Kitobni o'qish: «За Японию против России. Признания английского советника»

Henry C. Seppings Wright

With Togo: The Story of Seven Months’ Active Service Under His Command Hurst and Blackett, London 1905

© ООО «Издательство Родина», 2024

* * *

Предисловие

За последний год появилось так много книг о войне на Дальнем Востоке, что, по всей вероятности, многие сочтут совершенно излишним всякое новое добавление к этому длинному перечню. Но почти все изданные книги занимаются исключительно разбором военных операций на суше, совершенно не упоминая о ведении дел на море, или сообщают о них очень мало сведений. Японские начальствующие лица только после больших хлопот разрешали корреспондентам присутствовать в действующей армии, поэтому казалось полнейшей невозможностью, чтобы корреспонденту удалось добиться позволения находиться на военном корабле и принимать участие в действиях флота. На мою долю выпало счастье получить почти недостижимое, потому что с августа 1904 г. до февраля 1905 г. я служил на нескольких судах, принадлежавших к составу эскадры адмирала Того. Это преимущество не было распространено ни на какого другого корреспондента, или вернее сказать, ни на какого другого иностранца, за исключением великобританских морских агентов, являвшихся представителями единственной державы, пользовавшейся такой исключительной привилегией. Все японские моряки, начиная с адмирала Того до последнего матроса, обходились со мной с величайшей предупредительностью и делали все зависящее от них для того, чтобы мое пребывание между ними было приятным и счастливым. Вдобавок, мне постоянно предоставляли все случаи для присутствования при различных операциях, чтобы я мог всесторонне изучить подробности той изумительной системы организации флота, которая так много способствовала достижению успеха японцами на море. Но я присутствовал не при одних только морских операциях: благодаря доброте адмирала Того мне было разрешено высадиться на берег и разбить палатку на вершине горы в шести милях от русских батарей, откуда я мог наблюдать одновременно за сражениями на суше и на море в продолжении своего пятинедельного пребывания на этом биваке. Большая часть моего времени была посвящена присутствию при морских операциях, в которых я принимал участие, как находившийся в числе судового состава, и главным содержанием этой книги является рассказ о моих впечатлениях, вынесенных за время пребывания на действительной службе в японском флоте.

С.-Р.

Гавант. Июнь 1905 г.

Глава I

В Японию. Прибытие в Иокогаму, – Токио. Ожидание разрешения выехать на театр военных действий. Сезон цветения вишен. Похороны капитана 2 ранга Хирози. Знакомство с японскими адмиралами.

5 марта 1904 года я покинул Англию с целью посетить Японию и попробовать ближе познакомиться с ее флотом, заслужившим впоследствии такую почетную мировую известность. Задача эта представлялась далеко не легкой. Все наперерыв старались мне доказать, что иностранцу наверное окажется невозможным добиться разрешения находиться на одном из японских военных судов. Но для военного корреспондента не должно существовать слово «невозможно». Рекомендательные письма сэра В. Армстронга Нобль и К°, собственника всемирно известных Эльсвикских верфей, адресованные японскому морскому министру и другим влиятельным лицам в Токио, позволяли мне надеяться на успех, несмотря на все зловещие предсказания моих друзей.

Все путешествия очень похожи одно на другое; кроме того, поездка в Японию описывалась такое бесчисленное количество раз, что я не буду утруждать читателя длинным рассказом о моем путешествии через Канаду. В Ванкувере мне пришлось остановиться на один день в ожидании очередного парохода «Empress of India» Канадской Тихоокеанской компании.

Несмотря на свежую погоду и холод, переход океаном оказался прекрасным! Крикет, биллиард на палубе, также и беседы за трубкой и вином оживляли монотонный переход и возбуждали аппетит, необходимый для того, чтобы оценить по достоинству обильный и роскошный стол этой пароходной компании. В числе пассажиров находилось несколько английских офицеров с их семьями, несколько дипломатов и много японских офицеров, – первых, с которыми мне пришлось встретиться. Между ними был один принц императорской крови и много офицеров, бывших военных и морских агентов в различных государствах. Между последними особое внимание обращал на себя капитан 1 ранга Сакаи, из рода древних Даймё, возвращавшийся на родину из С.-Петербурга. Это был спокойный, сдержанный человек, по-видимому искренно сожалевший о начатии военных действий. «У меня так много друзей в Петербурге, – говорил он, – и только недавно я простился с адмиралом Макаровым, который, – прибавил он с меланхолической улыбкой, – надеется скоро встретиться со мной на Дальнем Востоке».

Приведу здесь кстати рассказ об адмирале Макарове, который, как известно большинству читателей, был одним из подписавших Симоносекский договор по окончании японо-китайской войны. Во время выработки условий трактата японцы заявили о своем желании оставить за собой Порт-Артур и временно занять Ляодунский полуостров. Макаров быстро вскочил и, положив свою саблю на эту часть карты, запальчиво воскликнул: «никогда»¹.

Первое, что меня поразило в японцах, это их изумительная благовоспитанность, и последующее, более близкое знакомство с ними только подтвердило мое первоначальное мнение. Очень мало кто из них знал по-английски, но все бегло говорили по-французки и по-немецки. На опасения некоторых дам быть захваченными в плен владивостокской эскадрой они только улыбались и пожимали плечами. Очевидно, они были прекрасно осведомлены на этот счет, так как их разведочная служба является одной из наиболее совершенно разработанных отраслей их дивной военной организации, но мне казалось в то время, что русские могли бы взять ценный приз, выйдя навстречу нашему пароходу. Как бы там ни было, но русские крейсеры не вышли, и мы благополучно достигли берегов Японии. С помощью лоцмана мы миновали минные заграждения, защищающие Токийский залив, и 5 апреля стали на якорь в прекрасной обширной гавани Иокогамы. Пароход немедленно был окружен оригинальными японскими лодками с острым носом, на которых выехали навстречу своим возвращавшимся родным многие японские семьи. Я сошел на берег в пять часов и первоначально остановился в гостинице «Ориенталь».

На следующее утро я отправился в Токио с целью вручения своих рекомендательных писем, что заняло у меня большую часть дня. Вечером я переехал в гостиницу «Метрополь», которую пришлось сделать своей главной квартирой в виду переполнения отеля «Империал». Дело в том, что в Токио очень много гостиниц на японский лад и очень мало на иностранный. Лучшей гостиницей бесспорно считается Hotel Imperial, а так как кроме всех остальных удобств, она находится гораздо ближе к посольствам и министерствам, то естественно, что корреспонденты отдают ей преимущество. Я имел честь немедленно по моем прибытии быть избранным в члены Токийского клуба – отличие, особенно лестное для корреспондента, тем более, что все телеграммы и новости с театра войны в клубе получались гораздо раньше, чем где-либо в городе. Кроме того, там можно было постоянно встретить большинство японских политических деятелей и официальных лиц, представлявших собой безукоризненно воспитанных джентльменов. Гостеприимство японцев не знает пределов; предупредительность их по отношению к чужестранцу, находящемуся в их доме, вошла в пословицу. Я должен сознаться, что меня невольно пленяли эти токийские чародеи, если можно употребить подобное выражение относительно мужчин. Со мной согласится всякий, знающий ближе этих чарующе любезных людей.

Устроившись в Токио, я сразу принялся за осуществление своих планов. Прежде всего я отправился к представителю Эльсвикской фирмы, капитану 1 ранга Бойль, одному из английских офицеров, доставивших в Японию «Ниссин» и «Кассугу», оказавшие впоследствии такие ценные услуги.

Эти два крейсера строились в Эльсвике² и достойно поддержали славу величайшей кораблестроительной фирмы. Капитан Бойль только недоверчиво покачал головой, услышав о цели моего прибытия в Японию. «Они даже не разрешат вам близко подойти к их верфям и арсеналам, и тем более не допустят вас находиться на каком-либо из их военных кораблей. Чего вы хотите, если они не позволяют что-либо видеть даже иностранным морским атташе?»

Это был сильный удар, но интересы фирмы побуждали меня не останавливаться перед препятствиями. Я все-таки написал просьбы различным официальным лицам, намереваясь, по крайней мере, пустить дело в ход. Кроме того, я обратился за советом к агентам. Гостеприимный представитель фирмы Жардин Матисон жил в Иокогаме, куда я и отправился, чтобы с ним познакомиться. Он был чрезвычайно изумлен, услышав о моем желании, и даже выразил сомнение в том, станет ли даже морское министерство и рассматривать подобную просьбу.

«Но ведь в худшем случае мы только подвергаемся риску получить отказ», – настаивал я.

Серьезно обсудив положение, мы выработали план действий. Не вдаваясь в подробности, упомяну только о том, что мне посчастливилось заручиться содействием крупного японского коммерсанта, г. Таката, одного из самых популярных и влиятельных людей в Токио, и г. Кондо, другого многообещающего молодого человека.

Результатом хлопот было прямое обращение с просьбой к самому морскому министру. Подав прошение, мне ничего более не оставалось делать, как только ждать результата и надеяться, хотя дело мое было слишком ничтожно по сравнению с грандиозными задачами и решениями, лежавшими в то время на ответственности правительства.

