Kitobni o'qish: «Мельница на Флоссе»
George Eliot
THE MILL ON THE FLOSS
© Островская А. Ю., перевод на русский язык, 2026
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
* * *
Книга первая. Брат и сестра
Глава I. Описание Дорлкотской мельницы
Равнина тянется далеко, а река Флосс несет свои воды к морю между зелеными берегами. Прилив, словно влюбленный, стремится навстречу реке и, обняв ее, замедляет течение. Мощная волна несет черные корабли, груженные смолистыми сосновыми досками, туго набитыми мешками с маслянистыми семенами или блестящим черным углем. Они плывут вверх по течению, к городку Сент-Оггс, где старинные остроконечные крыши и широкие причалы верфей виднеются между лесистым холмом и рекой, отбрасывая на воду легкую лиловую тень в мимолетных лучах февральского солнца.
По обоим берегам раскинулись тучные пастбища и темные вспаханные поля, готовые для посева, кое-где уже тронутые нежной зеленью озимой пшеницы. Кое-где за изгородями стоят прошлогодние скирды, похожие на ульи. Деревья растут вдоль каждой ограды, и кажется, будто мачты далеких кораблей поднимаются прямо среди ветвей раскидистых ясеней. У самых окраин города, где крыши краснеют на солнце, во Флосс впадает речушка Рипл. Как хороша она своей темной, вечно изменчивой рябью! Когда я иду вдоль берега и слушаю ее тихое журчание, она кажется мне живым собеседником – ее голос звучит будто умиротворяющий шепот влюбленной. Я помню ее раскидистые склоненные ивы, помню каменный мост.
Вот и сама Дорлкотская мельница. Я остановлюсь на мосту на минуту, чтобы взглянуть на нее, хотя тучи уже сгущаются и день клонится к вечеру. Даже в конце февраля, в эту сырую и холодную пору, мельница привлекает внимание – быть может, непогода придает особое очарование этой уютной постройке, такой же старой, как вязы и каштаны, защищающие ее от порывов северного ветра. Река теперь полноводна – вода поднялась и затопила часть лужайки перед домом, где трава уже зеленеет. Глядя на разлив, на яркую зелень, на блестящий мох, смягчающий очертания старых коряг и веток, я проникаюсь странной любовью к этой сырости и даже завидую белым уткам, которые так беззаботно ныряют среди ив, совсем не думая о том, как нелепо они выглядят сверху.
Гул воды и стук мельничного колеса навевают на меня дремотное оцепенение, как будто усиливая ощущение безмятежного покоя. Эти звуки, как завеса, отделяют меня от остального мира. Вот грохочет большая крытая телега, возвращающаяся с мешками зерна, – извозчик думает о своем обеде, который, наверное, уже пережарился в печи, но сам он не притронется к еде, пока не накормит лошадей – сильных, покорных животных. Мне кажется, когда он щелкает кнутом, будто угрожая, лошади смотрят на него из-под шор с немым укором. Посмотрите, как энергично они тянут телегу в гору к мосту: они чувствуют, что дом близко. Видите их большие лохматые копыта, крепко упирающиеся в землю, их согнутые под ярмом шеи, напряженные бедра? Мне бы хотелось услышать, как они радостно заржут над заслуженным кормом, увидеть, как, освободившись от упряжи, они опустят морды в мутную воду пруда. Но вот они уже на мосту, быстро спускаются вниз, и телега скрывается за поворотом.
Теперь я снова могу разглядывать мельницу и следить за неустанным колесом, разбрасывающим алмазные брызги воды. Девочка на берегу тоже смотрит на него – она стоит там с тех пор, как я остановился, а белая собака с коричневыми ушами прыгает и лает, словно споря с колесом, – может, она ревнует, что ее подружка в пуховой шляпе так увлечена его движением. Пора бы ей уже возвращаться домой, где окна горят манящим светом и его красноватые блики мерцают под хмурым небом. Пора бы и мне убрать руки с холодного парапета…
Ох, у меня и вправду затекли руки. Я оперся на подлокотники кресла, вспоминая, как стоял на мосту у Дорлкотской мельницы февральским вечером много лет назад. Прежде чем наконец задремать, я расскажу вам, о чем говорили мистер и миссис Талливер у камина в гостиной как раз в тот самый день, что мне привиделся.
Глава II. Мистер Талливер принимает решение о будущем Тома
– Вот что я решил, – заявил мистер Талливер. – Я хочу дать Тому хорошее образование, такое, которое прокормит его в будущем. Поэтому после Благовещения я забираю его из академии, а ко дню Иоанна Крестителя отдам в приличную школу. Если бы я хотел сделать из него мельника или фермера, двух лет учебы хватило бы – он и так уже знает больше, чем я. Все мое образование, за которое отец платил, – это азбука да розги. Но я хочу, чтобы Том стал ученым человеком, чтобы разбирался во всех этих хитростях, которыми владеют краснобаи – те, что говорят красиво да пишут витиевато. Он станет мне подмогой в тяжбах, третейских судах и прочих делах. Я, конечно, не сделаю из него настоящего адвоката – не хочу, чтобы вырос негодяем, – но инженером, землемером или оценщиком, вроде Райли… Одним словом, подготовлю его к делу прибыльному, где не нужно тратиться – разве что на массивную цепочку для часов да на высокий табурет. Все это, по-моему, сродни адвокатуре. Райли, например, самому адвокату Уэйкему смотрит прямо в глаза, как кошка смотрит на кошку, и ни капли его не боится.
Мистер Талливер обращался к жене – белокурой, добродушной женщине в веерообразном чепце – страшно подумать, как давно вышли из моды такие чепцы… Хотя, быть может, скоро они снова будут популярны. В те времена, когда миссис Талливер было около сорока, они только-только появились в Сент-Оггсе и считались верхом изящества.
– Пожалуй, мистер Талливер, тебе лучше знать, – ответила она. – Я не смею перечить. Может, стоит зарезать пару кур и позвать на обед теток и дядей? Послушали бы, что скажут сестра Глегг и сестра Пуллит. У нас как раз есть две курицы, которых давно пора пустить в дело.
– Можешь перерезать всех кур на дворе, но я не стану спрашивать ни теток, ни дядей, как мне растить своего собственного сына! – надменно заявил мистер Талливер.
– боже мой! – воскликнула миссис Талливер, пораженная его кровожадным заявлением. – Как ты можешь так говорить? Ты всегда с таким пренебрежением отзываешься о моей родне! А сестра Глегг во всем винит меня, хотя я невинна, как младенец во чреве матери. Да я вечно всем твержу, как нашим детям повезло, что у них тетушки и дядюшки со средствами. Но если Тома отдавать в новую школу, пусть это будет школа поближе, чтобы я могла стирать и штопать его белье. Иначе хоть полотняные рубашки, хоть ситцевые – после шести стирок пожелтеют одинаково. Да и я хоть смогу передать ему вместе с бельем пряник, пирог со свининой или яблоко – лишний кусок ему не повредит. Слава богу, мои дети едят досыта!
– Ладно, ладно, – смягчился мистер Талливер. – Если не найдем школу поблизости, не будем отправлять его далеко. Но и ты, Бесси, не вставляй мне палки в колеса со своей стиркой. Вот вечно у тебя так: видишь препятствие и сразу думаешь, что его не обойти. Это ведь из-за тебя я не нанял хорошего извозчика, только потому что у него на лице была родинка!
– Господи помилуй! – удивилась миссис Талливер. – Да разве я когда-нибудь невзлюбила человека из-за родинки? Мне они даже нравятся! У моего покойного брата была родинка на лбу. И не припомню, мистер Талливер, чтобы ты предлагал мне нанять извозчика с родинкой. Был у нас Джон Гибс – без единой родинки, и я сама тебя уговаривала его взять… Если бы он не умер от воспаления легких (а мы еще и заплатили доктору Тернбуллу за лечение), он бы до сих пор возил вашу телегу. Разве что родинка у него была где-то, где я не видела…
– Нет, нет, Бесси, вовсе не о родинке речь… Все равно. Ох, трудно объяснить! – Мистер Талливер задумался. – Главное – найти подходящую школу для Тома, а то меня, как с той академией, опять обманут. Никаких академий! Пусть это будет место, где дети учатся чему-то полезному, а не чистят сапоги да копают картошку. Трудное дело – выбрать школу…
Он замолчал, засунув руки в карманы, словно надеясь найти там подсказку. И, кажется, нашел:
– Знаю, что делать! Поговорю с Райли. Завтра он приедет на арбитраж по поводу плотины.
– Я уже подготовила для него постель, а Касия просушила простыни у огня. Не самые лучшие, но вполне приличные. А вот те голландские – иногда я думаю, что зря на них потратилась, но ведь нужно нас как следует обрядить на смертном одре… Умри ты завтра – они уже выглажены, лежат в дубовом сундуке, пахнут лавандой… Хотя ясно, что я никому не позволю и пальцем до них дотронуться.
С этими словами миссис Талливер достала из кармана связку ключей, выбрала нужный и, слегка потирая его пальцами, безмятежно улыбнулась, глядя на огонь. Будь мистер Талливер ревнивым, он мог бы подумать, что жена уже представляет, как достает эти простыни для его похорон. К счастью, он ревностно относился только к своим правам на воды Флосса, да и вообще привык не вслушиваться в ее речи. Упомянув Райли, он задумался, теребя шерстяные носки.
– Кажется, я придумал, Бесси, – сказал он, немного погодя. – Райли точно знает, куда отдать Тома. Он сам учился, бывает повсюду – и на третейских судах, и на оценках. Завтра после дела обсудим. Я хочу, чтобы Том стал таким же, как он: говорил складно, знал кучу умных слов, за которые закон не зацепится, но и дело понимал.
– Пожалуй, – согласилась миссис Талливер. – Пусть учится, говорит красиво, ходит гордо, зачесывает чуб… Только эти городские краснобаи вечно занашивают свои манишки до дыр, а потом прикрывают их шейным платком. Райли так делает, я знаю. И если Том переедет в Медпорт, у него, как у Райли, будет дом с крошечной кухней, где не развернуться, и завтракать он будет тухлыми яйцами, а спать на четвертом этаже – случись пожар, он сгорит, не успев спуститься.
– Нет, нет, – возразил мистер Талливер, – я не собираюсь отправлять его в Медпорт. Пусть откроет контору здесь, в Сент-Оггсе, рядом с нами, и живет дома. Я только боюсь, что с Томовой головой умника не сделаешь. Чувствую, он хитер. В твою родню пошел, Бесси.
– Что правда, то правда, – вздохнула миссис Талливер, ухватившись за последние слова. – И суп любит посолонее, прямо как мой отец и мой братец.
– Дочка-то в меня пошла, – продолжил мистер Талливер. – Вот что значит смешивать породы – никогда не угадаешь, что получится. Мэгги куда сообразительнее Тома. Боюсь, она даже слишком сообразительна для девочки. – Он покачал головой. – Это ничего, пока она маленькая, но слишком умная женщина – все равно что длиннохвостая овца: дороже ее за это не оценят.
– Мне и сейчас с ней беда! – отозвалась миссис Талливер. – Вся ее сообразительность – в проказах. Не могу заставить ее проносить чистый передник хотя бы два часа. И вот, кстати… – Миссис Талливер встала и подошла к окну. – Где она сейчас? Уже время к чаю. Так и есть: бродит у воды, как дикарка! Того и гляди упадет!
Она постучала по стеклу, погрозила пальцем и покачала головой, проделала все это несколько раз и наконец вернулась в кресло.
– Ты говоришь о сообразительности, – проворчала она, – а по-моему, местами она совсем глупа. Пошлю ее за чем-нибудь наверх – она забудет, зачем пошла, сядет на пол, заплетет волосы и запоет, как полоумная, а я жду внизу. В моей родне такого не было! Да и кожа у нее смуглая, как у цыганки. Тоже не в нас. Не хочу роптать на Бога, но тяжело, что у меня всего одна дочь, да и та дурная.
– Вздор! – отрезал мистер Талливер. – Здоровая черноглазая девчонка, лучше не придумаешь. Читает не хуже пастора – не понимаю, в чем она отстает.
– Волосы у нее не вьются, что я ни делаю! И бесится, когда накручиваю на бумажки, не заставишь стоять смирно, чтобы прогреть щипцами.
– Так постриги ее под гребенку! – вспылил отец.
– Да как ты можешь такое говорить?! Ей уже десять лет, высокая не по возрасту – нельзя же просто ее обстричь! У ее кузины Люси локоны хоть куда, каждый волосок на месте. Право, завидно, что у моей сестры Дин такой красивый ребенок! Порой кажется, Люси больше похожа на меня, чем моя собственная дочь… Ох, Мэгги, Мэгги! – позвала мать не то ласково, не то сердито, когда малолетняя ошибка природы вошла в комнату. – Сколько раз говорить, чтобы ты не подходила к воде? Упадешь и утонешь, а потом пожалеешь, что не слушалась!
Мэгги скинула шляпку, и вид ее волос лишь подтвердил материнские жалобы. Желая, чтобы у дочери были кудри, как у других детей, миссис Талливер слишком коротко подстригла челку, и теперь волосы торчали во все стороны, не желая укладываться. Мэгги то и дело встряхивала головой, словно пони, чтобы тяжелые пряди не лезли в глаза.
– боже мой, Мэгги, о чем ты думаешь? Бросила шляпу! Отнеси наверх да приведи себя в порядок! Надень чистый передник, смени башмаки и садись за лоскутное одеяло, как приличная девочка.
– Мама, не хочу я шить это одеяло! – надулась Мэгги.
– Как?! Не хочешь сделать его для тетки Глегг?
– Это глупая работа! – встряхнула она гривой. – Рвать ткань на лоскуты, а потом сшивать. Да и тетке Глегг я ничего делать не стану – не люблю ее!
С этими словами Мэгги вышла, волоча шляпу за ленту, а мистер Талливер рассмеялся.
– Не понимаю, что тут смешного! – раздраженно сказала жена. – Глегг и так твердит, что я ее балую, а ты только поощряешь ее упрямство!
Миссис Талливер была женщиной доброй и кроткой. В младенчестве она плакала только от голода, и росла она здоровой, полной и немного простоватой блондинкой – можно сказать, была украшением семьи. Но кротость, как и молоко, со временем киснут, и юные желудки переваривают их с трудом.
Часто я думаю: сохраняли ли мадонны Рафаэля с их бледными лицами и чуть глуповатым выражением прежнюю кротость, когда их сыновья подрастали? Думаю, нет – их слабые упреки становились все резче, а раздражение росло, видя, что слова не действуют.
Глава III. Мистер Райли дает совет насчет школы для Тома
Джентльмен в широком белом галстуке и жабо, который так любезно пьет грог со своим добрым другом Телливером, – это сам мистер Райли, человек с восковым цветом лица, пухлыми руками, слишком хорошо воспитанный для аукциониста и оценщика, но весьма великодушный к своим простым деревенским знакомым, которых он любезно называл «людьми старой закалки».
Разговор затих. Мистер Талливер воздержался от того, чтобы в седьмой раз повторять, как ловко Райли поставил на место Дикса и как сбил спесь с Уэйкема, разрешив вопрос о плотине. Он был уверен, что споров об уровне воды в реке и вовсе не возникло бы, если бы каждый вел себя так, как положено, и не сотвори дьявол адвокатов. Мистер Талливер во всем придерживался старых взглядов, перешедших к нему от предков. Лишь в одном-двух вопросах он доверял собственному разумению и пришел к довольно сомнительным выводам – например, что крысы, хлебный червь и адвокаты – творения того же дьявола.
Но сегодня, вне всяких сомнений, добро победило: история с водяной мельницей была запутанной, хоть и казалась на первый взгляд простой как дважды два. Однако, как бы сложна она ни была, Райли с ней справился. Мистер Талливер налил себе грога покрепче обычного и высказывался о деловых талантах друга с откровенностью, довольно опрометчивой для человека, у которого, по слухам, на счету лежит кругленькая сумма.
Конечно, разговор о плотине можно было отложить, к ней всегда можно было вернуться. Зато был другой вопрос: мистер Талливер остро нуждался в совете Райли. Именно поэтому он сделал последний глоток и задумчиво потер колено – он не любил резко менять тему. Зачем торопиться? Если гнать телегу слишком быстро, можно опрокинуться.
– Есть у меня одна мысль, – наконец промолвил мистер Талливер, понизив голос и пристально глядя на собеседника.
– А-а? – отозвался мистер Райли.
У него были тяжелые восковые веки и всегда удивленно приподнятые брови – лицо его оставалось неизменным при любых обстоятельствах. Эта внешняя невозмутимость, а также привычка брать щепотку табака перед ответом делали его слова втрое весомее для Талливера.
– Дело деликатное, – продолжал тот. – Касается моего мальчика, Тома.
Мэгги, сидевшая на низкой скамеечке у огня с большой книгой на коленях, услышала имя брата и махнула головой, откидывая густую челку, и с интересом взглянула на отца. Мало что могло отвлечь ее от чтения, но имя Тома действовало безотказно – как самый пронзительный свист. В одно мгновение она насторожилась, сверкая глазами, словно скотчтерьер, чующий недоброе.
– Видите ли, я хочу отдать его в новую школу к середине лета, – пояснил мистер Талливер. – Он освободится от занятий в академии к Благовещению, и я дам ему побездельничать три месяца, но потом хочу определить его в хорошую школу, где из него сделают ученого.
– Что ж, – сказал мистер Райли, – лучшего подарка, чем хорошее образование, вы ему не сделаете. Хотя, – добавил он с учтивым намеком, – и без помощи учителей человек может стать отличным мельником, фермером и вообще дельным малым.
– Верю, – подмигнул мистер Талливер, склонив голову набок. – Но в том-то и дело. Я не хочу, чтобы Том был мельником и фермером. Не вижу в этом проку. Ведь если я его к этому подготовлю, он начнет ждать, когда я отойду от дел, и намекать, что мне пора на покой. Нет уж, насмотрелся я на таких сыновей. Зачем же раздеваться перед тем, как лечь спать. Я дам Тому образование и устрою его в дело, чтобы он мог сам свить себе гнездо, а не выталкивать меня из моего. Пусть получит его после моей смерти – не раньше. Не хочу, чтобы меня кормили с ложечки, пока у меня еще свои зубы есть.
Видно было, что мистер Талливер затронул больную тему. Даже после этих слов он еще минуту мотал головой и ворчал: «Нет уж, нет уж», словно не в силах успокоиться. Мэгги, остро чувствующая отцовское настроение, не выдержала.
– Папа, Том никогда не будет плохо относиться к тебе! – вскричала она, вскочив со скамейки и роняя книгу. – Я знаю, что не будет!
Миссис Талливер тут же вышла проверить ужин, а сердце отца дрогнуло от нежности. Он не стал ругать дочь за книгу. Мистер Райли поднял ее и бегло просмотрел, а Талливер, смягчившись, засмеялся, потрепал Мэгги по спине и усадил на колени.
– Что, нельзя и слова плохого сказать о Томе, да? – подмигнул он дочери, а затем, понизив голос, обратился к Райли: – Она все понимает, совсем как взрослая. И читает бегло, без запинок, как будто весь текст знает наизусть. Вечно с книгой! Хотя… – тут он нахмурился, – это плохо. Женщине незачем быть такой умной – иначе выйдет боком.
Но тут гордость вновь взяла верх.
– А все же она понимает книги лучше половины взрослых!
Мэгги вспыхнула от восторга. Теперь-то мистер Райли наверняка станет уважать ее! Тот перелистывал книгу, и лицо его казалось безучастным, но вдруг он взглянул на девочку и сказал:
– Ну-ка, подойди и расскажи мне про эту книгу. Вот тут картинки – объясни, что они значат.
Мэгги, не смущаясь, подошла к нему и, встряхнув головой, ухватилась за угол страницы.
– О, я расскажу! Это страшная картинка, правда? Но я не могу оторвать от нее глаз. Эта старуха в воде – ведьма. Ее бросили в озеро, чтобы проверить: если всплывет – значит, она ведьма, а если утонет… ну, то есть умрет – значит, невиновна. Только какая ей радость быть невиновной, если она уже мертва? Разве что попадет в рай и Бог воздаст ей. А этот ужасный кузнец, который стоит, руки в боки, и смеется… Фу, какой противный! На самом деле это дьявол! – Голос Мэгги звенел от возбуждения. – Не настоящий кузнец, а дьявол в его обличье, потому что дьявол принимает вид злых людей и ходит среди нас, подстрекая на дурное. И чаще всего он выглядит как плохой человек, потому что, если бы люди видели его настоящий облик и слышали его рев, они бы убежали и он не смог бы заставить их делать то, что хочет!
Мистер Талливер изумленно слушал.
– Да что это за книга у тебя?! – наконец вырвалось у него. Он посмотрел на обложку. – «История дьявола» Даниэля Дефо, – прочел мистер Райли. – Не совсем подходящее чтение для маленькой девочки. Как она попала в вашу библиотеку, мистер Талливер?
Мэгги покраснела от обиды, а ее отец смущенно пояснил:
– Купил на распродаже у Партриджа. Все книги были в одинаковых переплетах – хороших, кстати, – и я подумал, что все они достойные. У меня еще есть «Святая жизнь и святая смерть» Джереми Тейлора1 – я по воскресеньям часто читаю. Да и других, в основном проповеди… но у всех одинаковые обложки, вот я и решил, что они одного поля ягоды. Видно, по одежке встречать не стоит. Мир – штука загадочная.
– Что ж, – сказал мистер Райли, покровительственно похлопав Мэгги по голове, – советую тебе отложить «Историю дьявола» и взяться за что-нибудь повеселее. Разве у тебя нет других книг?
– Есть! – оживилась Мэгги, желая реабилитироваться. – Я знаю, что эта книга невеселая, но мне нравятся картинки, и я сама придумываю к ним истории. У меня еще «Басни Эзопа», книга о кенгуру и других зверях, а еще «Путешествие Пилигрима»…2
– Ах, прекрасная книга! – одобрил мистер Райли. – Лучше не найти.
– Но там тоже много про дьявола! – торжествующе воскликнула Мэгги. – Я покажу вам его изображение в настоящем виде, когда он сражается с Христианином!
Она мгновенно юркнула в угол комнаты, вскочила на стул и достала с полки потрепанный экземпляр Беньяна, который сразу раскрылся на нужной странице.
– Вот он! – Она вернулась к мистеру Райли. – Том раскрасил его для меня на прошлых каникулах – все тело черное, а глаза красные, как огонь, потому что внутри он весь из огня, и он светится изнутри…
– Ну, хватит! – резко оборвал ее мистер Талливер, которому вдруг стало неловко от рассуждений о внешности столь могущественного существа, способного создавать адвокатов. – Закрой книгу и хватит болтать чепуху. Так я и думал – от книг тебе один вред. Ступай, помоги матери.
Пристыженная Мэгги захлопнула книгу, но вместо того, чтобы отправиться на поиски матери, забилась в темный угол за отцовским креслом и принялась нянчить куклу, к которой изредка, обычно в отсутствие Тома, начинала вдруг испытывать нежность; о нарядах ее она обычно не заботилась, зато запечатлевала на ней столько горячих поцелуев, что восковые щеки куклы приобрели нездоровый сероватый оттенок.
– Ну и ну, – проворчал мистер Талливер, когда Мэгги удалилась. – Жаль, что она не мальчишка – задала бы всем адвокатам перцу! – Затем он добавил шепотом: – Настоящая загадка… Я ведь нарочно выбрал жену попроще – да, красивую, из хорошей семьи, но глупенькую – не хотел, чтобы она шибко умничала… А вышло наоборот: у меня глупый сын и умная дочь. Мир, ей-богу, вверх дном перевернулся.
Мистер Райли сдержанно улыбнулся, занюхал щепотку табака и сказал:
– Ну, мальчик у вас не глуп, верно? Когда я был здесь в прошлый раз, он мастерил удочки, и весьма толково.
– Да, глупым его не назовешь, – ответил мистер Талливер. – Сообразительный, ловкий, хваткий. Но язык у него тяжелый, читает он плохо, книг не любит, пишет с ошибками, да и чужих дичится. Не то что эта малявка – она на язык остра. Я хочу, чтобы его научили говорить и писать бойко, сделали из него расторопного парня. Хочу, чтобы мой сын не отставал от тех, кто получил образование лучше моего. Не то чтобы я не мог постоять за себя, но в нынешние времена все так запутано, что я частенько теряюсь. Все так закрутилось, что чем прямее ты сам, тем запутаннее оно тебе кажется.
Он сделал глоток бренди, медленно проглотил и печально покачал головой, чувствуя себя живым подтверждением истины: здравому смыслу нет места в этом безумном мире.
– Вы совершенно правы, Талливер, – сказал мистер Райли. – Лучше истратить сотню-другую на образование сына, чем оставить их ему в завещании. Знаете, будь у меня сын, я старался бы сделать для него то же самое, хотя – Бог свидетель, Талливер, – у меня нет ваших капиталов, и к тому же у меня дом полон дочерей.
– Знаете ли вы школу, которая как раз подошла бы для моего Тома? – спросил мистер Талливер, не обращая внимания на печальную реплику мистера Райли о своем скудном капитале.
Мистер Райли понюхал табаку, помолчал, словно испытывая терпение мистера Талливера, и наконец сказал:
– Для человека с вашими средствами, Талливер, я знаю один превосходный вариант. Я не посоветовал бы ни одному своему другу отдавать сына в обычную школу, если есть возможность выбрать что-то получше. Если вы желаете дать сыну настоящее образование и воспитание в таком месте, где он был бы скорее товарищем своему учителю, а учитель этот – первоклассный специалист… Я знаю такого человека. Я не каждому расскажу об этой возможности – не думаю, что каждому под силу ею воспользоваться, но вам-то я скажу, мистер Талливер, по секрету.
Мистер Талливер загорелся любопытством. Он испытующе сверлил взглядом лицо мистера Райли.
– Ну, я вас слушаю, – сказал он, устраиваясь в кресле с самодовольным видом человека, которого удостоили важного сообщения.
– Он выпускник Оксфордского университета, – многозначительно произнес мистер Райли и сжал губы, наблюдая за тем, какой эффект произвело на мистера Талливера это вдохновляющее обстоятельство.
– Он священник? – с сомнением переспросил мистер Талливер.
– Да, и магистр искусств. Я слышал, епископ очень высокого мнения о нем… Более того, епископ даже дал ему приход.
– Неужели? – сказал мистер Талливер, для которого все это казалось удивительным. – Но зачем ему Том?
– Как это зачем? Дело в том, что он любит учить и сам хотел бы продолжать занятия наукой, а у священника с приходскими обязанностями на это мало времени. Поэтому он не прочь взять одного-двух учеников, чтобы с пользой проводить свой досуг. Мальчики будут как в родной семье – лучше и придумать нельзя, – все время под присмотром Стеллинга.
– А добавку пудинга станут давать бедному мальчонке, как вы думаете? – вмешалась миссис Талливер, к тому времени уже занявшая свое место. – Редко кто так любит пудинг, да и растет он к тому же! Даже подумать страшно, что ему, может, не придется есть досыта.
– А сколько это будет стоить? – спросил мистер Талливер, чуявший, что услуги такого удивительного магистра будут стоить недешево.
– Ну, я знаю священника, который берет полторы сотни фунтов за младших учеников, но этот человек со Стеллингом и рядом не стоит. Один человек в Оксфорде сказал о нем: «Стеллинг, если бы хотел, мог бы достичь высших ученых степеней, но университетские почести его не прельщают – он человек спокойный, шума не любит».
– Нет, неплохо, неплохо, – сказал мистер Талливер. – Но полторы сотни – цена неслыханная. Я и не думал, что придется столько платить…
– Хорошее образование, Талливер, за такую цену – это почти даром. Стеллинг очень умерен в своих требованиях, он человек нежадный. Я не сомневаюсь, что за вашего мальчика он возьмется и за сто фунтов – за такие деньги вы другого такого священника не найдете. Хотите, я ему напишу?
Мистер Талливер задумчиво потирал колени, буравил взглядом ковер.
– А что, он холостяк? – поинтересовалась миссис Талливер, пока молчал ее муж. – А то я экономкам не доверяю. Вот у моего брата – царство ему небесное – была экономка, ну и что? Из лучшей перины она вынула половину пуха и продала. А уж сколько белья она украла – это не пересчитать! Звали ее Стот. Сердце мое не вынесет, если придется отправить Тома туда, где есть экономка, и надеюсь, вы, мистер Талливер, тоже не захотите.
– На этот счет можете быть спокойны, миссис Талливер, – сказал мистер Райли. – Стеллинг женат на славной, доброй женщине – лучшей жены и пожелать нельзя, добрее души вы не встретите: я хорошо знаю ее семью. У нее такая же светлая кожа, как у вас, и такие же светлые кудрявые волосы. Она из хорошей семьи в Медпорте, ее бы не выдали за кого попало. Да и такого жениха, как Стеллинг, не каждый день встретишь, он очень разборчив в своих знакомствах. Впрочем, я думаю, он не станет противиться, чтобы взять вашего сына. Думаю, он не откажет, если я его представлю.
– Не знаю, что он может иметь против моего мальчика, – с уязвленным материнским самолюбием сказала миссис Талливер. – Славный румяный парнишка, любо-дорого смотреть.
– Я вот о чем подумал, – сказал мистер Талливер, наконец открываясь от созерцания ковра. – Священник, может, слишком занят духовными материями, сможет ли он сделать из моего мальчика делового человека? Я всегда думал, что священников учат таким вещам, которые руками не потрогаешь, а я для Тома хочу совсем другого… Я хочу, чтобы он знал счет, и писал как по-печатному, и быстро до всего доходил, и знал, что у людей на уме и как прикрыть мысли такими словами, за которые тебя к суду не притянут – вот это особое искусство! – заключил мистер Талливер, покачивая головой. – Сказать человеку все, что о нем думаешь, и не быть за это в ответе.
– Ах, мой дорогой Талливер! – сказал мистер Райли. – Вы совершенно ошибаетесь насчет духовенства. Все лучшие учителя – из духовных, а как раз те, что не из духовных, – так это уже совсем дрянь.
– Ну, вроде Джейкобса, у которого Том сейчас учится, он как раз такой, – вставил мистер Талливер.
– Конечно, – сказал мистер Райли, – скорее всего, это люди, потерпевшие неудачу в других делах. А вот священник – это джентльмен по профессии и образованию; кроме того, он обладает знаниями, которые помогут мальчику заложить основу и подготовиться к любой карьере, чтобы начать ее с честью. Бывают, конечно, священники, которые по сути своей просто книжники, но можете быть уверены, Стеллинг к таким не относится: человек он толковый, за ним не заржавеет, уверяю вас. Только намекните ему, и этого будет достаточно. Вот вы говорите о счете: стоит вам сказать Стеллингу: «Хочу, чтобы мой сын стал отличным арифметиком», и можете все остальное смело оставить ему.
Мистер Райли сделал паузу, а мистер Талливер, несколько успокоенный насчет «тонких духовных материй», мысленно репетировал перед воображаемым мистером Стеллингом фразу: «Хочу, чтобы мой сын знал арифметику».
– Видите ли, мой дорогой Талливер, – продолжал мистер Райли, – когда имеешь дело с по-настоящему образованным человеком, вроде Стеллинга, ему не составит труда взяться за любой предмет. Когда мастер знает, как пользоваться своими инструментами, он может сделать и дверь, и окно.
– Ай, это верно, – сказал мистер Талливер, почти убедившись, что священники и впрямь лучшие из учителей.
– Так, вот что я для вас сделаю, – сказал мистер Райли. – И заметьте, я бы не стал делать этого для кого попало. Я поговорю с тестем Стеллинга или, вернувшись в Мадпорт, напишу ему пару строк, мол, вы хотите отдать своего мальчика к его зятю. Думаю, Стеллинг вам тут же напишет и сообщит свои условия.
– Но ведь нам спешить некуда, правда? – сказала миссис Талливер. – Надеюсь, мистер Талливер, ты не позволишь Тому начать учебу до дня Иоанна Крестителя. Он ведь начал ходить в академию в марте – и вот что из этого вышло.
– Ай-ай, Бесси, если будешь варить пиво из плохого солода на Михайлов день, выйдет плохое пиво, – сказал мистер Талливер, подмигнув и улыбнувшись мистеру Райли с естественной гордостью человека, у которого жена бойкая, но заметно уступает ему умом. – Но ты права, Бесси, спешить не стоит.
– Все же не стоит слишком затягивать, – спокойно заметил мистер Райли, – ведь к Стеллингу могут обратиться и другие. Я знаю, он не возьмет больше двух-трех воспитанников, если вообще возьмет. На вашем месте я бы написал ему сразу, ведь мальчика можно будет отправить не раньше дня Иоанна Крестителя, но зато вы будете уверены, что место за вами закреплено.
– Вы правы, в этом что-то есть, – сказал мистер Талливер.
– Папа, – вдруг вмешалась Мэгги, незаметно снова подкрадываясь к отцу и слушая его с приоткрытым ртом, прижимая нос своей куклы к ножке стула, – папа, Том далеко поедет? Мы сможем его навещать?
– Не знаю, милая, – ласково сказал отец. – Спроси у мистера Райли.
Мэгги быстро обошла стол и обратилась напрямую к мистеру Райли:
– Скажите, пожалуйста, сэр, это далеко?
– О, очень-очень далеко, – ответил этот джентльмен, считавший, что всерьез с детьми следует говорить, только когда они капризничают. – Чтобы туда попасть, тебе понадобятся семимильные сапоги.
– Вздор! – воскликнула Мэгги, тряхнув головой, и, надувшись, отвернулась; на глазах у нее выступили слезы. Противный этот мистер Райли… Ясно, он считает ее дурочкой и ни во что не ставит.
– Тише, Мэгги! – зашипела мать. – Как тебе не стыдно приставать с вопросами и болтать! Садись на свой стульчик и молчи. – Но вдруг в ней и самой проснулось беспокойство. – Неужели это так далеко, что я не смогу обстирывать его и чинить ему платье?
– Всего-то миль пятнадцать, – ответил мистер Райли. – Можно ездить туда и обратно за день. Или же – Стеллинг человек гостеприимный, радушный – он будет рад принять вас у себя.
– Да уж, для одного белья, пожалуй, далековато, – грустно сказала миссис Талливер.
Появление ужина как нельзя кстати прервало этот затруднительный разговор и избавило мистера Райли от необходимости искать решение или компромисс – труд, который он, впрочем, охотно бы взял на себя; ведь он был человеком весьма обходительным. К тому же, нужно признать, он действительно потрудился, чтобы порекомендовать мистера Стеллинга своему другу Талливеру, не рассчитывая на какую-либо личную выгоду, несмотря на те тонкие намеки, что могли бы ввести в заблуждение слишком проницательного наблюдателя. Ведь ничто не сбивает с толку сильнее, чем излишняя проницательность, если она пошла по ложному следу, а проницательность, убежденная, что люди всегда действуют из явных и осознанных побуждений, только зря растрачивает силы на вымышленные цели.
