Kitobni o'qish: «1984. Справочник для живущих»

Серия «Мудрые мысли на каждый день»

© В. Голышев, перевод на русский, 2022

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Автобиографическая заметка

Я родился в 1903 году в Матихари, в Бенгалии, вторым ребенком в англо-индийской семье. В 1917–1921 годах учился в Итоне, мне повезло – я получал стипендию, хотя занимался не очень усердно и мало чему научился. Думаю, что Итон не оказал решающего влияния на мою судьбу.

С 1922 по 1927 год я служил в индийской Имперской полиции в Бирме. Я ушел со службы отчасти из-за климата, разрушившего мое здоровье, отчасти из-за того, что уже тогда смутно ощущал писательское призвание. Но в бо́льшей степени из-за того, что я больше не мог служить империализму, грабительский характер которого отчетливо понял. Вернувшись в Европу, полтора года жил в Париже, писал романы и рассказы, которые никто не хотел издавать. Когда мои сбережения кончились, я несколько лет жил в отчаянной бедности, работая судомоем, репетитором и учителем бедной частной школы. Около года я был помощником продавца в лондонском книжном магазине – работа, интересная сама по себе, но вынуждающая меня жить в Лондоне, чего я терпеть не могу. Но с 1935 года я получил возможность жить на гонорары; в конце этого года я поселился в деревне и открыл небольшой магазинчик. Он почти не приносил дохода, но дал мне торговый опыт, который может пригодиться, если я захочу опять предпринять что-либо в этом направлении. Летом 1936 года я женился; в конце этого же года уехал в Испанию, чтобы принять участие в гражданской войне; моя жена вскоре отправилась за мной. Четыре месяца я провел на Арагонском фронте в составе ополчения Рабочей партии марксистского единства и был тяжело ранен, к счастью без серьезных последствий. С этого времени, откровенно говоря, я не делал ничего, только писал книги и выращивал цыплят и овощи.

То, что я видел в Испании и позже во внутренней жизни левых политических партий, отвратило меня от политики. Я был одно время членом Независимой лейбористской партии, но вышел из нее в начале этой войны, поскольку пришел к выводу, что ее позиция абсурдна и только помогает Гитлеру. Я сочувствую «левым», но убежден, что писатель может сохранить честность, только будучи свободен от партийных лозунгов.

Писатели, которыми я восхищаюсь: Шекспир, Свифт, Филдинг, Диккенс, Чарльз Рид, Сэмюэль Батлер, Золя, Флобер; из современников – Джеймс Джойс, Т.С. Элиот и Д. Лоуренс. Но я думаю, что наибольшее влияние из современников на меня оказал Сомерсет Моэм. Его искусством прямого, без ненужных излишеств, повествования я восхищаюсь. Кроме писательства, я люблю заниматься огородом. Мне нравится английская кухня и английское пиво, французские красные вина, испанские белые вина, индийский чай, крепкий табак, камины, свечи и уютные кресла. Я не люблю большие города, шум, автомобили, радио, консервы, центральное отопление и современную мебель. Вкусы моей жены почти полностью совпадают с моими. У меня неважное здоровье, но оно никогда не мешало мне делать то, что хочу, в идущей сейчас войне. Я должен добавить, что, хотя все здесь написанное – правда, Джордж Оруэлл – не мое настоящее имя¹.

Сейчас я не работаю над романом преимущественно из-за обстоятельств, связанных с войной. Но я обдумываю большой роман в трех частях, который будет называться либо «Лев и Единорог», либо «Живые и мертвые», и я надеюсь закончить первую часть, видимо, в 1941 году.

От редактора

В письме своему издателю Фреду Уорбургу от 22 октября 1948 года Джордж Оруэлл сообщил, что идея нового романе возникла у него в 1943 году, как органичное продолжение темы «преданной революции», описанной в «Скотном дворе». Предварительные названия романа были «Последний человек в Европе» и «Живые и мёртвые»

В романе отчетливо видны параллели или даже заимствования из творчества предшественников Оруэлла – прежде всего романа-антиутопии Евгения Замятина «Мы» (Благодетель – Старший Брат; единое государство – Океания; операция по удалению из мозга центра фантазии – промывка мозгов).

В письме Глебу Струве от 17 февраля 1944 года Оруэлл писал: «Вы меня заинтересовали романом „Мы“, о котором я раньше не слышал. Такого рода книги меня очень интересуют, и я даже делаю наброски для подобной книги, которую раньше или позже напишу».