Я проводил время, посещая товарищей корреспондентов, изучая японские нравы и глубоко наслаждаясь причудливыми красотами Токио. Надо было посетить и разные общественные парки, сады, театры, вечера и тому подобные места забав и развлечений.

Свойство японцев делать все основательно бьет в глаза в Токио на каждом шагу, даже по отношению к уходу за деревьями. Они тщательно подрезают деревья своих общественных парков и предохраняют их от влияния времени и непогоды. Если срезается толстый сук, на ствол делают накладку, похожую на большой железный обруч, плотно прилегающую к дереву для предупреждения гниения. Некрасивые трещины и дупла в деревьях заливаются цементом не менее заботливо, чем зубной врач пломбирует пустой зуб, – в результате деревья их садов и парков имеют всегда вполне здоровый вид.

Японские базары представляют собой громадные склады, где можно купить всевозможные дивные, оригинальные японские вещи, и являются неистощимым источником наслаждения для европейца. Тщательно обдуманная система дверей заставляет посетителей двигаться постоянно в одном направлении и проходить перед прилавками в строгом порядке. Эта превосходная система предупреждает всякую толкотню. Продавцы никогда не пристают с предложениями покупки товаров и выглядят всегда веселыми и довольными. Купили вы, – вас усиленно благодарят; не купили – вас провожают ласковым взглядом. При некоторых базарах устроены сады, где в горшках выставлены на продажу всемирно известные карликовые деревья. Тут же, рядом, небольшие пруды с множеством неповоротливых золотых рыбок редких сортов, которые целый день лениво дремлют в светлой воде, едва сдвигаясь с места, когда в пруд опускают сачок.

Почти у каждого японского мальчика есть золотая рыбка; он заботливо ухаживает за ней, стараясь, чтобы она как можно дольше осталась жива и здорова и постоянно сравнивая ее с любимыми рыбками своих товарищей. Любовь к цветам и рыбам составляет главное очарование японских детей, которые до того добры и деликатны в обхождении друг с другом, что, право, мне кажется, нельзя найти ни одного дурного мальчика во всей стране. Это результат общественного воспитания. В Японии слушаются все: ребенок слушается своих родителей, маленькие дети – старших братьев и сестер, девушки и женщины – своих братьев и мужей. Со стариками всегда обходятся с нежным уважением, граничащим с почитанием. В Японии неизвестна система работных домов; на нее посмотрели бы, как на унижение всей нации. Каждый считает своим нравственным долгом содержать престарелых родителей, и следовательно, каждый везде видит веселую молодость рядом со счастливой старостью. Сколько времени еще может пройти, пока безжалостный коммерческий дух, постепенно подтачивающий лучшие народные свойства, не наложит на них свою печать и не разрушит великодушные, гуманные характерные черты этого очаровательного народа? Дай Бог, чтобы Япония сумела охранить себя от предательского влияния этого духа и сохранила бы во всей своей неприкосновенности древние, высоко нравственные принципы и в наш век поклонения золотому тельцу.

В большинстве правительственных учреждений всего мира чиновники никогда не торопятся! В этом отношении не составляет исключения и Токио, хотя, конечно, японцев, в виду исключительной важности текущих событий, обвинять было бы несправедливо.

Наконец я получил письмо от морского министра с уведомлением, что моя просьба должна быть подана через английского посланника. Сэр Кл. Макдональд, выслушав меня с ласковой улыбкой, обещал сделать все от него зависящее. «Но, – прибавил он, – ведь вы не один в таком положении», и вслед за этим он начал рассказывать о непреодолимых трудностях, испытываемых всеми военными атташе и корреспондентами.

Возвратившись в гостиницу, я тотчас написал официальное прошение, после чего мне только оставалось снова начать ожидать.

А между тем Токио было накануне большой внешней перемены. Наступал знаменитый сезон «цветения вишневых деревьев». Японцы совершенно справедливо гордятся своей прекрасной национальной эмблемой. Сезон цветения вишен самый лучший в году: весна только что наступает, зимнее небо получает ясный, свежий, радостный оттенок. Под влиянием ярких солнечных лучей, заливающих все своим блеском, цветочные почки быстро распускаются. Ранним утром все кажется покрытым как бы розовым снегом, птицы весело щебечут и вся Япония любуется и наслаждается красотами природы. Лучше всего любоваться цветущими деревьями, находясь на реке: медленно плывя в сампане³, наслаждаешься голубым небом с морем розовых цветов внизу. Это сочетание цветов, отраженное в теплой желтизне реки, дает причудливую, редкую по красоте красок, картину. На берегах реки толпится множество ярко одетых японских девушек. они так весело и радостно болтают и смеются, что кажется, что именно аромат вишневых цветов способствует их увлекательному веселью. Все так красиво и живописно; единственным резким диссонансом являются европейские черные дождевые зонтики, употребляемые многими японцами для защиты от солнца. Только представьте себе кимоно рядом с этим полезным европейским изобретением, между тем, как японский национальный зонтик так изящен и грациозен! В садах видишь те же самые сцены: среди массы цветов толпы безумно счастливых молодых девушек. Чувствуешь себя снова молодым, когда любуешься ими!

Дни шли один за другим. Новости с театра войны получались чрезвычайно редко, хотя Gogei – газетчик специального издания, – и бегал ежедневно по улицам под аккомпанемент колокольчика, привязанного к поясу. Корреспонденты томились, ожидая распоряжений, но при подобных обстоятельствах нельзя было и требовать многого. Первое благоприятное известие я получил от г. Таката, который, однажды позвав меня к телефону, сообщил мне, что частным образом слышал о том, что мое имя попало в список приглашенных на пароход «Маншу-Мару», идущий в Порт-Артур. Эта поездка являлась чем-то вроде увеселительной прогулки, устраивавшейся правительством на широкую ногу. Выбор участвовавших строго ограничивался членами парламента, военными агентами иностранных держав и некоторыми корреспондентами.

По-видимому я был в числе немногих счастливых избранников. Г. Таката просил меня пока никому об этом не говорить, обещая своевременно известить меня о времени и месте отплытия.

В это время японцы употребляли отчаянные усилия, чтобы закупорить Порт Артур, и в Токио то и дело происходили похороны погибших героев. Особенною торжественностью отличались похоронные обряды при погребении капитана 2 ранга Хирози. Этому храброму офицеру удалось выброситься на берег со своим кораблем под самыми батареями Порт-Артура и за этот смелый подвиг он заплатил своей жизнью. Русские нашли его тело и передали его японским передовым линиям, чтобы оно могло быть отправлено на родину.

Я сделался очень частым посетителем морского министерства, хотя ходил туда преимущественно для дружеских разговоров и не надоедал своим знакомым деловыми просьбами. Адмирал Сайто, товарищ министра, – прекрасный тип японского моряка, крупный, сильный и с добродушным лицом. Его легко можно принять за обожженного солнцем английского адмирала. Меня с ним познакомил вице-адмирал Иджуин, очень похожий на великого германского полководца фон Мольтке. Он же меня представил вице-адмиралу, графу Ито, с головой Бисмарка, прославившемуся в Китайской войне. Кроме того, в числе моих знакомых был адмирал Арима, удивительно походивший на американского генерала Гранта. Я был крайне поражен этими изумительными сходствами. Меня также представили адмиралу Сэсон. Ласковое обращение всех названных лиц породило во мне уверенность, что я получу желаемое разрешение, как только представится к этому малейшая возможность.

Глава II

Приглашение на «Маншу-Мару». Отплытие из Иокосуки. Морское училище в Этаджима. Джиу-джитсу. Сасебо. Адмирал Самиджима. Прибытие в Чемульпо. Посещение Сеула. Аудиенция у корейского императора. Снова в море. Ночная тревога. Морское сражение. История императорской фаворитки.

Наконец я получил приглашение прибыть на «Маншу-Мару». 12 июня в Шинбаши (железнодорожная станция в Токио) всех приглашенных ждал специальный поезд, который должен был нас отвезти в Иокосуку, – пункт отправления «Маншу-Мару». На вокзале собралось нас провожать множество народу. Толкотня и суматоха были большие, но мне скоро удалось разыскать иностранных гостей. Некоторые из них страшно беспокоились о своем багаже, что в Японии собственно совершенно излишне.

Если вы предоставите свободу действий японскому носильщику, он благополучно доставит вас со всеми пожитками на предназначенное вам место в поезде. Наконец все устроилось. При оглушительных криках «Банзай!» поезд медленно отошел от станции. На первой же остановке, в Шинегава, нас снова встретили восторженные друзья и поезд здесь долго стоял, пока мы окончательно не распрощались со всеми. Некоторые из провожавших делали шутливые предположения о возможности попасть в плен к русским, что встречалось взрывами общего смеха. В Иокогаме в наш поезд село еще несколько приглашенных, радушно встреченных гостеприимными хозяевами.

В час пополудни мы прибыли в Иокосуку. Встретившие нас японские офицеры и матросы приняли на себя все заботы о нас и нашем багаже. Паровые катера перевезли нас на «Маншу-Мару», стоявший на якоре недалеко от адмиралтейства и похожий скорее на яхту.