Корыстные замыслы и продуманные интриги ради выгоды – явления, чаще встречающиеся в пьесах, чем в реальной жизни: слишком уж большого умственного напряжения они требуют, чтобы быть массовым грехом. Нам ведь совсем не трудно испортить жизнь ближнему без всякого злого умысла: достаточно ленивого согласия или ленивого бездействия, мелких неправд, для которых мы сами не знаем причины, мелких обманов, уравновешенных мелкими расточительствами, неловкой лести и неуклюжих намеков. Все мы живем сегодняшним днем, у каждого из нас есть небольшая семейка неотложных желаний, и мы только и в силах, что урвать кусочек, дабы утолить голод этого прожорливого выводка, редко задумываясь о зерне для посева или об урожае будущего года.
Мистер Райли был человеком деловым, не чуждым собственных интересов, но даже он действовал скорее под влиянием случайных побуждений, чем дальновидных расчетов. Он не имел никакой особой договоренности с преподобным Уолтером Стеллингом, напротив, знал о нем немного – пожалуй, даже недостаточно, чтобы давать такие горячие рекомендации. Но он верил, что Стеллинг – превосходный знаток латыни, ведь так сказал Гэтсби, чей двоюродный брат преподавал в Оксфорде и чье мнение в данном вопросе для него было надежнее, чем собственное. Хотя сам мистер Райли и получил в Мадпортской Открытой школе некоторое представление об античной литературе и ему казалось, что в общих чертах он латынь понимает, разобраться в каком-нибудь латинском тексте было для него не так-то просто. Несомненно, его юношеское знакомство с «De Senectute»3 и четвертой книгой «Энеиды» оставило на нем неуловимый отпечаток, но классический аромат ныне уже был утерян и ощущался только в изысканном слоге и пафосе его речей на аукционах…
Кроме того, Стеллинг из Оксфорда, а оксфордцы… – погодите, или, наоборот, кембриджцы… – всегда славились хорошими математиками. Но человек с университетским образованием может преподавать что угодно, особенно такой, как Стеллинг, – тот, кто произнес речь на мадпортском политическом обеде и выступил так удачно, что все говорили о нем: «Зять Тимпсона – парень толковый».
А для мадпортца из прихода Святой Урсулы было естественно оказать услугу зятю такого человека, как Тимпсон, ведь Тимпсон был один из самых полезных и влиятельных людей прихода. Мистер Райли любил таких людей – не только из-за выгоды, которая иногда по их благоразумию переходила из менее достойных карманов в его собственный. Ему будет приятно, когда он вернется домой, сказать Тимпсону: «Я обеспечил вашему зятю хорошего ученика».
У Тимпсона тоже было много дочерей, и мистер Райли ему сочувствовал. Кроме того, он не мыслил себе воскресной службы без Луизы Тимпсон – он так привык за пятнадцать лет видеть ее лицо и светлые локоны на фоне высокой спинки дубовой скамьи; было вполне естественно, чтобы ее муж оказался учителем, достойным всяческих похвал. К тому же у мистера Райли не было никаких оснований отдать предпочтение кому-либо другому из известных ему учителей. Почему бы в таком случае не рекомендовать Стеллинга? Его друг Талливер попросил у него совета. Откажись он его дать, это внесло бы холодок в дружескую беседу. Ну а если уж высказывать свое мнение вообще – глупо не сделать этого с таким видом, будто вы полностью убеждены в том, что говорите, и имеете для этого все основания.
Так мистер Райли, не имея причин плохо отзываться о Стеллинге и искренне желая ему добра, стоило только порекомендовать, как он тут же сам проникся восхищением к человеку, о котором говорил столь лестные вещи. И, пожалуй, если бы мистер Талливер в итоге отказался отправить Тома к Стеллингу, мистер Райли посчитал бы «старого друга» упрямым и ограниченным человеком.
Если вы осудите мистера Райли за то, что он дал рекомендацию на столь шатких основаниях, вы будете к нему слишком строги. Стоит ли от аукциониста и оценщика тридцатилетней давности, который едва помнит свою школьную латынь, требовать такой щепетильности, какую не всегда проявляют и представители ученых профессий в наше «продвинутое» время?
К тому же человек, в котором есть хоть немного человеческой доброты, едва ли удержится от доброжелательного поступка; а доброжелательность, увы, не может быть всеобщей. Природа сама иногда поселяет паразита на теле животного, которому в остальном вовсе не враждебна. И что ж? Мы восхищаемся ее заботой о паразите.
Если бы мистер Райли воздержался от рекомендации, не имея твердых доказательств, то не помог бы преподобному Стеллингу получить платного ученика, а это было бы весьма прискорбно для преподобного джентльмена. Примите также в расчет, что все эти смутные соображения – о том, что следует быть в ладу с Тимпсоном, что нехорошо отказывать в совете, когда к тебе за ним обращаются, и надо что-нибудь сказать, а если уж говоришь, то говори убедительно, и что неплохо внушить другу Талливеру еще больше уважения, – приятно щекотавшие самолюбие мистера Райли и, в сочетании с пылающим камином, горячим грогом и кое-какими другими неуловимыми ингредиентами, определившие позицию, которую он занял в этом вопросе, так и остались бы в тайне.
Глава IV. В ожидании Тома
Для Мэгги было большим огорчением, что ей не позволили поехать с отцом, чтобы забрать Тома из академии. Но, по словам миссис Талливер, утро выдалось слишком дождливым, чтобы маленькая девочка выходила из дому в своем лучшем чепце. Мэгги была решительно не согласна, и в тот самый момент, когда мать расчесывала ее непокорные черные пряди, девочка вдруг выскользнула из-под ее рук и, в порыве обиды, окунула голову в стоявший рядом таз с водой – просто из упрямства, чтобы уж наверняка никаких кудрей в этот день не было.
– Ах, Мэгги! – воскликнула миссис Талливер, тяжело опускаясь на стул и бросая расчески на колени. – Что же из тебя выйдет, если ты такая непослушная? Вот приедут твои тетушки Глегг и Пуллит, я им все расскажу, и они больше не будут тебя любить. Ах ты, Господи! Глянь-ка, весь передничек мокрый! Люди скажут, что это наказание мне за такого ребенка, подумают, будто я согрешила.
Миссис Талливер все причитала, а Мэгги уже не слышала ни слова – она выбежала из комнаты и направилась на чердак, под старую высокую крышу, постоянно встряхивая мокрыми волосами, словно маленький терьер, вырвавшийся из купальни. Этот чердак был ее любимым убежищем в дождливые дни, только если не было слишком холодно. Здесь она переживала свои обиды, разговаривала вслух с червивыми половицами, с полками, изъеденными временем, и с темными балками, увитыми паутиной. Здесь же она держала своего идола – куклу, на которую изливала весь свой гнев и досаду. Это было туловище большой деревянной куклы, когда-то с круглыми глазами и ярко-красными щечками, но в результате долгой службы в качестве козла отпущения совершенно потеряло свое обличье. Три гвоздя, вбитые в голову, отмечали три великие драмы в девятилетней жизни Мэгги – такую ужасную месть подсказала ей картинка в старой Библии, где Иаиль умерщвляет Сисара4. Последний гвоздь она вбила особенно яростно, потому что на сей раз кукла олицетворяла тетю Глегг. Но вскоре Мэгги подумала, что если она вобьет слишком много гвоздей, то больше не сможет представлять, будто кукле больно, когда она стукнет ее о стену, и не сможет «лечить» ее и «прикладывать припарки», когда злость пройдет, – даже тетушка Глегг может вызвать жалость, если предварительно наказать ее как следует и заставить просить у племянницы прощения. С тех пор Мэгги гвоздей больше не вбивала, а утешалась тем, что попеременно била деревянной головой о шершавый кирпич одной из двух больших труб, подпиравших крышу. Этим она и занялась, добежав до чердака, рыдая так сильно, что не помнила больше, из-за чего все началось.
Когда рыдания и удары стали стихать, солнечный луч вдруг пробился сквозь проволочную решетку и упал на червивые полки. Мэгги бросила куклу и подбежала к окну. Солнце и вправду выглянуло, звон мельницы вновь зазвучал весело. Двери амбара были распахнуты, а по двору бегал Яп – забавный бело-коричневый терьер с загнутым ухом, обнюхивая все подряд, будто искал себе товарища. Устоять было невозможно. Мэгги откинула волосы назад и, слетев вниз по лестнице, схватила чепец, не надевая его, выглянула и, боясь встретить мать, стрелой пронеслась по коридору. Через минуту она уже крутилась посреди двора, как вдохновенная жрица, распевая:
– Яп, Яп, Том едет домой!
А Яп прыгал и лаял вокруг нее, словно уверяя: «Если уж нужен шум, так лучше меня никого не сыщешь».
– Эх, барышня, закружитесь и шлепнетесь в грязь, – сказал Люк, главный мельник, высокий плечистый мужчина лет сорока, с черными глазами и волосами, слегка припорошенный мукой, будто цветком аурикулы.
Мэгги остановилась, пошатываясь от кружения:
– Нет, Люк, я не упаду! Можно мне пойти с тобой на мельницу?
Мэгги любила бродить по просторным помещениям мельницы и нередко выходила оттуда с волосами, припудренными белой мукой, отчего ее темные глаза сверкали еще ярче. Неумолимый шум, вечное движение тяжелых жерновов внушали ей сладостный трепет, как перед некой непостижимой силой. Бесконечный поток муки, мягкий белый налет, покрывавший все поверхности, даже паутину, превращая ее в кружевную сказку, – все это делало мельницу особым миром, не похожим на повседневную жизнь. Паучки особенно занимали ее мысли: она размышляла, есть ли у них родственники за пределами мельницы – ведь тогда их встречи, наверное, были бы затруднительны. Каково, должно быть, жирному, мучнистому пауку есть муху без мучной пудры за столом у своего кузена! И как, должно быть, ужаснулись бы дамы-пауки, увидев друг друга.
Но больше всего Мэгги любила верхний этаж – зернохранилище, где громоздились огромные кучи зерна, по которым она могла съезжать вниз и подниматься вновь, словно на горку. Она часто предавалась этому занятию, болтая с Люком, желая, чтобы он тоже считал ее умной, как и отец.
Возможно, сегодня ей особенно хотелось вернуть свое доброе имя в его глазах, потому что, сидя на куче зерна, по которой она каталась, она крикнула сквозь гул мельницы:
– Люк, ты ведь, наверное, ничего, кроме Библии, не читаешь, правда?
– Ай, барышня, да и Библию-то не слишком, – признался Люк. – Я не чтец, нет-с.
– А если бы я дала тебе почитать одну из моих книжек? У меня нет особо красивых, простых для чтения, но есть «Путешествие Пага по Европе» – там рассказывается про разные народы. А если чтение будет трудно, то картинки помогут: они показывают, как выглядят люди и чем занимаются. Там есть голландцы – толстые, с трубками, один сидит на бочке.
– Эх, барышня, не по мне голландцы, – сказал Люк. – Никакой пользы в том, чтоб про них знать.
– Но ведь они наши братья по человечеству, Люк; мы должны знать о наших ближних.
– Не слишком-то они ближние, барышня. Старый мой хозяин, умный был человек, говорил: «Если я посею пшеницу, не просолив ее, считай, что я голландец». А это, стало быть, то же самое, что сказать – дурак. Нет, нет, не стану я забивать себе голову голландцами. Глупцов и без них хватает, и про них в книгах не нужно читать.
– Ну, ладно, – сказала Мэгги, немного растерявшись от решительности Люка, – тогда, может, тебе больше понравится «Живая природа» – там не про голландцев, а про слонов, кенгуру, мангуста, луну-рыбу и еще одну птицу, что сидит на хвосте, – забыла, как называется. Есть целые страны, где водятся только такие звери вместо лошадей и коров. Разве тебе не хотелось бы про них узнать, Люк?
– Эх, барышня, мне надо счет вести муке да зерну, а не всем этим заморским тварям. Кто за всем сразу пытается угнаться, тому и в петлю попасть недолго, – сказал Люк. – Все, что в книгах, в основном враки; как те листки, что мужики по улицам раздают.
– Ты прямо как мой брат Том, – сказала Мэгги, стараясь перевести разговор. – Том тоже не любит читать. А я так люблю Тома, Люк, больше всех на свете! Когда он вырастет, я буду вести его хозяйство, и мы всегда будем жить вместе. Я расскажу ему все, чего он не знает. Но он, я думаю, все равно умный, хоть и не любит книги – он ведь замечательно вьет бичи и мастерит клетки для кроликов.
– А, – сказал Люк, – так он сильно расстроится, как узнает, что кролики подохли.
– Подохли?! – вскрикнула Мэгги, вскочив с кучи зерна. – О, Люк! И длинноухий, и пестрая самка, на которую Том истратил все свои деньги?
– Мертвые, как кроты, – отозвался Люк. Это сравнение было явно подсказано прибитыми к стене конюшни зверьками, чей земной путь уже явно был окончен.
– Ах, Люк, – жалобно произнесла Мэгги, и крупные слезы покатились по ее щекам. – Том велел мне заботиться о них, а я и забыла! Что же мне теперь делать?
– Ну, барышня, видите ли, они были в том дальнем сарае, и некому было о них вспомнить. Полагаю, мистер Том поручил Гарри их кормить, а на Гарри рассчитывать нельзя – тот еще лентяй. Ничего, кроме собственного брюха, не помнит – чтоб его хоть схватило, – проворчал Люк.
– О, Люк, Том сказал, чтоб я помнила о кроликах каждый день… Но как же я могла, если они совсем вылетели у меня из головы! Ах, он рассердится, я знаю, рассердится и будет так жалеть своих кроликов! И я тоже жалею… Что же мне делать?
– Не горюйте, барышня, – сказал Люк успокаивающе. – Эти длинноухие – выродки, все равно бы подохли, корми их хоть досыта. Все, что не по природе, жить не будет: Господу Богу не угодно. Он создал кроликов с ушами прижатыми, а когда их делают висячими, как у пса, – это против воли Божьей. Мистер Том теперь будет умнее и таких больше не купит. Не горюйте. Хотите, пойдем ко мне домой, к жене? Я как раз туда направляюсь.
Это приглашение отвлекло Мэгги от горя, и, шагая рядом с Люком, она постепенно перестала плакать. К домику мельника, стоявшему в конце мельничного поля, под яблонями и грушами, с аккуратным свинарником сбоку, она пришла уже веселой. Миссис Моггс, жена Люка, была очень приятной: она всегда угощала гостей хлебом с патокой и имела целую коллекцию картин. Мэгги, стоя на стуле перед рядом совершенно удивительных картин, совсем забыла, что утром была грустна – «Блудный сын» был изображен в наряде сэра Чарльза Грандисона5, только без парика, как и подобает человеку с испорченной репутацией. Но тяжелое чувство вины из-за мертвых кроликов заставило Мэгги особенно жалеть этого слабого молодого человека, особенно на той картине, где он, опершись на дерево, стоял в жалком виде, с расстегнутыми бриджами и перекошенным париком, а веселые свиньи, явно иностранной породы, словно насмехались над ним своим сытым довольством.
– Я очень рада, что отец его потом простил, а ты, Люк? – сказала Мэгги. – Ведь он очень раскаивался и больше не стал бы делать дурного.
– Эх, барышня, – ответил Люк, – толку из него все равно бы не вышло, что бы отец ни делал.
Эта мысль была болезненной для Мэгги, и она очень сокрушалась, что ничего не знает о дальнейшей судьбе этого молодого человека.
Глава V. Том возвращается домой
Том должен был приехать к полудню, и, когда наконец должен был раздаться стук колес, волновалось не только сердце Мэгги – миссис Талливер тоже была в смятении. Если она и испытывала какое-то сильное чувство, так это любовь к сыну.
Наконец послышался знакомый легкий перестук. Несмотря на ветер, который гнал облака и безжалостно трепал локоны и ленточки на чепце, миссис Талливер выбежала за дверь и даже положила руку на голову Мэгги, забыв все утренние огорчения.
– Вот он, мой милый мальчик! Но, Господи помилуй! – воскликнула она. – Да на нем и воротника нет! Потерял по дороге, держу пари, испортил весь костюм!
Миссис Талливер стояла с распростертыми руками. Мэгги подпрыгивала то на одной, то на другой ноге, пока Том не спрыгнул с подножки и не сказал с мальчишеской сдержанностью, не допускавшей нежных чувств:
– Привет! Яп… а, вот ты где!
Однако он охотно позволил себя поцеловать, хоть Мэгги и повисла у него на шее, чуть ли не душа его, а его серо-голубые глаза уже блуждали по лугу – туда, к ягнятам и к реке, где он собирался начать рыбалку с самого утра.
Он был одним из тех мальчиков, что растут повсюду в Англии, и в двенадцать-тринадцать лет они похожи друг на друга, как гусята: светло-русые волосы, щеки цвета сливок и роз, полные губы, неопределенный нос и брови – лицо, в котором нельзя различить ничего, кроме самой сущности мальчишества, совсем не такое, как у бедной Мэгги, чьи черты природа словно вылепила с самой решительной намеренностью. Но природа хитра, она скрывает свои замыслы под видом простоты, и простодушным людям кажется, будто они видят ее насквозь, – а она тем временем готовит опровержение их уверенных пророчеств. Под этими заурядными мальчишечьими лицами, которые она, кажется, выпускает десятками, скрываются самые упрямые и несгибаемые натуры, характеры, неподвластные изменению, и бурная, темноглазая, непокорная девочка может оказаться куда покорнее этого розово-белого мальчишки с невыразительными чертами.
Когда мать ушла разбирать его чемодан, а Том согрелся в комнате после долгой дороги, он наконец заговорил с Мэгги доверительно, увлекая ее в угол.
– Знаешь, что у меня в карманах? – сказал он, кивая в такт словам, чтобы возбудить ее любопытство.
– Нет, – ответила Мэгги. – Какие у тебя тяжелые карманы, Том! Это стеклянные шарики или орешки?
Сердце Мэгги упало: Том всегда говорил, что играть с ней в шарики «нет толку» – она все делает не так.
– Шарики? Нет. Я все променял у ребят, а орешки – ерунда, пока они зеленые. Смотри сюда! – Он наполовину вытянул что-то из правого кармана.
– Что это? – прошептала Мэгги. – Вижу только кусочек чего-то желтого.
– А вот угадай!
– Не могу я, Том, скажи скорее! – нетерпеливо сказала она.
– Не горячись, а то не скажу, – ответил Том, решительно засовывая руку обратно в карман.
– Нет, Том, – умоляюще сказала Мэгги, хватая его за руку. – Я не горячусь, правда, Том. Просто терпеть не могу угадывать. Пожалуйста, не сердись.
Рука Тома медленно расслабилась.
– Ну ладно, – сказал он, – это новые удочки – две, понимаешь? Одна для тебя, Мэгги, твоя собственная. Я не стал покупать ни ирисок, ни пряников, чтобы сберечь деньги. Гибсон и Споунсер даже подрались со мной из-за этого. Вот, смотри – крючки! Ну скажи, пойдем завтра к Круглому пруду? Ты сама поймаешь рыбу, сама насадишь червяка, все сама! Разве не здорово?
Ответом Мэгги было то, что она обвила его руками и прижалась щекой к его лицу, молча, а он медленно разматывал леску и сказал наконец:
– Ну что, разве я не хороший брат – купил тебе удочку? Ведь мог бы и не покупать, если бы не захотел.
– Да, ты очень, очень хороший! Я так тебя люблю, Том!
Том спрятал леску обратно в карман и начал разглядывать крючки один за другим.
– А ребята дрались со мной, потому что я не уступил им ириску, – добавил он.
– Ах, Том, как жаль, что вы деретесь в школе! Тебе не больно было?
– Мне? Нет, – сказал Том, убирая крючки и доставая большой перочинный нож. Он медленно раскрыл длинное лезвие, разглядывая его задумчиво и проводя по нему пальцем. – Споунсеру я, конечно, подбил глаз. Сам виноват – не стоило на меня лезть: я не стану делиться только потому, что кто-то грозит побоями.
– Ах, какой ты храбрый, Том! Ты прямо как Самсон. Вот если бы на меня вдруг бросился лев, ты бы стал с ним драться, правда?
– Где тебе взять льва, глупенькая? Львы только в зверинцах бывают.
– Нет, но если бы мы жили в тех странах, где львы водятся, – в Африке, там, где жарко; они ведь там едят людей! Я тебе покажу в книжке, где я читала.
– Ну, тогда я бы взял ружье и застрелил его.
– А если бы у тебя не было ружья? Мы могли бы пойти гулять или на рыбалку, а из-за куста вдруг выбежал бы лев – огромный, ревущий, и нам некуда было бы бежать. Что бы ты сделал, Том?
Том помолчал и наконец, презрительно отвернувшись, сказал:
– Но ведь льва нет. Что толку болтать?
– Но мне нравится воображать, – сказала Мэгги, следуя за ним. – Ну подумай, что бы ты сделал?
– Не надо приставать, Мэгги! Глупости. Я пойду посмотрю своих кроликов.
Сердце Мэгги дрогнуло от страха. Она не посмела сказать правду сразу, а пошла за Томом, молча дрожа, ломая голову, как бы рассказать ему новость так, чтобы смягчить его горе и гнев. Ведь больше всего Мэгги боялась именно Тома в гневе – он сердился совсем не так, как она.
– Том, – робко начала она, когда они вышли во двор, – сколько денег ты дал за своих кроликов?
– Две полкроны и шестипенсовик, – ответил он сразу.
– У меня в стальном кошельке наверху, наверно, больше денег, чем это. Я попрошу маму, и она тебе даст.
– Зачем? – спросил Том. – Мне не нужны твои деньги, глупая. У меня и так больше, чем у тебя, я ведь мальчик. Мне всегда дарят полсуверена или суверен на Рождество, потому что я буду мужчиной, а тебе – пятишиллинговые монеты, потому что ты девчонка.
– Ну, а если мама разрешит, я все равно отдам тебе две полкроны и шестипенсовик, чтобы ты купил новых кроликов, – сказала Мэгги.
– Новых кроликов? Мне больше не нужно.
– Ах, Том… они все умерли.
Том остановился как вкопанный и обернулся к Мэгги.
– Значит, ты забыла их покормить? И Гарри забыл? – сказал он, лицо его вспыхнуло, но тут же побледнело. – Ну я задам Гарри! Я добьюсь, чтобы его выгнали. И не люблю я тебя, Мэгги. Завтра на рыбалку ты со мной не пойдешь. Я велел тебе навещать кроликов каждый день.
Он зашагал дальше.
– Да, я забыла… но не нарочно, Том! Мне так, так жаль, – сказала Мэгги, и слезы полились ручьем.
– Ты плохая девочка, – строго сказал Том. – И зря я купил тебе удочку. Не люблю я тебя.
– О, Том, как это жестоко! – всхлипывала Мэгги. – Я бы простила тебя, если бы ты что-нибудь забыл, мне было бы все равно – я бы простила и любила.
– Да ты просто глупая, – сказал Том. – А я ничего не забываю, никогда.
– Прости меня, Том, прошу тебя, у меня сердце разорвется. – Мэгги дрожала от рыданий, вцепилась в его руку и прижалась мокрой щекой к его плечу.
Том оттолкнул ее и, остановившись, заговорил тоном, не допускающим возражений:
– Теперь слушай, Мэгги. Разве я тебе не хороший брат?
– Да-а… – всхлипывала Мэгги.
– Разве я не думал о твоей удочке всю четверть, не копил деньги, не отказывался от сладостей, хоть Споунсер и дрался со мной из-за этого?
– Да… и я… я тебя люблю, Том!
– Но ты все равно плохая девочка. В прошлые каникулы ты слизала краску с моей коробочки от пастилок, а до того – не уследила за моей лодкой, и она утащила мою леску, а еще ты проткнула головой моего воздушного змея – ни за что.
– Я не хотела, – сказала Мэгги. – Это вышло нечаянно.
– Хотела бы – не сделала бы, – сказал Том. – И за это ты завтра со мной не пойдешь.
Бросив эти страшные слова, он побежал к мельнице, решив пожаловаться Люку на Гарри.
Мэгги стояла неподвижно, лишь плечи ее вздрагивали от рыданий. Потом она повернулась и бросилась домой, на чердак, где села на пол, прислонилась головой к червивой полке и ощутила всю тяжесть своего несчастья. Том наконец приехал домой – она мечтала, как будет счастлива… и вот теперь он жесток к ней. Что ей теперь все остальное, если Том ее не любит? Ах, какой он жестокий! Ведь она хотела отдать ему деньги, говорила, как ей жаль… Да, с матерью она бывает непослушна, но Тому она никогда, никогда не хотела сделать зла!
– Ах, какой он жестокий! – всхлипывала Мэгги, находя мрачное утешение в гулком эхе, бродившем под стропилами.
Бить или терзать свою куклу она теперь не могла – она была слишком несчастна, чтобы сердиться.
Ах, эти горькие детские скорби, когда сама печаль нова и странна, когда надежда еще не обрела крыльев, чтобы перелетать через дни и недели, и промежуток от лета до лета кажется безмерным!
Мэгги вскоре показалось, что она просидела на чердаке целые часы: уже, наверно, пора к чаю, и все сидят за столом, а про нее и не вспоминают. Что ж, она останется здесь навсегда, умрет с голоду… спрячется за кадкой и просидит всю ночь – вот тогда все перепугаются и Том пожалеет.
Так думала Мэгги, полная гордого отчаяния, отползая за кадку; но вскоре снова заплакала – при мысли, что никому нет дела до того, где она. А если бы она теперь пошла вниз – простил бы ее Том? Может быть, отец там и он вступился бы за нее. Но нет, она хочет, чтобы простил сам Том – потому что любит, а не потому, что ему велят. Нет, она не спустится, если он сам не придет за ней.
Пять мрачных минут она выдержала это решение, прячась за кадкой, но потом сильнейшая черта ее натуры – жажда любви – взяла верх над гордостью. Она выбралась из-за кадки в сумерки чердака и тут услышала быстрые шаги на лестнице.
Том, занятый разговором с Люком, осмотром двора, бесцельным брожением туда-сюда и строганием прутьев (чем в школе заниматься не приходилось), давно забыл о Мэгги и о действии своего гнева. Он считал наказание исполненным и занялся другими делами – как практичный человек.
Но за чаем отец спросил:
– А где же девчонка?
И миссис Талливер почти одновременно сказала:
– А где твоя сестренка? – Ведь оба думали, что Том и Мэгги были все время вместе.
– Не знаю, – ответил Том. Он не хотел «доносить» на сестру, хоть и злился на нее: Том Талливер был мальчик честный.
– Как? – удивился отец. – Не играла с тобой? Она ведь только о тебе и думала!
– Не видел ее уже два часа, – сказал Том и откусил кусок сливового пирога.
– Господи боже! Да она утонула! – вскрикнула миссис Талливер, вскочив и бросившись к окну. – Как ты допустил?! – прибавила она, не зная, кого и в чем обвиняет.
– Да ну, не утонула, – сказал мистер Талливер. – Ты, поди, обидел ее, Том?
– Я? Нет, папа, – возмутился Том. – Думаю, она где-нибудь в доме.
– Наверное, на чердаке, – сказала миссис Талливер, – поет там и болтает сама с собой, забыла про все на свете.
– Пойди приведи ее, Том, – сказал мистер Талливер довольно резко: то ли от отцовской догадки, то ли от нежности к Мэгги ему подумалось, что сын был к «малышке» слишком суров, иначе она бы не убежала. – И будь с ней добр, слышишь? А то я тебя проучу.
Том никогда не ослушивался отца – мистер Талливер был человек властный и, как говорил сам, никому не позволял «отобрать у него кнут». Но вышел он недовольно, держа кусок пирога, не собираясь, однако, отменять сестринское наказание – ведь она его заслужила.
Тому было всего тринадцать, и он не имел твердых представлений о грамматике и арифметике, но в одном был абсолютно уверен: нужно наказывать всех, кто виноват. Да он и сам не возражал бы против наказания – если бы заслужил. Но ведь он никогда не заслуживал!
Вот чьи шаги услышала Мэгги на лестнице, когда любовь пересилила гордость и она уже сама шла вниз с заплаканными глазами и растрепанными волосами – просить прощения. Отец, наверно, погладит ее по голове и скажет: «Ну, ничего, девочка».
Ах, велика сила этой жажды любви, этого голода сердца – такая же неумолимая, как голод телесный, которым природа заставляет нас покориться ее законам.
Но она узнала шаги Тома – и сердце ее забилось сильнее от внезапной надежды.
Он лишь остановился наверху и сказал:
– Мэгги, спускайся.
Но она бросилась к нему, обвила его шею и, всхлипывая, прошептала:
– О, Том, прости меня! Я не могу так… я всегда буду хорошей, всегда буду помнить! Люблю тебя… пожалуйста, дорогой Том!
Мы учимся сдерживать себя, когда становимся старше. Мы держимся в стороне после ссоры, выражаемся в учтивых оборотах и таким образом сохраняем достойное отчуждение – проявляя стойкость, с одной стороны, и заглатывая немало горечи – с другой. Мы уже не ведем себя с безудержной порывистостью, свойственной животным, но во всем поступаем как члены высокоцивилизованного общества.
Мэгги и Том были еще очень похожи на юных зверьков, и потому она могла прижаться щекой к его щеке, поцеловать его в ухо, всхлипывая и путаясь в словах, а в мальчике жили нежные струны, привыкшие отзываться на ласку Мэгги, и он вел себя с той мягкостью, что вовсе не вязалась с его прежней решимостью наказать сестру как следует. Он даже стал целовать ее в ответ и говорил:
– Ну не плачь, Мэгси… Вот, съешь кусочек пирога.
Слезы Мэгги начали утихать. Она потянулась к пирогу, откусила кусочек, потом Том откусил другой – за компанию, и они ели вместе, прижимаясь щеками, лбами и носами друг к другу, похожие, к своему унижению, на двух дружелюбных пони.
– Пойдем, Мэгси, пора пить чай, – сказал наконец Том, когда от пирога не осталось ничего, кроме того, что было внизу, на столе.
Так и закончились печали этого дня. А на следующее утро Мэгги весело трусила рядом с Томом, держа в одной руке свою собственную удочку, а в другой – ручку корзины. Она неизменно наступала в самые грязные лужи и сияла из-под своего бобрового капора темным, радостным светом – ведь Том был к ней добр.
Правда, она все же попросила Тома насаживать червей на крючок вместо нее, хотя поверила ему на слово, когда он уверил, что черви не чувствуют боли (Том про себя считал, что даже если и чувствуют, то это неважно). Он все знал – и про червей, и про рыбу, и про птиц, что шкодят в саду, и как открываются замки, и в какую сторону надо поднимать засовы на воротах. Мэгги казалось, что все это знание – чудесное и трудное, куда труднее, чем помнить, что написано в книгах, и она невольно благоговела перед превосходством Тома, ведь он был единственный, кто называл ее знания «вздором» и ничуть не удивлялся ее сообразительности.
Том же, напротив, считал Мэгги глупенькой: все девочки были глупы – не могли бросить камень так, чтобы попасть в цель, не умели обращаться с перочинным ножом и боялись лягушек. И все-таки он очень любил сестру и всегда заботился о ней, и даже собирался сделать ее управляющей своим хозяйством.
Они шли к Круглому пруду – тому самому чудесному пруду, что образовался когда-то во время паводков. Никто не знал, насколько он глубок, и было загадкой, как получилось, что берега у него почти ровно круглые, обрамленные ивами и высокими тростниками, так что вода виднелась, только если подойти совсем близко. Вид старого любимого места всегда поднимал Тому настроение, и он говорил с Мэгги самым дружелюбным шепотом, пока раскрывал драгоценную корзинку и готовил снасти. Он забросил леску для нее и вложил удочку в ее руку. Мэгги подумала, что мелкая рыбка, верно, приплывет к ее крючку, а крупная – к Тому. Но вскоре забыла о рыбе и задумчиво смотрела на гладкую воду, когда Том, возбужденно шепнув: «Смотри, смотри, Мэгги!» – подбежал, чтобы помочь ей.
Мэгги испугалась, что опять сделала что-то не так, как всегда, но вскоре Том дернул ее удочку и вытащил леску, на траву со шлепком упала большая линь.
Том был в восторге:
– Ах ты, Мэгси, маленькая утка! Освободи корзинку!
Мэгги не чувствовала, будто совершила что-то особенное, но этого и не требовалось – Том называл ее Мэгси и был ею доволен. Ничто не омрачало ее счастья в эти часы, полные шепота и тихих звуков, когда из воды слышались легкие всплески рыбы, а ивы и тростники шелестели, словно и у них были свои радостные голоса. Мэгги подумала, что на небе хорошо было бы вот так сидеть у пруда и чтобы никто никогда не бранил. Она никогда не замечала, что у нее клюет, пока Том не говорил об этом, но рыбалка все равно казалась ей дивным занятием.
То было одно из их счастливых утр. Они шагали рядом и садились вместе, не думая, что жизнь когда-нибудь изменится – разве что они вырастут, перестанут ходить в школу, а все остальное останется прежним. Они всегда будут жить вместе и любить друг друга.
Эта мельница с ее нескончаемым гулом, большой каштан, под которым они строили «домики», их собственная речка Реппл, где берега были родными и Том вечно высматривал водяных крыс, пока Мэгги собирала пушистые пурпурные метелки тростника и потом забывала их, и, больше всего, великая река Флосс, вдоль которой они бродили, словно путешествуя, чтобы увидеть стремительный прилив – грозный Эйгр, что надвигался, как голодный зверь, или огромное ясеневое дерево, некогда стонувшее, будто человек, – все это, казалось, навсегда останется прежним.
Том думал, что людям не повезло жить где-то еще на земле, а Мэгги, читая о том, как Христиана6 переходила «реку, над которой нет моста», всегда видела перед собой Флосс между зелеными лугами у Великого ясеня.
Конечно, жизнь изменилась для Тома и Мэгги, и все же они не ошибались, веря, что мысли и чувства тех первых лет навсегда останутся частью их жизни. Мы не смогли бы так любить землю, если бы не провели на ней детства – если бы это не была та же земля, где каждую весну вновь поднимаются те же цветы, что мы когда-то собирали своими крошечными пальцами, лепеча себе под нос, где осенью на живых изгородях висят те же ягоды шиповника и боярышника, где по-прежнему поют те же малиновки, которых мы называли «Божьими пташками», потому что они не вредили посевам. Какая новизна сравнится с этим сладостным однообразием, где все знакомо и любимо за то, что знакомо?
Вот этот лес, по которому я иду в мягкий майский день под молодой желто-бурой листвой дубов, меж которой проглядывает синее небо, вот белые звездчатые цветы, синеглазый вероника и плющ у моих ног – какой тропический рай, какие диковинные папоротники или роскошные цветы могли бы тронуть во мне такие тонкие и глубокие струны, как этот родной пейзаж? Эти знакомые цветы, эти памятные голоса птиц, это небо с переменчивым светом, эти бороздчатые, травянистые поля, каждое со своей особой «личностью», что придают им прихотливые изгороди, – все это и есть материнский язык нашего воображения, язык, насыщенный теми тонкими, неразрывными ассоциациями, что оставили после себя мимолетные часы нашего детства. Радость от солнечного света на густой траве сегодня была бы всего лишь слабым откликом усталой души, если бы в нас не жило воспоминание о том солнечном свете и о той траве, что мы знали в далекие годы, – и если бы они не превращали это восприятие в любовь.
