вернулся в реальность. Мне показалось, что бабушка уже расшифровала меня: поняла, куда «провалилась» кастрюля.

Надо было срочно выкопать и положить на место кастрюлю. Но как? Сейчас, когда все внимание бабушки было приковано именно к этой проблеме. А может, рассказать ей все как есть? А если она не поймет?..

Я пробрался в огород, к заветному месту моего «клада». Стараясь не шуметь, буквально ногтями раскопал успевшую уплотниться землю и вытащил кастрюлю, очистил ее. На цыпочках, не дыша, пробрался на кухню и положил кастрюлю на место.

Одну часть своей провинности я устранил. Но, увы, мой чудо-приемник молчал. В данный момент это меня беспокоило больше всего.

Вскоре вернулась с работы мама.

– Что случилось? – Спросила она у бабушки, видя, что та лежит с повязкой на голове.

– Пропала большая кастрюля, и я не смогла приготовить обед. – Мама пошла на кухню и подала оттуда голос:

– Вот она, лежит на месте. – Бабушка, охая, заковыляла туда же. Увидев кастрюлю, она заголосила:

– Как же так? Я несколько раз заходила сюда. Ой, видно у меня что-то с головой, что-то с головой.

Мама накапала ей валерьянки, успокоила ее, а сама поставила варить плов. К этому времени вернулся с работы отец. Бабушка встала, засуетилась, стала помогать маме.

Пришло время помешать плов. Этого момента я боялся больше всего, и в то же время было очень интересно, как пройдут испытания укороченной шумовки. Бабушка взяла в руки шумовку и вдруг закричала:

– Ваи мэ! Ваи мэ!² У меня совсем плохо с головой!..

Бабушка Манана и мы с братом. Фото И. Тори

– Что с тобой, мама? – забеспокоился отец.

– Мне совсем плохо: кажется, что шумовка стала короче, ваи мэ!

Пришлось ее опять укладывать. Мое сердце разрывалось между приемником – творением моих рук – и бабушкой, которой я причинил столько волнений…

Кое-как пообедали. После обеда «экспертная комиссия» в лице родителей долго изучала шумовку, видела, что что-то изменилось, но что конкретно, понять не могла.

Прошло несколько дней мучительных поисков и ожиданий. Мой приемник, увы, все еще молчал. Наконец от безысходности в качестве заземлителя закопал старое ведро. К моему удивлению, приемник заработал. Все домочадцы по очереди надевали наушники, удивлялись и хвалили меня. Бабушка послушала приемник спокойно, с достоинством. Наконец сняла наушники и сказала:

– Хорошо говорит, как живой человек. – Это был высший балл, выставленный моей работе. В то же время я боялся, что бабушка на самом деле заболеет и, воспользовавшись благоприятным моментом, рассказал все как было. Смеялись все до слез. Только бабушка молчала. Наконец сказала серьезно:

– Это очень интересно: как радио разговаривает через кастрюлю? Как? Ты мне расскажи, мальчик, мне это очень интересно.

Тбилиси. «Лампионщик». Скульптор И. Цуладзе. Фото автора

Ушёл на фронт…

Это фото моего двоюродного брата Аркадия Саамова. Он ушёл на фронт добровольцем в прямом смысле со школьной скамьи: в мае сдал выпускные экзамены, а в июне пошёл в военкомат проситься на фронт.

Прислал одно единственное письмо из Керчи. В письме была эта фотография, снятая, наверное, «минутным» фотоаппаратом: на фото слева видны следы кнопок, которыми бумажный негатив прикрепляли к экрану. Через два месяца пришла похоронка почему-то на имя жены, хотя он не был женат.

Эта описка в телеграмме нам давала какой-то лучик надежды, что он жив и телеграмму послали по ошибке…

Но, увы, чудо не случилось, на этом всё кончилось – он не вернулся.