При входе на пароход нас встретил командир судна, капитан Ямагуши. Все ближайшие заботы по нашему приему и устройству были возложены на старшего офицера, капитана Такараби. Быстро устроившись на корабле, мы прежде всего хорошо позавтракали. Вскоре раздался звук сирены, приглашавший сойти на берег тех немногих избранников, которым было разрешено сопровождать нас на пароход. Во время завтрака вокруг «Маншу-Мару» медленно ходил пароход с хором военной музыки. В гавани было два японских военных судна – «плавучая база» «Тойо-Мару» и крейсер второго класса, построенный в Иокосукском адмиралтействе и только что окончивший свои испытания для окончательного перехода в строй. В 2 часа пополудни мы подняли якорь и с помощью правительственного лоцмана прошли через минные заграждения. Звуки старинной английской песни: «В давно минувшее время», – последнее, что доносилось до нас от военного оркестра, – постепенно расплылись в тумане. Погода стала дождливой; впрочем, трудно было ожидать чего-либо иного в виду дождливого времени года. Ненастный день в море крайне неприятен: горизонт сужается и трудно найти на палубе сухое место. Некоторые из нас курили, другие занялись разборкой багажа в каютах. Пароход был переполнен: все помещения были заняты, но мне посчастливилось получить только одного постоянного товарища по каюте, молодого оксфордского студента.

К моему большому изумлению, все объявления, развешанные на пароходе, были напечатаны по-русски. Я обратился за объяснением к стоявшему неподалеку виконту Инуйе, и он любезно рассказал мне историю этого парохода. Первоначально он принадлежал русским, был построен в 1900 г. для совершения рейсов между Японией, Дальним и Порт-Артуром, согласованных с поездами сибирской железной дороги. При открытии военных действий на нем производились починки в Нагасаки. Японское правительство его арестовало, и он явился первым пароходом, захваченным у русских. Впоследствии, во время войны, число призов, взятых при разных случаях, было так велико, что из них составился целый флот, уже в то время доходивший до сотни судов. Русский капитан «Маншу-Мару» или уничтожил все судовые документы, или выбросил их за борт, а потому не было точных сведений о вместимости парохода, а также других менее важных данных. Предполагают, что «Маншу-Мару» вместимостью около 3500 тонн. Отделка парохода чрезвычайно красива: картины в кают-компании в мозаичных рамах из разноцветного дерева.

Всех приглашенных было 55 человек. Переход до Кобе был сделан без всяких приключений, только великолепная радуга окружила корабль, как бы ореолом, что было всеми принято, как предвестие счастливого путешествия. В Кобе мы переночевали. Некоторые отправились на берег, чтобы осмотреть знаменитый водопад и минеральные ключи в Токиве. При лучах восходящего солнца мы вошли в узкий пролив, ведущий во Внутреннее море Японии, – ее главную красоту и, бесспорно, самое дивное море в свете. Другой подобной панорамы моря, земли и гор не существует. Голубая вода испещрена белыми парусами бесчисленных рыбачьих лодок золотистого цвета. Этот прекрасный гармоничный оттенок происходит оттого, что японские рыбаки не имеют обыкновения красить свои лодки, но моют и скоблят их деревянные части. Чтобы дать нам возможность долее наслаждаться чудной панорамой, пароход шел тихим ходом; мимо нас медленно проплывали джонки и шхуны. Горы местами казались покрытыми какими-то странными пятнами. Этот световой эффект обязан своим происхождением песку, залегающему широким слоем в этой части страны. С точки зрения художника тускло-голубой цвет воды и горевшие золотом горы были чрезвычайно красивы, хотя один, реалистически настроенный американский корреспондент и сравнил их со спиной мула, больного чесоткой.

На следующий день, после обеда, мы обогнули остров Мияджима, посвященный Морю и опоясанный лентой каменных фонарей. Здесь были сделаны приготовления к нашей поездке на берег и осмотру местных достопримечательностей. Главной из них бесспорно является храм Воды, воздвигнутый в маленькой бухточке, совершенно защищенной от ветров. Тори, – ворота храма – возвышаются совершенно отдельно, поражая своей величественной простотой. Каждый праздник под ними проплывают бесконечные вереницы лодок, наполненных верующими, которые спешат на поклонение святыне. Я предпринял восхождение на гору вместе с моим другом, лейтенантом Матсумура, одним из героев первого периода войны, тяжело раненым осколком ядра на броненосце «Микаса». Подъем на гору был очень затруднителен, особенно ближе к вершине, где несколько последних ярдов представляют ряд старых каменных ступенек, искрошившихся от времени. Особенно красивы кедры около храма, в священных рощах которого гуляют стада почти совершенно ручных ланей.

Обедали мы в чайном доме Мэпл, единственной в своем роде гостинице на всем земном шаре. Посетителей приглашают в крошечные домики, разбросанные в уютных уголках, в тени деревьев, где журчит чистый, светлый ручей. Эти идеальные маленькие столовые – настоящее сказочное царство! Все освещено электричеством. На нашу долю достался один из маленьких домиков над ручьем, куда нам очень быстро принесли наш обед. Он состоял из обыкновенного супа, рыбы, риса, тушеного мяса и овощей, – нечто вроде усовершенствованного boeuf à la mode. Прислуживали нам гейши, обязанности которых нечто среднее между хозяйкой и горничной: за обедом они наливали нам сакэ, а вечером развлекали пением и танцами. Во всяком случае, гейши – артистическое дополнение к обеду: многие из них очень красивы и положительно все прелестны. В своих живописных, ярких кимоно они напоминают больших бабочек, когда они ухаживают за гостями с особой, свойственной только им грацией и изяществом. Но долго оставаться в этом волшебном уголке нам было нельзя. На следующий день надо было выехать очень рано, чтобы успеть посетить морское училище в Этаджиме и осмотреть арсенал в Куре.

Посещение морского училища было чрезвычайно интересно и поучительно. Мы стали на якорь в прелестной, почти совершенно закрытой бухте Этаджима, окруженной со всех сторон высокими горами. Прилив в ней не разводит почти никакого волнения, так что кататься на лодке и купаться можно вполне безопасно. Приблизительно в ста ярдах от мола были ошвартовлены старая канонерка и плот для купанья. Вдоль стенки пристани на боканцах висели училищные шлюпки в полной готовности к спуску. В небольшом внутреннем бассейне сохраняется лодка, на которой возвратилась команда одного из пароходов, принимавших участие в первой попытке закупорить Порт-Артур.

Нас встретил адмирал Томаока вместе с другими начальствующими лицами, и мы тотчас пошли осматривать здания училища, хорошо распланированные и прекрасно отделанные. Училище окружено садом, далее переходящим в парк. Главный корпус – длинное, двухэтажное здание, по заднему фасаду которого во всю длину тянется коридор. Прежде всего нас повели в спальни. В каждой из них стоит два ряда кроватей с зелеными кисейными пологами для защиты от москитов. Постели все были сложены. Подушки набиты чайными листьями, которые японцы считают лучшим предохранительным средством от головных болей. Вдоль стены стоят сундуки кадет. Один из них открыли, чтобы удовлетворить нашему любопытству: в него вкладывается три решетки, под которыми в образцовом порядке лежало имущество ученика. Актовая зала, или комната для совещаний, помещается непосредственно над вестибюлем; стены ее украшены фотографиями адмиралов. Между двумя окнами, на самом почетном месте висели портреты Императора и царственной семьи, украшенные пурпуровыми кистями. Но самым интересным украшением зала была безукоризненно исполненная модель военной джонки, около 10 футов длины. Это прекрасное, хотя с виду неуклюжее судно, было вполне оснащено: на реях висел большой парус, отдельные шелковые полотнища которого были не сшиты, но скреплены шнуровкой. На модели были тщательно воспроизведены все мелочи, вплоть до якорей, старинных фонарей и вымпелов на мачтах.

На корме находился маленький алтарь. Вся середина джонки между фок и грот-мачтой была занята целым рядом маленьких кают с шелковыми занавесками, очевидно предназначавшихся для офицеров. Разительный контраст с этим старинным боевым судном представляла стоявшая рядом модель современного броненосца.

Японцы стараются увековечить в сердцах учеников все героические подвиги своего флота. Например, на стене висит та самая забрызганная кровью карта, которую рассматривал капитан Сакамото в то время, когда он был смертельно ранен осколком китайского ядра в битве при Ялу в 1895 году.

Под спальнями расположены просторные классы с массой света и воздуха. Одежда воспитанников из чистой белой парусины. Различные специальные предметы преподаются им на английском языке. Особенно нас поразило то глубокое сосредоточенное внимание, с которым вся эта молодежь слушала лекции своих профессоров. Ни один ученик не поднял даже глаз и не обратил ни малейшего внимания на длинную вереницу посетителей, проходивших мимо открытых окон. Царившее в классах безмолвие скорее напоминало монастырь во время богослужения, чем морское училище.

К классам прилегала галерея, в которой помещались сделанные учениками чертежи машин, пушек, полевых орудий и т. п. Принимая во внимание, что кадетам полагается всего один час в неделю на подобные занятия, можно только изумляться, глядя на достигнутые результаты. В зале моделей находились модели безусловно всех боевых средств, употребляемых на военных судах.

Мы обратили внимание на модель 6-дюймовой Эльсвикской пушки, поставленной на лафет и снабженной усовершенствованным приводом для наводки орудия.