Глава VI. В которой ожидают тетушек и дядюшек
Стояла Пасхальная неделя, и сырники миссис Талливер удались на диво легкие. «Ветерок бы подул – так и разлетелись бы, как перышки», – говорила горничная Кезия, гордая тем, что служит у хозяйки, способной печь такие чудеса. Так что ни время, ни обстоятельства не могли бы быть благоприятнее для семейного собрания – даже если бы не требовалось посоветоваться с сестрами Глегг и Пуллит насчет того, куда отдать Тома учиться.
– Я бы, пожалуй, в этот раз не звала сестру Дин, – сказала миссис Талливер, – она ведь завистлива и всегда норовит очернить моих бедных детей перед тетушками и дядюшками.
– Да зови уж, – сказал мистер Талливер. – Я с ней теперь и словом не перемолвлюсь, полгода не видались. Что нам до того, что она наговорит? Моим детям не нужно кланяться никому.
– Так вы, мистер Талливер, всегда говорите, – возразила жена. – А ведь со стороны вашей родни ни одна душа – ни тетка, ни дядя – не оставит им и пяти фунтов наследства. А вот сестра Глегг с сестрой Пуллит копят – сколько, и не сосчитать! – и проценты, и деньги от масла: мужья им все покупают.
Миссис Талливер была женщиной кроткой, но даже овца поднимает голову, когда у нее есть ягнята.
– Пф! – сказал мистер Талливер. – Когда народу за столом много и буханка нужна побольше. Ну и что толку с ваших сестриных грошей, коли племянников и племянниц с дюжину? Да и не добьется твоя сестра Дин, чтоб все досталось одной, а то ведь народ засмеет их после смерти!
– Я уж не знаю, чего она добьется, – вздохнула миссис Талливер. – Мои дети совсем не умеют себя вести со своими тетушками и дядюшками: Мэгги всегда бедокурит больше, чем в обычные дни, а Том их терпеть не может, бедняжка, – хотя для мальчика это, пожалуй, естественнее, чем для девочки. А вот Люси Дин – чудо-ребенок: посадишь на табурет, и так просидит час, не шелохнется. Невозможно не любить ее, словно она моя собственная. Да и, скажу я вам, она больше похожа на мою дочку, чем на Динину, ведь у сестры Дин всегда был такой бледный цвет лица, совсем не наш, не из семьи Додсон.
– Ну, коли тебе девочка по душе, – сказал мистер Талливер, – зови ее с отцом и матерью. А не позвать ли еще их тетку с дядюшкой Моссами и кого-нибудь из их ребят?
– Ах, господи, мистер Талливер, да ведь это будет восемь человек, не считая детей! Придется вставлять еще две доски в стол и снимать со шкафа лишнюю посуду! Да ты ведь знаешь не хуже меня, что мои сестры и твоя сестра никогда не уживаются вместе.
– Ну и делай как знаешь, Бесси, – сказал мистер Талливер, надевая шляпу и направляясь к мельнице.
Мало кто из жен был покорнее миссис Талливер во всем, что не касалось ее родни. Ведь она урожденная мисс Додсон, а Додсоны – семья уважаемая.
Про Додсонов всегда говорили, что держат они голову высоко, и никто не удивился, когда две старшие сестры вышли так удачно замуж – не слишком рано, впрочем, ибо в семье Додсон не было принято торопиться.
В этом доме существовали особые порядки во всем: особый способ отбеливать белье, особый рецепт вина из первоцветов, особый способ засолки окороков и хранения крыжовника в бутылках. И потому ни одна дочь этой семьи не могла не гордиться тем, что родилась именно Додсон, а не Гибсон или Уотсон.
Похороны у Додсонов всегда отличались безупречным порядком: траурные ленты никогда не имели голубоватого оттенка, перчатки не лопались на большом пальце, все, кому следовало, являлись в трауре, и носильщикам непременно выдавали шарфы. Когда кто-нибудь из семьи заболевал или попадал в беду, все прочие собирались навестить несчастного – обычно одновременно – и не считали нужным воздерживаться от самых неприятных истин, какие подсказывало правильное семейное чувство. Если болезнь или несчастье были собственной виной страдальца, семья Додсон никогда не избегала сказать ему это напрямую.
Словом, в этом роду существовало особое предание о том, что значит «поступать как следует» – и в ведении хозяйства, и в обращении с людьми. Единственной тенью, омрачавшей это превосходство, была мучительная неспособность принять приправы или правила других семей, живших не по додсоновским правилам. Женщина из Додсонов, оказавшись «в чужом доме», всегда пила чай с сухим хлебом, отказываясь от масла и варенья: она не доверяла чужому маслу и полагала, что варенье, вероятно, перебродило – из-за недостатка сахара или кипячения. Они признавали, конечно, что некоторые Додсоны меньше похожи на прочих, но раз уж они «родня», значит, уж точно лучше тех, кто к роду не принадлежит вовсе. И примечательно, что при том ни один из Додсонов никогда не был доволен другим Додсоном, зато каждый был вполне доволен собой – и всеми Додсонами в целом.
Самый слабый член семьи, наименее самостоятельный человек, обычно является полным отражением семейных привычек и традиций, и миссис Талливер была истинной Додсон – хотя и мягкой, как слабое пиво, которое все же остается пивом, только очень разбавленным. И хотя в юности ей случалось роптать под ярмом старших сестер, а теперь еще изредка проливать слезы из-за их упреков, ей и в голову не приходило нарушать семейные устои. Она была благодарна судьбе за то, что родилась Додсон, и особенно радовалась, что хоть один из ее детей пошел в ее родню – хотя бы лицом, цветом кожи, любовью к соленому и к фасоли (чего ни один Талливер не любил).
В остальном подлинный дух семьи Додсон лишь отчасти проявлялся в Томе: он был так же далек от привязанности к материнской родне, как и сама Мэгги. Узнав заранее, что приедут тетушки и дядюшки, он обычно исчезал на целый день, запасшись всем, что можно было унести в карманах, – это был нравственный симптом, из которого тетя Глегг делала самые мрачные выводы о его будущем. Мэгги приходилось туго: Том убегал, не посвящая ее в свои планы, ведь слабый пол – серьезное препятствие при бегстве.
В среду, накануне приезда тетушек и дядюшек, в доме стояли такие соблазнительные запахи – сливовые пироги, доходящие в печи, желе, только что снятое с огня, и аппетитный соус, – что трудно было оставаться в унынии: в воздухе чувствовалась надежда. Том и Мэгги не раз наведывались на кухню и на время отступали лишь после того, как им позволяли унести с собой немного добычи.
– Том, – сказала Мэгги, когда они устроились на ветвях бузины, поедая пирожки с повидлом, – ты сбежишь завтра?
– Нет, – ответил Том медленно, доев пирожок и поглядывая на третий, который предстояло делить пополам. – Нет, не сбегу.
– Почему? Потому что Люси приедет?
– Нет, – сказал Том, доставая перочинный нож и задумчиво наклоняя голову, прицеливаясь к пирожку. (Разделить эту неправильную фигуру на две равные части было задачей не из легких.) – А какая мне разница, Люси? Она ведь девчонка – в хоккей играть не может.
– Тогда, может, из-за ромового пирога? – предположила Мэгги, наклоняясь вперед и следя за движением ножа.
– Глупенькая, – сказал Том, – он будет только послезавтра. А завтра – пудинг. Я знаю, какой будет пудинг и рулет с абрикосами… О-о, вот это да!
С этими словами нож опустился, и пирожок разделился надвое, но результат не удовлетворил Тома – он сомнительно разглядывал обе половинки. Наконец сказал:
– Закрой глаза, Мэгги.
– Зачем?
– Не твое дело зачем. Сказано – закрой.
Мэгги подчинилась.
– Теперь скажи, Мэгги, какую возьмешь – правую или левую?
– Ту, где повидло вытекло, – сказала Мэгги, послушно держась с закрытыми глазами.
– Да ты же ее не любишь, глупышка! Можешь взять, если выпадет по праву, но просто так я тебе не дам. Ну, выбирай – правую или левую. Ах ты! – воскликнул он сердито, когда Мэгги приоткрыла глаза. – Еще раз подглядишь – вовсе ничего не получишь!
Жертвенность Мэгги не доходила до таких пределов – впрочем, боюсь, ее не столько заботило то, чтобы Том получил лучшую часть пирожка, сколько то, чтобы он остался доволен ею и тем, что она отдала ему лучший кусок. Так что она крепко зажмурилась, пока Том не велел сказать, какую выбрать.
– Левую, – сказала она.
– Твоя взяла, – отозвался Том с некоторой горечью.
– Что, ту, где повидло вытекло?
– Нет, вот, держи, – сказал он решительно, подавая ей, несомненно, лучший кусок.
– О, пожалуйста, Том, возьми его! Мне все равно, я хочу другой. Возьми, пожалуйста.
– Нет, не возьму, – почти сердито сказал Том, принимаясь за свой, худший кусок.
Мэгги поняла, что спорить бесполезно, и тоже начала есть, с немалым аппетитом и скоростью. Но Том уже закончил и теперь смотрел, как Мэгги дожевывает последние крошки, чувствуя, что хотел съесть еще. Мэгги не замечала, что он наблюдает за ней: она покачивалась на ветке бузины, вся ушедшая в смутное удовольствие от сладкого и безделья.
– Ах ты обжора! – сказал Том, когда она проглотила последнюю крошку. Он сознавал, что поступил очень справедливо, и считал, что сестра должна бы это понять и как-то вознаградить его. Он, конечно, заранее отказался от ее кусочка, но, как известно, до и после трапезы точки зрения могут отличаться.
Мэгги побледнела:
– О, Том, почему ты не попросил?
– Я не собирался просить, обжора ты этакая. Могла бы сама догадаться, что я дал тебе лучший кусок.
– Но ведь я хотела, чтобы ты его взял, ты же знаешь, – сказала Мэгги с обидой.
– Да, только я не стану поступать нечестно, как Споунсер. Он всегда хватает лучший кусок, если его вовремя не стукнешь, а если выбирать с закрытыми глазами, то он меняет руки. А если уж я делю пополам, то честно не хочу быть жадиной.
С этим обидным намеком Том спрыгнул с ветки и швырнул камень с громким «эй!», как бы в знак дружелюбия к Япу, который все это время наблюдал за пиршеством, всем сердцем страдая от несправедливости. Однако замечательный пес принял внимание Тома с тем же усердием, словно его только что щедро угостили.
А вот Мэгги, одаренная тем превосходным даром сострадания, который отличает человека от шимпанзе, сидела на ветке, предаваясь мучительному чувству незаслуженной обиды. Она отдала бы все на свете, лишь бы не съесть весь пирожок, а оставить хоть немного для Тома. И не то чтобы пирожок был невкусным – совсем напротив, – но она отказалась бы от него тысячу раз, только бы Том не называл ее обжорой и не сердился. Ведь он сам сказал, что не хочет, а она ела не думая – что же ей оставалось делать?
Слезы лились так обильно, что в течение десяти минут Мэгги ничего не видела вокруг. Но вскоре обида уступила место желанию примириться. Она спрыгнула с ветки и побежала искать Тома. Его не было больше во дворе за сеновалом. Куда он мог уйти вместе с Япом? Мэгги побежала к высокому откосу у большого остролиста, откуда открывался вид на реку Флосс. Вот он, Том! Но сердце ее сжалось: Том был уже далеко, на пути к большой реке, и рядом с ним шел его спутник – озорник Боб Джейкин, тот, что нанимался гонять птиц с полей, и чаще всего он делал это не столько по обязанности, сколько из любви к пакости.
Мэгги была уверена, что Боб – мальчишка испорченный, хотя и не могла толком объяснить почему. Разве что потому, что его мать была огромная, неуклюжая женщина, жившая в странном круглом домике у реки. Когда-то Мэгги с Томом заходили туда, и оттуда выскочила пестрая собака, не перестававшая лаять, а когда мать Боба выбежала вслед за ней и закричала поверх лая, уверяя, что бояться нечего, Мэгги решила, что она их ругает, и едва не умерла от ужаса. Ей казалось, что в том круглом доме по полу могут ползать змеи, а под потолком висеть летучие мыши. Ведь однажды Боб снял шапку, чтобы показать Тому маленькую змейку, спрятанную внутри, а в другой раз принес целую горсть молодых летучих мышей. Все это делало его существом даже немного дьявольским – особенно если учесть его дружбу со змеями и летучими мышами. И, в довершение всего, когда Том был с Бобом, ему уже не было никакого дела до Мэгги – он ни за что не позволил бы ей идти вместе с ними.
Надо признать, что Том любил общество Боба. Как могло быть иначе? Стоило Бобу увидеть птичье яйцо – он сразу знал, чье оно: ласточки, синички или овсянки. Он находил все осиные гнезда, умел ставить самые разные ловушки, лазал по деревьям, как белка, и обладал чуть ли не волшебным даром находить ежей и ласок. А еще у него хватало храбрости на проделки, довольно озорные: он продирал ходы в живых изгородях, бросал камни вслед овцам и однажды убил кошку, что бродила по чужой территории.
Такие качества у товарища, которого все равно можно было держать в подчинении, несмотря на его превосходные знания, не могли не пленить Тома. И каждые школьные каникулы Мэгги ждали дни печали: Том неизменно пропадал с Бобом.
Что ж, ничего тут не поделаешь – он опять ушел, и Мэгги не оставалось иного утешения, как сидеть у оврага или бродить вдоль изгороди, воображая, будто все совсем иначе, – перестраивая свой маленький мир так, как ей хотелось бы. У Мэгги была трудная жизнь, и так она утешала себя.
Тем временем Том, забыв и о Мэгги, и о жгучем упреке, что оставил в ее сердце, спешил вместе с Бобом, с которым они встретились случайно, на великое крысоловное действо в соседнем амбаре. Боб знал о нем все и говорил о забаве с таким воодушевлением, какое трудно себе представить тому, кто не лишен мужественных чувств или не безнадежно невежествен в искусстве ловли крыс.
Для такого испорченного существа, подозреваемого в общении с нечистой силой, Боб был, в сущности, не так уж страшен на вид: в его курносом лице с рыжей кудрявой бородкой даже было что-то приятное. Но вот штаны у него вечно были закатаны до колен – на случай, если вдруг придется лезть в воду. Добродетель, если она и водилась в нем, была, несомненно, «добродетелью в лохмотьях» – а ей, даже по свидетельству желчных философов, считающих, что хорошо одетое достоинство ценится слишком высоко, суждено, как это ни грустно, оставаться без признания (возможно, потому, что мы с ней так редко встречаемся).
– Я знаю парня, у которого хорьки есть, – сказал Боб своим сиплым высоким голосом, шаркая по дороге и не отрывая взгляда голубых глаз от реки, словно водяное существо, готовое при случае сигануть в воду. – Он живет в Собачьем дворе, у старого Оггса. Самый главный крысолов во всей округе. Я бы лучше крысоловом был, чем кем угодно другим. Кроты – ничто по сравнению с крысами. Только вот, чтоб ловить их, нужны хорьки. Собакой не обойдешься. Вот хоть эта собака! – Боб с видом презрения показал на Япа. – От него с крысами проку не будет. Я сам видел – в сарае у твоего отца, когда крыс ловили.
Яп, почувствовав уничтожающую силу этого презрения, поджал хвост и прижался к ноге Тома. Тому стало за него немного обидно, но смелости вступиться за собаку у него не хватило.
– Нет, – сказал он, – Яп для охоты никуда не годится. Вот когда я школу окончу, заведу себе настоящих собак – для крыс и для всякой добычи.
– А ты хорьков заведи, мистер Том, – с жаром заговорил Боб. – Белых хорьков, с розовыми глазами. Уж тогда сам мог бы крыс ловить. А мог бы посадить крысу в клетку к хорьку и смотреть, как они дерутся – вот потеха! Лучше, чем когда двое мужиков дерутся, разве что это не те, что на ярмарке пироги и апельсины продавали – тогда у них все из корзин повылетело, и пироги поломали… Но на вкус-то они такие же были, – прибавил он спустя минуту, как примечание к своему рассказу.
– Но послушай, Боб, – заметил Том с задумчивостью, – ведь хорьки кусаются. Они ведь могут укусить и без всякого повода.
– Вот в этом-то и прелесть, – сказал Боб. – Кто тронет твоего хорька, сразу поймет, что сделал глупость.
В эту минуту нечто неожиданное заставило мальчиков резко остановиться. Из камышей у берега в воду шлепнулось какое-то маленькое тело – Боб готов был поклясться, что это водяная крыса.
– Эй, Яп! – закричал Том, хлопая в ладоши, когда черная мордочка стрелой пересекла воду. – Лови ее, Яп, лови!
Яп тревожно задвигал ушами, наморщил лоб, но прыгать не решился – он предпочел облаять добычу с берега.
– Фу, ну и трус! – воскликнул Том и пнул его ногой, оскорбленный как охотник тем, что владеет столь малодушным зверем. Боб промолчал и пошел дальше, решив ради перемены шага идти по краю разлившейся реки.
– Флосс теперь не так уж и полон, – сказал он, с удовольствием пиная воду, будто дразня ее. – А вот в прошлом году все луга под водой стояли, сплошным озером были.
– Да, но… – сказал Том, которому все время чудилось противоречие там, где его не было, – но ведь когда-то было большое наводнение, когда появился Круглый пруд. Я знаю, отец мне рассказывал. И овцы, и коровы – все тогда утонули, и лодки плавали по полям, словно по реке.
– А мне все равно, пусть хоть потоп будет, – сказал Боб. – Я воды не боюсь – ни больше, ни меньше, чем земли. Я бы и поплыл.
– А если было совсем было нечего есть? – возразил Том, воображение его уже разыгралось. – Вот я, когда вырасту, построю лодку с деревянным домиком наверху, как Ноев ковчег, и запасу в ней еду – кроликов там и все прочее, – все готовое. И тогда, если придет потоп, знаешь, Боб, я бы не боялся. И тебя бы взял с собой, если б увидел, что ты ко мне плывешь, – добавил он с тоном добродушного покровителя.
– А я не испугаюсь, – сказал Боб, которому голод казался не таким уж ужасным. – Но я бы забрался в лодку и оглушал твоих кроликов, если бы тебе захотелось их съесть.
– А я бы имел полпенса, и мы бы играли в «орел или решка», – сказал Том, не подозревая, что эта забава может потерять прелесть в зрелом возрасте. – Сначала поделили бы поровну, а потом посмотрели, кто выиграет.
– А у меня полпенса есть, – с гордостью сказал Боб, выходя из воды и подбрасывая монетку. – Орел или решка?
– Решка, – мгновенно ответил Том, охваченный азартом.
– Орел, – торопливо сказал Боб, подхватывая монетку с земли.
– Неправда, – громко и решительно возразил Том. – Отдай, я выиграл честно!
– Не отдам, – сказал Боб, крепко зажав полпенса в кармане.
– Я заставлю тебя, вот увидишь, – сказал Том.
– Ты ничего не сделаешь, – ответил Боб.
– Сделаю!
– Не сделаешь.
– Я здесь хозяин.
– А мне все равно.
– А я заставлю тебя пожалеть, жулик! – воскликнул Том и схватил Боба за ворот, тряхнув его.
– Отстань! – закричал Боб и пнул Тома.
Кровь у Тома вскипела: он бросился на Боба, повалил его, но тот, цепкий, как кошка, обхватил Тома и потянул за собой. Они яростно боролись на земле, пока Том, прижав Боба за плечи, не решил, что победа за ним.
– Скажи, что теперь отдашь мне полпенса, – сказал Том, с трудом удерживая Боба за руки.
Но в это мгновение Яп, бежавший впереди, вернулся, лая, к месту сражения и увидел благоприятный случай укусить босую ногу Боба – да еще с полным чувством безнаказанности и даже доблести.
Боль от укуса Япа, вместо того чтобы заставить Боба ослабить хватку, придала ему лишь новую ярость: он изо всех сил толкнул Тома, опрокинул его и оказался сверху. Но теперь Яп, который раньше не мог ухватиться как следует, вцепился зубами в другое место, и Боб, измученный нападками с двух сторон, отпустил Тома, схватил Япа за шиворот и, чуть не задушив, швырнул его в реку.
К тому времени Том уже поднялся на ноги, и прежде чем Боб успел как следует устоять после своего броска, Том кинулся на него, повалил и прочно прижал коленями к груди.
– Теперь отдавай полпенса, – сказал он.
– Забирай, – буркнул Боб сердито.
– Нет, не возьму. Сам отдай.
Боб вытащил полпенса из кармана и швырнул на землю в сторону.
– Мне не нужен твой полпенс, я бы его все равно не взял, – сказал Том. – Но ты хотел жульничать, а я ненавижу обман. Больше я с тобой никуда не пойду, – прибавил он, поворачиваясь домой, хоть и с сожалением, вспоминая о крысоловле и других забавах, от которых теперь придется отказаться вместе с обществом Боба.
– Ну и не ходи! – крикнул ему вслед Боб. – Буду жульничать, если захочу – иначе ведь играть неинтересно! И я знаю, где гнездо щеглов, да только тебе не скажу! А сам ты – злющий, драчливый индюк, вот ты кто!..
Том шел не оборачиваясь, и Яп последовал его примеру: купание остудило его воинственный пыл.
– Ну и ступай себе со своей утоплой собакой! – кричал Боб все громче, будто надеясь перекричать свою обиду. – Я бы такой собаки не завел, ни за что бы не завел! – Но Том не обернулся, и голос Боба немного дрогнул, когда он добавил: – А я ведь тебе все показывал, все отдавал и ничего не просил взамен. Вот тебе твой нож с костяной ручкой, который ты мне дал!
С этими словами он запустил нож вдогонку Томасу – как можно дальше. Но тот даже не оглянулся, и Боб ощутил только горькую пустоту: теперь, когда нож исчез, будто пропала последняя опора в жизни.
Он стоял, пока Том не прошел через калитку и не скрылся за изгородью. Ножу, валявшемуся на земле, пользы не было – Том этого не увидит, а злость или гордость не могли перевесить в душе Боба любовь к карманному ножу. Его пальцы прямо ныли от желания снова ощутить под рукой знакомую шероховатую роговую рукоятку, которую они столько раз сжимали просто из привязанности. Да ведь у ножа было два лезвия, и оба недавно наточены! Как жить без ножика тому, кто хоть раз познал это высшее наслаждение?
Нет, бросить нож – все равно что бросить само сердце: отчаянный поступок, но неестественный. Поэтому Боб побрел туда, где в грязи лежал его любимый нож, и испытал странное удовольствие, вновь сжав его в руке после короткой разлуки, раскрыв сначала одно лезвие, потом другое и проведя по острой кромке закаленным большим пальцем.
Бедный Боб! Он не был чувствителен к вопросам чести, не обладал рыцарской натурой. В этом нравственном благоухании он едва ли имел бы цену в глазах общественного мнения Собачьего двора – того самого центра мира Боба, – даже если бы он смог туда проникнуть.
И все же, при всем этом, он не был таким уж ничтожеством и не был вором, каким его поспешно счел наш друг Том.
Но Том, как вы видите, был настоящим Радамантом7 – тем, кому свойственно обостренное чувство мальчишеской справедливости: справедливости, которая требует наказать виновного ровно настолько, насколько он того заслуживает, и не знает ни малейших сомнений в мере его вины.
Мэгги заметила мрачную тень на его лице, когда он вернулся домой, – и это мгновенно остудило ее радость от его неожиданно раннего прихода. Она едва осмеливалась заговорить с ним, пока он стоял у мельничного пруда, молча бросая в воду мелкие камешки.
Неприятно отказываться от задуманной крысоловли, когда так настроился на нее. Но если бы Тома в эту минуту спросили, о чем он думает, он бы сказал: «Я бы все равно поступил так же». Таков он был: всегда смотрел на то, что уже сделано, в отличие от Мэгги, которой всегда хотелось, чтобы все вышло иначе.
Глава VII. Появление дядюшек и тетушек
Семейство Додсонов, несомненно, отличалось красотой, и миссис Глегг отнюдь не была самой невзрачной из сестер. Когда она сидела в кресле миссис Талливер, любой беспристрастный наблюдатель признал бы, что для пятидесятилетней женщины у нее весьма приятное лицо и статная фигура, хотя Том и Мэгги считали тетю Глегг воплощением уродства. Правда, она пренебрегала нарядами, хотя часто говорила, что ни одна женщина не могла бы потягаться с ней по части туалетов, сама она не надевала новое платье, пока старое не износится. Пусть другие, если им угодно, отдают свои лучшие кружева в стирку каждую неделю, – когда же миссис Глегг умрет, то обнаружится, что в правом ящике ее гардероба, в комнате с пестрыми обоями, лежит кружево куда изящнее, чем то, что когда-либо покупала миссис Вулл из Сент-Оггса, хотя та надевала свое кружево, еще не успев за него заплатить. То же касалось и накладных локонов: без сомнения, в ящике у миссис Глегг хранились самые блестящие и упругие коричневые завитки, а также завитки более мягкой и расплывчатой формы, но надеть такие, чтобы выглянуть в будний день на свет божий из-под глянцевой и тугой накладки, означало бы внести недопустимое и неприятное смешение между священным и мирским. Правда, иной раз миссис Глегг позволяла себе надеть одни из третьесортных накладных локонов, отправляясь с визитом, но уж никак не к сестре, а тем более не к миссис Талливер, которая с самого замужества тяжко задевала ее тем, что носила собственные волосы, хотя, как замечала миссис Глегг в разговоре с миссис Дин, матери семейства вроде Бесси, у которой муж все время таскается по судам, следовало бы и самой иметь больше благоразумия. Но Бесси никогда не отличалась характером.
Так что, если сегодня локоны миссис Глегг выглядели мягкими и растрепанными, чем обычно, в этом таился умысел: этим она хотела сделать как можно более язвительное и колкое замечание насчет блондинистых кудрей Бесси, разделенных ровным пробором и приглаженных по бокам. Миссис Талливер не раз проливала слезы из-за сестринской злости по поводу этих, якобы неприличных для матери локонов, но осознание того, что они все-таки ее украшают, немного ее утешало. Сегодня миссис Глегг решила даже не снимать в доме шляпку – правда, она развязала ленты и сдвинула ее назад, – она часто так делала, когда была в дурном настроении: ведь никогда не знаешь, какие сквозняки бывают в чужом доме. По той же причине она надела короткую соболью накидку, доходившую лишь до плеч и уже давно не сходившуюся на груди, тогда как ее длинную шею охраняла целая изгородь из кружев и оборок. Чтобы определить, насколько отставало от моды ее платье из серого шелка, нужно было бы хорошо знать тогдашние фасоны, но, судя по рассеянным по ткани крошечным желтым пятнышкам и легкому затхлому запаху, напоминавшему сырой сундук, платье принадлежало к тем нарядам, которые как раз только что перешли из категории «слишком новых» в категорию «теперь можно носить».
В руке миссис Глегг держала большие золотые часы, а цепочку обвила вокруг пальцев. Повернувшись к миссис Талливер, которая как раз вернулась из кухни, она заметила:
– Что бы там ни показывали чужие часы, а по моим – уже половина первого. Не знаю, что стряслось с сестрой Пуллит, – продолжала она. – В нашей семье всегда было заведено, чтобы все являлись одновременно. Уж при моем покойном отце это было непременно так, а не чтобы одна сестра сидела полчаса, прежде чем появятся остальные. Но если семейные порядки изменились, вины на мне не будет – я не из тех, кто приходит в дом, когда прочие уже уходят. Удивляюсь сестре Дин – раньше она была больше на меня похожа. Но, Бесси, если послушаешься моего совета, лучше подай обед пораньше, не задерживай его из-за тех, кто опаздывает.
– Ах, да они все успеют, сестра, – сказала миссис Талливер в своей мягко-жалобной манере. – Обед все равно не будет готов раньше половины второго. Но если тебе трудно ждать, я принесу тебе сырный пирог и бокал вина.
– Ну, Бесси! – с горькой улыбкой и почти незаметным движением головы сказала миссис Глегг. – Я думала, ты знаешь свою сестру лучше. Я никогда не ем между приемами пищи и не собираюсь начинать. Хотя, признаться, терпеть не могу этот вздор с поздними обедами – зачем есть в половине второго, когда можно поесть в час? Ведь ты же не так воспитана, Бесси.
– Что ж мне делать, Джейн? Мистер Талливер не любит садиться за стол раньше двух, но ради тебя я велела подать на полчаса раньше.
– Да, да, я знаю, каковы мужья, – они бы и после чая ели, если у них жены такие мягкотелые, что во всем потакают. Жаль тебя, Бесси, что у тебя нет силы характера. Гляди, чтобы детям не пришлось за это расплачиваться. И надеюсь, ты не наготовила нам слишком много – не надо тратиться ради сестер, которые скорее будут грызть сухую корку, чем поспособствуют твоему разорению. Вот бы тебе взять пример с сестры Дин – она женщина рассудительная. А у тебя двое детей, и муж, говорят, промотал твое состояние в судах, да и свое промотает. Простой отварной кусок мяса, из которого потом можно сварить бульон, – этого вполне хватило бы, – добавила миссис Глегг с подчеркнутым возмущением, – и обыкновенный пудинг, ложка сахара и без всяких пряностей!
При таком расположении духа сестры Глегг денек обещал быть весьма веселым. Миссис Талливер никогда не доходила до ссоры с нею – не больше, чем утка могла бы поссориться с мальчишкой, кидающим в нее камешки: максимум – вытянет лапку в знак смиренной защиты. Но тема обеда была щекотливой и давней, так что ответ у Бесси давно был наготове.
– Мистер Талливер говорит, что, пока в состоянии платить, будет угощать друзей как следует, – сказала она, – и он волен сам распоряжаться в собственном доме, сестра.
– Ну, Бесси, – ответила миссис Глегг, – я не смогу оставить твоим детям из своих сбережений столько, чтобы уберечь их от беды. Да и на деньги мистера Глегга не рассчитывай: хорошо, если я не умру первой, а ведь он из долгоживущего рода, и даже если бы умер раньше, оставив меня обеспеченной, он бы все равно завещал капитал своим родным.
Шум колес, раздавшийся во время ее речи, стал для миссис Талливер благословенным избавлением: она поспешила навстречу сестре Пуллит. А кто же еще? Ведь звук явно принадлежал четырехколесной карете. Миссис Глегг презрительно повела головой и недовольно поджала губы при мысли о «четырехколесной». На этот счет у нее существовало твердое мнение.
Сестра Пуллит была в слезах, когда коляска остановилась у двери миссис Талливер, и, по-видимому, ей нужно было пролить еще несколько слез, прежде чем выйти: хотя муж и сама хозяйка стояли, готовые поддержать ее, она все сидела и печально качала головой, глядя сквозь слезы куда-то вдаль.
– Да что же случилось, сестра? – спросила миссис Талливер. Она не отличалась богатым воображением, но тут ей пришло в голову, что, может статься, опять разбили большое зеркало на туалетном столике в парадной спальне миссис Пуллит.
Ответом был лишь взмах головы: миссис Пуллит медленно поднялась и осторожно спустилась из коляски, не забыв взглянуть на мистера Пуллита – следит ли он, чтобы ее прекрасное шелковое платье ни за что не зацепилось. Мистер Пуллит был низеньким, с длинным носом, крошечными блестящими глазами и тонкими губами, в свежем черном костюме и белом галстуке, завязанном, казалось, туже, чем того требовала простая забота о комфорте. На фоне своей высокой и статной жены с ее рукавами-фонариками, широкой накидкой и шляпой, украшенной перьями и лентами, он выглядел примерно так же, как маленький рыбацкий баркас рядом с бригом под полными парусами.
Это было трогательное зрелище и вместе с тем наглядный пример той сложности, которую вносит в человеческие чувства высокая степень цивилизации: вид модно одетой дамы, преданной горю. От скорби готтентотки до скорби женщины в широких, накрахмаленных рукавах, с несколькими браслетами на каждой руке, в чепце сложной архитектуры и с тонкими ленточками – какая длинная цепь градаций! В просвещенном чаде цивилизации естественная небрежность печали сдерживается и видоизменяется самыми тонкими оттенками – предмет, достойный наблюдения для аналитического ума. Если бы, с разбитым сердцем и глазами, застланными туманом слез, она прошла в дверной проем слишком неуверенной походкой, то могла бы помять накрахмаленные рукава, и одно сознание этой возможности вызывает в ней особое сочетание сил, благодаря которому она идет прямо, едва-едва не задевая косяк. Почувствовав, что слезы льются слишком быстро, она отцепляет ленточки чепца и небрежно откидывает их назад – трогательное движение, выражающее, даже в самой глубокой скорби, веру в будущие спокойные минуты, когда эти ленточки снова обретут прелесть. Когда слезы немного иссякают, она, откинув голову под углом, который не повредит ее чепцу, переживает тот страшный миг, когда горе, утомив все прочее, утомляет и само себя – она задумчиво смотрит на свои браслеты и поправляет их застежки с тем нарочито-небрежным изяществом, которое доставило бы ей удовольствие, будь душевное равновесие восстановлено.
Миссис Пуллит с большим изяществом обмахнула оба косяка своими широчайшими рукавами (в ту пору женщина была в глазах строгих ценителей поистине смешной, если не достигала полутора ярдов в плечах) и, войдя в гостиную, где сидела миссис Глегг, снова приготовилась плакать.
– Ну, сестра, – сказала миссис Глегг довольно резко, пожимая ей руку, – ты опоздала. Что случилось?
Миссис Пуллит села, осторожно подбирая сзади свою накидку, и лишь потом произнесла:
– Ее больше нет, – сказала она, сама не замечая, что прибегла к торжественной фигуре речи.
«Значит, на этот раз не зеркало», – подумала миссис Талливер.
– Умерла позавчера, – продолжала миссис Пуллит. – Ноги у нее были толщиной с мое тело, – прибавила она после паузы с глубокой скорбью. – Ее прокалывали столько раз, чтобы спустить воду, но все равно… говорят, в ней можно было бы плавать, если б захотелось.
– Что ж, Софи, храни Господь, что она ушла, кто бы она ни была, – сказала миссис Глегг с решительностью и уверенностью человека, привыкшего к твердым суждениям. – Но я, признаться, не пойму, о ком ты говоришь.
– А я знаю, – вздохнула миссис Пуллит, покачав головой, – и во всем приходе не было другого человека с водянкой. Знаю я: это старая миссис Саттон с Твентилендс.
– Ну, она тебе не родня и, сколько мне известно, не особо близкая знакомая, – сказала миссис Глегг, которая всегда плакала ровно столько, насколько прилично, когда что-то случалось с ее «родней», но не более.
– А я, может, и не родня, зато видела ее ноги, когда они были как бурдюки. И старушка-то какая – деньги-то приумножала и управляла ими сама до последнего дня и все ключи под подушкой держала постоянно. Таких прихожанок, пожалуй, больше и не найдется.
– А еще говорят, лекарств она принимала столько, что и телегу можно было бы ими нагрузить, – заметил мистер Пуллит.
– Да, – вздохнула миссис Пуллит, – у нее еще за много лет до водянки была другая болезнь, и доктора никак не могли понять, что это. Она мне сказала на прошлое Рождество: «Миссис Пуллит, если когда-нибудь у вас будет водянка, вы вспомните обо мне». Так и сказала, – добавила миссис Пуллит, вновь горько заплакав, – это были ее последние слова. А хоронить ее будут в субботу, и Пуллит приглашен на похороны.