Черновой вариант романа был закончен в октябре 1947 года, однако работа была прервана из-за обострения туберкулёза. Выйдя из клиники, Оруэлл 28 июля 1948 года приехал на остров Джура для окончания романа.

Впервые роман был опубликован 8 июня 1949 года и вызвал восторг критики и восхищение коллег. В 1956 и 1984 годах по роману были сняты одноименные фильмы. К 1989 году роман был переведен более чем на 65 языков.

Старший брат смотрит на тебя

Действовал режим экономии – готовились к Неделе ненависти.

Во сне и наяву, на работе и за едой, на улице и дома, в ванной, в постели – нет спасения. Нет ничего твоего, кроме нескольких кубических сантиметров в черепе.

Никто не знал, наблюдают за ним в данную минуту или нет. Не исключено, что следили за каждым – и круглые сутки.

Даже пустая, книга компрометировала владельца.

Ужасным в двухминутке ненависти было не то, что ты должен разыгрывать роль, а то, что ты просто не мог остаться в стороне. Какие-нибудь тридцать секунд – и притворяться тебе уже не надо. Словно от электрического разряда, нападали на все собрание гнусные корчи страха и мстительности, исступленное желание убивать, терзать, крушить лица молотом: люди гримасничали и вопили, превращались в сумасшедших.

Такое нередко происходило в те мгновения, когда чувства достигали особенного накала. Отчасти это был гимн величию и мудрости Старшего Брата, но в большей степени самогипноз – люди топили свой разум в ритмическом шуме.

Коснуться пером бумаги – бесповоротный шаг.

Абсолютное преступление, содержащее в себе все остальные. Мыслепреступление – вот как оно называлось.

С будущим как общаться? Это по самой сути невозможно. Либо завтра будет похоже на сегодня и тогда не станет его слушать, либо оно будет другим и чьи-то невзгоды ничего ему не скажут.

Вслед за кровавым описанием разгрома евразийской армии с умопомрачительными цифрами убитых и взятых в плен последовало объявление о том, что с будущей недели норма отпуска шоколада сокращается с тридцати граммов до двадцати.

То, что истинно сейчас, истинно от века и на веки вечные. Все очень просто. Нужна всего-навсего непрерывная цепь побед над собственной памятью. Это называется «покорение действительности»; на новоязе – «двоемыслие».

Если все принимают ложь, навязанную партией, если во всех документах одна и та же песня, тогда эта ложь поселяется в истории и становится правдой.

Нынешний враг всегда воплощал в себе абсолютное зло, а значит, ни в прошлом, ни в будущем соглашение с ним немыслимо.

Мы встретимся там, где нет темноты.

Последствия любого поступка содержатся в самом поступке.

Ум его забрел в лабиринты двоемыслия. Зная, не знать; верить в свою правдивость, излагая обдуманную ложь; придерживаться одновременно двух противоположных мнений, понимая, что одно исключает другое, и быть убежденным в обоих; логикой убивать логику; отвергать мораль, провозглашая ее; полагать, что демократия невозможна и что партия – блюститель демократии; забыть то, что требуется забыть, и снова вызвать в памяти, когда это понадобится, и снова немедленно забыть, и, главное, применять этот процесс к самому процессу – вот в чем самая тонкость: сознательно преодолевать сознание и при этом не сознавать, что занимаешься самогипнозом. И даже слова «двоемыслие» не поймешь, не прибегнув к двоемыслию.

Мыслепреступление не влечет за собой смерть: мыслепреступление ЕСТЬ смерть.

Конец уже содержится в начале.

Если партия может запустить руку в прошлое и сказать о том или ином событии, что его никогда не было, – это пострашнее, чем пытка или смерть.

Когда изобрели печать, стало легче управлять общественным мнением; радио и кино позволили шагнуть в этом направлении еще дальше. А с развитием телевизионной техники, когда стало возможно вести прием и передачу одним аппаратом, частной жизни пришел конец.

Впрочем, иногда можно поймать и явную ложь. Неправда, например, что партия изобрела самолет, как утверждают книги по партийной истории. Самолеты он помнил с самого раннего детства. Но доказать ничего нельзя. Никаких свидетельств не бывает. Лишь один раз в жизни держал он в руках неопровержимое документальное доказательство подделки исторического факта. Да и то…

Ежедневно и чуть ли не ежеминутно прошлое подгонялось под настоящее.

Лучшие книги говорят тебе то, что ты уже сам знаешь.