В смежном помещении находится безукоризненно исполненная модель современного броненосца, точная до мельчайших подробностей. В гимнастическом зале мы долго любовались знаменитой борьбой джиу-джитсу. Она основана на умении пользоваться слабыми сторонами соперника с целью заставить его упасть. Японцы совершенно справедливо так серьезно относятся к изучению этой науки, – именно науки – иначе ее невозможно назвать. Некоторые из знаменитых борцов джиу-джитсу дошли до такого совершенства, что без особого напряжения, легко перебрасывают противника через голову. Сцена, которую мы увидели, войдя в гимнастический зал, была достойна кисти художника. По всем направлениям летало несколько сотен человеческих тел: перед нашими глазами мелькали то головы, то руки, то ноги. Пол был устлан толстыми циновками, но шум от падения тел был так силен, что мы с трудом могли слышать друг друга. По краям большой залы на корточках сидели ученики, дожидавшиеся своей очереди. Показали нам также фехтование большими бамбуковыми палками с двойной рукояткой. На лицо надевается маска, на грудь кожаные латы; руки же остаются обнаженными. Кадеты очень ловко сражаются этим старинным оружием. Идя на приступ русских траншей, японцы всегда употребляли с успехом свою национальную саблю с двойной рукояткой⁴.

Затем мы присутствовали на артиллерийском учении. Оно происходило в длинном сарае, построенном по образцу палубы военного корабля: на бортах находились шестидюймовые пушки, на носу стояла девятидюймовка. Дело поставлено образцово: от момента заряжания до выстрела прошло всего восемь секунд. Последнее виденное нами упражнение превзошло все остальные своей оригинальностью; ничего подобного мне нигде не приходилось видеть. Виконт Инуйе объяснил нам его значение, говоря, что ведь конечной целью всей борьбы джиу-джитсу несомненно является стремление победить противника. Поставили два столба, приблизительно в 200 ярдах друг от друга, отметили правую и левую сторону… Ученики разделились на две партии: половина каждой из них защищала свой столб от нападения, а другая с яростным криком кидалась в атаку на столб противной партии. Вскоре около этих центральных пунктов завязалась такая ожесточенная борьба, перед которой самая яростная свалка при игре в футбол в Рюгби кажется невинной детской забавой. Были пущены в ход даже и кулаки; многим из учеников сильно досталось, но никто не слышал от них ни одного звука жалобы. Словом, это была мимическая битва, участники которой ни на минуту не потеряли своего прекрасного расположения духа, несмотря на разорванное платье, синяки под глазами и разбитые в кровь носы, свидетельствовавшие о далеко не шуточных последствиях этого японского спорта.

Наше посещение Этаджимы закончилось прекрасным легким завтраком, перед которым все мы снялись в общей группе около 9-дюймового орудия.

В 4 часа пополудни пароход вышел в Мияджиму. Снова перед нашими восхищенными глазами красовался отражавшийся в голубом море, дивно прекрасный «Тори», весь горевший золотом в лучах заходящего солнца.

На следующий день 17 июня все пассажиры «Маншу-Мару» находились в сильнейшем возбуждении. Нам только что сообщили о нападении, произведенном владивостокскими крейсерами на транспорты близ острова Окисима. Если бы мы случайно не отступили от первоначально выработанного маршрута, нам пришлось бы посетить Владивосток в качестве русских военнопленных.

В 4 часа дня пароход стал на якорь на рейде Матсуями. Мы высадились под проливным дождем, чтобы навестить русских пленных, размещенных в разных частях города. Матсуями красиво раскинут у подножия высокого, лесистого холма, на вершине которого стоит замок древних Даймё. Во время нашего посещения в замке были расквартированы солдаты и осмотр его нам не был разрешен. Таким образом мы потеряли редкий случай осмотреть один из лучших памятников древней японской архитектуры. На следующий день мы вошли в пролив Симоносеки. По прибытии в Моджи нас встретили радостным известием, что один из транспортов, атакованных неприятелем, «Садо-Мару», спасся от гибели и был прибуксирован джонками в порт. Таким образом была спасена тысяча человеческих жизней! Проходя мимо приткнувшегося к берегу «Садо-Мару», мы видели неотлучно находившиеся около него два парохода для отливания из него воды.

Около полудня 19 июня, в воскресенье, мы вступили в опасную область, где рисковали встретиться с неприятелем. За два или за три дня до нашего прихода именно в этой самой местности владивостокские крейсеры потопили японские транспорты. Два дыма на горизонте, принадлежавшие вероятно пароходам, корпусов которых не было видно за дальностью расстояния, очень живо и очень неприятно напомнили нам о недавней драме. Впечатление было настолько сильно, что один из пассажиров даже не поленился достать свой паспорт для доказательства своего американского подданства. Точное место, где произошло несчастие, находится между Окисима, Орошуна и еще одним островом, составляющими неправильный косой треугольник. В некотором отдалении виден отныне исторический остров Цусима, на котором, в виду его центрального положения между Японией и Кореей, устроена укрепленная морская база.

Мы продолжали идти по направлению к Сасебо. Недалеко от этого порта, в три часа пополудни, нас встретил сторожевой миноносец, который провел нас через минные заграждения. Главный командир адмирал Самиджима пригласил нас к ужину. Приглашение, конечно, было принято с благодарностью и мы провели замечательно приятный вечер. Присутствовал весь его штаб. Была чудная лунная ночь; немного резкий ночной воздух согревался огромными кострами, пылавшими в железных жаровнях. Кругом все было залито электрическим светом. За ужином, сервированным à la fourchette, подавали европейские и японские кушанья; вино разливали матросы. Вечер закончился крайне оригинально даже и для этой страны постоянных неожиданностей. Оркестр, находившийся на эстраде, вдруг спустился с нее и, не прерывая музыки, начал ходить вокруг стоявших гостей. Постепенно к нему начали присоединяться отдельные группы – пока из всех приглашенных не образовался огромный, бесконечно двигавшийся круг, разошедшийся только при последнем, оглушительно громком: «Банзай!»

На следующий день в 10 ч. 30 мин. утра начиналась погрузка угля. Капитан Ямагуши предупредил нас, что завтрак будет сервирован на берегу. Ровно в 11 часов к борту подошли присланные за нами паровые катера. Вся гавань была полна транспортами, между которыми нам пришлось пробираться с большой осторожностью. Стоявший здесь же пароход – база для миноносцев, выкрашенный в боевой темно-серый цвет, казался особенно внушительным рядом с коммерческими судами. Наоборот, плавучий госпиталь, белый с зеленой полосой по борту произвел на нас такое приятное впечатление, что один офицер даже сравнил его с «невинной голубкой».

По мере того, как мы приближались к входу в гавань, джонки и сампаны быстро скрывались из виду. Длинный пролив ведет в другую бухту, где стояло не меньше шести захваченных пароходов в ожидании решения призового суда. На выдающемся в море мысе, густо поросшем хвойным лесом, были разбиты палатки, украшенные флагами всех национальностей. Под отдельным зеленым навесом был приготовлен очень хороший завтрак, за которым прислуживали пароходные лакеи, успевшие хорошо изучить личные вкусы своих пассажиров. Остаток дня мы провели, осматривая верфи и арсеналы, где царила обычная лихорадочная деятельность. Общее воодушевление, охватившее всю Японию, было так глубоко, что, например, рабочие, получавшие в день всего 60 центов, т. е. около 1 шиллинга на английские деньги, жаловались не на низкую заработную плату, а на малое, по их мнению, количество работы. Все готовы были жертвовать последним для своего дорогого отечества.

Мы осмотрели решительно все адмиралтейство вплоть до прекрасных вновь строящихся обширных доков. Под открытым небом, защищенный навесом от непогоды, был сложен хлеб, предназначавшийся для отправки на эскадру; это было сделано для сохранения его как можно дольше в свежем виде. Каждый день пеклось 5000 фунтов хлеба; каждая порция, весом в один фунт, тщательно завертывалась в бумагу и укладывалась в полукруглые корзины. Разорванное платье матросов, находившихся на театре войны, присылалось для починки в Японию, – эту работу с удовольствием брали на себя женщины. Одно отделение рядом было занято портными, кроившими новое платье для матросов. Соседний цейхгауз был до самой крыши наполнен запасами чая и мясных консервов, – военной добычей, взятой у русских. Следующий визит наш был в морской госпиталь, который, впрочем, во время войны охотно принимал не только матросов, но и солдат. Во время нашего посещения там находилось около 300 больных и раненых, прибывших с театра войны. Большинство из них принимало участие в осаде Порт-Артура; раны их были почти однородны: ожоги и поранения ядрами. Арсенал в Сасебо работал так же напряженно, как и арсенал в Куре. Плавка, отливка, необходимые исправления, все входило в сферу его лихорадочно энергической деятельности! Но интереснее всего виденного нами в арсенале несомненно были отбитые у русских военные запасы и пушки, в числе которых находились орудия, снятые с «Варяга». Пушки, ружья, патроны, ядра, гранаты, принадлежавшие к этой интересной коллекции военной добычи, были тщательно занумерованы и снабжены особыми билетиками.