– Софи! – не выдержала миссис Глегг, не в силах больше сдерживать здравый протест, – Софи, удивляюсь я тебе: рыдаешь, здоровье свое подрываешь из-за людей, которые тебе не родня. Ни отец наш покойный так не делал, ни тетушка Фрэнсис, никто из семьи, сколько я помню. Ты бы не так сильно волновалась, если б мы узнали, что наш кузен Эббот умер, не оставив завещания.
Миссис Пуллит молчала, дожидаясь, пока иссякнут слезы, и чувствовала себя скорее польщенной, чем уязвленной этим выговором: не каждой дозволено столько плакать по соседям, которые ничего тебе не оставили. Но миссис Пуллит вышла замуж за зажиточного фермера и имела и время, и средства, чтобы горевать столько, сколько хочется.
– Однако миссис Саттон все же оставила завещание, – вставил мистер Пуллит, испытывая смутное чувство, что тем самым он оправдывает слезы жены. – У нас приход богатый, но говорят, никто не оставил после себя столько денег, сколько она. И никаких, можно сказать, особых завещательных подарков не сделала – все оставила племяннику мужа.
– Ну, не велика, стало быть, польза от богатства, – заметила миссис Глегг, – если уж не нашлось никого, кроме родни мужа, кому бы все оставить. Скудная доля тому, кто всю жизнь копил, чтобы досталось чужим. Не то чтобы я была из тех, кто хотел бы умереть, не оставив денег под проценты, – нет, но все ж грустно, когда добро выходит из семьи.
– Уверяю тебя, сестра, – сказала миссис Пуллит, уже оправившись настолько, чтобы снять вуаль и аккуратно сложить ее, – человек-то, которому она оставила свои деньги, очень приятный: страдает астмой и ложится спать каждый вечер в восемь часов. Он сам мне рассказал – так просто и мило – в воскресенье, когда пришел в нашу церковь. Носит на груди заячью шкурку и немного заикается – настоящий джентльмен. Я сказала ему, что почти круглый год хожу к докторам. А он сказал: «Миссис Пуллит, я вас понимаю». Вот так и сказал – слово в слово. Ах! – вздохнула миссис Пуллит, качая головой при мысли о том, как мало найдется людей, способных вникнуть в ее долгую историю про розовые и белые микстуры, крепкие и слабые настои, влажные пилюли по шиллингу и микстуры по восемнадцать пенсов. – Сестра, пожалуй, пойду сниму шляпу. Ты не видел, принесли мою коробку с чепцом? – обратилась она к мужу.
Мистер Пуллит по какой-то непостижимой забывчивости об этом позабыл и, с мучительным чувством вины, поспешил исправить упущение.
– Ее принесут наверх, сестра, – сказала миссис Талливер, желая уйти вместе с ними, прежде чем миссис Глегг успеет высказать все, что думает о том, что Софи – первая из Додсонов, кто испортил себе здоровье бесконечным бесполезным лечением.
Миссис Талливер любила подниматься наверх вместе с сестрой Пуллит, рассматривать вместе с ней чепцы, обсуждать фасоны и моды вообще. Это была одна из слабостей Бесси, вызывавшая у миссис Глегг сестринское сострадание: Бесси, по ее мнению, одевалась чересчур нарядно, а дочь ее и вовсе не нуждалась в новом платье, когда можно было бы надеть вещи, щедро переданные теткой Глегг из самых первых слоев ее гардероба. Покупать что-то новое для этой девочки – просто грех! Разве что пару башмаков.
Впрочем, здесь миссис Глегг была не вполне справедлива: миссис Талливер действительно старалась уговорить Мэгги носить соломенную шляпку и крашеное шелковое платье, перешитое из старого платья тетушки Глегг. Но дело кончилось тем, что Мэгги, заявив, будто платье пахнет противной краской, воспользовалась удобным случаем и облила его соусом, едва надев, и, убедившись в успехе, потом обрызгала и шляпку, придав ей вид зрелого сыра, украшенного увядшими листьями салата. Надо сказать в оправдание Мэгги, что Том смеялся над ней в той шляпке и говорил, будто она похожа на старую Джуди8.
Тетушка Пуллит тоже делала подарки, но ее вещи были достаточно хороши, чтобы нравиться и Мэгги, и матери. Из всех сестер миссис Талливер, без сомнения, больше всего любила именно сестру Пуллит, и та отвечала ей взаимностью, хотя и жалела, что у Бесси такие непослушные и нескладные дети. Она старалась сделать для них все, что могла, но сожалела, что они не такие хорошенькие и воспитанные, как дочь сестры Дин.
Мэгги и Том со своей стороны терпели тетю Пуллит – главным образом потому, что она не была тетей Глегг. Том соглашался навещать любую из них лишь раз за каникулы. Оба дяди, конечно, давали ему по монетке, но у тети Пуллит в подвале водилось столько жаб, в которых можно было кидать камешки, что это перевешивало. Мэгги, правда, содрогалась при виде жаб и потом видела их во сне, зато ей нравилась музыкальная табакерка дяди Пуллита.
Однако, по мнению сестер, высказанному в отсутствие миссис Талливер, кровь Талливеров плохо смешалась с кровью Додсонов: бедная Бесси передала детям всю непокорность мужа. Том, хоть и унаследовал цвет лица Додсонов, был, как говорили, «весь в отца». А Мэгги – вылитая тетка Мосс, сестра мистера Талливера, – высокая костлявая женщина, вышедшая замуж как нельзя хуже: без приданого, за мужчину, который еле-еле платит аренду. Когда же миссис Пуллит оставалась с миссис Талливер наедине наверху, разговоры, естественно, шли уже против миссис Глегг. Они дружно соглашались: неизвестно, каким еще пугалом нарядится сестра Джейн в следующий раз.
Но их tête-à-tête прервало появление миссис Дин с маленькой Люси, и миссис Талливер пришлось с немым уколом зависти наблюдать, как расчесывают светлые кудри племянницы. Необъяснимо было, как у самой худенькой и бледной из всех сестер Додсон могла родиться такая девочка, которую легко было бы принять за дочь самой Бесси. На фоне Люси Мэгги всегда казалась вдвое смуглее. Так было и теперь, когда она с Томом вошла в комнату из сада вместе с отцом и дядей Глеггом. Мэгги бросила шляпку кое-как и, взъерошенная, бросилась к Люси, стоявшей у колен матери. Контраст между кузинами был очевиден – не в пользу Мэгги, хотя тонкий знаток мог бы усмотреть в ней стать, сулящую больше, чем безупречная аккуратность Люси. Они выглядели рядом как взлохмаченный черный, непомерно вытянувшийся щенок и белый котенок.
Люси подставила изящные розовые губки, чтобы Мэгги ее поцеловала, – все в ней было аккуратно: и маленькая круглая шея с коралловыми бусами, и прямой носик, ничуть не вздернутый, и тонкие, в цвет кудрей, брови, под которыми блестели ореховые глаза, глядевшие на Мэгги с застенчивым удовольствием. Мэгги, хоть и была почти одного возраста, была выше ее почти на голову и смотрела на Люси с восторгом. Она любила воображать мир, где люди никогда не становятся старше, чем они есть, и воображала королеву этого мира – точь-в-точь как Люси: с крошечной короной и скипетром, только на самом деле эта королева была Мэгги – в облике Люси.
– О, Люси! – воскликнула она, расцеловав ее. – Ты ведь останешься с нами, с Томом и со мной? Ну поцелуй же ее, Том!
Том подошел к Люси, но целовать не собирался – он подошел лишь потому, что это было проще, чем здороваться со всеми тетками и дядями. Он стоял, не глядя ни на кого, краснея и смущенно улыбаясь, как это бывает с застенчивыми мальчиками, которым, кажется, неловко даже существовать.
– Вот дела! – громко сказала тетя Глегг. – Мальчики да девочки теперь входят в комнату и не замечают теток и дядей! Не так нас учили в детстве!
– Подойдите, детки, поздоровайтесь с тетушками и дядюшками, – сказала миссис Талливер тревожно и печально. Ей хотелось прошептать Мэгги, чтобы та пошла и причесала волосы.
– Ну, как вы поживаете, детки? Надеюсь, вы слушаетесь родителей? – сказала тетя Глегг тем же громким, наставительным голосом, сжимая их руки так, что ее массивные кольца сдавливали кожу, и целуя их в щеки вопреки их желанию. – Подними голову, Том! Мальчики, что учатся в школе, должны держать голову прямо. А ну, посмотри на меня! – Том, впрочем, удовольствия не испытал и попробовал вырвать руку. – А ты, Мэгги, убери волосы за уши и поправь платье на плече!
Тетя Глегг всегда так с ними говорила – громко, отчетливо, будто они глухие или, может, глуповатые: ей казалось, что так дети лучше почувствуют свою ответственность и удержатся от дурных поступков. Ведь Бесси так разбаловала своих!
– Ах, какие вы выросли, детки! – сказала тетя Пуллит с участием. – Только, боюсь, если вы так быстро растете, здоровья не будет. – Она посмотрела поверх их голов на сестру с тревогой. – Мне кажется, у девочки слишком много волос. Я бы на твоем месте, сестра, проредила и подстригла покороче: это вредно для здоровья. Оттого у нее кожа такая темная, не удивлюсь. Правда, сестра Дин?
– Не могу сказать, – ответила миссис Дин, презрительно сомкнув губы и оглядев Мэгги критическим взглядом.
– Да нет, – сказал мистер Талливер, – девочка здорова, все с ней хорошо. Есть ведь и красная пшеница, и белая, и многим, знаешь ли, темное зерно больше по душе. Хотя Бесси не мешало бы подстричь ее, чтобы лежали ровнее.
В душе Мэгги уже зрел ужасный замысел, но пока ее сдерживало лишь желание узнать, оставят ли Люси погостить. Тетя Дин почти никогда не позволяла Люси оставаться у них. Исчерпав все причины для отказа, миссис Дин обратилась к самой Люси:
– А ты, Люси, не скучала бы без мамы?
– Нет, мамочка, пожалуйста, можно я останусь? – сказала Люси, краснея до самых ушек.
– Вот умница, Люси! Оставь ее, миссис Дин, – сказал мистер Дин, плотный, но подвижный человек, типичный для всех слоев английского общества: лысина, рыжие бакенбарды, высокий лоб и общее впечатление солидности без тяжеловесности. Таких, как он, можно встретить и среди пэров, и среди бакалейщиков, и среди землекопов. Но такие проницательные карие глаза, как у него, вы увидите куда реже.
В руке он держал серебряную табакерку и время от времени обменивался щепоткой с мистером Талливером, у которого коробка была лишь посеребренная, – и, конечно, оба шутили, будто мистер Талливер мечтает обменяться и табакерками. Табакерку мистеру Дину подарили хозяева фирмы, где он служил, в день, когда сделали его компаньоном – в знак признательности за усердную службу. В Сент-Оггсе не было человека уважаемее мистера Дина, а некоторые и вовсе полагали, что миссис Сьюзен Додсон, которая, как раньше считали, вышла замуж неудачнее всех, еще поедет в лучшей коляске и будет жить в доме богаче, чем ее сестра Пуллит. Кто знает, до чего может дойти человек, получивший долю в таком предприятии, как «Гест и К°» – мельницы, корабли и еще банк в придачу! Да и миссис Дин, как говорили подруги, женщина гордая и настойчивая, не даст мужу стоять на месте.
– Мэгги, – позвала миссис Талливер, едва решился вопрос о Люси, – иди, причешись ради бога. Ты прекрасно знаешь, что я велела тебе сперва подняться к Марте.
– Том, пойдем со мной, – прошептала Мэгги, дернув его за рукав, и Том охотно пошел за ней. – Пойдем наверх, Том, – прошептала она, когда они вышли из комнаты. – Я хочу кое-что сделать перед обедом.
– Некогда играть, – сказал Том, не терпевший неопределенностей.
– Нет, это ненадолго. Пойдем.
Они поднялись в комнату матери, и Мэгги сразу подошла к ящику, вынула большие ножницы.
– Что ты собираешься делать? – спросил Том, заинтригованный.
Ответом Мэгги было то, что она схватила передние пряди волос и отрезала их у самого лба.
– Ой, Мэгги! Ну и влетит тебе! – воскликнул Том. – Ты лучше больше не режь.
Щелк! – ответили тяжелые ножницы, пока Том говорил, – и он не мог удержаться от смеха: все это было довольно забавно, а Мэгги теперь будет выглядеть ужасно смешно.
– Том, обрежь мне сзади, – сказала Мэгги, захваченная собственной дерзостью и нетерпеливая закончить начатое.
– Смотри, ведь попадет тебе, – сказал Том, покачав головой с видом наставника и нерешительно беря ножницы.
– Не все ли равно? Ну, скорее! – сказала Мэгги и нетерпеливо притопнула ногой. Щеки ее пылали.
Черные локоны были так густы, что это зрелище само по себе искушало мальчика, уже однажды вкусившего запретное удовольствие – отрезать гриву пони. Те, кто знает, что за удовольствие, когда лезвия ножниц смыкаются на упрямо сопротивляющейся пряди волос, поймут его чувство. Один блаженный скрипящий щелчок, потом другой, третий – и срезанные пряди тяжело упали на пол. Мэгги стояла, остриженная неровно, кое-где клочьями, но с чувством удивительной легкости и освобождения, будто она вышла из густого леса на открытое поле.
– Ох, Мэгги! – вскрикнул Том, подпрыгивая вокруг нее и хлопая себя по коленям от смеха. – Ах ты! Какая же ты теперь потешная! Глянь-ка на себя в зеркало – вылитый наш школьный дурачок, в которого мы ореховые скорлупки кидаем!
Мэгги почувствовала неожиданную боль. Она ведь думала прежде всего о том, чтобы избавиться от своих непослушных волос и от насмешек из-за них, а еще – о некоем триумфе перед матерью и тетушками: вот, мол, какой решительный поступок! Она вовсе не хотела быть красивой – об этом и речи не было, – она хотела лишь, чтобы ее перестали бранить и считали умной девочкой. Но теперь, когда Том смеялся и называл ее дурочкой, все представилось в новом, горьком свете. Она взглянула в зеркало – Том все еще хохотал и хлопал в ладоши, – и ее щеки побледнели, губы задрожали.
– Ой, Мэгги, ведь сейчас же звать к обеду будут! – сказал Том. – Ну и ну!
– Не смей смеяться надо мной, Том! – вскрикнула Мэгги, почувствовав на щеках горячие слезы, и, топнув ногой, оттолкнула его.
– Вот уж сорвиголова! – сказал Том. – Зачем же тогда обрезала? Я ухожу, чувствуешь – ужин пахнет!
Он быстро выбежал вниз, оставив бедную Мэгги наедине с тем горьким чувством необратимости, которое почти ежедневно тревожило ее маленькую душу. Теперь, когда все уже было сделано, она ясно видела, как глупо поступила, и понимала, что разговоров о ее волосах станет только больше. Мэгги действовала с пылом, поддаваясь внезапным порывам, а потом воображение, живое и тревожное, рисовало ей последствия содеянного с такой же яркостью и преувеличением, с какими потом она вспоминала собственные ошибки. Том же никогда не совершал подобных глупостей: у него было удивительное природное чутье на то, что принесет вред, а что пользу. Поэтому, хотя он был куда более упрям и непреклонен, чем Мэгги, мать почти никогда не называла его непослушным. Но если Том и совершал ошибку, он стоял на своем – не жалел и не отступал. «Мне все равно», – говорил он. Если он испортил отцовский кнут, нахлестывая ворота, он-то чем виноват? – нечего кнуту застревать в петле. Раз Том Талливер стегает ворота, значит, поступок этот оправдан тем, что стегает их не кто другой, а именно он, Том Талливер, и он не намерен ни в чем раскаиваться…
Но Мэгги, стоя перед зеркалом и заливаясь слезами, чувствовала, что просто не может спуститься к обеду и выдержать строгие взгляды и укоризненные слова тетушек, тогда как Том, Люси и даже Марта, подающая за столом, а может быть, и отец с дядями – все будут смеяться над ней. Ведь если Том смеется, то, конечно, и остальные тоже будут. Ах, если бы она только не трогала свои волосы, то могла бы сидеть рядом с Томом и Люси, есть абрикосовый пудинг и заварной крем! Что ей оставалось делать, кроме как плакать? Она сидела, бессильная и отчаявшаяся, посреди своих черных прядей, словно Аякс9 среди заколотых овец.
Пустяковое дело – подумают, пожалуй, люди, изведавшие и долги, и утраты, и измену друзей, но для Мэгги оно было не менее, а может, даже и более мучительным, чем те, что мы, взрослые, с важностью называем «настоящими». «Ах, дитя мое, вот узнаешь, что такое настоящие беды», – это утешение почти каждому из нас твердили в детстве, и мы, вырастая, повторяем его своим детям. Каждый из нас когда-то горько рыдал, глядя на свои голые ножки в маленьких носочках, потеряв мать или няню в незнакомом месте, но теперь мы уже не можем вспомнить всей остроты того ужаса и заплакать снова, как плачем теперь над воспоминаниями недавних страданий. Каждое из тех острых мгновений оставило след, оно живет в нас, но следы эти переплелись с более плотной тканью юности и зрелости. Вот почему мы можем смотреть на детские страдания с улыбкой, как на что-то несерьезное. Есть ли человек, который сумел бы вновь ощутить свое детство – не просто вспомнить, что он делал, что с ним происходило, что любил или ненавидел, когда еще носил короткие штанишки, – а по-настоящему пережить то, что чувствовал тогда, когда лето казалось бесконечно долгим? Вспомнить, каково это – когда товарищи не принимают в игру, потому что ты «все портишь», когда в дождливые каникулы не знаешь, чем себя занять, и скатываешься от скуки к шалости, от шалости – к упрямству, а от упрямства – к мрачному отчаянию? Или когда мать наотрез отказывалась сшить нам взрослое платье к новому полугодию, хотя добрая половина наших сверстников давно выросла из курточек? Уж если бы мы могли вновь пережить ту раннюю горечь, то вряд ли стали бы отмахиваться от детских слез.
– Мисс Мэгги, вы должны сейчас же спуститься вниз, – сказала Кезия, поспешно входя в комнату. – Господи! Что вы с собой сотворили? Никогда не видела такого пугала!
– Не надо, Кезия, – сердито сказала Мэгги. – Уйди!
– Да я же говорю, надо спуститься, мисс, сию минуту, мама велела, – сказала Кезия, беря девочку за руку, чтобы поднять с пола.
– Отстань, Кезия, я не хочу обедать, – ответила Мэгги, сопротивляясь. – Не пойду.
– Ну и ладно, – сказала Кезия, направляясь к двери. – Я пойду, мне за столом подавать.
– Мэгги, глупышка, – сказал Том, заглянув в комнату через десять минут, – чего ты не идешь обедать? Там столько вкусного, мама говорит, чтоб ты шла. Чего ревешь, глупая?
О, это было ужасно! Том такой холодный и равнодушный… Если бы он плакал на полу, Мэгги плакала бы вместе с ним. А там обед, такой аппетитный, и она так голодна… Горько, невыносимо горько. Но Том был не совсем уж жесток. Он не собирался плакать, и горе Мэгги не мешало ему с удовольствием предвкушать сладкое, но он подошел к ней и, прижав ее голову к своей, тихо сказал, стараясь ее утешить:
– Ну, не хочешь, не приходи, Мэгси. Хочешь, я тебе потом принесу кусочек пудинга и крему?
– Да-а… – протянула Мэгги, и жизнь снова показалась ей чуть сноснее.
– Вот и хорошо, – сказал Том и пошел к двери, но обернулся. – Но ты бы все-таки пришла. Десерт ведь будет – орешки и настойка из буквицы.
Слезы Мэгги иссякли, и, когда Том ушел, она задумалась. Его доброта притупила остроту страдания, а мысли об орехах и настойке начали соблазнять ее.
Она медленно поднялась с пола, усыпанного обрезанными локонами, и не спеша спустилась вниз. У двери столовой она остановилась, прижалась плечом к косяку и заглянула в щель. Там сидели Том и Люси, между ними пустой стул, а на боковом столике стояли пирожные с заварным кремом. Это было выше ее сил. Она скользнула в комнату и подошла к пустому стулу, но едва она села, как тут же пожалела и захотела убежать обратно.
Миссис Талливер вскрикнула, увидев дочь, и так растерялась, что выронила большую соусную ложку прямо в блюдо – с самыми печальными последствиями для скатерти. Кезия не решилась объяснить хозяйке истинную причину отказа Мэгги спуститься, не желая огорчать ее во время сервировки блюда, поэтому миссис Талливер подумала, что дело лишь в капризе, за который Мэгги сама себя наказала, лишившись обеда.
Крик миссис Талливер заставил всех повернуть головы туда же, куда смотрела она, и Мэгги почувствовала, как жар приливает к щекам и ушам.
– Вот чудеса! – сказал дядюшка Глегг, добродушный седовласый старик. – Кто это у нас? Неужто какую-нибудь девчонку с улицы подобрали, Кезия?
– Да она же сама себе волосы обрезала, – шепнул мистер Талливер мистеру Дину, весело смеясь. – Видали когда-нибудь такую проказницу?
– Экая ты теперь смешная, малютка, – сказал дядя Пуллит, и, пожалуй, он никогда прежде не говорил слов, ранивших так больно.
– Ай-ай-ай, какой стыд! – воскликнула тетя Глегг самым громким и суровым голосом. – Девочки, что сами себя остригают, должны сидеть на хлебе и воде, а не за столом с тетками и дядюшками!
– Да-да, – сказал дядя Глегг, желая обернуть угрозу в шутку, – надо ее в тюрьму, там уж все остальное подровняют.
– Теперь она стала еще больше похожа на цыганку, – сказала тетя Пуллит с жалостью. – Плохо это, сестрица, что девочка такая смуглая… вот мальчик-то – беленький. Боюсь, мешать ей это будет в жизни, – добавила она с сожалением.
– Ах ты непослушное дитя, хочешь разбить сердце своей несчастной матери, – сказала миссис Талливер со слезами в глазах.
Мэгги казалось, будто над ней гудит хор упреков и насмешек. Сначала она залилась краской гнева – она еще пыталась держаться вызывающе, и Том решил, что она просто упрямится, подкрепленная воспоминанием о пудинге и креме. Он наклонился и шепнул:
– Вот видишь, Мэгги, я же говорил, попадет тебе.
Он хотел поддразнить ее по-дружески, но Мэгги решила, что он радуется ее позору. Сила сопротивления покинула ее в одно мгновение, сердце переполнилось горечью, и, вскочив со стула, она бросилась к отцу, уткнулась лицом ему в плечо и разрыдалась.
– Ну-ну, доченька, – мягко сказал он, обнимая ее, – ничего, ты была права, нужно было отрезать волосы, если они тебе мешали. Хватит плакать, отец тебя защитит.
О, какие чудесные слова! Мэгги не забывала ни одного такого мгновения, когда отец вставал на ее сторону, – она будет хранить их в своем сердце и вспоминать многие годы спустя, когда все вокруг будут говорить, что ее отец не выполнил своего долга по отношению к детям.
– Ну и балуешь же ты свою дочь, Бесси, – громко заметила миссис Глегг сестре. – Это до добра не доведет. Наш отец своих детей так не воспитывал, вот потому мы и выросли другими людьми.
К этому моменту расстройство миссис Талливер из-за семейных неприятностей достигло, видимо, того предела, за которым наступает полное безразличие. Она не ответила, лишь отбросила завязки чепца и стала разливать пудинг с молчаливым смирением. С подачей десерта для Мэгги наступило полное избавление: детям позволили взять орехи и немного настойки и пойти в садовую беседку – день выдался на редкость теплым. Они радостно выскочили из-за стола, и, как шустрые зверьки, оказавшиеся на свободе, они выбежали из дома и помчались наперегонки по саду, где только-только стали набухать на кустах почки.
У миссис Талливер была особая причина, чтобы отпустить детей: обед закончился – самое время объявить родным решение мужа относительно Тома. К тому же будет лучше, если самого Тома при этом не будет. Дети уже привыкли к тому, что о них говорили при всех, словно о птицах, которые все равно ничего не понимают, как бы те ни вытягивали шеи, прислушиваясь. Но на этот раз миссис Талливер проявила редкую осмотрительность: недавно она убедилась, что мысль об обучении у священника задевает Тома за живое. Мальчик относился к этому почти как к ссылке под надзор полицейского.
Миссис Талливер вздыхала, предчувствуя, что ее муж поступит по-своему, как бы ни советовали сестры Глегг и Пуллит. По крайней мере, они не смогут потом сказать, если дело обернется неудачно, будто Бесси согласилась на мужнину глупость, не посоветовавшись с родней.
– Мистер Талливер, – сказала она, прерывая мужа, разговаривавшего с мистером Дином, – ведь пора рассказать тетушкам и дядюшкам, что вы задумали насчет Тома, не так ли?
– Ну что ж, – сказал мистер Талливер довольно резко, – я не прочь рассказать всем, что собираюсь с ним делать. Я решил, – добавил он, обращаясь к мистеру Глеггу и мистеру Дину, – я решил отдать его мистеру Стеллингу, священнику из Кингз-Лортона. Говорят, он человек необыкновенно умный и толковый, научит мальчика всему, что нужно.
По комнате прошел легкий ропот изумления, вроде того, что можно услышать в сельской церкви, когда пастор в своей проповеди вдруг говорит о житейских дел своих прихожан. Не меньшее удивление охватило тетушек и дядюшек – никому и в голову не приходило, что в планы мистера Талливера может входить священник.
Что до дядюшки Пуллита, то он, пожалуй, не был бы более озадачен, если бы мистер Талливер объявил, что отправляет Тома учиться к лорду-канцлеру. Пуллит принадлежал к тому исчезающему типу английских фермеров, которые носили добротное сукно, исправно платили налоги, по воскресеньям ходили в церковь и ели сытный обед, не подозревая, что британская конституция – как церковная, так и государственная – имеет хоть какое-то объяснимое происхождение, не более чем Солнечная система и неподвижные звезды. Печально, но факт: мистер Пуллит смутно представлял себе епископа как нечто вроде баронета, который может быть священником, а может и нет, а поскольку настоятель его собственного прихода был человеком знатного рода и состояния, мысль о том, что духовное лицо может быть школьным учителем, казалась ему совершенно невозможной. Трудно, пожалуй, людям просвещенного века поверить в невежество дядюшки Пуллита, но пусть задумаются, каких поразительных плодов может достичь великая природная способность, если ей ничто не мешает. А у дядюшки Пуллита природный дар к невежеству был воистину редкий.
Он первым дал волю своему изумлению.
– Зачем это вы, Талливер, собрались посылать его к священнику? – сказал он, глядя на мистера Глегга и мистера Дина, стараясь понять, не прояснилось ли хоть что-то на их лицах.
– Да потому что, как я понимаю, священники и есть лучшие учителя, – ответил бедняга Талливер, который в этом запутанном мире хватался за любую мысль с поразительной цепкостью. – Якобс в академии, например, не священник, и вот как плохо вышло с мальчиком! Вот я и решил: если уж снова отправлять его в школу, то к кому-нибудь другому, не к Якобсу. А этот мистер Стеллинг, насколько я понял, как раз тот человек, что мне нужен. Думаю, к лету и отвезу его туда, – прибавил он решительным тоном, постукивая по табакерке и беря щепотку нюхательного.
– Ну, тогда будь готов к солидному счету за полугодие, – заметил мистер Дин, энергично принюхиваясь, как всегда, когда хотел сохранить нейтралитет. – У духовных лиц, как правило, аппетиты немалые.
– А что, сосед Талливер, вы думаете, пастор научит его различать с первого взгляда, какая пшеница хорошая, какая плохая? – засмеялся мистер Глегг; он любил пошутить и считал, что теперь, когда он удалился от дел, ему не только простительно, но даже подобает видеть вещи с их смешной стороны.
– Видите ли, у меня есть свой план насчет Тома, – сказал мистер Талливер, помолчав и поднимая бокал.
– Ну, коли уж мне позволено слово вставить, – проговорила миссис Глегг с горькой усмешкой, – редко, когда я удостаиваюсь такой чести, – я хотела бы узнать, какой толк дать мальчику воспитание не по средствам?
– Видите ли, – сказал мистер Талливер, не глядя на миссис Глегг, но обращаясь к мужчинам, – я решил не приучать Тома к своему делу. Я давно это обдумывал и убедился, наблюдая за Гарнетом и его сыном. Хочу дать ему возможность заняться таким делом, где не требуется капитал, и дать такое образование, чтобы он мог поспорить с адвокатами и учеными, да и мне подсказывал что-нибудь толковое время от времени.
Миссис Глегг издала долгий, приглушенный звук, что-то между вздохом и бормотанием, в котором слышались и жалость, и презрение.
– А многим, – сказала она после этой вводной ноты, – лучше бы вовсе не связываться с адвокатами.
– Этот священник, – спросил мистер Дин, – держит, что ли, грамматическую школу, вроде той, что в Маркет-Бьюли?
– Нет, ничего подобного, – ответил мистер Талливер. – Он не берет больше двух-трех учеников, так что сможет уделять им больше внимания.
– А, ну так дело быстрее пойдет, – сказал дядюшка Пуллит, чувствуя, что понемногу проникает в суть дела. – Когда учеников мало, учеба лучше идет.
– Зато платить придется больше, – заметил мистер Глегг.
– Ага, всего-то сто фунтов в год, – сказал с некоторой гордостью мистер Талливер. – Но ведь это вложение: образование Тома и будет его капиталом.
– Ну, в этом есть смысл, – сказал мистер Глегг. – Что ж, сосед Талливер, может, вы и правы, как говорится:
Когда все деньги утекли,
Ученье – лучший клад земли.
– Помню, эти строки я видал на оконном стекле в Бакстоне. Но уж если у человека нет учености, то, пожалуй, лучше деньги при себе держать, а? – сказал мистер Глегг, потирая колени и с самым добродушным видом глядя на соседей.
– Мистер Глегг, я просто диву даюсь вам, – сказала его жена. – Нехорошо это для человека вашего возраста и положения.
– Что же тут нехорошего, миссис Глегг? – спросил мистер Глегг, подмигнув остальным. – Новый синий сюртук, который я сегодня надел?
– Жалею я вас, мистер Глегг, за вашу слабость характера. Я говорю, неприлично шутить, когда видишь, как собственная родня катится прямо к погибели.
– Если это вы про меня, – с заметным раздражением сказал мистер Талливер, – то можете не утруждать себя переживаниями за меня. Со своими делами я управлюсь сам, без чужих советов.
– Ну, вот что, – вмешался мистер Дин, благоразумно переводя разговор, – а ведь, кажется, кто-то говорил, что Уэйкем собирается отдать своего сына, этого горбуна, к священнику? Не так ли, Сьюзен? – обратился он к жене.
– Я ничего об этом не знаю, – ответила миссис Дин, снова плотно сжав губы. Она никогда не принимала участия в таких перепалках, где того и гляди достанется тебе самому.
– Ну, – продолжал мистер Талливер, теперь уже нарочно оживленно, чтобы миссис Глегг видела, будто его ее слова ничуть не задели, – если Уэйкем посылает своего сына к священнику, значит, и я не ошибусь, сделав то же самое. Уэйкем – подлец, каких мало, но он чует людей насквозь. Скажите мне, кто у него мясник, – и я скажу вам, где покупать мясо.
– Но ведь сын у адвоката Уэйкема горбатый, – сказала миссис Пуллит, чувствуя, что вся эта история имеет какой-то мрачный оттенок, – потому ему и естественнее учиться у священника.
– Да, да, – подхватил мистер Глегг, толкуя слова жены с неверной, но благодушной логикой, – это верно, сосед Талливер: сын Уэйкема вряд ли пойдет по деловой части. Уэйкем сделает из него джентльмена, из бедного мальчонки.
– Мистер Глегг, – сказала миссис Глегг тоном, в котором сдержанная досада едва не просачивалась наружу, – вам бы лучше помолчать. Мистеру Талливеру ни ваше мнение, ни мое вовсе не нужно. Есть на свете люди, которые все на свете знают лучше других.
– Да уж, если верить вашим словам, то это вы, – сказал мистер Талливер, закипая вновь.
– Я ничего не говорю, – ответила миссис Глегг с язвительной усмешкой. – Меня никогда ни о чем не спрашивают, вот я и не советую.
– Это, пожалуй, впервые, – отрезал мистер Талливер. – Советовать – единственное, в чем вы всегда охотно спешите помочь.
– Ну уж если я была чересчур щедра на советы, – сказала миссис Глегг, – то не меньше была щедра и на займы. Давала я взаймы кое-кому и, пожалуй, не раз еще пожалею, что давала деньги родственникам.
– Да ладно вам, ладно, – попытался примирить их мистер Глегг, но мистер Талливер не дал себя остановить.
– Должно быть, у вас на это вексель имеется, – сказал он, – да и проценты свои вы получаете исправно – хоть родня, хоть нет.
– Сестра, – с мольбой произнесла миссис Талливер, – выпей вина, позволь мне подать тебе миндаля с изюмом.
– Бесси, мне тебя жаль, – сказала миссис Глегг; она сильно напоминала дворняжку, которая обрадовалась случаю оставить в покое прохожего с палкой и облаять безоружного, – говорить тут о миндале с изюмом – просто грешно.
– Господи, Джейн, да не будь ты такой сварливой, – сказала миссис Пуллит, всхлипывая. – Тебя, не дай бог, удар хватит – смотри, как ты покраснела вся после обеда… А ведь мы едва из траура вышли, все ходили в одинаковых черных платьях, только недавно наконец их сняли. Нехорошо так поступать с сестрами…
– Конечно, нехорошо, – подхватила миссис Глегг. – Дожили до того, что одна сестра зовет другую к себе в дом, чтобы поссориться и наговорить грубостей.
– Тише, тише, Джейн, будь благоразумна, – увещевал мистер Глегг.
Но пока он пытался успокоить жену, мистер Талливер, все еще не выговорившийся до конца, вновь вспыхнул:
– Да кто тут ссорится? Это вы вечно не даете людям покоя – грызете всех без устали. Я бы никогда не захотел ссориться с женщиной, если бы она знала свое место.
– «Свое место», ах ты! – повысила голос миссис Глегг. – Люди, которым ты и в подметки не годишься, мистер Талливер, – уже покойники, – обращались со мной куда с большим уважением, чем ты. А мой собственный муж сидит тут и молчит, пока меня оскорбляют. И кто? Тот, кто и думать бы об этом не посмел, если бы некоторые члены нашей семьи не вышли замуж невесть за кого.
– Если уж на то пошло, – сказал мистер Талливер, – моя семья не хуже вашей, а может, и получше: у нас, по крайней мере, нет ни одной проклятой сварливой женщины!
– Ну, – сказала миссис Глегг, вставая, – испытываешь ли ты удовольствие, мистер Глегг, сидеть и слушать, как меня бранит муж моей сестры; но я не намерена оставаться здесь больше ни минуты. Останься, если хочешь, возвращайся потом на экипаже, а я пойду домой пешком.
– боже мой, Боже мой, – уныло пробормотал мистер Глегг, следуя за женой из комнаты.
– Мистер Талливер, как ты мог так говорить? – всхлипнула миссис Талливер, утирая слезы.
– Скатертью дорожка, пусть идет, – горячо сказал мистер Талливер. – Тем лучше. Меньше будет со мной спорить.
– Сестра Пуллит, – обратилась миссис Талливер беспомощно, – как думаешь, стоит ли тебе пойти за ней, попробовать успокоить?