Один из миллионов безвестных солдат Великой Отечественной войны Аркадий Саамов выполнил свой долг и остался в вечности.

* * *

Аркадий Григорьевич Саамов родился 21 октября 1921 года в Грузии, в небольшом городе Гурджаани. Среднюю школу окончил в соседнем городе Телави.

Увлекался фотографией, музыкой…

На фото я ничего в фотошопе не стал исправлять, даю в первозданном виде.

Аркадий Саамов.

Фото с фронта неизвестного автора

Дети и внуки

Фото автора

У меня две дочери. Дочь от первого брака Майя живёт в Грузии.

Она преподаватель. У неё трое детей: Михаил, Давид, Русико. Все уже семейные и у них семеро ребят, моих правнуков: у Михаила два сына – Габриел и Гиорги, у Давида – дочь Мариам и сын Николоз, у Русико трое ребят – сын Гиорги и дочери Анастасия и Нини.

Дочь от второго брака Нина живёт в Америке. Она журналист-международник. У неё одна дочь Ольга.

Дочь Майя Хмаладзе

Дочь Нина Вишнёва

Я с семьёй дочери Майи

Внук Михаил Хмаладзе

Внук Давид Хмаладзе с семьёй: жена Нино, дети Мариам и Николоз

Внучка Русико с мужем Зурабом и сыном Гиоргием

Я с дочерью Ниной в Тбилиси

Дочь Нина с мужем Аркадием в гостях у моего друга Гоги Андроникашвили в Телави, 2013 г.

Внучка Ольга Вишнёва в детстве. Фото дедушки

Правнуки Мариам (дочь внука Давида) и Гиорги (сын внучки Русико)

Друзья

Я часто слышу такую фразу: «Друзей много не бывает». Эта фраза применима только к людям недалёким и не добрым. Я это знаю по личному опыту. Мои друзья всю мою долгую жизнь, образно говоря, тоже моя семья. И именно поэтому включил этот материал в раздел семьи.

Я очень богатый человек: у меня много друзей. Наше дружеское сообщество в своё время состояло из семи человек. Все известные, уникальные личности. И ещё друзья друзей.

Но писать о своих друзьях вскользь я не могу. Напишу позже отдельной книгой.

А здесь просто представлю их.

Я с друзьями (справа налево): заместитель директора Всесоюзного института Гипронииполиграф Григорий Саамов, композитор и пианист Джумбер Сахеишвили, мэр города Телави Гоги Андроникашвили, директор Телавской типографии Амиран Ахметели, заведующий отделом межрайонной газеты журналист Элизбар Саралидзе, заслуженный деятель искусств Грузии, дирижёр и композитор Павле Демуришвили, мой брат, историк, юрист, заслуженный тренер республики по тяжёлой атлетике, судья всесоюзной категории Роберт Саамишвили, ученик брата.

На втором снимке первый справа директор школы Леван Егоришвили

Мы вчетвером: с гитарой Павле Демуришвили, рядом Джумбер Сахеишвили, спиной Гоги Андроникашвили и я. Фото автора

Магия имени

Я давно заметил, что имя, данное человеку при рождении, во многом определяет его судьбу. Удачно выбранное имя радует человека, он охотно называет его при знакомстве. Но если человека назвали неудачно, это беда. Обладатель нелюбимого имени становится замкнутым, закомплексованным.

Есть и такие имена, которые придают своим владельцам определенные черты характера. Например, имя Аркадий. Носители этого имени, как правило, обладают каким-то особым чувством юмора. Примеров этому много. В подтверждение достаточно назвать только великого Аркадия Райкина. Да есть и другие примеры: Аркадий Арканов, Аркадий Инин…

Хотя имя Аркадий встречается не так уж часто, но все Аркадии, которых я знал, оставили память о себе именно с точки зрения юмора.

Аркадион

Аркадий Габриадзе, ровесник моего отца, жил со своей семьей – женой и сыном – рядом с нами, т. е. через стенку, в нашем длинном, как поезд, одноэтажном доме.