Впечатление, вынесенное нами из очень продолжительного, и правду сказать, утомительного осмотра, можно кратко резюмировать таким образом: адмиралтейству в Сасебо несомненно предстоит блестящая будущность: в очень скором времени оно смело может стать наравне с лучшими адмиралтействами мира. Хотя главный центр постройки новых судов – это Куре, но Сасебо, благодаря сравнительно небольшой глубине залива и большим незастроенным пространствам, останется главной станцией для ремонта, и наиболее удобным пунктом для перевооружения кораблей.

На следующий день я съехал на берег вместе с капитаном Такараби, чтобы набросать несколько эскизов и интервьюировать главного командира – адмирала Самиджима. Это большего роста старик, с прекрасной головой и очень резкими чертами лица; рот и подбородок свидетельствуют о силе характера и решительности, но веселые искорки в блестящих глазах выдают прирожденный юмор. Все соглашались с моим мнением, что адмирал – лучшее из виденного нами в Сасебо. Это был один из доморощенных адмиралов, так как все морское образование он получил в Японии, но одиннадцать лет тому назад он посетил Англию, о которой вспоминает с удовольствием, и Францию, куда был послан на короткое время своим правительством посмотреть, как идет постройка заказанного крейсера.

«А как же вам нравится наша японская пища?» – задал он мне неожиданный вопрос.

«Очень нравится, – ответил я, – она излечила меня от несварения желудка. Дайте мне пару палочек, и я вам покажу, как ловко я умею с ними управляться!» Так как палочек в настоящий момент под руками не оказалось, пришлось прибегнуть к помощи двух ручек для пера, которыми я маневрировал так успешно, что заслужил полное одобрение адмирала. Были поданы папиросы и обычный очень жидкий, но очень освежающий японский чай. Наше правительство сделало бы очень полезное нововведение, введя этот чай в паек армии и флота: он гораздо лучше восстанавливает и поддерживает силы, чем спиртные напитки. Самиджима согласился позировать мне для эскиза, сидя с папироской у своей жаровни, составляющей необходимую принадлежность каждого присутственного места в Японии. После сеанса он любезно доставил меня на «Маншу-Мару» на своей собственной шлюпке. При расставании адмирала с нами с обеих сторон было высказано много искренних пожеланий всего хорошего. Наш путь лежал в Чемульпо. Буксирный пароход с адмиральским оркестром военной музыки сопровождал нас до выхода из гавани, а два миноносца конвоировали на двадцать миль.

Хотя разрисовка вееров считается неоспоримой специальностью японцев, но во время нашего перехода я тоже попробовал свое искусство на веере, предназначенном для маркиза Курода, бывшего представителем императора на «Маншу-Мару». Работа моя встретила полное одобрение и мне пришлось разрисовать еще несколько вееров для моих друзей. Переход из Сасебо в Чемульпо ознаменовался только еще одним интересным происшествием: я получил от Нэбешима подарок – бутылку виски «Банзай».

24-го мы увидели берег Кореи. Никогда не забуду я нежно-лиловых тонов прибрежных скал и островов, вырисовывавшихся на ярко-желтом небе. Пейзаж оживлялся живописными рыбачьими лодками, напоминавшими и джонку, и сампан. Рыбаки носят длинные волосы и причесывают их на манер японских борцов. В отдалении, на горизонте виднелись дымы многочисленных транспортов, направлявшихся в Дальний. Наш пароход шел хорошим ходом, делая шестнадцать узлов. Остерегаясь подходить близко к бесчисленным скалам и отмелям этого второго внутреннего моря, мы прошли внешним фарватером. В темноте здесь очень опасно: вдобавок на весь берег всего два маяка и оба из них в Чемульпо.

На следующее утро, после завтрака, только что я принялся за набрасывание портретов членов верхней палаты, оказалось, что в салоне доктор начал прививать всем желающим оспу. Это была интересная сцена: почти все японцы и английский агент, капитан Джэксон, решили подвергнуться этой операции, но большинство европейцев уклонилось. Тем не менее, предохранительная прививка была далеко не лишней: оспа свирепствовала не только в Корее, но фактически на всей территории, занятой нашими войсками.

В тот же день пароход прошел мимо целого архипелага маленьких островков, исключительно населенных рыбаками. Самый большой из них всего в шесть акров: на нем три или четыре хижины с небольшим клочком земли, засеянным ячменем. На вершине островка маленький лесок, откуда обитатели пользуются топливом.

Одно из развлечений пассажиров «Маншу-Мару» заключалось в собирании мнений насчет вероятного момента падения Порт-Артура. Большинство голосовавших сходилось на том, что это событие нужно ожидать около 30 августа. Вообще за весь переход мы совершенно не имели времени скучать: капитан Такараби делал все от него зависевшее для развлечения своих гостей. Например, у нас была устроена контора потерянных вещей, состоявшая из простого крюка, вбитого в переборку, и рядом с ним – доска для объявлений. Сюда приносились все найденные предметы: трубки, веера, перья, и здесь они висели, пока не находился их законный собственник. Веер составляет непременную принадлежность японского туалета; жара и множество мух делают его решительно необходимым, и в этом большинство из нас убедилось на собственном опыте. Принимая во внимание, что 55 пассажиров «Маншу-Мару» принадлежали не менее, как к десяти национальностям, можно себе представить, до чего было трудно согласовать меню обеда с такими разнообразными вкусами! Большею частью стол был на европейский манер; запас вина и сигар казался неистощимым… Изгнав раз навсегда из нашего обихода все разговоры на политические темы, в общем мы уживались все прекрасно.

Наш путь пролегал мимо очень оригинальной группы островков, представлявшей разрушенные края старинного кратера, которые выходили из-под воды. Здесь приливная волна напоминает Портленд, достигая быстроты семи миль в час. Море было нежного, голубовато-зеленого цвета; отмели обозначались более темным оттенком. Впереди главной группы одиноко возвышается отдельная скала, имея вид часового. После завтрака мы проходили то место, где произошел первый морской бой⁵; здесь на память с нас сняли общую группу.

Корейские рыбаки при встрече с нами усиленно жестикулировали и что-то кричали, указывая на пространство за нашей кормой. Оказалось, что огромная акула, – мне еще не приходилось видеть такую большую, – усердно работала над выброшенным нами дохлым теленком, а над ней с криком кружилась стая чаек. Всего за несколько минут перед этим наш морской агент, капитан Джэксон, мечтал о том, как бы хорошо было выкупаться! Перед нами открылось Чемульпо. Домики его частью тянулись по длинной прибрежной полосе, частью были построены на склонах холма. Гавань была почти вся заполнена коммерческими судами; здесь же стояли английское, американское и итальянское военные суда. «Варяг» уже был поднят. Со всех сторон его облепляли рабочие, напоминавшие муравьев своим числом и трудолюбием. При нашем приближении они нас встретили громким «Банзай». Два других корабля мирно покоились на илистом дне; так как они сильно затрудняли навигацию, в скором времени их нужно было или поднять, или взорвать. Едва мы успели стать на якорь, как уже были присланы паровые катера за английским и итальянским военными агентами с военных судов, стоявших на рейде.

В 7 часов вечера мы съехали на берег на заранее нанятом буксирном пароходе и провели в городе несколько часов. Темнота и разные азиатские запахи были очень неприятны, кроме того, не знаю, почему, но большинство жителей относилось к нам с нескрываемой враждебностью. Некоторые из нас отправились в Китайскую гостиницу, где встретили Колькхауна, бывшего на Хаймуне. Он состоял корреспондентом Times и хорошо выглядел после своих тяжелых трудов. Безуспешно попробовав собрать хоть несколько свежих новостей, в десять с половиною часов вечера мы решили возвратиться на пароход, предварительно закупив разных запасов, которые могли пригодиться впоследствии. Шкипер нашего буксирного парохода медлил с отправлением, так как вероятно не понял отданных ему приказаний, а потому перед нами возник вопрос: ждать, пока он решится идти, или нанимать лодку?

Единогласно было решено нанять сампан. Гребцы быстро двигали нашу хрупкую лодку, весело подбадривая себя криками: «Сара-ха! Сара-хей! Сара-ха!» Главной опасностью гавани в Чемульпо являются сильные приливы. Проходя по месту, где несколько лет тому назад пошла ко дну шлюпка с английского военного корабля, мы невольно вспомнили об их печальной участи, но луна ярко светила, прилив был умеренный и мы благополучно добрались до парохода. Ночь была так тиха, что мы ясно слышали звон судового колокола на судах, стоявших далеко на рейде, и гармоничное пение ночной смены рабочих на русском крейсере. Наш сампан так хорошо шел против прилива, что мы приехали на пароход ровно в 11 часов.

Утром нам сообщили предполагавшийся маршрут; центральным пунктом программы бесспорно являлось посещение Сеула, столицы Кореи. Кроме того нас порадовали приятным известием о новом поражении русских, опять потерявших в последнем сражении два миноносца от взрыва мин.