Историю, как старый пергамент, выскабливали начисто и писали заново – столько раз, сколько нужно. И не было никакого способа доказать потом подделку.

Кто контролирует прошлое – контролирует будущее, кто контролирует настоящее – контролирует прошлое.

Правоверный не мыслит – не нуждается в мышлении. Правоверность – состояние бессознательное.

Может быть, человек не так нуждается в любви, как в понимании.

Люди – бесконечно податливый материал.

Задача новояза – сузить горизонты мысли. В конце концов мы сделаем мыслепреступление попросту невозможным – для него не останется слов.

И даже когда ты не парализован страхом и не кричишь от боли, жизнь – это ежеминутная борьба с голодом или холодом, с бессонницей, изжогой и зубной болью.

А в общем, думал он, перекраивая арифметику министерства изобилия, это даже не подлог. Просто замена одного вздора другим. Материал твой по большей части вообще не имеет отношения к действительному миру – даже такого, какое содержит в себе откровенная ложь. Статистика в первоначальном виде – такая же фантазия, как и в исправленном. Чаще всего требуется, чтобы ты высасывал ее из пальца.

Где-то, непонятно где, анонимно, существовал руководящий мозг, чертивший политическую линию, в соответствии с которой одну часть прошлого надо было сохранить, другую фальсифицировать, а третью уничтожить без остатка.

С каждым годом все меньше и меньше слов, все у́же и у́же границы мысли.

Вся литература прошлого будет уничтожена. Чосер, Шекспир, Мильтон, Байрон останутся только в новоязовском варианте, превращенные не просто в нечто иное, а в собственную противоположность.

Телекран все извергал сказочную статистику. По сравнению с прошлым годом стало больше еды, больше одежды, больше домов, больше мебели, больше кастрюль, больше топлива, больше кораблей, больше вертолетов, больше книг, больше новорожденных – всего больше, кроме болезней, преступлений и сумасшествия. С каждым годом, с каждой минутой все и вся стремительно поднималось к новым и новым высотам.

Неположенное выражение лица (например, недоверчивое, когда объявляют о победе) – уже наказуемое преступление. На новоязе даже есть слово для него: лицепреступление.

Твой злейший враг – это твоя нервная система. В любую минуту внутреннее напряжение может отразиться на твоей наружности.

Партия стремилась не просто помешать тому, чтобы между мужчинами и женщинами возникали узы, которые не всегда поддаются ее воздействию. Ее подлинной необъявленной целью было лишить половой акт удовольствия. Главным врагом была не столько любовь, сколько эротика – и в браке и вне его.

У брака признавали только одну цель: производить детей для службы государству. Половое сношение следовало рассматривать как маленькую противную процедуру, вроде клизмы. Это тоже никогда не объявляли прямо, но исподволь вколачивали в каждого партийца с детства.

Но самая ужасная опасность из всех – разговаривать во сне. От этого ты вообще не можешь предохраниться.

Привычка не показывать своих чувств въелась настолько, что стала инстинктом.

Партия стремилась убить половой инстинкт, а раз убить нельзя, то хотя бы извратить и запачкать.

Мысли в ее голове все до единой состояли из лозунгов, и не было на свете такой ахинеи, которой бы она не склевала с руки у партии.

Пролам, если бы только они могли осознать свою силу, заговоры ни к чему. Им достаточно встать и встряхнуться – как лошадь стряхивает мух. Стоит им захотеть, и завтра утром они разнесут партию в щепки.

Все партийные женщины одинаковы. Целомудрие вколочено в них так же крепко, как преданность партии.

Управлять пролами несложно. Считается нежелательным, чтобы пролы испытывали большой интерес к политике. От них требуется лишь примитивный патриотизм – чтобы взывать к нему, когда идет речь об удлинении рабочего дня или о сокращении пайков.

Самое характерное в нынешней жизни – не жестокость ее и не шаткость, а просто убожество, тусклость, апатия. Оглянешься вокруг – и не увидишь ничего похожего ни на ложь, льющуюся из телекранов, ни на те идеалы, к которым стремится партия.

Партийный идеал – это нечто исполинское, грозное, сверкающее: мир стали и бетона, чудовищных машин и жуткого оружия, страна воинов и фанатиков, которые шагают в едином строю, думают одну мысль, кричат один лозунг, неустанно трудятся, сражаются, торжествуют, карают – триста миллионов человек – и все на одно лицо. В жизни же – города-трущобы, где снуют несытые люди в худых башмаках, ветхие дома девятнадцатого века, где всегда пахнет капустой и нужником.