По профессии Аркадий был каменщиком, а по призванию – артистом. Причем артистом талантливым, разносторонним. Все, что он делал, делал именно как артист: изящно, красиво, эффектно, на публику. Его впечатляющая внешность, природная музыкальность так и просились на сцену. И сценой для него была сама жизнь. Он в любой ситуации находил повод для шутки. Даже сына он назвал забавно – Робинзоном.

Вечером у Аркадия собиралась детвора со всей округи, и он охотно рассказывал сказки в лицах, изображал то черта с рогами, то Кощея с косой, то Дэви³ с несколькими головами. После таких представлений от ужаса мы в темное время боялись возвращаться домой, шли, оглядываясь.

Даже его жена, красавица Нина, казалось бы привыкшая к чудачествам мужа, никогда не знала – когда он шутит, а когда говорит всерьез.

А как интересно было играть в лото с участием Аркадия, особенно когда он был ведущим, то есть когда он называл номера. Надо сказать, что на такие игры наш дом – все девять семей – собирался часто. Приходили друзья, родственники, так что публика бывала достаточно многолюдная.

Во дворе, под большой благоухающей липой, под стрекотание цикад, при свете керосиновых ламп проходило таинство этой игры.

Кроме общеизвестных названий номеров типа «барабанные палочки», «детские стульчики», Аркадий практиковал названия на разных языках и придуманные им самим. Особенно когда игра подходила к концу и все с волнением ждали очередного номера. Именно в такой напряженный момент он мог сказать:

– Цвай унд Цванциг⁴ или Шеш у беш⁵.

– Аркадий, что ты говоришь? Скажи по-человечески, у меня же кватерно!⁶

* * *

Когда началась война, дядя Аркадий ушел на фронт в первый же день и – как в воду канул: ни одного письма. Как выяснилось позже, он долго партизанил в тылу врага, а последние два года провел в плену. Когда вернулся домой, он весил всего сорок килограммов. Аркадий постепенно оправился, начал работать. Все так же рассказывал сказки и веселые истории, но в глазах навсегда затаилась какая-то неизгладимая печаль. Но Аркадий не был бы самим собой, если бы сдался этой печали: шутил по-прежнему.

С фронта Аркадий привез старенький аккордеон, весь обшарпанный, с наклейками, накладками. Он часто выходил во двор и наигрывал разные мелодии.

Моя бабушка по маме Ивлита и ее сестра Тапло были активными слушательницами выступлений соседа. Однажды бабушка спросила его:

– Аркадий, хорошо ты играешь. А что за гармонь у тебя такая, как маленькое пианино?

Реакция была мгновенной, как будто он только и ждал этого вопроса:

– Там, в Германии, когда я был в плену, приставили меня в к одному интеллигентному немцу. Он был музыкантом. Однажды его дом разбомбило. От взрыва все разлетелось в клочья: пианино, гармонь, скрипка. Я приделал клавиши пианино к гармони, и получилась такая штука. Немцам новая гармонь очень понравилась, и назвали ее моим именем – аркадион. Сейчас там одна музыкальная фабрика выпускает такие аркадионы и продает. Меня даже не хотели отпускать, чтобы я еще что-нибудь придумал. – Сказал все это и тут же, как ни в чем не бывало, стал играть какую-то веселую мелодию.

Мои бабушки завороженные слушали Аркадия. Вечером бабушка Ивлита подозвала меня и шепотом спросила:

– Скажи, правда, что Аркадий придумал этот самый аркадион, или шутит? – Я не стал разочаровывать бабушку и ответил уклончиво-дипломатично:

– Наверное, придумал, раз говорит. Ты же знаешь, он на все руки мастер…

Через день, на очередных вечерних посиделках Аркадий сам раскрыл свою шутку.

Хохот стоял на всю округу.