Японское правительство сделало распоряжение, чтобы впредь все транспорты конвоировались военными судами во избежание повторения несчастия, постигшего транспорты в Корейском проливе. На следующий день мы должны были присутствовать на приеме у мэра Чемульпо. Фраки и цилиндры были обязательны. В тот же вечер предполагалось выехать со специальным поездом в Сеул. В 11 часов мы сошли на берег, захватив с собой нужные вещи… Презабавно было наблюдать неистовые усилия европейцев, боявшихся хотя на минуту расстаться со своим багажом. Волнения их окончились только тогда, когда мы решили всецело передать все материальные заботы в руки наших хозяев. Высадка в Чемульпо является довольно затруднительной: гавань так мелководна, что наша лодка была принуждена стать на якорь, хотя сидела в воде всего 2 фута. Нас пересадили на сампаны и мы употребили почти полчаса на то, чтобы пробиться сквозь толчею лодок, несмотря на то, что мы находились всего в нескольких ярдах от разрушившегося мола.

Г. Томаисо приветствовал нас во главе небольшой депутации и прекрасно исполнил принятые на себя обязанности. Все предварительные распоряжения относительно наших удобств и комфорта были превосходны; багаж был перевезен в японское консульство, что избавляло нас от неприятной возни с таможней. Вежливые хозяева пригласили нас в обеденную залу в чайном доме, или гостинице, стоявшей на высоком утесе, с которого открывался великолепный вид на всю гавань. На наше счастье был прилив, избавивший нас от необходимости наслаждаться ароматами береговой полосы. Вдоль переднего фасада отеля шла широкая крытая веранда; здесь для иностранцев поставили несколько столов и стульев. Пол огромной главной залы был устлан циновками; на нем с величайшей аккуратностью было разложено около 200 маленьких подушек. Рядом с каждой из них лежала карточка с именем гостя.

Местный колорит празднеству придавали гирлянды разноцветных фонарей и флагов, качавшихся от ветра, приятно освежавшего воздух. Когда мы все заняли свои места, мэр снова приветствовал нас торжественной речью. Затем хорошенькие прислужницы с помощью гейш внесли и поставили перед каждым гостем маленькие низкие столики с изящно расставленными на них кушаньями. Никто не начинал обедать, пока всем не было подано. Девушки опустились против гостей на колени, ежеминутно готовые оказать всякую услугу, начиная от наливания сакэ до зажигания папирос. Во время обеда говорилось много речей. Очень интересным пунктом праздничной программы явился взрыв множества петард. Этим японцы намеревались оказать особую любезность присутствовавшим военным корреспондентам. Виконт Инуйе заметил: «они постоянно просят, чтобы им показали сражение и дали понюхать пороху… Вот мы и подумали, отчего в самом деле не сделать им этого маленького удовольствия?» Эта невинная шутка всех очень развеселила и праздник кончился тостом за здоровье японского императора, который был принят с величайшим энтузиазмом.

Звуки «самисана» возвестили о начале пения и танцев гейш. Нельзя было не любоваться грациозными позами и пируэтами группы молодых девушек, одетых в прозрачные платья. Яркое солнце освещало их изящные фигурки в облаках тончайшего шелка, выделявшиеся на фоне голубого неба. Пришлось совершенно неожиданно прервать такое редкое наслаждение, услышав, что поезд в Сеул отходит в 3 ч. 45 мин.

Зайдя в клуб, я встретил там своего знакомого, очевидца сражения «Варяга» с японскими крейсерами. Он говорил, что в 40 минут все было кончено. Сотрясение воздуха от орудий было настолько сильно, что в городе было выбито много стекол. Корейцы были так возбуждены и взволнованы происшедшим, что начали мечтать о грядущем величии своего государства и, между прочим, о возможности сделаться великой морской державой.

Быстрота движения по корейским железным дорогам почти одинакова с нашими валлийскими: хотя Чемульпо всего в 30 милях от Сеула, переезд занял почти три часа. Прямо с вокзала я поехал в Palace Hotel. Наш приезд дал хороший заработок носильщикам и рикшам, большинство которых были наняты на целый день. Что касается до меня, то я отправился осматривать Сеул на следующий день с самого раннего утра, так как прием во дворце был назначен в полдень. Сеул – это не более как груда лачужек. Жители большего роста; походка их очень надменная. Корейцы носят шляпы совершенно особого фасона, – загнутые под разными углами. Шляпа надевается не прямо на голову, а на «форму», которая, как и сама шляпа, прекрасно сделана из тончайшего конского волоса и тесно охватывает череп. Длинное белое шелковое платье похоже на костюм времен Жозефины; низ его широко развевается, когда кореец, полный достоинства, медленно идет со своим веером и трубкой. Женщины, подобно своим китайским сестрам, носят широкие юбки и шаровары; маленькие ножки спрятаны в туфли с загнутым вверх носком. На улице они надевают широкий плащ, закрывающий лицо и голову, достигая таким образом двойной цели: скрыть свою красоту и предохранить себя от мух и пыли.

Дети постоянно одеты в самые яркие цвета. Если на Сеул смотреть издали, с холмов, то кажется, что целые стаи разноцветных попугаев наполняют его предместья… По улицам тянутся бесконечными вереницами малорослые лошади, нагруженные разными сельскими продуктами, и многострадальные корейские волы, навьюченные такими тяжестями, сдвинуть которые, кажется, не под силу даже и слону! Лучше всех живется в Сеуле собакам: украшенные широкими разноцветными ошейниками, они бегают везде, где хотят, пользуясь полнейшей свободой. Корейцы верят в существование души у собак, чем и можно объяснить удивительную свободу, даваемую этим животным. Дома в Сеуле низкие, без малейших попыток к каким-либо архитектурным украшениям, если не считать тех случаев, когда на стене кричащими красками грубо намалеван какой-нибудь тигр необыкновенно яростного вида. Один кореец, высокий, благообразный старик, с апостольским выражением лица, с гордостью показывал нам свой дом. Он был оклеен обоями. Хозяин употребил на это все старые газеты, попадавшиеся ему под руку, не разбирая годов и форматов! Запахи Сеула ужасны – помойные ямы, колодцы, склады сухой рыбы соперничают друг с другом, заражая воздух отвратительным зловонием. А молодое поколение весело резвится посреди всех этих отбросов и гниющей падали!

Перед городскими воротами высится 3-ярусная пагода, служившая в старину караульней и сторожевой вышкой. Прекрасные старинные железные ворота мирно ржавеют на своих петлях. Камни ограды уничтожены. Круглая стена, защищавшая главный вход от внезапных нападений, вся искрошилась от времени и небрежного отношения. Мчащийся мимо электрический трамвай представляет разительный контраст с этой картиной печального запустения. Вскочив на него, я быстро доехал до гостиницы. По дороге пришлось проезжать мимо рынка, расположенного в Сеуле под открытым небом. Особенность рынка та, что не хозяйки, а мужчины закупают провизию. Надо видеть, с каким достойным видом они торгуются, покупая лук и салат, – главные составные части корейской кухни.

Всюду проникающая грязь все облепляет и в мясных лавках: мясо рубится без всякого разбора большими кусками. Голова и ноги продаются отдельно для супа, или выварки клея; в Корее не существует большой разницы между тем и другим. Толпа, одетая в белые платья, спокойно отходит, давая дорогу пробегающему трамваю; другие же экипажи пробираются, как умеют, между горами рыбы, овощей, дров и иных подобных продуктов, наполняющих рынки восточных городов. В 12 часов была назначена аудиенция во дворце, но в этот раз император нас лично не принял; все обязанности по встрече и приему иностранных гостей были возложены на гофмейстера и других высших придворных сановников. У императора два дворца: находящийся в городе носит название дворца Неба; другой – дворец Благоденствия и Добродетели находится в очаровательной загородной местности и обнесен широкой стеной.

Мы были приглашены во дворец Благоденствия и Добродетели. При входе нас встретила стража, осмотревшая наши паспорта раньше, чем разрешить нам идти дальше. Пейзаж внутри стен походил на прелестный английский ландшафт: мелкий зеленый кустарник в тени красивых больших деревьев живо напоминал родные деревья английских парков. Широкая, хорошо содержимая дорога, обсаженная по обеим сторонам красивыми старыми деревьями, вела к внутренним воротам дворца, где нас ожидали чиновники, тотчас взявшие нас на свое попечение.

Мы подошли к главному входу, прекрасному образчику древней китайской архитектуры, блиставшему ярко зеленой, алой и пурпуровой краской, сливавшимися в одну удивительную общую гармонию. Второй придворный взял наши визитные карточки для передачи их первому министру. Пожав каждому из нас руку, он обратился к стоявшим рядом придворным с просьбой показать нам дворцовые сады. Здесь на некоторое время нас оставили одних, и мы могли спокойно насладиться восхитительным ландшафтом. Всюду раскиданные пруды, поросшие лотосом, мостики, причудливые беседки разных форм и величин, невольно переносили мысль в седую древность. Казалось, что весь сад был точной копией знакомого с детства рисунка старинных английских столовых сервизов.

Завтрак подали в главном, двухэтажном павильоне, великолепно раскрашенном и славящемся красотой лакированных красных колонн, поддерживающих потолок средней залы. Несколько ступенек вели в верхнее помещение, где нас ожидал приготовленный холодный завтрак, сделавший бы честь лучшему европейскому ресторану. Подавалось шампанское и другие вина. Кореец-дворецкий рассказал с большой гордостью, что сервировать и приготовлять кушанья на европейский манер выучили их японцы. Гостей было много, места же – мало и не всякому удалось пробраться к самому столу. Познакомившись с несколькими придворными, пришедшими, как и я, слишком поздно, мы отправились собирать лакомые кусочки, взяв в одну руку палочки, а в другую большую тарелку. Набрав достаточное количество кушанья, мы удобно уселись на широкую низкую балюстраду балкона, находившуюся по счастью в тени, и основательно насладились импровизированным пикником. В моих похвалах удавшемуся завтраку, я между прочим заметил:

– Вы много чем обязаны японцам.