– Лучше не стоит, не стоит, – сказал мистер Дин. – Помиритесь в другой раз.
– Тогда, сестрицы, может, пойдем взглянем на детей? – сказала миссис Талливер, вытирая глаза.
Предложение было самое уместное. Мистер Талливер почувствовал себя словно избавленным от назойливого роя мух, когда женщины вышли из комнаты. Он любил побеседовать с мистером Дином – тот редко находил для этого время, занятой делами человек. А ведь мистер Дин, по мнению мистера Талливера, был «самый толковый» из всех знакомых ему людей. К тому же обладал острым языком, что приятно дополняло склонность самого мистера Талливера к язвительности, которую он выражал обычно не столь искусно. Теперь, когда женщины ушли, можно было поговорить всерьез, без пустых вмешательств. Они обменялись мнениями о герцоге Веллингтоне, чьи действия по католическому вопросу пролили новый свет на его характер; позволили себе снисходительно высказаться и о сражении при Ватерлоо, которое, как заметил мистер Талливер, герцог бы не выиграл, не будь за ним множества англичан, да еще Блюхера с пруссаками, что, по сведениям человека «весьма осведомленного», явились как раз вовремя. Правда, здесь возникло легкое разногласие: мистер Дин считал, что пруссакам он доверия не питает – строение их судов, равно как и подозрительные сделки с данцигским пивом, заставляют его низко ценить их храбрость.
Слегка уступив в споре, мистер Талливер перешел к рассуждениям о том, что страна уже никогда не станет прежней; но мистер Дин, чьи дела шли в гору, глядел на вещи бодрее и принялся рассказывать об импорте – особенно о шкурах и цинке, – чем успокоил воображение мистера Талливера, отодвинув в далекую перспективу время, когда Англия, по его опасениям, погибнет от засилья католиков и радикалов и честным людям не останется места.
Дядюшка Пуллит сидел рядом и с озорным блеском в глазах слушал эти высоколобые рассуждения. Политики он не понимал – считал, что это дар от природы, – но, судя по тому, что они говорили, этот герцог Веллингтон совсем не подходил для своего поста.
Глава VIII. Мистер Талливер обнаруживает свою слабую сторону
– А вдруг сестра Глегг потребует вернуть свои деньги? – сказала миссис Талливер мужу тем же вечером, подводя печальные итоги дня тихим вздохом. – Ведь тебе будет очень сложно сейчас найти пятьсот фунтов.
Миссис Талливер прожила с мужем тринадцать лет, но и по прошествии всего этого времени не утратила удивительной способности говорить вещи, действовавшие на него совсем не так, как она ожидает. Некоторые умы поразительно живучи в этом смысле: как старый золотой карась, который до конца своих дней не теряет наивной уверенности, будто вот-вот поплывет прямо вперед и преодолеет стенку аквариума. Миссис Талливер была именно такой добродушной рыбкой: тринадцать лет подряд она билась лбом об одно и то же стекло и сегодня была готова вновь повторить попытку с прежним пылом.
Ее замечание немедленно убедило мистера Талливера в том, что собрать пятьсот фунтов вовсе не так уж и трудно. А когда жена, не унимаясь, стала спрашивать, как он намерен раздобыть деньги, не закладывая мельницу и дом (что он, как известно, делать не собирался), ведь теперь никто не дает взаймы без гарантий, мистер Талливер рассердился и заявил, что сестра Глегг может поступать как хочет – он все равно выплатит долг. Он не собирается быть обязанным родне жены. Мужчине, попавшему в семейство, где целый выводок баб, приходится мириться со многим, если он это позволит. Но мистер Талливер не позволит.
Миссис Талливер тихонько прослезилась, надевая ночной чепец, но вскоре мирно заснула, утешенная мыслью, что завтра все обсудит с сестрой Пуллит, когда повезет детей к ней в Гарум-Фирс на чай. Она не ждала от разговора определенного результата, а просто думала, что события не будут такими печальными, если на них кому-нибудь пожаловаться.
Ее муж заснул позже – он тоже думал о завтрашнем визите, но мысли его были куда менее туманными и успокаивающими, чем у его мягкосердечной супруги. Мистер Талливер, когда его захватывало сильное чувство, действовал с неожиданной быстротой, что на первый взгляд не вязалось с его обычной мучительной нерешительностью и ощущением запутанности человеческих дел. Но, пожалуй, между этими чертами существовала прямая связь: иногда кажется, что нет лучшего способа окончательно запутать клубок, чем поспешно дернуть за одну из нитей. Именно благодаря этой его решимости уже вскоре после обеда на следующий день мистер Талливер сидел верхом на лошади (он не страдал несварением желудка) и ехал в Бассет – к сестре Мосс и ее мужу.
Раз уж он твердо решил вернуть миссис Глегг пятьсот фунтов, естественно было вспомнить, что у него на руках имеется вексель на триста фунтов, выданный шурином Моссом. И если тот сумеет выплатить долг в срок, это значительно ослабит впечатление, будто решение мистера Талливера было неосмотрительным – его смелый поступок мог бы вызвать у слабых людей, непременно желающих в точности знать, как будет сделано то или иное, прежде чем они поверят в возможность благополучного исхода.
Мистер Талливер оказался в положении, довольно обычном, но оттого не менее опасном: его считали человеком более состоятельным, чем он был на самом деле. А мы все склонны верить тому, что о нас думает мир, – потому-то он и относился к неудаче и разорению с тем же равнодушным сочувствием, с каким долговязый худощавый человек слушает, что его толстого коротышку-соседа хватил удар: «Очень жаль, но уж мне-то это не грозит». Ему часто говорили, шутя, что он счастливец – владелец собственной мельницы и доброго клочка земли; эти разговоры и поддерживали в нем ощущение достатка. Они придавали особый вкус его кружке пива по ярмарочным дням. Если бы не полугодовые выплаты, мистер Талливер, пожалуй, совсем позабыл бы о закладной на две тысячи фунтов, тяготеющей над его прекрасным поместьем. Впрочем, не вся вина лежала на нем: одна тысяча была выдана сестре в качестве приданого, а как может рассчитывать выплатить деньги по закладной человек, соседи которого непременно хотят с ним судиться, в особенности если он пользуется хорошей репутацией у приятелей, которые предпочитают взять сотню фунтов взаймы, не оставляя в залог каких-то грязных бумажонок?
Мистер Талливер был по натуре добряк, не любил отказывать сестре, хоть именно из-за нее ему и пришлось закладывать землю: она не только явилась в мир, как это свойственно сестрам, по совершенной случайности, но еще и вышла замуж неудачно, а после окончательно потеряла голову, заведя восемь детей. Сознавая, что бывает к ней излишне мягок, он оправдывал себя: «Бедная Гритти когда-то была хорошенькой девушкой, прежде чем вышла за Мосса», – и повторял это порой с легкой дрожью в голосе.
Однако в этот день он был настроен по-деловому. Пока он ехал по извилистым проселочным дорогам Бассета, с глубокими колеями – дорогам, так удаленным от рынка, что сама перевозка навоза и урожая почти съедала весь доход с той убогой земли, – он все больше раздражался на Мосса. Никакого капитала, вечные убытки – если где-то будет мор и порча, он непременно окажется в числе пострадавших. И чем больше ему помогаешь, тем глубже вязнет. Пусть попробует теперь собрать эти триста фунтов – пойдет ему только на пользу, научит быть осторожнее, да и с шерстью в этом году, глядишь, поступит умнее.
Словом, Талливер решил больше не потворствовать «бестолковым людям». А дорога в Бассет не способствовала мягкости характера: время от времени, когда лошадь спотыкалась, попадая в глубокие выбоины, оставленные подковами в самые грязные дни зимы, мистера Талливера подбрасывало в седле, и с уст его срывались отрывистые проклятья по адресу праотца законников, который так или иначе приложил свое копыто к этим дорогам, а заросшие сорняками земли и полуразвалившиеся изгороди, то и дело попадавшиеся ему на глаза, хотя и не имели отношения к хозяйству его зятя, Мосса, все же еще больше способствовали недовольству мистера Талливера этим незадачливым хлебопашцем.
Пусть это поле чужое, но оно с успехом могло бы принадлежать и Моссу. Весь Бассет на один лад: нищенский приход. Так полагал мистер Талливер, и полагал, конечно, не без основания. В Бассете была скудная почва, скверные дороги, бедный, не проживающий в своем поместье лендлорд, бедный, не проживающий в своем приходе священник и не менее бедный помощник священника – один на два прихода. Если кто-то, убежденный в торжестве человеческого духа над обстоятельствами, станет утверждать, что даже здесь могли бы жить достойные люди, я не стану спорить, но факты говорят сами за себя – умственные способности обитателей Бассета соответствовали их положению. Грязные, заросшие мхом дороги, которые казались ведущими в никуда, на самом деле соединялись с большим трактом, но чаще они приводили к «центру беспутных развлечений», ранее известному как «Маркиз Грэнби», а теперь попросту «у Дикинсона».
Большая низкая комната с посыпанным песком полом, тяжелый запах табака, смешанный с прелыми остатками пива, сам мистер Дикинсон у двери – бледный, с прыщами, словно восковая свеча, догоревшая к утру, – все это вряд ли выглядело заманчиво, но большинство мужчин в Бассете не могли устоять перед этим соблазном на пути домой зимним вечером. И если какая-нибудь жена хотела подчеркнуть, что ее муж – человек серьезный, она могла сказать с гордостью, что тот не тратит ни шиллинга у Дикинсона с одной Троицы до другой.
Так говорила и миссис Мосс, оправдывая мужа перед братом, когда тот упрекал его в беспорядке дел. Но сегодня Талливер был настроен строго, и первое, что встретило его на ферме, – расшатанные ворота, грозившие ударить по ногам. Он уже собирался слезть и вести лошадь по грязному двору, мрачному под нависшими крышами сараев, но передумал – если хочешь быть непреклонным, оставайся в седле – сверху легче говорить твердо и не смотреть в просящие глаза.
Миссис Мосс, услышав цокот копыт, вышла навстречу с усталой, но приветливой улыбкой, держа на руках черноглазого младенца. Ее лицо было похоже на лицо брата, только поблекшее, – пухлая ручка ребенка, прижатая к ее увядшей щеке, только сильнее подчеркивала усталость.
– Брат, как я рада тебя видеть, – сказала она ласково. – Не ждала тебя сегодня. Как ты поживаешь?
– Да так… сносно, миссис Мосс, сносно, – холодно ответил он, будто вопрос был лишним. Она сразу поняла, что брат не в духе: он звал ее миссис Мосс, только когда сердился. Но смирилась – таков уж порядок вещей: бедным полагается терпеть.
– Мужа, я вижу, нет дома? – спросил Талливер после короткой паузы, во время которой из-за угла выбежали четверо детей, точно цыплята, внезапно лишившиеся наседки.
– Нет, но он здесь недалеко, на картофельном поле, – ответила она. – Джорджи, сбегай в дальний участок, скажи отцу, что дядя приехал. Слезай с коня, брат, может, чего выпьешь?
– Нет, нет, – отозвался он, – не слезу. Мне пора назад.
– А как миссис Талливер и детки? – робко спросила сестра, не осмеливаясь настаивать.
– Да ничего. Том со дня Иоанна Крестителя пойдет в новую школу – меня ждут большие расходы. Непросто, когда деньги застряли в чужих руках.
– Ах, отпусти детей к нам как-нибудь, – мягко сказала миссис Мосс. – Мои ребятки так хотят повидать кузину Мэгги! А я ведь ее крестная мать, люблю ее, да и не сыщешь ребенка лучше – умница, быстрая, глаз-алмаз!
Если бы миссис Мосс не была воплощением простодушия, а была бы самой хитрой женщиной в мире, то и тогда она не нашла бы слов, способных более тронуть брата. Другие редко хвалили его девочку – только он один этим занимался. Но у тетки Мосс Мэгги всегда чувствовала себя вольготно, как в убежище: если уж что разобьет или перепачкается – никому и в голову не придет сердиться.
Глаза мистера Талливера вдруг потеплели.
– Ага, она тебя больше любит, чем других теток. Вся в нашу породу, от матери совсем ничего не унаследовала.
– Мосс говорит, вылитая я в молодости, – сказала миссис Мосс. – Разве что я не такая бойкая, да и к книжкам равнодушна. Но вот Лиззи, по-моему, в нее пошла – очень умная. Иди, Лиззи, покажись дяде, он тебя не узнает – выросла-то как!
Лиззи, черноглазая семилетка, робко подошла: дети Моссов побаивались важного дяди с мельницы. Она и впрямь была тише и скромнее Мэгги – сравнение только льстило отцовскому сердцу.
– Похожи, – сказал он добродушно, – обе в нашу мать. Много же у тебя девчонок, Гритти.
– Четверо, благослови их Господь, – вздохнула она. – Столько же, сколько мальчиков. У каждой сестры по брату.
– Ну, придется им самим вставать на ноги, – сурово заметил он. – Не подобает им висеть на шее у братьев.
– Да я ничего и не говорю, – мягко возразила она, – только бы их братья не забывали, что у них одна кровь, один отец с матерью.
Мистер Талливер слегка шлепнул лошадь по крупу и сердито крикнул:
– Ну, стой смирно! – чем немало удивил и без того смирное животное.
– А чем их больше, тем крепче должны держаться друг за друга, – продолжала миссис Мосс, глядя на детей. Потом добавила: – Надеюсь, твой сын тоже будет добр к своей сестренке, хоть их всего двое – прямо как мы с тобой, брат.
Эти слова попали ему прямо в сердце. Мистер Талливер не отличался богатым воображением, но мысль о будущем Мэгги всегда трогала его сердце. Тут он подумал: вдруг она когда-нибудь окажется в беде, а Том будет суров к ней, как сам он сейчас суров к Гритти?
– Ай-ай, Гритти, – сказал он мягче. – Но я ведь всегда помогал тебе, – добавил, будто оправдываясь.
– Я не спорю, брат, и очень тебе благодарна, – ответила она устало. – Вот и муж пришел. Что-то ты долго, Мосс!
– Долго, говоришь? – проворчал тот, тяжело дыша. – А я бежал! Не слезешь с коня, мистер Талливер?
– Ну, я, пожалуй, пойду с тобой в сад, потолкуем немного, – сказал мистер Талливер, решив, что будет тверже в намерениях, если поговорит с зятем наедине.
Он спустился и прошел вместе с мистером Моссом в сад, к старой беседке из тиса, тогда как его сестра, слегка постукивая младенца по спине, с тревогой и надеждой смотрела им вслед.
Их появление в тисовой беседке всполошило несколько кур, с усердием рывших глубокие ямы в пыльной земле: с громким кудахтаньем они разлетелись во все стороны. Мистер Талливер сел на скамью, и, постукивая тростью по земле, будто подозревал под ней какую-то пустоту, он начал разговор, и в голосе его звучала раздраженная насмешка:
– Хм, опять у тебя пшеница на Угловом поле, вижу. И ни щепотки удобрений. Ничего путного в этом году не выйдет.
Мистер Мосс, который, женившись на мисс Талливер, считался щеголем из Бассета, теперь носил недельную щетину и имел унылый, покорный вид рабочей лошадки. Он ответил терпеливо-ворчливым тоном:
– Что ж, бедному фермеру вроде меня приходится как-то выкручиваться. А те, у кого есть шальные деньги, могут позволить себе зарывать в землю вдвое больше, чем надеются получить обратно.
– Не знаю, кому уж еще позволено швыряться деньгами, если не тем, кто может занимать без процентов, – сказал мистер Талливер, желая завязать легкую ссору: это был самый естественный способ перейти к разговору о деньгах.
– Знаю, я с процентами запоздал, – сказал мистер Мосс, – но мне не повезло с шерстью в прошлом году, да и жена все болела – дела пошли хуже, чем обычно.
– Ага, – буркнул мистер Талливер, – есть такие люди, у которых всегда все наперекосяк; из пустого мешка взять нечего.
– Ну, не знаю, что вы против меня имеете, мистер Талливер, – примирительно сказал Мосс. – Я ведь больше любого поденщика работаю.
– Что толку, – резко ответил мистер Талливер, – если человек женится и ведет хозяйство только на приданом жены? Я с самого начала был против, но вы оба меня не послушали. А я больше не могу дожидаться своих денег: должен выплатить миссис Глегг пятьсот фунтов, да и на учебу Тома будут большие расходы. Даже если бы я все свое вернул, все равно бы оказался внакладе. Так что тебе надо подумать, как расплатиться со мной – триста фунтов.
– Ну, если уж на то пошло, – сказал мистер Мосс, глядя перед собой с пустым выражением, – придется все продать, и дело с концом. Мне ведь и скотину всю продать придется, чтоб рассчитаться с вами и еще с хозяином земли.
Бедные родственники, без сомнения, раздражают: их существование для нас совершенно лишнее, и, кроме того, почти всегда они люди с изъянами. Мистеру Талливеру удалось рассердиться на мистера Мосса ровно настолько, насколько он желал, и теперь он мог, поднявшись, раздраженно буркнуть:
– Ну, делай, как знаешь. Я не могу снабжать деньгами всех подряд – нужно думать о своем деле и своей семье. Больше я вас тянуть не стану. Собери деньги как можно скорее.
Мистер Талливер быстро вышел из беседки и, не оборачиваясь к мистеру Моссу, направился к кухонной двери, где старший мальчик держал его лошадь, а миссис Мосс стояла в тревожном ожидании. Ее недоумение и тревогу не могло вполне рассеять даже ласковое воркование малыша, разыгрывавшего пальчиками музыкальные пассажи на ее увядшем лице. У миссис Мосс было восемь детей, но она так и не смогла смириться с тем, что не выжили еще и близнецы. Мистер Мосс, наоборот, считал, что их отбытие в лучший мир имеет свою утешительную сторону.
– Не зайдешь, брат? – спросила она, тревожно глядя на мужа, который медленно приближался, тогда как мистер Талливер уже ставил ногу в стремя.
– Нет, нет, прощай, – сказал он, повернув лошадь, и поскакал прочь.
Ни один человек не чувствовал бы себя решительнее, чем он в тот миг, пока не миновал ворота и не отъехал немного дальше по глубококолейной дороге. Но прежде чем он достиг поворота, за которым исчезал из виду ветхий дом, его будто бы кольнула внезапная мысль. Он осадил лошадь и заставил ее стоять неподвижно две-три минуты, погрузился в горестное раздумье, склоняя голову то к одному плечу, то к другому, словно рассматривая какой-то трудный вопрос с разных сторон. Очевидно, после минутного порыва решимости мистер Талливер вновь впадал в свое обычное чувство растерянности перед загадками мира. Он повернул лошадь и медленно поехал обратно, сопровождая это движение словами, вырвавшимися с грустью, когда он легонько ударил лошадь:
– Бедная девчонка… кроме Тома, у нее, пожалуй, никого и не останется, когда меня не станет.
Возвращение мистера Талливера во двор заметили несколько юных Моссов, которые тотчас вбежали в дом с этой вестью, и потому миссис Мосс уже вышла на порог, когда брат подъехал. Она плакала, но теперь, убаюкивая младенца, уже не демонстрировала горя: просто печально посмотрела на брата и сказала:
– Отец пошел в поле, если ты к нему, брат.
– Нет, Гритти, нет, – мягко ответил мистер Талливер. – Ты не тревожься, все обойдется. Вот и все, что я хотел сказать. Обойдусь я пока без этих денег. Только вы должны хозяйничать поразумнее и экономить каждое пенни.
Слезы вновь навернулись на глаза миссис Мосс от этой неожиданной доброты, и она не могла сказать ни слова.
– Ну, ну! – сказал он. – Пусть Мэгги как-нибудь к тебе съездит. Привезу ее с Томом, пока он еще не пошел в школу. Не горюй. Я всегда буду тебе хорошим братом.
– Спасибо тебе за доброту, брат, – сказала миссис Мосс, вытирая слезы. Потом повернулась к Лиззи: – Скорее беги, принеси крашеное яичко для кузины Мэгги.
Лиззи быстро вбежала и вскоре вернулась с маленьким свертком.
– Оно сварено вкрутую, брат, и окрашено нитками – очень красиво; специально для Мэгги. Положишь в карман?
– Да, да, – сказал мистер Талливер, аккуратно убирая сверток в боковой карман. – Прощай.
И почтенный мельник поехал обратно по дорогам Бассета, несколько более озадаченный, чем прежде, но с чувством, что опасность все же миновала. В голову ему пришло: если он будет слишком суров с сестрой, однажды и Том может проявить жестокость по отношению к Мэгги – в тот день, когда отца уже не будет рядом, чтобы ее защитить. Ведь простые люди, вроде мистера Талливера, склонны выражать самые безупречные чувства в не совсем точных мыслях – и так он по-своему объяснял себе, что любовь и тревога за дочь разбудили в нем новое, нежное чувство к сестре.
Глава IX. Визит в Гарум-Фирс
Пока отец был занят тревожными размышлениями о будущем Мэгги, сама она ощущала лишь горечь настоящего. У детства нет предчувствий, зато его не утешают воспоминания об уже пережитых страданиях.
День у Мэгги с самого утра не задался. Радость от приезда Люси и ожидание послеобеденной прогулки в Гарум-Фирс, где можно будет послушать музыкальную шкатулку дяди Пуллита, были испорчены уже к одиннадцати часам – с появлением парикмахера из Сент-Оггса. Он был в высшей степени возмущен состоянием ее волос: поднимал одну неаккуратную прядь за другой и приговаривал: «Только посмотрите! Ну и ну!» – с выражением отвращения и жалости, которое в воображении Мэгги было равносильно самому строгому приговору общественного мнения. Господин Рэппит, парикмахер, с его тщательно уложенными, блестящими волосами, которые венцом поднимались вверх, подобно языкам пламени на надгробных урнах, казался Мэгги в эту минуту самым грозным из современников; уж она постарается вовек не зайти на ту улицу в Сент-Оггсе, где помещается его заведение.
Кроме того, подготовка к визиту всегда была серьезным делом в семье Додсон. Марте строго наказали приготовить комнату миссис Талливер на час раньше обычного, чтобы раскладывание лучших нарядов не откладывалось до последней минуты, как бывало в семьях со «свободными» взглядами, где ленточки не сматывают в клубочки, не заворачивают вещи в серебряную бумагу и где сама мысль, что воскресные платья можно достать просто так, не вызывает ни малейшего внутреннего протеста. Уже к полудню миссис Талливер была в своем «выходном» платье, прикрытая защитным фартуком из коричневого холста, словно предмет мебели, укрытый от мух. Мэгги хмурилась и ерзала, стараясь хоть как-то избавиться от колючего воротничка, а мать восклицала: «Не вертись, Мэгги, милая… Ну, не дуйся!» – Том же сидел спокойно и с важным видом: его щеки пылали прямо под стать его синему костюму. После небольшой перебранки он добился своего, то есть переложил все содержимое карманов из повседневной одежды в праздничную, что для него было главным пунктом в подготовке к визиту.
Люси, как всегда, была хорошенькая и аккуратная: с ее платьями никогда ничего не случалось и ей было в них удобно. Она с жалостью и удивлением смотрела на Мэгги, которая корчилась от раздражения из-за противного шерстяного воротничка. Мэгги наверняка бы его сорвала, если бы не недавний позор с парикмахером, потому она только дергалась, ворчала и раздраженно занималась карточными домиками, которые детям разрешалось строить до обеда – приличное занятие для мальчиков и девочек в нарядной одежде. Том возводил идеальные пирамиды, а карточные дома Мэгги все время рассыпались. Так было со всем, за что она бралась, и Том уже сделал вывод, что девочки вообще ничего не умеют строить. Но Люси неожиданно оказалась удивительно ловкой: она брала карты так легко и двигала их так осторожно, что Том даже снисходительно похвалил ее постройки – с тем большей охотой, что он сам учил ее по ее просьбе. Мэгги тоже бы с удовольствием любовалась домиками Люси, если бы не воротничок, доводивший ее до злости, и не смех Тома, который, видя, как рушатся ее карточные башни, назвал ее глупой.
– Не смей смеяться надо мной, Том! – вспыхнула Мэгги. – Я не глупая. Я знаю много такого, чего ты не знаешь!
– Да ну? Мисс Злюка! Я бы не хотел быть вроде тебя… Вечно ворчишь и строишь такие противные рожи. Люси вот не корчит рожи. Мне Люси больше нравится. Жаль, что она не моя сестра.
– А это очень грубо и жестоко с твоей стороны, – ответила Мэгги и, вскочив, случайно опрокинула чудесную пагоду Тома. Она не хотела этого, но все указывало на обратное. Том побледнел от ярости, но промолчал. Ударить девочку он не мог – это было бы подлостью, а Том Талливер твердо решил никогда не совершать поступков, недостойных мужчины.
Мэгги замерла в ужасе. Том молча поднялся и отошел от разбросанных обломков своей постройки. Люси стояла в растерянности, словно котенок, прервавший умывание.
– Том, – наконец прошептала Мэгги, подойдя к нему, – я не хотела, честное слово, не хотела.
Он не ответил, а вынул из кармана горсть горошин и стал кидать их в окно, сначала рассеянно, потом с явной целью попасть в синюю муху, безмозгло жужжащую на солнце, как будто сама природа предназначила Тома и его горох для истребления таких слабых созданий.
Так началось утро Мэгги – с огорчения и слез, а холодное равнодушие брата по дороге в Гарум-Фирс окончательно испортило ей радость от свежего воздуха и солнца. Том звал Люси посмотреть птичье гнездо, не позвав Мэгги, нарезал ивовые прутья для себя и Люси, а сестре не предложил. Люси тихо заметила: «Мэгги, а тебе не хочется?» – но Том сделал вид, что не слышит.
К счастью, павлин, который как раз распустил хвост на заборе фермы Гарум-Фирс, отвлек их внимание от недавних обид. И павлин был только первой из диковинок Гарум-Фирса. Вся живность на ферме была диковинная – пестренькие, с хохолками бентамки, фрисландские куры с перьями, торчащими в разные стороны, цесарки, которые летали, громко крича и роняя свои хорошенькие, в крапинку, перышки, зобатые голуби и ручная сорока; даже коза и огромная пятнистая собака – наполовину мастиф, наполовину бульдог, размером чуть ли не со льва. Все на ферме дяди Пуллита было необычным: белые заборы, сияющие флюгеры, дорожки, выложенные узорами из гальки. Том даже думал, что огромные жабы здесь – тоже результат всеобщей особенности владений дядюшки, джентльмена-фермера, ведь «жабы, которым приходится платить аренду, тощие по природе». Сам дом тоже поражал: от центральной его части выступали вперед два крыла с зубчатыми башенками, и весь он сверкал белой штукатуркой.
Дядя Пуллит, увидев гостей из окна, поспешил снять засовы и цепи с входной двери, которую всегда держали запертой на случай бродяг – вдруг они узнают о стеклянной витрине с чучелами птиц, что стоит в прихожей, и задумают ее похитить? Тетя Пуллит тоже вышла навстречу и, завидев сестру, закричала:
– Останови детей, Бесси, ради бога! Не пускай их на ступени! Салли уже несет старый коврик и щетку – пусть сперва оботрут ботинки!
Коврики у миссис Пуллит были не для того, чтобы вытирать о них ноги; даже у приличной щетки для обуви имелся «заместитель», чтобы делать грязную работу. Том особенно ненавидел это унизительное обтирание ботинок, считая его оскорблением для мужчины. Это всегда предвещало все прочие неприятности визита к тете Пуллит, где, бывало, его заставляли сидеть с полотенцами, обернутыми вокруг сапог, – достаточно, чтобы усомниться в том, что поездка в Гарум-Фирс была большим удовольствием для мальчика – любителя животных (в смысле – метателя камней в них).
Следующее испытание ожидало только женскую часть общества: нужно было подняться по отполированной дубовой лестнице, с которой убрали красивые ковры, свернув их и унеся в запасную спальню. Подъем по этим скользким ступеням мог бы служить пыткой в варварские времена. Слабость Софии к этим блестящим натертым ступеням всегда вызывала горькие упреки со стороны миссис Глегг, но миссис Талливер не осмеливалась ничего сказать и только возблагодарила Господа, когда наконец оказалась с детьми в безопасности на верхней площадке.
– Миссис Грей прислала мою новую шляпку, Бесси, – с чувством сказала миссис Пуллит, пока миссис Талливер поправляла на ней чепец.
– Вот как, сестра? – отозвалась миссис Талливер с живейшим интересом. – Ну и как она тебе?
– Конечно, постоянно вынимать и убирать вещи обратно – только их портить, – сказала миссис Пуллит, вынимая из кармана связку ключей и задумчиво глядя на нее. – Но будет жалко, если ты уйдешь, так и не увидев ее. Кто знает, что может случиться?
Миссис Пуллит медленно покачала головой, вполне осознавая серьезность этой последней мысли, и выбрала нужный ключ.
– Боюсь, тебе будет хлопотно доставать ее, сестра, – сказала миссис Талливер, – но мне бы хотелось посмотреть, какую тулью она сделала тебе на этот раз.
Миссис Пуллит с печальным видом поднялась и отперла одну дверцу до блеска натертого шкафа. Можно было бы подумать, что она сейчас достанет шляпку, но нет – это было бы грубым недоразумением, свойственным лишь людям, плохо знакомым с привычками семьи Додсон. В этом шкафу миссис Пуллит искала не шляпку, а еще один ключ – маленький, спрятанный между слоями белья.
– Ты должна пойти со мной в парадную комнату, – сказала она.
– А детям можно с нами, сестра? – спросила миссис Талливер, заметив, что Мэгги и Люси загорелись от любопытства.
– Что ж, – сказала тетушка Пуллит после раздумья, – пожалуй, так будет даже безопаснее: если оставить их одних, непременно что-нибудь испортят.
И вот они двинулись гуськом по начищенному до блеска скользкому коридору, тускло освещенному только верхней полукруглой створкой прикрытого ставней окна. Все это выглядело торжественно и зловеще. Тетушка Пуллит остановилась и отперла дверь, ведущую в еще более торжественное помещение – темную комнату, где слабый дневной свет выхватывал очертания мебели, словно накрытой белыми саванами. Все, что не было укутано, стояло кверху ножками. Люси испуганно схватила Мэгги за подол платья, и сердце Мэгги учащенно забилось.
Тетушка Пуллит приоткрыла ставню и затем, с печальной обстоятельностью, вполне соответствовавшей мрачной торжественности обстановки, отперла шкаф. Из него повеяло пряным запахом розовых лепестков. Развертывание листа за листом серебряной бумаги было почти приятно, хотя, когда наконец появилась шляпка, Мэгги испытала легкое разочарование – ей бы хотелось чего-то более загадочного и сверхъестественного. Но для миссис Талливер это зрелище было почти священным. Она несколько мгновений разглядывала шляпку молча, затем торжественно произнесла:
– Ну, сестра, после этого я никогда больше не скажу ни слова против высоких тулий!
Это было великое признание, и миссис Пуллит это оценила. Она почувствовала, что должна ответить чем-то достойным.
– Хочешь увидеть, как она на мне смотрится, сестра? – спросила она печально. – Я приоткрою ставню пошире.
– Если не жалко снять чепец, сестра, – сказала миссис Талливер.
Миссис Пуллит сняла чепец, обнажив коричневую шелковую накладку, из-под которой выглядывали светлые кудряшки, – неизменный атрибут благоразумных дам ее лет. Надев шляпку, она медленно повернулась, словно манекен в лавке, чтобы сестра могла оценить ее со всех сторон.
– Иногда мне кажется, что на этой стороне слишком много ленточек, – сказала миссис Пуллит, указывая на левую половину шляпки. – Как ты думаешь, сестра?
Миссис Талливер внимательно осмотрела это место, наклонив голову.
– По-моему, лучше не трогать. Если переделаешь – пожалеешь.
– Верно, – вздохнула тетушка Пуллит, снимая шляпку и задумчиво глядя на нее.
– А сколько она тебе обошлась, сестра? – спросила миссис Талливер, уже мысленно прикидывая, нельзя ли сделать нечто похожее из кусочка шелка, что лежал у нее дома.
Миссис Пуллит сжала губы, покачала головой и прошептала:
– Пуллит заплатил. Сказал, что у меня должна быть лучшая шляпка в Гарумской церкви – чья бы ни была вторая по красоте.
Она медленно начала поправлять ленты, готовя шляпку к возвращению в шкаф. Вид у нее при этом был скорбный.
– Ах, – сказала она наконец, – может, мне и не доведется еще ее надеть, кто знает?
– Ну что ты, София, – ответила миссис Талливер, – надеюсь, летом ты будешь здорова.
– Ах, но ведь может случиться, кто-нибудь из семьи умрет, – как в тот раз, когда я сделала себе зеленую атласную шляпку. Кузен Эббот может покинуть нас, а траур по нему носить не меньше полугода…
– Да, это было бы некстати, – согласилась миссис Талливер, вполне проникшись возможностью такой печальной случайности. – Никогда нет особого удовольствия носить шляпку второй год, особенно когда мода на них так переменчива – ни одно лето не похоже на другое.
– Таков уж этот свет, – сказала миссис Пуллит, убирая шляпку в шкаф и запирая дверцу. Она сохраняла выразительное молчание, сопровождаемое покачиванием головы, пока все не вышли из мрачной комнаты и не вернулись в ее собственную. Тогда, снова начав плакать, она сказала:
– Ах, сестра, если ты больше никогда не увидишь эту шляпку до моей смерти, вспомни, что я показала ее тебе сегодня.
Миссис Талливер почувствовала, что должна бы растрогаться, но она была женщиной крепкого здоровья и не склонной к слезам – она не могла плакать так легко, как ее сестра Пуллит, и не раз сокрушалась об этом на похоронах. Попытка вызвать слезы лишь привела к странной гримасе. Мэгги, внимательно наблюдая за взрослыми, почувствовала, что в этой шляпке таится какая-то непонятная для нее тайна, и, с негодованием осознавая, что ее считают слишком маленькой, подумала, что могла бы все прекрасно понять, если бы ей только объяснили.
Когда они спустились, дядюшка Пуллит проницательно заметил, что, по его догадке, «София показывала гостям свою шляпку», – вот отчего их так долго не было. Для Тома же это время показалось вечностью: он сидел, стесняясь, на краю дивана прямо напротив дядюшки Пуллита, который смотрел на него своими серыми насмешливыми глазами и время от времени обращался к нему: «Юноша».
– Ну что, юноша, чему учишься в школе?
Это был постоянный дядюшкин вопрос, на который Том неизменно отвечал, потирая лицо руками:
– Не знаю.
Было ужасно неловко сидеть с дядюшкой тет-а-тет – настолько, что Том даже не мог смотреть ни на картинки на стенах, ни на мухоловки, ни на чудные цветочные горшки – он видел одни только гетры дядюшки. Не то чтобы Том испытывал благоговейный страх перед его умом – напротив, он давно решил, что не хочет быть фермером-джентльменом, раз фермеры бывают такими тонконогими, глупыми и изнеженными, как дядя Пуллит.