– «Мы им обязаны буквально всем, – отвечали мои собеседники. – Под их благодетельным руководством и управлением Корея будет великой и богатой провинцией славной японской империи».

После завтрака мы снова долго гуляли по прекрасному саду, где точно по мановению волшебного жезла мгновенно являлись сигары, кофе и прохладительные напитки во всяком павильоне, куда бы мы только ни заходили. Закончилась наша длинная прогулка у подножия скалы, из-под которой бил хрустально чистый источник, снабжавший водой все дворцовые владения. На этой скале крупными буквами высечена странная китайская надпись:

«Дворец Благоденствия и Добродетели.

С трехсот футов вышины, высоко с неба спадают воды!

Посмотри, – вон там появилась белая радуга и поток будит громовый ветер в десяти тысячах холмов!»

Наши фотографические аппараты усиленно работали. Вероятно, они были первыми под сенью этих древних аллей! Возвратившись к ожидавшим нас паланкинам и рикшам, мы скрылись в облаках пыли от любопытных взоров целой толпы собравшихся корейцев. Они были так поражены невиданным зрелищем, что на этот раз даже выпустили изо рта свои неизменные трубки. День закончился блестящим приемом в японском клубе.

На следующее утро мы получили приглашение присутствовать на императорской аудиенции, назначенной во дворце Неба в 3 ч. 30 м. пополудни того же дня. Гостеприимные хозяева предложили руководить нами с условием, что мы заранее все соберемся в Hotel de Palais. Большинство поехало на джинрикшах, хотя, по-видимому, избранное сеульское общество отдает предпочтение паланкинам старинного фасона, выкрашенным мрачной черной краской. Ехать пришлось по узким, пыльным улицам; носильщики и рикши немилосердно толкали друг друга, всячески стараясь перегнать, чтобы первому приехать во дворец. Мы сошли у первых ворот: остальное пространство нужно было, согласно этикету, пройти пешком. За несколько времени до нашего приезда дворец сгорел; было выстроено временное здание для приемов знатных иностранных посетителей.

Нас пригласили прежде всего в большую залу, откуда несколько дверей вело в другие приемные комнаты. Встретивший нас придворный здоровался с каждым по мере того, как мы мимо него проходили. В комнате, куда нас провели, были поданы сигары, сладости и чай. Судя по температуре воздуха, было бы приятнее обойтись без последнего! Мебель и вся обстановка производила впечатление будничной, мелкобуржуазной среды, но две великолепные эмалевые вазы клуазонне странно дисгармонировали с окружавшими их мещанскими вещами. Церемониймейстер установил порядок, в котором должно было состояться представление императору… Его помощники провели нас к двери, задрапированной тяжелой портьерой, откинув которую мы очутились в присутствии Сына Неба.

На дальнем конце комнаты, на возвышенной эстраде между двумя окнами, стояли император и наследный принц перед великолепно вышитой шелковой ширмой. Из придворных при аудиенции присутствовал только главный евнух, высокого роста, но дурно сложенный, небрежно прислонившийся к одной из колонн, и два иностранных военных агента, благоразумно державшихся на заднем плане.

Император – полный, добродушного вида человек, держится с достоинством, хотя веселый блеск маленьких глаз выдает человека, любящего весело пожить и насладиться жизнью. Лицо наследного принца было совершенно бесстрастно; по-видимому, он совершенно не интересовался происходившим вокруг него. Он очень любит чеснок, а чтобы скрыть эту слабость и уничтожить его едкий запах, он постоянно сосет кусок имбиря, перебрасывая его со щеки на щеку, подобно матросу, жующему табак. Отец и сын были одинаково одеты в белых национальных костюмах; на голове – волосяные «формы». Поочередно проходя мимо императора, мы кланялись ему два раза, а наследному принцу – один. Некоторые из нас с подобающим уважением раскланивались даже и с евнухом! По окончании церемониального приема, мы поехали в японское посольство, где нас ждал ужин, поданный al fresco. Ели мы его палочками под звуки отрывков из опер, исполненных дворцовым оркестром. День блестяще закончился прочтением только что полученной телеграммы от адмирала Того, возвещавшей о вторичном поражении русского флота. На следующий день мы возвратились в Чемульпо и на свой пароход. Снявшись рано утром с якоря, мы пошли умеренным ходом, – но куда – нам не сказали.

Оказалось, что целью этого перехода был дикий и уединенный залив Хайджу, служивший адмиралу Того секретной базой в первый период войны. (Не лишнее вспомнить, что русские донесения обвиняли англичан в данном адмиралу Того разрешении пользоваться, как базой, Вейхавеем).

Главной привлекательностью залива Хайджу была глубокая таинственность, его окружавшая. Адмирал Того устроил здесь телеграфную станцию, работавшую так успешно, что, несмотря на расстояние в 1700 миль от Токио, депеши доходили туда в десять минут. Такараби любезно разрешил нам высадиться на берег, предупредив только не ходить по траве, в которой кишат ядовитые змеи. Обойдя ближайшие окрестности в сопровождении офицера, заведовавшего станцией, мы возвратились на пароход, нагруженные целыми снопами полевых цветов.

На следующий день нам неожиданно пришлось остановиться: наступил туман, настоящий корейский туман, продержавший нас ровно три дня на одном месте. Каждый, кому хоть однажды довелось испытать туман в море, знаком с нагоняемой им смертельной тоской! Бывшие на пароходе два японских художника, Тоджи и Мураси старались развлечь нас, показывая изумительные образчики своего волшебного искусства. Особенное восхищение во всех возбуждала ветка белых хризантем на белой же бумаге! Некоторые европейцы старались им подражать, но я должен сознаться, что наши первые усилия на этом поприще выглядели достаточно неуклюжими!

Во время этой невольной стоянки, однажды ночью мы вдруг неожиданно увидели огни и услышали гром больших орудий. Матросы сбежались со всех сторон; шлюпочная команда стояла около шлюпок, готовясь спустить их на воду по первому приказанию. Возбуждение скоро улеглось, услышав решение Такараби немедленно уйти, несмотря ни на какой туман. Был дан ход в семнадцать узлов, и мы скоро избегли опасности быть взятыми в плен. Я рано ушел в каюту. Вдруг, около девяти часов вечера, мой вестовой, вбежав ко мне, начал быстро завинчивать глухие ставни иллюминаторов, что-то объясняя насчет прожекторов и броненосцев. Опять в воздухе запахло боевой тревогой. Кое-как ощупью я выбрался наверх, на палубу, где увидел, что все огни уже потушены. Затаив дыхание, в полном безмолвии, отдельные группы с тревожным беспокойством всматривались в темноту. Мы снова услышали гул орудий и увидели ищущие лучи прожекторов. Удалось ли пробиться русской эскадре? Или это нас ищут владивостокские крейсеры? Ответа не было. Скрытые в густом тумане, мы продолжали уходить полным ходом от близкого к нам неприятеля. В продолжение всей ночи от времени до времени тревога поднималась вновь. Многие пассажиры долго не ложились, оставаясь на палубе, или в салоне. Утром целая батарея пустых бутылок красноречиво свидетельствовала о глубокомысленных рассуждениях на жгучую тему о том, что могли бы с нами сделать русские, неожиданно захватив нас в плен?

В субботу мы снова стали на якорь в дружественных водах бухты Хайджу. Корреспонденты рвались сообщить известия о бывшем сражении, но Такараби решительно этому воспротивился, сказав: «Это называется сообщением сведений… Мы не желаем, чтобы русские имели хотя малейшее представление о том, где мы находимся и что мы намереваемся делать»…

При получении каких-либо важных известий с театра войны, на «Маншу-Мару» было заведено обыкновение извещать об этом всех пассажиров звоном в пожарный колокол. Энергичнейший звон возвестил однажды, что будет читаться только что полученный Gogei. Капитан Такараби уже находился в салоне. Объяснив и начертив на черной доске положение эскадр в последней битве, он сообщил нам неприятное известие, что поблизости видели владивостокские крейсеры. Они были атакованы нашими контрминоносцами, но результат нападения еще до сих пор неизвестен. Очевидно, это и была та самая стычка, свидетелями которой мы невольно оказались, когда так поспешно пришлось бежать с поля битвы, будучи только транспортным судном! Более молодые пассажиры волновались и сердились на наше бездействие, хотя не предвиделось ни малейшей возможности помочь этому обстоятельству. Было немыслимо подвергать риску «Маншу-Мару», особенно теперь, когда на ней находилось столько выдающихся государственных деятелей, хотя русские, конечно, были не прочь вновь овладеть своим пароходом.