Робость мальчика вовсе не всегда означает благоговение: пока вы поощряюще улыбаетесь, воображая, что он поражен вашей мудростью, он, скорее всего, считает вас странным человеком. Единственное утешение, какое я могу предложить, – поймите, что греческие мальчики, вероятно, думали то же самое об Аристотеле. Только когда вы оседлали необъезженную лошадь, или отколотили возчика, или держите ружье в руках – тогда застенчивый мальчик начинает видеть в вас по-настоящему уважаемого человека. По крайней мере, я вполне уверен, что Том Талливер думал именно так. В самом нежном возрасте, когда из-под его шапочки еще выглядывала кружевная оборочка, его не раз видели у ворот, где он, грозя пальцем, бубнил неразборчивые ругательства в адрес овец, уже тогда проявляя стремление повелевать всеми низшими тварями, дикими и домашними, включая майских жуков, соседских собак и младших сестер. Такая черта характера предвещает великие судьбы человеческого рода.
Дядюшка Пуллит, впрочем, никогда не ездил верхом ни на чем выше пони и был наименее воинственным из людей – считал огнестрельное оружие опасным, потому что оно может выстрелить само по себе, без чьего-либо желания. Так что Том имел веские основания, называя его в доверительных разговорах с друзьями простофилей, не забывая, однако, добавить, что «дядя человек богатый».
Единственным утешением в их тет-а-тете было то, что дядюшка Пуллит всегда имел при себе запас пастилок и мятных конфет и, не зная, о чем говорить, предлагал утешиться лакомством.
– Любишь мятные леденцы, юноша? – спрашивал он, протягивая коробочку, и ответа, по сути, не требовалось.
Появление девочек навело дядю на мысль достать еще и маленькие пирожные, которые он хранил под замком для себя, чтобы лакомиться ими в дождливые дни. Но едва дети взяли угощение в руки, как тетушка Пуллит велела им не есть, пока не принесут поднос и тарелки – ведь от этих хрустящих пирожных пол весь будет в крошках. Люси это не очень расстроило: пирожное было такое красивое, что его даже жалко было есть. Том же, улучив момент, когда взрослые разговаривали, сунул лакомство в рот и жевал его тайком. А Мэгги, как всегда, увлеклась картинкой «Улисс и Навсикая», купленной дядей Пуллитом ом как «милое библейское изображение», – и, неловко повернувшись, уронила пирожное и раздавила его ногой. Это вызвало ужасное волнение у тетушки и чувство позора у Мэгги – девочка уже решила, что сегодня ей не услышать заветную музыкальную табакерку, как вдруг сообразила, что Люси, любимица дяди, может попросить дядюшку об одолжении. Она шепнула ей, и Люси, всегда послушная, подошла к колену дяди, покраснела до самой шеи и, теребя ожерелье, сказала:
– Дядюшка, сыграйте нам, пожалуйста, мелодию.
Люси думала, что табакерка играет так прекрасно благодаря какому-то особому таланту дяди Пуллита, и большинство соседей в Гаруме считали так же. Ведь это он купил табакерку, он умел ее заводить и знал, какая мелодия заиграет. Все это служило доказательством, что дядя Пуллит – человек вовсе не такой ничтожный, как могли бы подумать иные. Но когда его просили показать чудо, он никогда не соглашался сразу.
– Посмотрим, – говорил он всегда, ни малейшим жестом не выражая согласия, пока не проходило достаточно приличное время.
У дяди Пуллита были свои правила на все случаи жизни, и эти правила надежно охраняли его от смущения и тяжелой обязанности принимать решения. Пожалуй, напряженное ожидание лишь усилило восторг Мэгги, когда наконец зазвучала волшебная мелодия: впервые она совсем забыла о своей вине и о том, что Том сердится на нее. К тому моменту, когда зазвучало «Умолкни, милых пташек хор», ее лицо осветилось такой радостью, что, сидя неподвижно, с руками, сложенными на коленях, она выглядела удивительно хорошенькой – иногда это утешало миссис Талливер, внушая мысль, что Мэгги все-таки может быть мила, несмотря на свою смуглую кожу. Но когда чарующая музыка смолкла, девочка вскочила, подбежала к Тому, обвила его шею рукой и воскликнула:
– О, Том, разве это не прекрасно?
Чтобы вы не думали, будто новый приступ гнева из-за этой неуместной и непонятно чем вызванной ласки доказывает отвратительную черствость Тома, необходимо упомянуть, что он держал в руке стакан с настойкой и от толчка пролил половину. Он был бы последней тряпкой, если бы не сказал в сердцах: «Вот, погляди теперь, что ты наделала!» – тем более что все присутствующие безоговорочно осуждали поведение Мэгги.
– Почему ты не можешь посидеть спокойно, Мэгги? – раздраженно сказала мать.
– Маленькие девочки не должны приходить ко мне в гости, если они так себя ведут, – заметила тетя Пуллит.
– Да ты чересчур шаловливая, барышня, – добавил дядя Пуллит.
Бедная Мэгги снова села – вся музыка будто вылетела из ее души, и на место ее вернулись семь маленьких бесов.
Понимая, что детям не усидеть в доме без проказ, миссис Талливер поспешила предложить: раз уж они отдохнули после прогулки, можно бы им пойти поиграть на воздухе. Тетушка Пуллит дала на это свое согласие, с одним условием – гулять только по мощеным дорожкам в саду и, если они хотят смотреть, как кормят птицу, не подходить слишком близко, а стоять на скамеечке, с которой садятся на лошадь; требование это стали им предъявлять после того, как Том был пойман с поличным, когда он гонялся за павлином в иллюзорной надежде, что от страха тот вдруг потеряет перо.
Мысли миссис Талливер, на время отвлеченные от размолвки с миссис Глегг разговорами о шляпках и материнскими заботами, теперь вновь вернулись к вчерашним тревогам: дети были на улице, шляпный вопрос казался решенным, и тяжесть ссоры снова легла на сердце.
– У меня прямо камень в душе, – сказала она, начиная разговор, – как после того, как сестра Глегг ушла из дому после той ссоры. Ведь я вовсе не желала ее обидеть.
– Ах, ты же знаешь Джейн! – откликнулась тетя Пуллит. – Я бы не стала говорить об этом никому, кроме доктора Тернбулла, но, по-моему, Джейн слишком уж скромно живет. Я не раз говорила это Пуллиту, и он знает.
– Ты сказала то же самое в прошлый понедельник, когда мы приехали домой после того, как пили у них чай; сегодня как раз неделя будет, – вставил мистер Пуллит, принимаясь поглаживать колено и накрывать его носовым платком, как всегда, когда разговор становился занимательным.
– Очень может быть, – сказала миссис Пуллит, – ты помнишь, что я говорю, даже лучше, чем я сама. У него память чудесная, у Пуллита, – продолжала она, с мягкой жалобностью глядя на сестру. – Мне было бы худо, случись у него удар, ведь он всегда помнит, когда мне принимать лекарства. А я теперь пью сразу три разных.
– Прежние пилюли через день… новые капли в одиннадцать часов и в четыре… и горячительная микстура «по необходимости», – отрапортовал мистер Пуллит, расставляя паузы, определяемые леденцом на языке.
– Ах, может, сестре Глегг было бы лучше, если бы она хоть изредка показывалась доктору, а не жевала турецкий ревень при каждом недомогании, – сказала миссис Талливер, видя в теме медицины прежде всего повод упрекнуть миссис Глегг.
– Страшно подумать, – воскликнула тетя Пуллит, всплеснув руками, – как люди издеваются над собственным здоровьем! Да ведь это бунт против самого Провидения – зачем же тогда нужны доктора, если к ним не ходить? И когда у людей есть деньги, чтобы заплатить врачу, это просто неприлично, я не раз говорила Джейн. Мне стыдно перед знакомыми!
– Ну, нам-то стыдиться нечего, – заметил мистер Пуллит. – у доктора Тернбулла нет в приходе такой прилежной пациентки, как ты, с тех пор, как умерла старая миссис Саттон.
– Пуллит хранит все мои лекарственные бутылочки, Бесси, – сказала миссис Пуллит. – Не дает ни одной продать. Говорит, люди должны видеть, сколько я лечилась, когда меня не станет. Уже два длинных стеллажа в кладовой заставлены. Но, – добавила она, чуть всхлипнув, – дай Бог, чтобы успели заполнить и третий. Может, умру, не собрав дюжину последних бутылок. Коробочки из-под пилюль в шкафу у меня в комнате – ты это запомни, сестра, – а от порошков ничего не останется, кроме счетов.
– Не говори так, сестра, – молвила миссис Талливер, – если бы тебя не стало, некому было бы встать между мной и сестрой Глегг. Только ты одна можешь уговорить ее помириться с мистером Талливером, ведь сестра Дин никогда не встает на мою сторону, а если бы и была, ее слово никогда не будет иметь такого веса, как у людей с собственным капиталом.
– Ну, твой муж, ты же знаешь, Бесси, человек какой-то неладный, – сказала миссис Пуллит, добродушно готовая сострадать сестре и заодно пожаловаться на жизнь. – Он никогда не был особенно любезен с нашей семьей, да и дети у тебя пошли в него: мальчишка озорной, от тетей да дядей прячется, а девочка грубая и смуглая. Судьба у тебя тяжелая, Бесси, жаль мне тебя: ты ведь всегда была моей любимицей и нам всегда нравился одинаковый узорчик на платье.
– Я знаю, Талливер вспыльчив, может сказать что-нибудь странное, – ответила миссис Талливер, вытирая слезу в уголке глаза, – но, ей-богу, с тех пор, как он женился на мне, он никогда и слова не сказал против того, чтоб я звала к нам моих родных.
– Я не хочу говорить о тебе плохо, Бесси, – сказала миссис Пуллит с участием, – ты и без того настрадалась. Да и у твоего мужа есть еще бедная сестра с детьми на иждивении, и, говорят, все они любят судиться. Боюсь, он оставит тебя в бедности, когда умрет. Только, конечно, я этого никому не скажу.
Эта перспектива не могла, разумеется, ободрить миссис Талливер. Она не обладала богатым воображением, но если другие думали, что она в тяжелом положении, то почему бы ей и самой так не думать?
– Я, право, ничего не могу поделать, – сказала она, опасаясь, как бы ее возможные несчастья не сочли заслуженным воздаянием, и пытаясь оправдаться перед сестрой. – Нет женщины, что больше старалась бы ради детей, чем я. В это Благовещение, когда я снимала все занавеси и стирала без устали, я работала не меньше двух девок, вместе взятых, а настойка из бузины, что я на днях приготовила, – просто чудо! Всегда подаю ее вместе с хересом, хотя сестра Глегг твердит, будто я расточительна. И что, если я люблю держать одежду опрятной и не шляться по дому как пугало? Зато никто в приходе не может меня упрекнуть ни в сплетнях, ни в злословии: я никому зла не желаю, а кто пришлет мне пирог со свининой, тот знает, что мой будет ничуть не хуже соседских. И белье все в порядке – хоть помри завтра, не стыдно будет. Женщина не может сделать больше, чем может.
– Но все это, Бесси, не поможет, если муж транжирит деньги, – сказала миссис Пуллит, склоняя голову и глядя на сестру с печальной мягкостью. – Хотя, если ваш дом продадут с молотка и чужие люди купят твою мебель, утешение одно – пол будет натерт до блеска. А белье с твоими девичьими метками может разойтись по всей округе. Печально будет для нашей семьи. – Миссис Пуллит медленно покачала головой.
– Но что же мне делать, сестра? – сказала миссис Талливер. – Мистер Талливер не из тех, кем можно командовать – хоть иди к пастору, выучи наизусть, что сказать мужу для его же блага, – все одно. Да и я в делах ничего не смыслю, не то что сестра Глегг.
– Ну, тут ты на меня похожа, Бесси, – сказала миссис Пуллит. – И я думаю, вместо того чтобы поучать людей, у которых доходы побольше ее, Джейн должна чаще протирать свое большое зеркало – на прошлой неделе на нем было полно пятен. Но мы с Джейн всегда были разными: она любила платья в полоску, а я – в крапинку. Ты ведь тоже любишь крапинку, Бесси, мы с тобой всегда сходились в этом.
– Да, София, – кивнула миссис Талливер. – Помню, у нас обеих были голубые платья в белый горошек – кусочек у меня до сих пор вшит в лоскутное одеяло. Если бы ты только съездила к сестре Глегг и уговорила ее помириться с Талливером, я была бы тебе бесконечно благодарна. Ты ведь всегда была мне доброй сестрой.
– Да, но по справедливости Талливеру самому следовало бы пойти к ней и извиниться за горячие слова. Если он занял у нее деньги, ему не следовало бы с ней ругаться, – сказала миссис Пуллит, для которой принципы стояли выше личных симпатий: она не забывала, что должно размышлять людям с независимым состоянием.
– Все это бесполезно, – сказала бедная миссис Талливер почти с досадой. – Хоть на коленях буду его умолять, Талливер не станет унижаться, слишком он гордый.
– Ну, тогда и не жди, что я стану убеждать Джейн просить прощения, – сказала миссис Пуллит. – У нее нрав невыносимый – удивительно, как она до сих пор не выжила из ума. Хотя, с другой стороны, ни один из наших родственников не кончил в сумасшедшем доме.
– Я и не хочу, чтобы она извинялась, – возразила миссис Талливер. – Пусть просто не обращает внимания и не требует вернуть деньги. Разве это так много для родной сестры? Прошло бы время, и Талливер забыл бы обиду – они снова общались бы как раньше.
Миссис Талливер, как видно, не знала о твердом намерении мужа вернуть сестре Глегг пятьсот фунтов. Да она просто не могла об этом подумать.
– Что ж, Бесси, – сказала миссис Пуллит печально, – я не хочу толкать тебя в пропасть. Не останусь же я в стороне, если могу сделать добро. И я не люблю, когда по знакомым расходятся слухи, будто у нас в семье ссоры. Я так и скажу Джейн. Могу завтра же поехать к ней, если Пуллит не возражает. Что скажешь, Пуллит?
– Я не против, – ответил мистер Пуллит, вполне довольный любым исходом, лишь бы мистер Талливер не попросил у него денег. Он был тревожно бережлив и считал, что никакие вложения не обеспечивают такой надежности, как земля.
После недолгого обсуждения – не лучше ли будет, если миссис Талливер поедет с ними к сестре Глегг? – миссис Пуллит, заметив, что пора к чаю, повернулась, чтобы достать из ящика тонкую дамасскую салфетку, и приколола ее к платью как фартук.
Дверь действительно вскоре открылась, но вместо чайного подноса Салли внесла нечто столь неожиданное, что обе сестры – и миссис Пуллит, и миссис Талливер – вскрикнули, а дядя Пуллит подавился леденцом – в пятый раз в жизни, как он потом отмечал.
Глава X. Мэгги ведет себя хуже, чем сама ожидала
Испуганное восклицание дяди Пуллита было вызвано не чем иным, как появлением маленькой Люси, стоявшей посреди комнаты, с головы до ног заляпанной грязью с одной стороны, от самого ботиночка до края шляпки. Она держала перед собой две крошечные, почерневшие от грязи ручки и глядела так жалобно, что зрелище это могло бы растрогать даже самое равнодушное сердце.
Чтобы объяснить, как произошло это беспрецедентное явление в гостиной тетушки Пуллит, нам следует вернуться к тому моменту, когда трое детей вышли играть на воздух и те маленькие бесята, которые с самого утра овладели душой Мэгги, после краткой передышки вернулись с удвоенной силой. Еще свежи были в ее памяти все неприятности утра, и тогда Том, все еще раздраженный тем, что пролил свою настойку из-за Мэгги, сказал:
– Пойдем, Люси, – и, не оборачиваясь, направился к подвалу, где водились жабы, будто Мэгги вовсе не существовало.
Увидев это, Мэгги осталась в стороне, угрюмо глядя вслед, словно маленькая Медуза с коротко остриженными змеями. Люси, разумеется, была рада, что кузен Том так добр с ней, и с увлечением наблюдала, как он щекочет концом веревочки жирную жабу, сидящую на безопасном расстоянии в защищенном железной решеткой углублении перед подвальным окном. Все же Люси хотелось, чтобы Мэгги тоже увидела это зрелище, ведь кузина наверняка придумала бы для жабы имя и рассказала бы о ней историю. Мэгги постоянно придумывала истории обо всех живых существах, которые попадались им на пути, и Люси обожала их слушать – про то, как госпожа Уховертка стирала дома белье, а один из ее детей упал в кипяток, и вот она и мчится за доктором. Том считал эти россказни сущей глупостью и обычно доказывал их несостоятельность делом – одним ударом уничтожая бедное насекомое, – но Люси никак не могла перестать верить, что в этих историях что-то есть, а даже если и нет, то уж очень они были забавны.
Поэтому, когда Том нашел особенно крупную и смешную жабу, ее первый порыв был – сбегать за Мэгги.
– Мэгги, там такая большая смешная жаба! Пойдем скорее! – позвала она.
Мэгги не ответила, только нахмурилась сильнее и отвернулась. Пока Том предпочитал общество Люси, сама Люси казалась ей частью его жестокого заговора против нее. Еще недавно Мэгги думала, что ни за что не смогла бы рассердиться на милую Люси, как не смогла бы обидеть крохотную белую мышку, но раньше Том совсем не замечал Люси, и Мэгги одна ласкала и баловала ее. Теперь же ей все чаще хотелось ущипнуть или шлепнуть кузину – просто чтобы вызвать у нее слезы, а может, и рассердить Тома, ведь его-то все равно не отшлепаешь: он даже и внимания не обратит. Мэгги была уверена: если бы не Люси, Том бы давно с ней помирился.
Щекотать толстую жабу, которая к тому же не слишком обращает на это внимание, – забава быстро надоедающая, и вскоре Том начал искать другое развлечение. Но в таком красивом саду, где нельзя было даже сходить с дорожек, выбор был невелик. Единственное настоящее удовольствием при таких ограничениях – все ограничения нарушить, и Том задумал побег к пруду – туда, в поле за садом.
– Знаешь, Люси, что я собираюсь сделать? – спросил он с загадочным видом, сматывая веревку.
– Что, Том? – с любопытством откликнулась Люси.
– Пойду к пруду и посмотрю на щуку. Можешь пойти со мной, если хочешь.
– Ах, Том, неужели ты осмелишься? – испугалась Люси. – Тетя сказала, нельзя выходить из сада!
– А я выйду с другого конца, – ответил Том. – Никто даже не увидит. А если и увидит, то я тут же убегу домой.
– А я не смогу убежать, – призналась Люси, еще никогда не стоявшая перед таким сильным искушением.
– Ничего, на тебя ведь не будут сердиться, – сказал Том. – Скажешь, что это я тебя уговорил.
Он пошел вперед, а Люси, волнуясь и смущенно радуясь редкой возможности ослушаться взрослых, послушно семенила рядом. Ее будоражила одна мысль о знаменитой щуке, о которой она не могла точно сказать – рыба это или птица.
Мэгги, заметив, что они ушли из сада, не смогла удержаться и пошла следом. Гнев и ревность так же не выносят разлуки, как сама любовь, – мысль о том, что Том и Люси могут видеть или делать что-то веселое без нее, была невыносима. Она держалась поодаль, пока Том, поглощенный наблюдением за водой, не заметил ее. Щука, по слухам, была огромной, старой и прожорливой – настоящее подводное чудовище. Но, как и другие знаменитости, она не показывалась, когда ее ждали. Том заметил лишь какое-то быстрое движение в воде и подошел ближе.
– Иди сюда, Люси! – прошептал он громко. – Осторожно! Ступай по траве, не туда, где коровы ходили! – указал он на узкую полоску сухой травы, с обеих сторон истоптанной копытами грязью. Том, как и большинство мальчиков, считал, что девочки не умеют ходить по грязи.
Люси осторожно подошла и наклонилась. В воде мелькало что-то золотистое, словно стрела. Это была водяная змея, объяснил Том, и Люси с изумлением наблюдала, как плавно двигается ее гибкое тело. Мэгги, все ближе подходившая к пруду, тоже хотела ее увидеть, хотя теперь все, даже чудеса, казались ей омраченными горечью, ведь Том больше не хотел, чтобы она стояла рядом с ним. Наконец она подошла вплотную, и Том, заметив ее, нарочно долго не обращал на нее внимания. Он резко повернулся и сказал:
– Убирайся, Мэгги! Здесь нет для тебя места. Никто тебя не звал.
В этот миг в душе Мэгги бушевали страсти, которых хватило бы на целую трагедию, если бы трагедии рождались лишь из страсти. Но для действия ей недоставало величия: все, что она смогла, – с ожесточением толкнуть свою прелестную, розово-белую кузину прямо в грязь, изрытую коровами.
Том не выдержал – подскочил и дважды шлепнул Мэгги по руке, прежде чем кинулся поднимать плачущую Люси. Мэгги отступила под дерево и, не чувствуя ни малейшего раскаяния, наблюдала издали. Обычно раскаяние приходило к ней быстро, но сейчас Том и Люси сделали ее столь несчастной, что она была счастлива испортить их радость, заставить всех страдать. Зачем ей было их жалеть? Том все равно не простил бы, как бы долго она ни каялась.
– Я все расскажу маме, – громко и решительно сказал Том, когда Люси наконец поднялась и, всхлипывая, пошла с ним. Обычно Том не ябедничал, но тут справедливость, как ему казалось, требовала самого строгого наказания. Правда, Тому, конечно, и в голову не приходило выражать свою точку зрения в такой отвлеченной форме; он никогда не употреблял слово «справедливость» и не имел ни малейшего понятия, что его стремление воздать каждому по заслугам может быть названо таким благородным именем. Люси, занятая собственными страданиями – испорченным платьем, грязью и промокшими ногами, – не могла понять, почему кузина так рассердилась на нее. Нельзя ведь так поступать! Сейчас ей лишь казалось, что Мэгги ужасно злая и гадкая. Она не стала умолять Тома не рассказывать маме – просто шла рядом и плакала, а Мэгги сидела под деревом, угрюмо глядя им вслед, как маленькая Медуза.
– Салли, – сказал Том, дойдя до кухни, где Салли в немом изумлении застыла с куском хлеба и вилкой в руках, – Салли, скажи маме, что это Мэгги столкнула Люси в грязь.
– Господи помилуй, где же вы нашли такую грязь? – воскликнула Салли, наклоняясь и разглядывая Люси.
Том не обладал столь живым и богатым воображением, чтобы в числе последствий предвидеть и этот вопрос, но не успели ему его задать, как он понял, к чему это может привести: в этом деле обвиняемой будет не одна Мэгги. Не отвечая, он отошел от двери, предоставив Салли радость самой додумать остальное. Салли, как вы уже знаете, не заставила себя ждать и повела Люси прямо в гостиную: держать столь грязный предмет в комнатах Гарум-Фирса значило взять на себя ответственность слишком большую для одного человека.
– Боже правый! – вскрикнула тетушка Пуллит, пронзив воздух нечленораздельным воплем. – Только не пускай ее с коврика, Салли! Что хочешь делай, но не сдвигай с места!
– Ах, она, видно, упала в грязь, – сказала миссис Талливер, подходя к племяннице и осматривая испорченное платье и ботиночки, за которые ей предстояло отчитываться перед сестрой Дин.
– Сударыня, это мисс Мэгги ее туда столкнула, – заявила Салли. – Мистер Том так сказал. Они, должно быть, ходили к пруду, больше у нас нигде такой грязи не найти.
– Вот видишь, Бесси, – с мрачным удовлетворением сказала миссис Пуллит, – я ведь тебе говорила: вот они, твои дети – кто вообще знает, что из них выйдет.
Миссис Талливер молчала, чувствуя себя несчастнейшей из матерей. Как всегда, ей чудилось, люди подумают, что она чем-то прогневала Бога, раз заслужила таких детей. Тем временем миссис Пуллит распоряжалась, как вывести грязь, не повредив мебель, а кухарке велела нести чай, сказав, что непослушные дети свой чай будут пить на кухне.
Миссис Талливер вышла во двор, думая, что дети где-то рядом, но долго не могла их найти. Наконец она нашла сына: он стоял у белого частокола птичьего двора, с рассеянным видом дразнил индюка своим шнурком.
– Том, ах ты проказник! Где твоя сестра? – спросила мать с тревогой.
– Не знаю, – ответил он. Его жажда справедливости ослабла, когда он понял, что его и самого могут наказать.
– Где ты видел ее в последний раз?
– Под деревом, у пруда, – равнодушно сказал Том, не отрывая взгляда от индюка.
– Сейчас же иди туда и приведи ее! – воскликнула мать. – И как ты только додумался ходить к пруду, да еще и потащил свою сестру в такую грязь? Ты же знаешь, дай ей только повод, она обязательно что-нибудь натворит!
Так уж у миссис Талливер повелось: даже ругая Тома, виноватой так или иначе оказывалась Мэгги. Но мысль о том, что девочка осталась одна у воды, встревожила ее по-настоящему. Она взобралась на каменный порог, чтобы осмотреть окрестности, пока Том нехотя брел обратно к пруду.
– Ох, вот же тянет вас к воде, сорванцов, – пробормотала она, не замечая, что ее уже никто не слышит. – Когда-нибудь их принесут домой утопленными… Эх, лучше бы мы жили подальше от реки…
Однако, не увидев Мэгги и заметив, что Том возвращается один, она перепугалась всерьез и поспешила ему навстречу.
– Мэгги нигде нет, мама, – сказал Том. – Наверное, она ушла.
Можно представить, какое поднялось волнение, и как кинулись искать Мэгги, и как трудно было убедить ее мать, что девочка не утонула. Тетушка Пуллит, утешая сестру, добродушно заметила, что, если Мэгги и найдут живой, ничего путного из нее все равно не выйдет, а дядя Пуллит, потрясенный и смущенный таким нарушением установленного порядка – чай отложен, птицы всполошены непривычной беготней, – вооружился лопатой и открыл сарай для гусей, решив, что Мэгги могла спрятаться там.
Том спустя некоторое время высказал предположение, что Мэгги, возможно, ушла домой, ведь сам бы поступил точно так же, безо всяких сомнений, и эта мысль на мгновение показалась матери утешительной.
– Сестра, ради бога, запряги лошадь и отвези меня домой, – сказала она. – Может, встретим ее по дороге. И Люси ведь не может пойти пешком в таком грязном платьице…
Тетушка Пуллит была готова на все, лишь бы восстановить порядок и тишину в своем доме. И вскоре миссис Талливер уже сидела в коляске, тревожно вглядываясь вдаль. Мысль о том, что скажет муж, если Мэгги не найдется, затмила в ее душе все прочее.
Глава XI. Мэгги пытается убежать от собственной тени
Как обычно, замыслы Мэгги были значительно шире, чем представлял себе Том. Решение, которое зрело в ее душе, когда Том и Люси покинули ее, было вовсе не таким простым, как возвращение домой. Нет! Она сбежит – сбежит к цыганам, и Том больше никогда ее не увидит.
Эта мысль была для Мэгги вовсе не новой. Ей так часто говорили, что она «похожа на цыганку» и «дикарка», что, когда ей становилось совсем уж невмоготу, казалось, что единственный способ избавиться от укоров и найти полное согласие с самой собой – это жить в маленькой коричневой палатке где-нибудь на пустоши. Цыгане, как она думала, с радостью примут ее к себе и будут относиться к ней с большим уважением, ведь она знает куда больше них.
Однажды она уже делилась с Томом своими соображениями и даже предлагала, чтобы он вымазал лицо коричневой краской и они вместе сбежали. Но Том с презрением отверг этот план, заявив, что цыгане – воры, что едят они кое-как и передвигаются не иначе как на осле.
Сегодня же Мэгги чувствовала, что ее страдания достигли той степени, когда жизнь среди цыган – единственное спасение. Она поднялась с корней дерева, где сидела, и почувствовала, что наступает великий перелом в ее жизни: она побежит прочь, пока не доберется до пустоши Данлоу, где непременно найдутся цыгане, и тогда злой Том и все остальные, кто постоянно бранил ее почем зря, никогда больше ее не увидят.
Правда, уже на бегу она вспомнила об отце, но Мэгги быстро утешила себя мыслью, что потом потихоньку пошлет ему письмо – через маленького цыганенка, который убежит, не сказав, где она, – просто чтобы отец знал, что с ней все хорошо, что она счастлива и все так же его любит.
Мэгги скоро совсем запыхалась от бега, но когда Том снова добрался до пруда, она уже миновала три длинных поля и стояла на краю дороги, ведущей к большому тракту. Остановившись перевести дух, она подумала, что убегать не так уж приятно, пока не доберешься до самой пустоши, где живут цыгане, но решимость ее не ослабела. Скоро она прошла через калитку и свернула в узкую дорогу, не зная, куда та выведет, ведь домой из Гарум-Фирса к Дорлкотской мельнице они всегда ходили другой дорогой. Это даже придавало ей уверенности – так ее точно никто не сможет догнать.
Однако вскоре Мэгги заметила, не без опаски, что по дороге навстречу идут двое мужчин. Она вовсе не подумала, что может встретить незнакомцев, – все время воображала, будто за ней будут гнаться свои. Мужчины были невзрачные, оборванные, с красными лицами, а один нес узелок на палке через плечо. Но, к ее удивлению, вместо того чтобы осудить беглянку, человек с узлом остановился и, полупросительным, полульстивым голосом спросил, нет ли у нее медяка для бедного человека.
У Мэгги в кармане лежал шестипенсовик – подарок дяди Глегга. Она тут же достала монету и, улыбнувшись, протянула ее бедняку, надеясь, что тот будет к ней расположен за ее щедрость.
– Это все, что у меня есть, – сказала она извиняющимся тоном.
– Спасибо, маленькая барышня, – ответил человек, но гораздо менее почтительно и благодарно, чем ожидала Мэгги, и она даже заметила, что он подмигнул своему спутнику.
Она поспешила дальше, но чувствовала, что мужчины остановились и, вероятно, смотрят ей вслед – вскоре она услышала их громкий смех. Вдруг ее осенила ужасная мысль: а что, если они и впрямь подумали, что она дурочка? Том ведь говорил, что с коротко остриженными волосами она и впрямь выглядит как полоумная. Мысль эта была слишком мучительной, чтобы ее забыть. К тому же она была без пальто – только накидка да шляпка. Вряд ли она могла произвести хорошее впечатление на прохожих. Тогда Мэгги решила снова уйти в поля, но уже по другую сторону дороги, чтобы не попасть случайно в дядины владения.
Она прошла через первые незапертые ворота и ощутила отрадное чувство уединения, пробираясь вдоль живой изгороди после унизительной встречи. Она с детства привыкла бродить по полям одна и чувствовала себя здесь гораздо спокойнее, чем на большой дороге. Иногда приходилось перелезать через высокие ворота, но это было пустяком: она быстро уходила все дальше и дальше и, наверное, вскоре должна была увидеть пустошь Данлоу или хотя бы какую-нибудь другую – ведь отец говорил, что далеко уйти, не наткнувшись на пустошь, почти невозможно.
Она на это и надеялась, потому что уже устала и проголодалась, а до тех пор, пока не найдет цыган, о хлебе и масле не приходилось мечтать. Было еще совсем светло – тетушка Пуллит, верная старым привычкам семьи Додсон, пила чай в половине пятого по солнцу, а по кухонным часам – ровно в пять, и хотя Мэгги была уже в пути около часа, а над полями еще не сгущались сумерки, чтобы напомнить ей о приближении ночи.
И все же ей казалось, что она прошла невероятно далеко, и удивительно было, что пустошь все не показывается. До сих пор она шла по плодородным угодьям Гарума, где кругом были только пастбища, и видела лишь одного рабочего в отдалении. В каком-то смысле это было даже к лучшему – такие люди могли не понять, почему она направляется на пустошь Данлоу, но, с другой стороны, хорошо бы встретить кого-нибудь, кто подсказал бы дорогу, не задавая лишних вопросов.
Наконец зеленые поля закончились, и Мэгги оказалась у ворот, за которыми тянулась дорога с широкой травянистой обочиной по обе стороны. Она никогда не видела такой широкой дорог, и, сама не зная почему, почувствовала: пустошь, должно быть, близко. Может, потому, что неподалеку пасся осел с бревном, привязанным к ноге, – точно такой же она видела на пустоши Данлоу, когда проезжала там с отцом.
Мэгги пролезла между прутьями ворот и пошла дальше, приободренная, хотя ее не оставляли тревожные образы – Аполлион10, разбойник с пистолетом, щербатый карлик в желтом, с ухмылкой от уха до уха и прочие ужасы. Бедняжка Мэгги обладала одновременно и живым воображением, которое делало ее пугливой, и порывистостью, толкавшей на риск. Она смело бросилась в приключение – на поиски своих новых родичей, цыган – и теперь, оказавшись в этой незнакомой дороге, едва осмеливалась смотреть по сторонам, опасаясь увидеть сатанинского кузнеца в кожаном переднике, который стоит, подбоченясь, и ухмыляется ей.
Ее сердце испуганно забилось, когда она заметила рядом с холмиком две маленькие голые ноги, торчащие кверху. В первую секунду это показалось ей чем-то страшно нечеловеческим, как будто копыта дьявола! Мэгги была слишком взбудоражена и напугана, чтобы сразу разглядеть лохмотья и темную косматую голову, к которой ноги принадлежали. Это был спящий мальчишка. Мэгги заторопилась мимо, ступая легко, почти неслышно, чтобы не разбудить его; ей и в голову не пришло, что это может быть один из тех самых цыган – ее новой семьи, к которой она так стремилась, – ведь, наверно, они были людьми добродушными.
Так оно и оказалось. На следующем повороте дороги Мэгги увидела небольшой полукруглый черный шатер, над которым вился голубоватый дымок. Это и было то самое убежище, куда она мечтала сбежать от всех упреков и обид, которым она подвергалась в своей цивилизованной жизни. Она даже различила высокую женскую фигуру у костра – несомненно, цыганку-хозяйку, которая готовила чай и присматривала за запасами. Мэгги удивилась, что не почувствовала большего восторга. Все же странно – найти цыган не на пустоши, а просто у дороги. Она даже немного разочаровалась, ведь в ее воображении цыганская жизнь всегда представлялась среди бескрайней, загадочной пустоши, где есть песчаные ямы, где можно спрятаться, где нет никого вокруг.
Но она все-таки пошла вперед, утешая себя мыслью, что цыгане, вероятно, ничего не знают о полоумных дурочках, а значит, не станут считать ее таковой с первого взгляда. Очевидно, она привлекла их внимание: высокая фигура – оказалось, это была молодая женщина с младенцем на руках – медленно пошла ей навстречу. Мэгги подняла на нее глаза, все еще немного дрожа от страха, но, встретив ее взгляд, почувствовала некое странное облегчение: выходит, тетушка Пуллит и прочие были правы – в ней и вправду есть что-то цыганское. Лицо этой женщины с темными блестящими глазами и длинными темными волосами напомнило ей ту самую Мэгги, которую она видела в зеркале каждый день до того злополучного дня, как обрезала свои кудри.
– Куда это ты идешь, маленькая леди? – спросила цыганка ласково-заискивающим тоном.
Это было прелестно – именно так, как Мэгги и ожидала: цыгане сразу поняли, что она – «маленькая леди», и готовы обращаться с ней соответственно.
– К вам, – сказала Мэгги, чувствуя себя так, словно произносит заранее выученные слова из сна. – Я пришла к вам, можно мне остаться?
– Вот как мило! Иди же сюда. Ну и славная ты, маленькая леди! – сказала цыганка, беря ее за руку. Она показалась Мэгги очень приятной, только жаль – чересчур уж грязной.
У костра собралась целая компания. Старая цыганка сидела на земле, обняв собственные колени, и время от времени тыкала вертелом в круглый котел, из которого поднимался душистый пар. Двое маленьких лохматых, как щенята, детей лежали на животе, подперев голову руками, словно крошечные сфинксы, а смирный осел склонил голову над высокой девушкой, лежавшей на спине, – она чесала ему нос и потчевала его щепоткой отличного, явно украденного сена.
Скошенные лучи солнца ласково золотили эту сцену, и Мэгги подумала, что все это выглядит очень уютно и красиво. Только хотелось, чтобы они поскорее подали чашки для чая. Все это было бы совсем чудесно, если бы ей еще удалось научить цыган умываться и полюбить книги. Немного смущало лишь то, что молодая женщина заговорила со старухой на непонятном языке, а высокая девушка, кормившая осла, села и стала во все глаза рассматривать Мэгги, даже не удостоив ее приветствия.
Наконец старая женщина сказала:
– Что ж, красавица, ты к нам жить пришла? Садись да расскажи, откуда ты такая взялась.
Все это было прямо как в сказке. Мэгги нравилось, что ее называют «красавицей» и обращаются с ней так почтительно. Она села и сказала:
– Я ушла из дома, потому что мне там плохо. Я хочу быть цыганкой. Буду жить с вами, если позволите, и смогу многому вас научить.
– Ах, какая умная барышня, – сказала женщина с младенцем, усаживаясь рядом с Мэгги и давая малышу ползать по земле. – И какая красивая у нее шляпка и платьице, – добавила она, сняв шляпку с головы Мэгги и рассматривая ее, попутно говоря старухе что-то на непонятном языке.
Высокая девушка выхватила шляпку и, хихикая, нахлобучила ее себе на голову задом наперед, но Мэгги твердо решила не показывать, что это ее задело, словно ей вовсе все равно, что они делают с ее шляпкой.
– Мне не нужна шляпка, – сказала она. – Я лучше повяжу красный платок, как у вас, – добавила она, взглянув на свою новую знакомую. – У меня до вчерашнего дня были длинные волосы, но я их обрезала. Думаю, они скоро отрастут, – пояснила она виновато, полагая, что цыгане, должно быть, сильно ценят длинные волосы.
В этот момент Мэгги даже забыла о голоде – так ей хотелось снискать благосклонность новых друзей.
– Ах, какая милая барышня! И, поди ж ты, богатая, – сказала старая женщина. – Верно, ты жила в красивом доме?
– Да, мой дом очень милый, и я люблю нашу реку – мы там ловим рыбу. Только там мне часто бывает очень грустно. Я бы взяла с собой книги, но ушла в спешке, понимаете? Впрочем, я почти все помню – могу рассказать, что в них написано, это вам будет интересно. А еще я знаю географию – это про наш мир, про разные страны, – полезная и занимательная наука. Вы, наверное, слышали о Колумбе?
Глаза Мэгги засияли, щеки загорелись: она всерьез принялась просвещать цыган и чувствовала, как растет ее влияние. Цыгане, впрочем, слушали с удивлением, но не без отвлечения – пока Мэгги увлеченно рассказывала об открытии Америки, ее новая подруга, сидевшая справа, успела, незаметно для нее, вывернуть все карманы ее платьица и вытащить содержимое.
– Это там ты живешь, маленькая леди? – спросила старая женщина, услышав имя Колумба.
– О нет, – сказала Мэгги с участливой улыбкой. – Колумб был замечательный человек, он открыл половину света, а потом его заковали в цепи и очень плохо с ним обращались. Это в моей «Географической катехизисе» написано, но рассказывать долго… К тому же я ужасно хочу выпить чая.
Последние слова вырвались у Мэгги невольно – с внезапным переходом от покровительственного тона к простому детскому капризу.
– Ах ты бедняжка, голодная, – сказала молодая женщина. – Дай-ка ей чего-нибудь холодного. Ты, наверно, долго шла, милая. Где твой дом?
– У Дорлкотской мельницы, далеко отсюда, – сказала Мэгги. – Мой отец – мистер Талливер, только ему нельзя знать, что я здесь, а то он меня заберет обратно. А где живет цыганская королева?
– Что, хочешь к ней пойти, леди? – спросила молодая женщина.
Высокая девушка все это время не сводила с Мэгги глаз и ухмылялась. Манеры у нее были, конечно, не самые приятные.
– Нет, – сказала Мэгги. – Я просто подумала: если она не очень хорошая королева, вам, наверное, будет радостно, когда она умрет, и вы сможете выбрать другую. Если бы я была вашей королевой, я бы всех любила и всем делала добро.
– Вот тебе кусочек хорошей еды, – сказала старая женщина, подавая Мэгги кусок сухого хлеба и ломоть холодного бекона из мешка с объедками.
– Спасибо, – сказала Мэгги, глядя на еду, но не беря ее. – Лучше дайте мне хлеба с маслом и чаю, я не люблю бекон.
– У нас нет ни чаю, ни масла, – сказала старая женщина, нахмурившись, будто ей надоело заискивать.
– Ну, хоть хлеба с патокой, – предложила Мэгги.
– Нет у нас патоки, – сердито ответила старуха, после чего между женщинами начался оживленный разговор на их языке, а один из маленьких «сфинксов» схватил хлеб с беконом и принялся есть.
В этот миг высокая девушка, которая отходила куда-то в сторону, вернулась с каким-то известием, которое вызвало сильное волнение. Старая женщина, позабыв о Мэгги, принялась яростнее шевелить вертелом в котле, а молодая полезла под палатку и достала миски и ложки.
Мэгги задрожала и едва сдержала слезы. Между тем высокая девушка пронзительно крикнула, и вскоре подбежал мальчишка, которого Мэгги видела спящим у дороги, – оборванец был примерно ровесником Тома. Он уставился на нее, и началась путаная болтовня.
Мэгги почувствовала себя одинокой и слабой, почти уверенной, что вот-вот расплачется: цыгане теперь, казалось, совсем не обращали на нее внимания. Но слезы высохли от нового страха, когда появились двое мужчин – очевидно, это их приход и вызвал смятение. Старший нес мешок, который с шумом бросил на землю, и заговорил с женщинами громко и сердито. Те ответили градом визгливых слов. Черный пес подбежал к Мэгги, залаял, и она задрожала, а тут еще и молодой мужчина, отгоняя пса, выругался и стукнул его палкой.
Мэгги поняла, что никогда не сможет быть королевой этих людей и что вряд ли им когда-нибудь будет интересно слушать ее рассказы о полезных науках.
Теперь оба мужчины, по-видимому, расспрашивали о ней, поглядывая в ее сторону, и тон разговора стал спокойнее – так бывает, когда один любопытствует, а другой может удовлетворить любопытство. Наконец молодая женщина, все тем же вкрадчиво-почтительным голосом, сказала:
– Вот хорошенькая леди пришла к нам жить, ну разве не радость?
– А то как же, очень рады, – сказал молодой человек, разглядывая серебряный наперсток и прочие безделушки, вытащенные из карманов Мэгги. Он вернул все, кроме наперстка, молодой женщине, что-то сказав ей. Та, в свою очередь, немедленно положила вещи обратно в карман Мэгги. Мужчины уселись у костра и принялись за еду – мясо с картофелем, сваренное в котле и выложенное на желтую глиняную тарелку.
Мэгги уже начинала думать, что Том, пожалуй, был прав насчет цыган: должно быть, они и впрямь воры – если только мужчина не собирался вернуть ей наперсток позже. Она бы с готовностью отдала его, ведь к наперстку она вовсе не привязана, но сама мысль, что она находится среди воров, лишала ее всякого утешения, даже несмотря на вновь проявленное к ней уважение и внимание. Все воры, кроме Робин Гуда, – злые люди. Женщины вдруг поняли, что она испугана.
– У нас нет ничего вкусного для барышни, – сказала старуха своим зазывным, ласковым голосом. – А ведь она, бедняжка, так голодна.
– Вот, голубушка, попробуй, может, съешь хоть немного, – прибавила молодая женщина, подавая Мэгги на коричневом блюде немного похлебки и железную ложку. Мэгги, помня, как рассердилась на нее старуха за отказ от хлеба с беконом, не посмела отказаться, хотя страх совсем отбил у нее аппетит. Как бы хорошо было, если бы отец проехал мимо в коляске и забрал ее с собой! Или если бы вдруг появился Джек-Убийца Великанов11, или храбрый Мистер Великодушное Сердце12, или святой Георгий, поражающий дракона, как изображено на полупенсовиках!13 Но сердце Мэгги сжалось: ведь все эти герои никогда не появлялись поблизости от Сент-Оггса, и там никогда не случалось ничего чудесного.
Мэгги Талливер, как видите, нельзя было назвать ни хорошо воспитанной, ни особенно образованной девочкой – она не была такой, как другие малышки восьми-девяти лет. Она всего год училась в школе Сент-Оггса, а книг у нее было так мало, что иной раз она читала словарь. И потому, если бы вы оказались в ее маленькой голове, встретили бы там удивительное сочетание неожиданных знаний и столь же неожиданного неведения. Она могла бы сообщить вам, что существует слово «многоженство» – polygamy – и, зная слово «многосложный» – polysyllable, заключила, что poly значит «много». Но при этом она и представить себе не могла, что у цыган все так плохо с провизией. Мысли ее вообще представляли собой странную смесь проницательных наблюдений и наивных мечтаний.
Ее представления о цыганах успели за последние пять минут резко измениться. Еще недавно она считала их вежливыми людьми, способными учиться, а теперь ей стало казаться, будто они убьют ее, как только стемнеет, и будут варить в своем котле по частям. Ей пришло в голову, что этот свирепый старик – не кто иной, как сам дьявол, который вот-вот сбросит свое призрачное прикрытие и превратится то ли в ухмыляющегося кузнеца, то ли в чудовище с огненными глазами и крыльями дракона. Есть похлебку у нее не было никакого желания, но больше всего она боялась обидеть цыган – выдать, что думает о них дурно. И ее занимал мучительный вопрос, не уступающий по остроте любому богословскому: если дьявол действительно здесь, может ли он прочитать ее мысли?
– Что ж, тебе не нравится запах, милая? – спросила молодая женщина, заметив, что Мэгги не съела и ложки похлебки. – Попробуй хоть немного.
– Нет, спасибо, – сказала Мэгги, собрав все свое мужество и стараясь улыбнуться дружелюбно. – Мне, кажется, некогда, уже темнеет. Я, пожалуй, пойду домой, а потом приду еще раз и принесу вам корзинку с пирожками, с вареньем и еще кое-чем.
Мэгги поднялась, высказывая это лукавое обещание и горячо надеясь, что Аполлион окажется простодушен; но надежда померкла, когда старуха сказала:
– Погоди, погоди, маленькая леди, мы тебя сами домой отвезем, в целости и сохранности, как только поужинаем. Поедешь, как настоящая барышня.
Мэгги снова села, не слишком веря обещанию, хотя вскоре увидела, как высокая девушка надевает узду на осла и навьючивает ему на спину два мешка.
– Ну, маленькая мисс, – сказал молодой цыган, подводя осла, – скажи, где живешь? Как называется место?
– Дорлкотская мельница – мой дом, – поспешно ответила Мэгги. – Мой отец – мистер Талливер, он там живет.
– Неужели? Та самая большая мельница по дороге к Сент-Оггсу?
– Да, – сказала Мэгги. – Это далеко? Я бы хотела пойти пешком, если можно.
– Нет, нет, скоро стемнеет. Мы должны поспешить. Осел тебя довезет как нельзя лучше – вот увидишь.
С этими словами он поднял Мэгги и посадил ее на осла. Она облегченно вздохнула – хорошо хоть не старик едет с ней, – но все же с трудом надеялась, что ее действительно везут домой.
– Вот твоя хорошенькая шляпка, – сказала молодая женщина, водрузив на голову Мэгги предмет, недавно ею презираемый, но теперь столь желанный. – Скажешь потом, что мы были к тебе добры? И называли тебя славной маленькой барышней.
– О да, спасибо, – ответила Мэгги, – я вам очень благодарна. Только жаль, что вы не идете со мной. – Она подумала, что уж лучше ехать на верную гибель с целой компанией, чем остаться наедине с одним страшным мужчиной.
– Ах, значит, я нравлюсь тебе больше всех? – сказала женщина. – Но я не могу с тобой пойти, ты слишком быстро поедешь.
Теперь оказалось, что мужчина тоже садится на осла, посадив Мэгги перед собой, – и она не могла возразить, так же как не мог возразить и сам осел, хотя ни один ночной кошмар не казался ей страшнее. Женщина похлопала ее по спине, сказала: «Прощай», – и осел, понукаемый палкой, зашагал бодрым шагом по дороге, по которой Мэгги пришла час назад. Высокая девушка и мальчишка, вооруженные палками, провожали их с криками и щелканьем еще ярдов сто.
Даже Ленора14 во время своей фантастической полночной скачки с призраком-возлюбленным не была так напугана, как бедная Мэгги в этой вполне земной поездке на коротконогом осле с цыганом за спиной, рассчитывающим заработать полкроны. Красный свет заката казался ей зловещим знаком, в котором, несомненно, было некое тайное сходство с тревожным ревом того, другого осла, к ноге которого была прикована колода. Две низкие соломенные хижины – единственные дома на этом пути – лишь усиливали уныние: в них не было освещенных окон, а двери были плотно закрыты. Вероятно, там жили ведьмы, и Мэгги облегченно вздохнула, когда осел не остановился у них.
И вот наконец – о, радостное зрелище! – эта, казалось, бесконечная дорога подходила к концу, упираясь в широкий тракт, по которому проезжал экипаж! А на перекрестке стоял указатель, тот самый, который она, казалось, уже видела: «До Сент-Оггса – 2 мили». Значит, цыган и вправду везет ее домой. Вероятно, он хороший человек и, может быть, даже обиделся бы, узнай он, что она боялась ехать с ним в одиночку. Эта мысль тяготила ее все сильнее, и Мэгги уже думала, как бы завести с ним разговор, чтобы смягчить его и загладить впечатление от своей трусости, когда вдруг на перекрестке показался всадник на белой лошади.
– О, стойте, стойте! – вскрикнула она. – Это мой отец! О, папа, папа!
Радость была так велика, что почти причиняла боль, и прежде чем отец успел подъехать, Мэгги уже рыдала. Велико же было изумление мистера Талливера: он ехал окружным путем через Бассет и еще не добрался домой.
– Что все это значит? – сказал он, останавливая коня, пока Мэгги спрыгнула с осла и бросилась к его стремени.
– Маленькая мисс, видно, заблудилась, – сказал цыган. – Она пришла к нашему шатру в конце пустоши Данлоу, а я вез ее туда, где, по ее словам, она живет, на мельницу. Далековато, если целый день на ногах.
– О да, папа, он был очень добр, чтобы привезти меня домой, – сказала Мэгги. – Очень добрый, хороший человек!
– Ну что ж, приятель, – сказал мистер Талливер, доставая пять шиллингов. – Это, пожалуй, лучший день в твоей жизни. Не могу себе позволить потерять дочку. Подними ее, посадим впереди.
– Ну, Мэгги, как же это, как же? – сказал он, когда они ехали, а она, уткнувшись головой ему в грудь, все еще всхлипывала. – Как ты умудрилась заблудиться?
– О, папа, – сквозь слезы сказала Мэгги, – я убежала, потому что была так несчастна. Том ужасно сердился на меня, а я не вынесла.
– Ну-ну, – сказал мистер Талливер мягко, – нельзя ж, милая, от отца убегать. Что бы отец делал без своей дочурки?
– О нет, папа, я больше никогда – никогда не убегу!
В тот вечер, когда мистер Талливер приехал домой, он честно выразил свое мнение о случившемся, и это привело к удивительному результату: Мэгги не услышала по поводу этой глупой истории – побега к цыганам – ни одного упрека от матери, ни одной насмешки от Тома. Она была потрясена, даже несколько испугана таким непривычным обхождением. Наверно, она поступила так дурно, что об этом и упоминать нельзя.
Глава XII. Мистер и миссис Глегг у себя дома
Чтобы увидеть мистера и миссис Глегг у них дома, нам придется отправиться в город Сент-Оггс – тот самый почтенный город с красными черепичными крышами и широкими фасадами складов, где черные корабли разгружают свои грузы, привезенные с далекого севера, и увозят взамен драгоценные продукты внутреннего производства: хорошо спрессованный сыр и мягкие шерсти, с которыми мои утонченные читатели, несомненно, уже знакомы благодаря лучшим классическим пасторалям.
Это один из тех старинных городов, который воспринимается как естественное продолжение природы, как гнезда птиц-садовников или извилистые галереи белых муравьев; город, на котором видны следы долгого роста и истории, словно на тысячелетнем дереве, город, возникший и развивавшийся на одном и том же месте между рекой и невысоким холмом с тех пор, как римские легионы покинули его с лагеря на склоне, а длинноволосые морские короли поднимались по реке и с яростными, жадными глазами смотрели на богатство здешней земли. Это город, «знакомый с забытыми годами». Тень саксонского героя-короля15, обозревающего места своих юношеских забав и любовных приключений, здесь встречает его мрачный дух грозного вождя язычников-скандинавов, заколотого в кругу своих воинов мечом невидимого мстителя, – дух, который осенними вечерами поднимается белым туманом с могильного кургана на холме и парит во дворе Старого замка у реки – место, где вождь был таким таинственным образом убит в те дни, когда Старого замка и не существовало. Именно норманны начали возводить этот прекрасный старый зал, который, подобно самому городу, рассказывает о мыслях и руках поколений, разделенных временем, но все это настолько древнее, что мы с любовью и снисходительностью смотрим на все несоответствия и даже рады, что тот, кто строил каменные эркеры, и те, кто возводил готический фасад и башни из мелкого кирпича с трехлистными украшениями, а также окна и зубцы, выполненные из камня, не разрушили древний каркасный корпус с банкетным залом под дубовой крышей.
Но, возможно, еще старее этого старого зала тот самый кусок стены, ныне встроенный в колокольню приходской церкви, который, как говорят, является остатком первоначальной часовни, посвященной святому Оггу, покровителю этого древнего города. О его истории я знаю несколько версий. Я склоняюсь к самой краткой, так как, даже если она не совсем верна, она, по крайней мере, содержит меньше вымышленных деталей. «Огг, сын Берла, – говорит мой частный летописец, – был лодочником, который едва сводил концы с концами, переправляя пассажиров через реку Флосс. И однажды вечером, когда ветер был сильным, у самого берега сидела стонущая женщина с ребенком на руках, была она одета в лохмотья, изможденная и изнуренная, и просила переправить ее через реку. Мужчины, находившиеся поблизости, спросили ее: «Зачем тебе переправляться сейчас? Подожди до утра и укройся здесь на ночь. Это будет мудро». Но она продолжала стенать и умолять. Тогда подошел Огг, сын Берла, и сказал: «Я переправлю тебя. Достаточно того, что твое сердце нуждается в этом». И он переправил ее. И когда она ступила на берег, ее лохмотья превратились в струящиеся белые одежды, а лицо засветилось необыкновенной красотой, и вокруг ее головы появился нимб, осветивший воду, словно яркая луна. И сказала она: «Огг, сын Берла, благословен ты за то, что не стал спорить и раздумывать над нуждой сердца, но был поражен состраданием и сразу же помог. Отныне каждый, кто ступит в твою лодку, будет в безопасности и не погибнет от бури; и когда лодка отправится на помощь погибающим, она спасет жизни людей и животных». И когда приходили разливы, многие спасались на лодке благодаря этому благословению. Но когда Огг, сын Берла, умер, вот что произошло: в момент разлуки с его душой лодка отвязалась от причала и, подхваченная потоком, стремительно поплыла в океан и исчезла навсегда. Однако говорят, что в позднейшие годы во время наводнения Огг, сын Берла, с наступлением вечера всегда появлялся на широко разлившихся водах, и Святая Дева сидела на носу лодки, освещая все вокруг, как луна в полнолуние, и гребцы, заметив ее в сгущающемся мраке, укреплялись духом и с новым рвением брались за весла».
Эта легенда, как видно, отражает далекое прошлое наводнений, которые, даже если не коснулись людей, часто губили беспомощный скот и сметали смертью животных. Но город пережил и худшие беды – например, беды гражданских войн, когда он был непрерывным полем сражений: то пуритане благодарили Бога за кровь лоялистов, то лоялисты – за кровь пуритан. В ту пору не один честный горожанин лишился всего своего достояния, не желая поступиться совестью, и нищим покидал родные места. Еще и сейчас стоят многие дома, из которых с грустью уходили эти честные горожане, – дома с причудливыми крышами и окнами на реку, сжатые портовыми складами более поздней постройки, дома со множеством самых удивительных переходов, которые то и дело круто заворачивают, пока наконец не выведут вас на топкий берег, постоянно заливаемый бурным приливом.
Кирпич домов давно потемнел, и во времена миссис Глегг не было никакой чуждой модной вычурности, ни модных стеклянных витрин в лавочках, никакой штукатурки на стенах или иной ложной попытки придать превосходному старому красному Сент-Оггcу вид города, возникшего только вчера. Витрины магазинов были маленькими и скромными, ибо жены и дочери фермеров, приходившие за покупками в торговые дни, не имели привычки изменять старым, хорошо знакомым лавочкам, куда они ходили из года в год, а торговцы не интересовались покупателями, которые просто проходили мимо. Ах, даже эпоха миссис Глегг теперь кажется далеким прошлым, отделенным от нас многими годами перемен. Война и слухи о войне ушли из памяти людей, и если фермеры в выгоревших коричневых куртках, стоя на гудящей от множества народа рыночной площади, иногда и вспоминали о ней, вытряхивая зерно из мешочков с образцами, то лишь как о далеком золотом веке, когда держались высокие цены на хлеб. Да, прошли те времена, когда широкая река могла принести к городу корабли непрошеных гостей. Россия стала просто местом, откуда привозят льняное семя, идущее на маслобойни, где тяжелые дробилки, словно огромные живые чудовища, с грохотом размельчают его и отвеивают прочь шелуху. Католики, плохой урожай и таинственные колебания рынка – вот те бедствия, коих только и приходилось опасаться человечеству. Даже наводнения за последние годы были не так сильны. Сент-Оггс не заглядывал далеко вперед, не оглядывался назад. Он получил в наследство большое прошлое, но не задумывался над ним и не видел призраков, бродивших по улицам. С тех пор как на разлившихся водах Флосса видели святого Огга и Божью Матерь на носу его лодки, многое стало воспоминанием, а затем постепенно и вовсе растаяло, как уходящие вдаль вершины холмов. Настоящее же было как плоская равнина, где люди перестают верить в существование вулканов и возможность землетрясений и живут убежденные, что завтра ничем не будет отличаться от вчера и что гигантские силы, потрясающие раньше мир, уснули вечным сном. Прошли те дни, когда в жизни людей такое место занимала вера, а тем более дни, когда они могли сменить ее. Католики были страшны, потому что, дай им волю, они захватили бы власть и хозяйство страны и жгли бы людей живьем, а не потому, что хоть одного здравомыслящего и честного прихожанина Сент-Оггcа можно было обратить в веру папы римского. Один старожил еще помнил, в какой экстаз приходила толпа, когда на скотном рынке проповедовал Джон Уэсли16, но уже давно от проповедников не ждали, что они будут потрясать души людей. Случайная вспышка красноречия на кафедрах диссидентов по вопросу о крещении младенцев была единственным проявлением религиозного пыла, остывшего в нынешние трезвые времена, когда люди по горло сыты переменами. Протестантизм чувствовал себя совершенно спокойно, позабыв о ересях, не заботясь о прозелитах; принадлежность к секте переходила от отцов к детям вместе с фамильными скамьями в церкви и деловыми связями, и правоверные протестанты глядели на диссидентство с презрительным недоумением, как на глупый обычай, который держался в семьях, занимавшихся главным образом торговлей бакалейным и мелочным товаром, хотя он ничуть не мешал и успешным оптовым сделкам. Но католический вопрос поднял легкий ветерок споров, нарушивший долгий штиль. Почтенный приходской пастор в своих поучениях стал пускаться в исторические экскурсы и дискуссии с воображаемым противником, а мистер Спрей, священник-индепендент, начал произносить политические проповеди, в которых он с пламенной верой и большой тонкостью доказывал, что, с одной стороны, католикам должно иметь политические права, с другой – им должно гореть в геенне огненной. Но большинство его слушателей было не способно уловить все эти тонкости; одни старозаветные диссиденты сожалели, что он взял сторону католиков, другие полагали, что лучше бы ему оставить политику в покое. Служение общественным интересам не слишком высоко ставилось в Сент-Оггсе, и к людям, толкующим о политике, относились несколько подозрительно, считая их опасными субъектами. Среди них мало кто имел собственное дело, а если и имел, то ему, конечно, скоро грозило банкротство.
Так обстояли дела в Сент-Оггсе во времена миссис Глегг и именно в тот период ее семейной истории, когда у нее произошла ссора с мистером Талливером. То было время, когда невежество было куда уютнее, чем ныне, и принималось в самом приличном обществе со всеми почестями, не будучи вынужденным наряжаться в вычурное одеяние знаний; время, когда дешевых периодических изданий еще не существовало и сельским лекарям не приходило в голову спрашивать своих пациенток, любят ли они читать, а просто принимали как данность, что те предпочитают сплетни; время, когда дамы в роскошных шелковых платьях носили в карманах баранью косточку – спасение от судорог. Миссис Глегг тоже носила такую косточку, доставшуюся ей от бабушки вместе с парчовым платьем, которое могло бы стоять само по себе безо всякой подпорки, словно доспех, и с тростью с серебряной рукояткой – семья Додсон была почтенной и уважаемой на протяжении многих поколений.
В своем прекрасном доме в Сент-Оггсе у миссис Глегг были и передняя, и задняя гостиная, так что у нее было сразу два места, из которых она могла наблюдать слабости окружающих и тем крепче благодарить судьбу за собственную исключительную твердость ума. Из переднего окна она могла смотреть вниз, на Тофтонскую дорогу, ведущую из Сент-Оггса, и замечать растущую склонность «болтаться без дела» у жен людей, вовсе не ушедших от дел, а также привычку носить вязаные хлопчатобумажные чулки – зловещий признак для будущего поколения. Из задних окон она смотрела на милый цветник и яблоневый сад, тянущийся к реке, и наблюдала глупость мистера Глегга, проводившего свое время среди этих цветов да овощей.
Удалившись от дел, дабы до конца дней своих наслаждаться покоем, мистер Глегг нашел это занятие настолько более утомительным, нежели торговля шерстью, что был вынужден для развлечения взяться за тяжелый физический труд и, как правило, отдыхал, работая за двух садовников. Экономия на садовнике, пожалуй, могла бы заставить миссис Глегг закрыть глаза на это безумие, если бы здравый женский ум был способен хотя бы изображать уважение к мужниному увлечению. Но хорошо известно, что подобная супружеская снисходительность свойственна лишь слабейшей половине пола, которая не понимает, в чем состоят обязанности супруги, и не понимает, что жена должна обуздывать своего мужа в удовольствиях, которые почти никогда не бывают разумными и достойными похвалы.
У мистера Глегга со своей стороны тоже были две неисчерпаемые области умственных занятий. Во-первых, он поражал самого себя открытиями в области естествознания, обнаруживая на своем участке удивительных гусениц, слизней и насекомых, коих, насколько ему было известно, прежде никто из людей не замечал, и видел поразительные совпадения между этими зоологическими явлениями и великими событиями того времени, – например, что перед пожаром в йоркском соборе на листьях роз появились загадочные извилистые отметины, а также необыкновенное обилие слизней, смысл чего он никак не мог постичь, пока это печальное возгорание не осенило его догадкой. Мистер Глегг обладал чрезвычайно подвижным умом, и, освободившись от торговли шерстью, разум его естественным образом искал себе новое занятие.
Вторым предметом его размышлений была «противность» женской натуры, как она была в совершенстве явлена в миссис Глегг. Что существо, сотворенное – в родословном смысле – из ребра мужа и в данном случае живущее в наивысшей респектабельности, не прилагая к тому никаких собственных усилий, могло пребывать в состоянии постоянного противоречия самым мягким доводам и самым уступчивым предложениям – это была загадка мироздания, к которой он тщетно пытался подобрать ключ в первых главах Бытия. Мистер Глегг выбрал старшую мисс Додсон как красивое воплощение женской рассудительности и бережливости и сам, будучи человеком склонным зарабатывать и хранить деньги, рассчитывал на гармонию в супружеской жизни. Но в этом странном соединении, каким является женский характер, случается, что вкус оказывается сомнительным, несмотря на превосходные ингредиенты. Даже строгая, систематизированная скупость может быть приправлена такой остротой, что ее вкус портится безнадежно.
При этом добрый мистер Глегг был скуп самым милым образом. Соседи называли его «бережливым», что, в сущности, значит «мягкосердечный скряга». Если бы вы сказали при нем, что любите корочки от сыра, мистер Глегг непременно приберег бы их для вас, радуясь, что может вас побаловать, – он питал нежность к той живности, которая не требовала больших расходов. В мистере Глегге не было ни на грош лицемерия: его глаза наполнены были бы подлинной жалостью при виде продажи имущества какой-нибудь вдовы, чего легко можно было бы избежать, достань он пятифунтовую бумажку из кармана, но пожертвование в пять фунтов человеку «из низов» показалось бы ему безумной расточительностью, а не «милостыней», которая для него всегда заключалась в крошечных подаяниях, а не в устранении самого несчастья. И так же, как он любил экономить собственные деньги, он любил экономить деньги других – он поехал бы в объезд, чтобы избежать дорожного сбора, даже если расходы были бы не его, а чужие, и с пылом убеждал малознакомых людей пользоваться дешевым суррогатом вместо настоящей ваксы. Эта врожденная привычка экономии ради самой экономии была свойственна деловым людям прежнего поколения, которые добывали свое состояние медленно – почти так же неотвратимо, как гончая выслеживает лису; она составляла целую «породу», почти исчезнувшую ныне, во времена стремительного обогащения, когда расточительность идет по пятам за нуждой. В старомодные времена «независимость» почти никогда не достигалась без доли скупости, и эту черту вы бы нашли в любом провинциальном краю, соединенную с характерами столь же разнообразными, как плоды, из которых можно извлечь кислоту. Истинных Гарпагонов всегда можно было отличить – они были редки и исключительны; не то что добропорядочные налогоплательщики, которые, однажды приученные к лишениям, сохраняли даже в обеспеченной старости, с фруктовыми садами и винными погребами, привычку рассматривать жизнь как хитроумный процесс добывания средств к существованию без заметного урона – и которые с той же легкостью отказывались бы от нового предмета роскоши, обложенного налогом, имеют ли они пятьсот фунтов капитала или пятьсот фунтов годового дохода. Мистер Глегг был одним из таких людей, весьма неудобных для канцлеров казначейства; и, зная это, вы легче поймете, почему он не сомневался, что заключил удачный брак, несмотря на слишком острую приправу, которой природа снабдила добродетели старшей мисс Додсон.
Человеку с мягким сердцем, который находит жену, разделяющую его основное представление о жизни, легко уверить себя, что никакая другая женщина не подошла бы ему лучше, – он может ежедневно спорить и препираться с ней, не теряя при этом теплых чувств. Будучи склонным к размышлениям и уже не занятым торговлей шерстью, мистер Глегг недоумевал над своеобразным устройством женского ума, раскрывающимся ему в семейной жизни, хотя он и считал, что хозяйкой миссис Глегг была образцовой. Ему казалось достойным жалости нарушением всех правил, если салфетки скатывались не так туго и демонстративно, как у миссис Глегг, если пироги не напоминали подошву, а пастила – почтенную окаменелость; да что там – даже специфическая смесь съедобных и лекарственных ароматов в особом буфете миссис Глегг представлялась ему единственно подобающим запахом для буфета. Пожалуй, он снова затосковал бы по ссорам, если бы они прекратились на целую неделю, и уж конечно, кроткая, уступчивая жена совсем не оставила бы ему пищи для размышлений и заставила бы заскучать.
Несомненная доброта мистера Глегга проявлялась в том, что ему было куда больнее видеть жену в ссоре с другими – даже с Долли, служанкой, – чем находиться в состоянии спора с ней самому. Ссора между ней и мистером Талливером настолько его огорчила, что он совсем лишился удовольствия, которое он, при иных обстоятельствах, испытал бы, любуясь своими ранними капустами, прогуливаясь по саду перед завтраком. И все же он вошел в столовую с небольшою надеждой, что, переспав ночь, миссис Глегг смягчила свой гнев настолько, чтобы эмоции уступили глубокой семейной привязанности, которая всегда была ей свойственна. Она любила повторять, что в семье Додсон никогда не бывало тех смертельных ссор, которые позорили другие семьи, что ни одного из Додсонов еще не лишали наследства и не отказывались считать членом семьи, да и с чего бы, если у всех, даже дальних родственников, водились деньжонки или, на худой конец, были собственные дома?
Была одна утренняя тучка, что всегда исчезала с чела миссис Глегг за завтраком. Это была ее пышно взбитая накладка, ведь во время домашних занятий по утрам было бы чистой нелепостью надевать модные локоны, вовсе излишние при приготовлении жестких булочек. Приличие требовало появления этих локонов лишь к половине одиннадцатого; до той поры миссис Глегг их щадила, а общество и не подозревало бы о таком ее бережливом упрощении. Но само отсутствие этого облачка показывало, что облако враждебности еще осталось, и мистер Глегг, отметив это, уселся за свою молочную кашу, которой он по старой привычке смягчал утренний голод. Он благоразумно решил предоставить первое слово миссис Глегг – когда она в таком настроении, малейшее дуновение ветерка может быть опасным. Люди, которые, кажется, наслаждаются своим дурным настроением, умеют поддерживать его, подвергая себя никому не нужным лишениям. Так и поступила миссис Глегг. Она заварила чай слабее обычного и даже отказалась от масла. Просто нестерпимо было при таком подходящем расположении духа, в полной боевой готовности воспользоваться малейшим поводом для ссоры – и не услышать от мистера Глегга ни единого замечания. Совершенно не к чему придраться! Но вскоре оказалось, что его молчание для ссоры тоже сгодится: наконец он услышал, как она обращается к нему тем особенным тоном, который присущ только взбешенной жене.
– Ну что ж, мистер Глегг! Это ж какая благодарность за то, что я за все эти годы была твоей женой! Если ты так собираешься со мной обращаться, лучше бы мне знать об этом до того, как умер мой бедный отец; я бы могла построить свой семейный очаг в другом месте, благо было из чего выбирать.
Мистер Глегг оторвался от своей овсянки и поднял глаза – не с каким-то новым изумлением, а с той спокойной, привычной озадаченностью, с которой мы взираем на вечные тайны бытия.
– Ну что, миссис Глегг, что я опять натворил?
– Натворил, мистер Глегг? Натворил? Я тебе только посочувствовать могу.
Не видя, что тут можно ответить по существу, мистер Глегг вновь принялся за овсянку.
– Есть на свете мужья, – продолжила миссис Глегг после паузы, – которые знают, что не пристало мужу становиться на сторону чужих людей против своей жены. Может, я ошибаюсь, и ты просветишь меня. Но я всегда думала, что муж должен заступаться за жену, а не радоваться и не торжествовать, когда ее оскорбляют.
– Ну почему ты это говоришь? – сказал мистер Глегг довольно резко, ибо, хотя он был добряком, его вовсе нельзя было назвать кротким. – Когда это я радовался или торжествовал?
– Есть вещи и похуже, чем просто браниться, мистер Глегг. Я бы предпочла, чтобы ты мне прямо в лицо сказал, что ни во что меня не ставишь, а не показывал, что все вокруг правы, а я не права. Я почти всю ночь не сомкнула глаз, а ты приходишь к завтраку и хмуришься на меня, как будто я просто грязь у тебя под ногтями!
– Когда это я хмурился? – раздраженно усмехнулся мистер Глегг. – Да ты как будто пьяница, которому кажется, что все вокруг него перебрали с выпивкой.
– Не унижай себя этими грубостями, мистер Глегг! Это выставляет тебя в очень неприглядном свете, хотя ты и не видишь себя со стороны, – сказала миссис Глегг с энергичным состраданием в голосе. – На твоем месте мужчине следовало бы подавать пример и говорить более дельные вещи.
– А ты что, станешь слушать дельные вещи? – резко возразил мистер Глегг. – Самое разумное, что я сказал тебе вчера, – что тебе не следует требовать назад свои деньги из-за небольшой размолвки. Куда лучше все оставить как есть. Я думал, что с утра ты изменишь свое решение, но если уж тебе так хочется… Не принимай поспешных решений, не разводи новой вражды в семье… Повремени, пока не подвернется хороший заклад. А то ведь придется нанимать поверенного, искать новое вложение и понесутся лишние расходы.
Миссис Глегг почувствовала, что в этих словах есть здравое зерно, но вскинула голову и издала какой-то неопределенный гортанный звук, показывая: ее молчание – лишь временное перемирие, а никак не мир. И в самом деле, вскоре военные действия возобновились.
– Я был бы благодарен, если бы ты налила мне чашечку чая, миссис Глегг, – сказал мистер Глегг, заметив, что жена не подает ему чай после овсянки, как обычно.
Она взяла чайник и с легким кивком сказала:
– Рада слышать, что ты будешь мне благодарен, мистер Глегг. Мне нечасто спасибо говорят за то, что я делаю для людей в этом мире. Хотя среди женщин в твоей семье, мистер Глегг, ни одна не могла бы со мной сравниться, и я повторю это даже на смертном одре. Не то чтобы я с вашими родными когда-либо вела себя невежливо – никто из них такого не скажет, хоть они мне и не ровня, и никто меня не заставит признать обратное.
– Тебе бы сначала перестать ссориться со своей родней, а потом уже попрекать мою, – сказал мистер Глегг язвительно. – Будь добра, передай кувшин с молоком.
– Это самая грязная ложь, которую мне доводилось слышать, мистер Глегг, – произнесла она, наливая молоко с необычайной щедростью, словно хотела сказать: «Хочешь молока – так хоть захлебнись». – И ты знаешь, что это ложь. Я не из тех, кто ссорится с родными людьми. А вот ты – так всегда пожалуйста.
– А что же тогда вчера ты делала? Ведь ты уехала из дома своей сестры прямо в бешенстве.
– Я не ссорилась с сестрой, мистер Глегг, как не стыдно тебе говорить такое. Мистер Талливер мне не родня, и это он со мной поссорился, выгнал меня из дома. А ты, мистер Глегг, может, хочешь, чтобы я оставалась там и слушала эти оскорбления? Может, ты недоволен, что не удалось послушать, как твою жену поносят и обливают грязью? Ну, позволь сказать, это тебе не делает чести.
– Слыхал ли кто-нибудь подобное в нашем приходе? – воскликнул мистер Глегг, разгорячившись. – Женщина, которая живет как у Христа за пазухой, которая распоряжается своими собственными деньгами, будто это у нее записано в брачном контракте. Женщина, у которой экипаж с заново обитыми и перетянутыми сиденьями, – сколько я на это потратил, а? Женщина, которая после моей смерти будет обеспечена лучше, чем можно вообще пожелать, – вот как она себя ведет! Рычит и огрызается, как бешеная собака! Уму непостижимо, что Господь сотворил женщин такими. – последние слова он произнес с печальным волнением, отодвинул чай и несколько раз хлопнул ладонями по столу.
– Ну что ж, мистер Глегг, если ты так думаешь, хорошо, что ты это высказал, – сказала миссис Глегг, сдернув салфетку с колен и сложив ее на краю стола. – Но если ты думаешь, что я обеспечена лучше, чем могла ожидать, так позволь тебе сказать – я имела право ожидать гораздо больше, но я этого не получила. А называть меня бешеной собакой… Да тебя все графство должно осудить за такое обращение с собственной женой. Я этого терпеть не могу и не стану. – Голос ее дрогнул, и стало понятно, что миссис Глегг едва сдерживает слезы. Она умолкла и с силой дернула за шнур звонка.
– Салли, – тихо проговорила она, поднимаясь, – разведите огонь наверху и задерните шторы. Мистер Глегг, заказывайте, что хотите к обеду. А я буду есть овсянку.
Миссис Глегг подошла к книжному шкафу и взяла том Бакстера17 «Вечный покой святых», который унесла с собой наверх. Это была книга, которую она клала перед собой в особых случаях: в дождливые воскресные утра, при вести о чьей-то смерти в семье или, как теперь, когда ее ссора с мистером Глеггом достигла совершенно новой, небывалой ранее тональности.
Но миссис Глегг унесла с собой наверх не только «Покой святых» и овсянку. Было кое-что еще, что могло смягчить ее чувства и позволить ей к вечеру снова вернуться в столовую. Это было, с одной стороны, мудрое предложение мистера Глегга оставить ее пятьсот фунтов в покое до тех пор, пока не подвернется хорошее вложение; с другой – его мимоходом брошенный намек на щедрое содержание, ожидающее ее после его смерти. Мистер Глегг, как и все люди его склада, отличался крайней скрытностью, когда дело касалось завещания, а миссис Глегг в свои самые мрачные минуты опасалась, что он, подобно некоторым мужьям, о которых она слышала, затаил в душе подлое намерение усилить ее скорбь, оставив ее без гроша. Она решила, что, если так случится, она не будет носить на шляпке траурную вуаль и плакать она станет не больше, чем если бы он был ее вторым мужем. Но если он позаботится о ней после своей смерти, она будет трогательно думать о нем, бедняжке, когда его не станет, и тогда даже его смешная страсть к цветам, к садовой зелени и его непрекращающиеся разговоры про улиток станут в ее воспоминании почти умилительными. Пережить мистера Глегга и говорить о нем с похвалой – как о человеке со своими слабостями, но все же поступившем по-доброму, получать проценты по завещанию и прятать их по разным уголкам, недоступным самому хитроумному вору (ибо банковские ячейки и сейфы, по мнению миссис Глегг, уничтожали бы саму радость владения), и, наконец, пользоваться уважением семьи и всей округи – таким уважением, какое доступно только «хорошо обеспеченной вдове», – все это окрашивало ее будущее в теплые светлые краски.
Так что, когда добрый мистер Глегг, хорошенько поработав с мотыгой, вернул себе хорошее расположение духа, а увидев тоскливо пустующее кресло жены и ее сиротливо брошенные в углу спицы, поднялся к ней и сообщил, что только что били в колокол по бедняге мистеру Мортону, миссис Глегг ответила великодушно – словно была невинно обиженной женщиной:
– Ах! Значит, кто-то теперь получит хорошенькое наследство!
К этому времени томик Бакстера был раскрытым уже не меньше восьми часов – было почти пять. Если супруги часто ссорятся, естественно, что каждую ссору невозможно бесконечно растягивать.
Вечером мистер и миссис Глегг беседовали о семье Талливер вполне дружелюбно. Мистер Глегг даже признал, что Талливер, конечно, человек горячий, все время норовит влезть в неприятности и, пожалуй, при случае пустит свое имущество по ветру. А миссис Глегг, в свою очередь, благоразумно заявила, что считает ниже своего достоинства обращать внимание на поступки такого человека и что ради сестры она оставит у него свои пятьсот фунтов еще на некоторое время, тем более что, отдав их под закладную, она будет получать только четыре процента.
Глава XIII. Мистер Талливер еще больше запутывает нить своей жизни
Благодаря тому, что мысли миссис Глегг переменились столь удобным образом, миссис Пуллит на следующий день оказалось удивительно легко исполнить свою примирительную миссию. Правда, миссис Глегг довольно резко одернула ее за то, что младшая сестра, по ее мнению, считает нужным указывать старшей, как следует вести себя в семейных делах. Особенно оскорбительным показался ей довод миссис Пуллит, что по округе пойдут слухи, если людям станет известно, будто в семье случилась ссора. Если бы доброе имя семьи зависело только от нее, миссис Пуллит могла бы спать совершенно спокойно, как младенец.
– Не думаю, – заключила миссис Глегг, подводя итог разговору, – чтобы мне следовало снова являться к ним на мельницу прежде, чем Бесси сама приедет ко мне. Мне не пристало падать на колени перед мистером Талливером и просить у него прощения за оказанные ему милости. Но зла я хранить не стану, и, когда мистер Талливер придет ко мне с добрыми намерениями, я отвечу ему тем же. Не надо учить меня, что прилично, а что нет.
Раз отпала нужда заступаться за Талливеров, тетушка Пуллит естественным образом несколько ослабила свою тревогу за них и вновь вернулась к досадам, причиненным ей накануне отпрысками этого, по-видимому, злополучного семейства. Миссис Глегг выслушала обстоятельный рассказ, к которому выдающаяся память мистера Пуллита соизволила добавить кое-какие подробности. Пока тетушка Пуллит жалела бедную Бесси за то, что ей достались такие дети, и вынашивала робкий план – оплатить пребывание Мэгги в далеком пансионе, который, впрочем, не избавил бы девочку от ее чрезмерной смуглости, но, возможно, укротил бы прочие ее пороки, – тетушка Глегг обвиняла Бесси в слабости и напоминала всем, кто будет жив, когда дети Талливеров непременно «пойдут по кривой дорожке», что она, миссис Глегг, с самого начала говорила, к чему все идет, и сама удивляется тому, как всегда неизменно сбываются ее слова.
– Так я могу зайти к Бесси и сказать, что ты не держишь зла и у вас все опять будет по-старому? – спросила миссис Пуллит перед самым уходом.
– Да, можешь, София, – сказала миссис Глегг. – Можешь передать мистеру Талливеру и Бесси тоже, что я не стану вести себя дурно только потому, что другие ведут себя дурно со мной. Я знаю, что как старшая обязана подавать пример во всем, и я подаю. Никто не скажет обо мне иначе.
Представь же, какой эффект произвело на нее письмо от мистера Талливерa, полученное тем же вечером, сразу после отъезда миссис Пуллит: короткая записка, извещавшая ее, что она может не беспокоиться о своих пятистах фунтах – все деньги будут возвращены ей в течение месяца, самое большее, вместе с соответствующими процентами. Далее мистер Талливер писал, что вовсе не желал быть грубым по отношению к миссис Глегг и что она всегда желанна в его доме, но он не нуждается ни в каких одолжениях ни для себя, ни для своих детей.
Катастрофу ускорил не кто иной, как бедная миссис Талливер, и произошло это исключительно из-за ее непобедимого простодушия, которое заставляло ее ожидать, что сходные причины приведут вдруг к различным следствиям. Ее опыт совместной жизни с мистером Талливером показывал, что он часто совершал необдуманные поступки исключительно потому, что другие утверждали, будто он на это не способен, или выказывали ему снисходительную жалость и тем самым задевали его самолюбие. И все же сегодня она думала, что, если за чаем скажет ему: мол, сестра Пуллит поехала помирить нас с сестрой Глегг, так что не стоит тревожиться насчет уплаты денег, это придаст трапезе бодрый оттенок. Мистер Талливер, ни на миг не отступавший от намерения достать деньги, теперь сразу же решил написать миссис Глегг такое письмо, которое исключало бы любые недоразумения. Где это видано, Пуллит шла просить за него! Мистер Талливер не любил письма и считал соотношение устной и письменной речи – иначе говоря, правописание – одной из самых запутанных вещей в этом и без того запутанном мире. Однако, как всегда бывает с горячей натурой, письмо он сочинил на скорую руку, и если его правописание отличалось от правописания миссис Глегг – что ж, она принадлежала к тому же поколению, для которого орфография была личным делом каждого.
Конечно, письмо не заставило миссис Глегг изменить свое завещание, и она не лишила детей Талливеров их шестой и седьмой долей из ее тысячи фунтов – у нее были принципы. Никто не должен был иметь повода сказать о ней после смерти, что она разделила деньги несправедливо между своими кровными родственниками. В делах завещания личные качества отступали перед главным неоспоримым фактом – родством, и поступать по прихоти, не распределяя наследство в строгом соответствии со степенью родства, – значило навлечь на себя посмертный позор, который омрачил бы ее жизнь. Таков был извечный принцип семьи Додсон – особая форма ее чести и праведности, гордая традиция, бывшая солью провинциального общества.
Но хотя письмо не могло пошатнуть принципы миссис Глегг, оно сделало семейную размолвку куда более сложной для примирения, и в отношении мистера Талливера она решила, что больше ей нечего о нем сказать: его ум, по-видимому, был настолько извращен, что теперь она и вовсе не хотела о нем думать.
Лишь накануне того дня, когда Том должен был отправиться в школу, в начале августа, миссис Глегг нанесла визит сестре Талливер, просидев всю встречу в своей пролетке и выразив свое неудовольствие тем, что не дала ни одного совета и не сделала ни одного замечания, ибо, как она сказала сестре Дин, «Бесси должна терпеть последствия того, что у нее такой муж, хотя мне ее жаль». И миссис Дин согласилась, что положение Бесси, конечно, вызывает сожаление.
Тем же вечером Том сказал Мэгги:
– Вот так, Мэгги! Тетушка Глегг опять начала приезжать. Хорошо, что я уезжаю в школу. Теперь тебе достанутся все ее упреки!
Мэгги и без того была так огорчена от мысли о разлуке с Томом, что эта его шутливая насмешка показалась ей жестокостью, и той же ночью она засыпала, задыхаясь от слез.
Поспешный образ действий мистера Талливера повлек за собой необходимость столь же поспешно искать подходящего человека, который согласился бы дать ему взаймы пятьсот фунтов. «Пусть это будет кто угодно, только не клиент Уэйкема», – говорил он себе, но через две недели все вышло наоборот: не от слабости его воли, а потому что факты оказались сильнее. Единственным подходящим человеком был клиент Уэйкема. Очевидно, над мистером Талливером, как и над Эдипом, тяготел рок, и в данном случае он, подобно Эдипу, мог сказать в свое оправдание, что все это от него не зависело, было предначертано ему судьбой.
Книга вторая. Школьная пора
Глава I. Первое полугодие Тома
Страдания Тома Талливерa в течение первой четверти, проведенной в Кингз-Лортоне под покровительством досточтимого Уолтера Стеллинга, были довольно серьезны. В академии мистера Джейкобса жизнь вовсе не представлялась Тому трудной: там было множество ребят, с которыми можно было играть, и, поскольку Том был силен во всех подвижных играх – особенно в драках, – он занимал среди них то естественное первенство, которое, как ему казалось, неразрывно связано с самой личностью Тома Талливерa. Сам мистер Джейкобс, которого все прозвали Старым Очкариком за его привычку носить очки, не внушал священного благоговения. Ну и пусть эти допотопные, пожелтевшие от табака пыльные притворщики запросто выводят буквы, как в прописях, делают росчерк с завитушками, не задумываясь правильно напишут любое слово и без запинки прочтут вслух: «Меня зовут Норвал»18, – он, Том, даже рад, что ему не грозит опасность овладеть всеми этими дурацкими премудростями. Он не собирался становиться замшелым школьным учителем, вовсе нет – он хотел быть солидным человеком, как его отец, который, бывало, охотился в молодости и ездил на замечательной черной кобыле – редкая красота, каких мало, Том слышал описание ее достоинств сотни раз. Он тоже намеревался охотиться и пользоваться общим уважением. Ведь, рассуждал он, когда люди вырастают, никто уже не интересуется, пишут ли они красиво и без ошибок. Когда он станет мужчиной, он будет уметь все и делать все, что вздумается. Ему было очень трудно смириться с мыслью, что школьные годы затянутся и что он не будет обучаться отцовскому делу, которое всегда казалось ему чрезвычайно приятным: ездить верхом, отдавать распоряжения, ездить на рынок. К тому же он думал, что пастор станет пичкать его Законом Божьим и, возможно, заставит учить по воскресеньям не только краткие молитвы, но еще и Евангелие и послания апостолов. Он не мог себе представить, что школа и школьный наставник могут быть чем-то совсем иным, нежели академия мистера Джейкобса. Поэтому, чтобы не оказаться в положении человека, которому нечем блеснуть перед новыми товарищами, он прихватил с собой маленькую коробочку с пистонами – может, он и не знал, что именно с ними нужно делать, но они должны были произвести на незнакомых мальчиков впечатление, будто огнестрельное оружие ему нипочем. Бедный Том: хотя он отлично понимал заблуждения и иллюзии Мэгги, сам он тоже пребывал в иллюзиях и заблуждениях, и им суждено было жестоко развеяться по мере его пребывания в Кингз-Лортоне.
Едва прошла пара недель, как стало ясно: жизнь, усложненная не только латинской грамматикой, но и новой нормой английского произношения, – дело весьма трудное и все еще спутанное густым туманом застенчивости. Том, как вам известно, никогда не отличался скромностью или застенчивостью, но произнести хоть одно слово в ответ мистеру или миссис Стеллинг было так трудно, что он даже боялся, как бы его не спросили за столом, будет ли он еще пудинга. Что же до пистонов, то он с горечью почти решился бросить их в пруд, ведь он оказался единственным учеником мистера Стеллинга, и у него возникло даже некое сомнение насчет оружия и общее ощущение, что его жизненная теория требует пересмотра. Сам мистер Стеллинг, по-видимому, вовсе не дорожил ни ружьями, ни лошадьми; и все же Том не мог презирать так, как он презирал Старого Очкарика. Если не все то, чем блистал мистер Стеллинг, было чистое золото, Том не мог распознать этого: даже мудрец лишь путем всестороннего сопоставления фактов научается отличать удары по пустой бочке от грома, возникшего в небесных сферах.
Мистер Стеллинг был мужчина крупный, плечистый, еще не достигший тридцати, со светло-русыми волосами, торчащими ежиком, и большими светло-серыми глазами, которые всегда были широко раскрыты; у него был звучный бас и манера уверенного, почти вызывающего самодовольства. Он вступил на свое поприще с большим рвением и намеревался произвести в мире заметное впечатление. Достопочтенный Уолтер Стеллинг не собирался всю жизнь оставаться среди «низшего духовенства». У него была истинно британская решимость «пробиться» – сперва на учительском поприще, ибо можно было получить отличный пост директора грамматической школы, и мистер Стеллинг вознамерился занять такой пост; но также и как проповедник, ибо он решил всегда проповедовать эффектно, так, чтобы его приход переполняли почитатели из соседних приходов и чтобы его редкие службы в отсутствие менее одаренных собратьев по сану производили сильное впечатление. Он избрал манеру проповеди экспромтом – на селе, в Кингз-Лортоне, она считалась почти чудесной. Некоторые отрывки Массийона19 и Бурдалу20, выученные им наизусть и произнесенные глубоким басом, звучали весьма внушительно. И даже его собственные, гораздо менее сильные увещевания, произносимые тем же тоном, слушателям нередко казались столь же впечатляющими. Учение мистера Стеллинга не принадлежало к какой-либо определенной школе, скорее, в нем ощущался легкий оттенок евангелического направления – оно как раз считалось «действенным» в той епархии, к которой относился Кингз-Лортон. Одним словом, мистер Стеллинг был человек, намеренный подняться в своей профессии, и подняться исключительно благодаря своим заслугам, конечно, поскольку у него не было связей, кроме весьма условного родства с одним видным юристом, который, к несчастью, еще не сделался лорд-канцлером.
Священник с такими энергичными намерениями, конечно, немного влезает в долги в начале своего пути, ведь нельзя ожидать, что он станет жить скромно, как человек, который решил всю жизнь оставаться бедным викарием, и если тех нескольких сотен фунтов, что внес мистер Тимпсон в качестве приданого дочери, ему не хватило на покупку хорошей мебели, запасы вина, рояля и обустройство образцового цветника, то самым строгим образом вытекало, что либо все это должно было быть приобретено иным путем, либо достопочтенный мистер Стеллинг должен был обойтись без всех этих вещей, что означало бы нелепую отсрочку заслуженных плодов успеха, – а успех обязательно наступит, в этом мистер Стеллинг не сомневался. Мистер Стеллинг был столь широкоплеч, столь решителен, что чувствовал в себе силы на все: он прославится, потрясая совесть своих слушателей, со временем переведет греческую трагедию, даст новое прочтение нескольким текстам Священного Писания. Пьесу для перевода он еще не выбрал: женившись всего два года назад, он посвятил большую часть свободного времени заботам о миссис Стеллинг, но он уже рассказал этой превосходной женщине о своих замыслах, и она была безгранично в нем уверена – как в человеке, который во всем этом разбирается.
Первым шагом к будущему успеху стали занятия с Томом Талливером. По странному совпадению, изначально он вел переговоры и о другом ученике из той же округи, и если бы стало известно, что юный Талливер, который, как он мимоходом сказал своей супруге, был весьма неотесанным парнем, сделал «поразительные успехи» в довольно короткое время, это послужило бы лишним баллом в пользу мистера Стеллинга. Поэтому он и был строг с Томом на занятиях: очевидно, способности этого мальчика можно было развить через латинскую грамматику только при известной строгости. Не то чтобы мистер Стеллинг был суровым или злым человеком, напротив. За столом он подшучивал Томом и примечал его провинциальный выговор и манеры самым игривым тоном, но от этого бедный Том еще больше терялся и робел – никто раньше не подшучивал над ним подобным образом, а теперь он еще постоянно боится сделать что-нибудь не так. Когда мистер Стеллинг, открывая блюдо с ростбифом, говорил: «Ну что, Талливер! Что бы ты предпочел: просклонять по-латински «ростбиф» или отказаться от этого удовольствия», Том, которому каламбур и раньше был не по зубам, приходил в такое смятение, что у него все темнело перед глазами, и он переставал понимать что-либо, кроме одного: он ни за что не хотел иметь дела с латинским. Разумеется, он отвечал: «Отказаться», – после чего следовал громкий смех, и у него в шутку отбирали тарелку. Так Том понимал, что каким-то образом он отказался от мяса и, по сути, выставил себя дураком. Если бы видел перед собой еще одного ученика, который перетерпел бы такие же испытания и не теряет бодрости, он, возможно, скорее воспринял бы эти шутки как само собой разумеющееся. Но существует два дорогостоящих вида образования, которые родитель может обеспечить сыну, отправив его к священнику единственным учеником: он будет или наслаждаться полным пренебрежением почтенного наставника, или страдать от его безраздельного внимания. За эту вторую привилегию мистер Талливер платил в первые месяцы обучения Тома в Кингз-Лортоне весьма высокую цену.
Уважаемый мельник оставил Тома у нового учителя и отправился домой, пребывая в состоянии сильного удовлетворения. Он был счастлив, что все-таки решился спросить совета мистера Райли насчет учителя для Тома. Мистер Стеллинг так внимательно смотрел на него, и говорил он так уверенно, деловито, отвечая на каждое медленную, с трудом сформулированную фразу мистера Талливерa: «Понимаю, уважаемый, понимаю»; «Разумеется, конечно»; «Вы хотите, чтобы ваш сын стал человеком, способным пробиться в жизни и занять достойное место». Мистер Талливер был в восторге от познаний священника, которые как нельзя лучше подходят для повседневной жизни. Кроме адвоката Уайлда, которого он встречал на последних заседаниях суда, мистер Талливер не встречал другого столь проницательного человека, и кое в чем священник был на него похож: у Стеллинга тоже была привычка засовывать большие пальцы в проймы жилета. Мистер Талливер был вовсе не одинок в своей склонности принимать дерзость за ум – большинство простых прихожан считало мистера Стеллинга смышленым и даже очень умным, только его духовные собратья считали его человеком ограниченным. Но он рассказывал мистеру Талливеру несколько историй о жульничестве и поджогах и спрашивал совета о кормлении свиней так складно, так толково, совсем как мирянин, и мельнику казалось: вот именно тот человек, который нужен Тому. У него не было сомнения, что этот первоклассный наставник владеет всеми отраслями знания и отлично понимает, чему именно Том должен научиться, чтобы он мог дать бой законникам, – чего сам мистер Талливер, разумеется, не знал, поэтому и пришел к такому далекому от истины выводу. Смеяться над ним было бы несправедливо, ибо мне приходилось встречать куда более образованных людей, чем наш мистер Талливер, которые делали умозаключения, не менее далекие от истины – и отнюдь не более мудрые.
Миссис Талливер, в свою очередь, увидев, что миссис Стеллинг, хотя и молода, уже беременная вторым ребенком и так же, как сама миссис Талливер, мучится из-за дурного характера и поведения няньки и что взгляды ее на способ сушки белья и аппетит растущих мальчиков полностью совпадают с ее собственными, выразила по пути домой полное удовлетворение по поводу того, что они оставляют Тома в доме у женщины, которая, несмотря на свою молодость, выглядит такой мудрой и заботливой и так скромно спрашивает совета.
– Должно быть, они очень хорошо живут, – сказала миссис Талливер, – потому что весь дом у них как картинка, и тот муаровый шелк, что был на ней, стоил немалых денег. Сестра Пуллит шила себе похожее платье.
– Ах, – сказал мистер Талливер, – у него, должно быть, есть еще какой-то доход помимо жалования священника. Возможно, ее отец дает им какие-то деньги. Да и Том тоже принесет ему сотню фунтов, без особых хлопот, по его же словам; он говорит, что к учению у него природный талант. Удивительно, правда? – добавил мистер Талливер, наклоняя голову и задумчиво пощекотав бок лошади.
Возможно, именно потому, что к обучению у мистера Стеллинга был природный талант, он и принялся за Тома с той неуклонной однообразностью, независимо от конкретных обстоятельств, как поступают, например, животные, которые, как считается, обучаются самой природой. Милый бобер мистера Бродерипа21, Бинни, как рассказывает этот очаровательный натуралист, с тем же усердием строил плотину в комнате на третьем этаже лондонского дома, точно так же, как если бы ему пришлось строить ее на реке или озере Верхней Канады. Бинни был создан для того, чтобы строить: отсутствие воды или потомства совершенно его не беспокоило. И с тем же безошибочным инстинктом мистер Стеллинг взялся за свое призвание – вдалбливать латинскую грамматику и евклидову геометрию в голову Тома Талливерa. Эти науки, как он считал, единственное основание прочного образования; все прочие способы воспитать разум – пустое шарлатанство, порождающее лишь поверхностных людей. Устояв на этой прочной основе, человек сможет с сочувственной улыбкой смотреть на людей, щеголяющих разрозненными общими или узкоспециализированными знаниями: все это, конечно, неплохо, но жаль, что не все могут так здраво мыслить.
Придерживаясь такого взгляда, мистер Стеллинг, не в пример иным наставникам, нимало не заботился о том, достаточно ли велика его, Стеллинга, эрудиция и точны ли имеющиеся у него познания, а уж что касается геометрии, трудно было найти менее пристрастное суждение. Мистер Стеллинг ни чем по-настоящему не увлекался – ни религиозным своим трудом, ни умственным; с другой стороны, он не питал тайного убеждения, что все на свете – вздор. Он считал религию делом весьма благим, Аристотеля – великим авторитетом, церковные епархии – полезными учреждениями, а Великобританию – настоящей опорой протестантизма, а веру в невидимое – серьезной поддержкой для скорбящих душ. Во все это он верил так же, как хозяин швейцарского отеля верит в красоту окрестных пейзажей и в то удовольствие, которое они доставляют художникам-путешественникам. И точно так же мистер Стеллинг верил в свой метод воспитания; он не сомневался, что делает для сына мистера Талливерa самое лучшее.
Разумеется, когда мельник робко просил мистера Стеллинга научить Тома «арихметике» и «чертению», мистер Стеллинг успокаивал его, уверяя, что отлично понимает, что Тому нужно; откуда мистеру Талливеру знать о таких тонких материях? Дело мистера Стеллинга – учить мальчика единственно верным способом, других он попросту не знал, ибо не тратил времени на освоение чего-либо ненужного.
Очень скоро он нарек Тома безнадежно глупым и неспособным учеником: хотя тяжелым трудом Том и мог вбить себе в голову отдельные склонения, но столь абстрактная вещь, как связь между падежами и окончаниями, никак не желала укореняться в его уме настолько, чтобы он мог отличить, перед ним слово в родительном или дательном падеже. Это показалось мистеру Стеллингу чем-то большим, чем простая природная тупость: он подозревал упрямство или по меньшей мере равнодушие и сурово выговаривал Тому за недостаток прилежания. «Вы вовсе не интересуетесь тем, что делаете, сэр», – говорил мистер Стеллинг, и упрек этот был мучительно справедлив. Для Тома, например, никогда не составляло труда отличать пойнтера от сеттера – стоило ему однажды объяснить разницу между ними, и его внимательность служила ему безошибочно. Полагаю, она была не слабее, чем у достопочтенного мистера Стеллинга: Том мог точно угадать, сколько лошадей скачет за ним, не промахиваясь, бросить камень точно в центр озера, знал с точностью до дюйма, сколько раз его палка ляжет в ширину площадки для игр, и мог без линейки нарисовать на грифельной доске абсолютно правильный квадрат. Но мистер Стеллинг на все это не обращал внимания – он видел только то, что способности Тома сдавали перед абстракциями, кошмарно обозначенными в страницах латинской грамматики, и что он впадал в состояние, близкое к идиотизму, когда его просили доказать равенство двух треугольников, хотя он и сам прекрасно видел, что они равны.
Отсюда мистер Стеллинг заключил, что мозг Тома непроницаем для морфологии и доказательств теорем и особенно нуждается в том, чтобы его вспахали и взборонили уже известными орудиями. Классические языки и геометрия так возделывали почву ума и готовили ее к любому посеву. Я вовсе не возражаю против теории мистера Стеллинга: если всех непременно нужно воспитывать по одной методе, его метода кажется мне не хуже других. Я лишь знаю, что Том Талливер страдал от нее так же, как если бы его кормили сыром, желая исправить расстройство желудка, при котором этот сыр будет вреден. Удивительно, какие разные можно получить результаты, если заменить одну метафору другой! Стоит назвать мозг «умственным желудком», и изящная мысль о латыни и геометрии как о плугах и боронах перестает что-либо решать. С другой стороны, кому-нибудь вздумается следовать за великими авторитетами и назвать свой ум «чистым листом» или «зеркалом», и тогда знания о пищеварении снова окажутся вовсе ни при чем. Несомненно, довольно метко было назвать верблюда кораблем пустыни, но вряд ли это помогло бы выдрессировать это гордое животное. О, Аристотель! Если бы ты был не величайшим из древних, а нашим современником, ты считал бы метафору признаком большого ума и сокрушался бы, что интеллект этот так редко выражается в чем-нибудь ином и суть вещей можно раскрыть лишь в сравнении.
Том Талливер, впрочем, не был силен ни в каких фигурах речи и не употреблял ни одной метафоры, чтобы выразить свое мнение о латинском языке – он никогда не смел назвать его орудием пытки, и, лишь оказавшись в середине следующего полугодия, взявшись за «Delectus»22, он наконец достиг того уровня, чтобы назвать его «морокой» и «ненужной дрянью». А еще Том не понимал, почему он должен мучиться с латинскими склонениями и спряжениями, как не понимает своих мучений землеройка, заключенная в расколотый ствол ясеня ради исцеления коровьей хромоты. Конечно, в наш просвещенный век невозможно представить, чтобы двенадцатилетний мальчик, не принадлежащий к тем самым «массам», которым ныне приписывают монополию на невежество, не имел ни малейшего понятия, как могло возникнуть на земле такое явление, как латинский язык, но именно так было с Томом. Потребовалось бы очень много времени, чтобы объяснить ему, что некогда существовал народ, который покупал и продавал овец и быков и вел повседневные дела на этом языке, а еще дольше – чтобы пояснить, зачем ему теперь учить язык, ныне считающийся мертвым. Все, что он знал о римлянах из школы мистера Джейкобса, было совершенно верно, но сводилось к одному факту: римляне были «в Новом Завете». Мистер Стеллинг никак не был человеком, который стал бы ослаблять и изнеживать ум ученика, упрощая или объясняя, или понижать укрепляющее действие морфологии, перемежая ее поверхностными и не идущими к делу сведениями вроде тех, что даются девочкам.
И все же странное дело, но именно благодаря таким суровым мерам Том стал более похож на девочку, чем когда-либо прежде. У него было немало гордости, и прежде ничто ее не ущемляло – он мог глядеть свысока на Старого Очкарика и чувствовать неоспоримое превосходство над товарищами, но теперь эта же его гордость натыкалась лишь на шутки и унижения. Том был достаточно проницателен, чтобы понимать: мерки мистера Стеллинга – совсем иные, несомненно гораздо выше в глазах света, чем мерка людей, среди которых он жил прежде, и, столкнувшись с этой новой меркой, он, Том Талливер, вдруг оказался глупым и неотесанным. И никак не мог не обращать на это внимания и смириться со своим положением – его уязвленная гордость полностью уничтожила прежнюю мальчишескую самонадеянность, оставляя привкус девичьей чувствительности.
По природе своей он обладал твердым, даже упрямым характером, но в нем не было звериной непримиримости или ослиного упрямства: разумное в нем преобладало над всем остальным, и если бы он понял, что сможет заслужить одобрение мистера Стеллинга, простояв больше часа на одной ноге, или, например, ударившись головой о стену, или каким-то иным подобным действием, он непременно попробовал бы. Но нет: Том никогда не слышал, чтобы подобные меры способствовали лучшему усвоению теорем или запоминанию слов, а он не склонен был к гипотезам и экспериментам.
Ему приходило в голову, что можно было бы помолиться и попросить помощи у Господа, но поскольку свои вечерние молитвы он давно зазубрил и читал как скороговорку, ему было неловко и непривычно вставлять туда самовольное прошение о таком никчемном деле. И все же однажды, когда он в пятый раз сбился, отвечая супины третьего спряжения23, и мистер Стеллинг, который был уверен, что это из-за его небрежности, гораздо более превосходящей глупость, сурово отчитал его, сказав, что если теперь Том снова не выучит супины, то сильно пожалеет об этом впоследствии, – Том, еще более несчастный, чем обычно, решил прибегнуть к своему единственному средству. И в тот вечер, после обычной молитвы о родителях и младшей сестренке (он начал молиться за Мэгги, когда она была еще младенцем), и чтобы он всегда мог исполнять Божьи заповеди, он тем же тихим шепотом добавил: «И, пожалуйста, сделай так, чтобы я всегда помнил свои уроки латыни». Он немного помедлил, размышляя, как ему просить о геометрии – попросить ли Господа о том, чтобы он наконец понял, в чем там суть, или, может, есть как-то другой способ усвоения… Но наконец добавил: «И сделай так, чтобы мистер Стеллинг больше никогда не заставлял меня заниматься геометрией. Аминь».
Bepul matn qismi tugad.