Около полудня все очень встревожились внезапным появлением пяти пароходов, державших курс прямо на залив. Оказалось, что это японские транспорты; на одном из них находились команды для смены матросов на Порт-Артурской эскадре. Эти транспорты, подобно нам, зашли в Хайджу получить свежие известия о владивостокской эскадре. Узнав, что она возвращается обратно, мы двинулись вверх по реке. Еще до полудня следующего дня мы стали на якорь в Чиннамбо. Это незначительное местечко, перейдя в японские руки, уже становится большим и цветущим городом, но главной целью нашей поездки являлся Пхеньян, древняя корейская столица. Первый выстрел настоящей войны был сделан в Чиннамбо: японцы прогнали незначительное количество расквартированных там казаков. Офицеры и главные резиденты наперерыв старались оказать нам самое широкое гостеприимство, которое теперь мы даже начинали находить совершенно в порядке вещей.

Первую половину нашего путешествия в Пхеньян мы сделали на просторном комфортабельном пароходе «Киодо-Мару». Река Таидоко (в переводе «большая похожая река») орошает равнины Пхеньяна, имя которого означает «жатвенные поля». Общий характер местности мало интересен, если смотреть с реки: илистая низменность с небольшими возвышенностями на заднем плане. На реке много рыбачьих лодок, занимающихся преимущественно ловлей креветок. Поднимаясь далее вверх по реке, местность меняет характер: илистая низменность переходит в обширные, плодородные равнины. Это – вход в долину Пиньянга, – самую лучшую местность для возделывания риса на всем Востоке! Отмели реки очень походят на берега Темзы в ее верхнем течении: те же спокойные заводи и тихие, тенистые уголки.

Река так обмелела, что «Киодо-Мару» не мог подойти к городу ближе, чем на три или четыре мили. Нам пришлось пересесть на маленький пароходик. В 4 часа мы стали на якорь против ворот Пхеньяна, типического китайского города, обнесенного стеной. Верхние зубцы стены и все дома, находившиеся за внешней оградой, были облеплены густой толпой любопытных. Корейцы всегда флегматичны. Эта их неизменная апатия представляет крайний контраст с неутомимой, бьющей через край энергией наших хозяев. Перед фронтом стены, густо занятой народом, вытянулась цепь японских полицейских. Опрятно одетые девочки-ученицы пропели несколько приветственных песен. Поистине изумителен прогресс в Пхеньяне и других местностях со времени появления там у власти японцев! Корея теперь находится в переходном состоянии и быстро цивилизуется под благотворным влиянием этих волшебников, – этих англичан востока!

Сойдя на берег по мосту из лодок, мы должны были протискиваться через эту неприятную толпу к воротам, где, по случаю дождя, давка и толкотня были еще сильнее. Наш прием состоялся в караульной комнате, по которой свободно гулял ветер. Главная улица Пхеньяна немногим лучше дурно протоптанной тропинки по грязному полю. Наши зонтики цеплялись за карнизы домов, многие из которых гораздо хуже собачьих конур. В одном помещении с людьми находятся ослы и свиньи; народ везде живет в неописуемой, невообразимой грязи. Городская ратуша служит главной квартирой для солдат. Здесь нас приветствовал командующий отрядом и показал различные образчики местной добывающей и обрабатывающей промышленности.

Следующий наш визит был сделан на поле битвы, где стоит памятник в честь павших в сражениях японских героев в 1894–95 гг. Это небольшое пространство хорошо содержится, обнесено оградой и засажено фруктовыми деревьями. Прогулявшись по старинным сосновым рощам, мы дошли до древней могилы принца Ки-Тзи, погребенного, как говорят, 32 века тому назад. Стены, окружающие город, сходятся под острым углом на высочайшей точке поля сражения – 700 футов от уровня моря. Вид оттуда прелестен – перед глазами раскидываются равнины, река, горы, леса и развалины древних городов.

Эта продолжительная прогулка возбудила в нас сильный аппетит и мы с удовольствием направились в старый замок, где нас ожидал обильный обед. Рассказывают, что много лет тому назад, знаменитый китайский ученый, некий Кин-ту-ген, приезжал сюда, чтобы изучить несколько древних поэм, частью украшавших стены дома, частью напечатанных в хранящихся здесь старинных книгах. Но, по его мнению, ни одна из поэм не описывала в достаточно яркой и сильной степени всю красоту расстилавшейся перед глазами дивной картины. Неожиданно он почувствовал прилив вдохновения: выйдя вновь на веранду, он написал две строки:

«Перед замком течет могучий поток божественной вечности;

На востоке обширной равнины кое-где виднеются горы»…

Красота природы, а вернее реакция после охватившего его возбуждения так сильно его потрясли, что он, горько рыдая, убежал с веранды и немедленно покинул эту местность.

В Пхеньяне существует своеобразное учреждение: школа для обучения императорских наложниц разным искусствам, которая содержится исключительно для надобностей императорского двора, так как Пхеньян славится красотой своих женщин.

Со времени перехода власти в руки японцев это учреждение потеряло свой прежний блеск; вероятно, под их влиянием скоро оно будет и совсем уничтожено.

По возвращении из этой экскурсии мы узнали о получении следующей телеграммы: «Русская эскадра вышла из Порт-Артура в 6 ч. 30 м. Соединенные эскадры адмирала Того двинулись ей на встречу». Капитан Такараби тотчас отправился на «Маншу-Мару», по его словам, – к устью реки, по нашим же предположениям – на театр военных действий, так как наш вооруженный транспорт, собственно, и предназначался для надобностей разведочной службы. На время отсутствия Такараби, все заботы о нашем комфорте и удовольствиях принял на себя капитан Ямагуши. Вообще, нам не давали скучать. Маркиз Курода, принадлежащий к одному из древнейших родов Даймё, устроил поездку в прелестное живописное местечко вверх по реке. Мы отправились на большой джонке, устланной циновками и снабженной тентом, которую вел на буксире пароход. Поездка была тем интереснее, что дала нам случай видеть корейского земледельца в его домашней обстановке.

Деревенские дома корейцев ничем не отличаются от китайских. В один из них мы зашли. Особенной зажиточностью он не отличался, но хозяин сказал нам: «целые поколения моих дедов и прадедов жили и умирали на этой земле; я обязан остаться здесь, следить и ухаживать за их могилами». Перед отъездом мы хотели сделать любопытный фотографический снимок молодого быка, окруженного целой группой детей, но он неожиданно оскорбился нашей фамильярностью, и, нагнув голову, стремительно кинулся на фотографа. Тот еле спасся поспешным бегством. Хозяин изысканно вежливо извинился перед нами за поведение быка, объясняя, что до сих пор ему приходилось видеть только белые платья, и что он испугался черного цвета наших костюмов.

Мы познакомились с местным крупным помещиком, мальчиком 13 лет. Не зная обычаев страны, я пошутил с ним, как с подростком, в ответ на его просьбу взять с собой, чтобы показать корабль. Очевидно, это его крайне оскорбило, так что один из моих японских друзей даже заметил мне: «Вы его очень обижаете, называя мальчиком. Он молодой корейский дворянин, имеет жену 14 лет и владеет большой земельной собственностью».

В Пхеньяне мне рассказали очень романическую историю одной императорской фаворитки, специфически восточную, точно заимствованную из Тысяча одной ночи.

Фаворитка эта очень низкого происхождения: ее родители были так бедны, что даже не могли прокормить своих детей. Тринадцати лет ей пришлось поступить в услужение к одной придворной корейской даме, где на ее обязанности лежало варить рис и мыть грязную посуду. Но она недолго оставалась на этой низкой должности. Как-то раз ей приказали причесать госпожу, что она исполнила с такой удивительной ловкостью, что с этой минуты прическа хозяйки сделалась ее исключительной обязанностью. Женщины всего мира одинаковы – другие придворные дамы очень быстро обратили внимание на новую изящную прическу своей подруги. В скором времени все они сделались клиентками этой девушки. Только сознание своего высокого положения удерживало покойную императрицу от выражения своего женского любопытства и от зависти. Наконец, когда во всем дворце только ее одна куафюра не носила на себе следов волшебного прикосновения искусной парикмахерши, гордость императрицы была сломлена. Она потребовала, чтобы к ней немедленно привели эту девушку и с той минуты голова ее величества была причесана достойным образом.

Молодая парикмахерша стала жить во дворце, постоянно прислуживая императрице. В скором времени на нее обратил свое внимание и император, подпав под влияние чар, – не ее парикмахерского искусства, но ее обворожительной внешности.

Между ними возникла тайная связь, продолжавшаяся без перерыва, пока о ней не донесли императрице, которая была очень ревнивой женщиной. Узнав о завязавшейся интриге между императором и своей парикмахершей, она сильно разгневалась и с позором выгнала ее из дворца.

Все придворные дамы, внезапно лишившиеся драгоценных услуг, делавших их гораздо пленительнее в глазах их возлюбленных, стали придумывать разные меры, чтобы возвратить эту незаменимую девушку. Решив употребить все усилия, они стали влиять на императрицу, уговаривая ее простить виновную и позволить ей снова вернуться ко двору. По словам моего собеседника, убеждения придворных дам наконец возымели должное действие; императрица, хотя неохотно, но согласилась на возвращение девушки. Я же, со своей стороны, утверждаю, не колеблясь, что в этом случае мой собеседник ошибся. Самому наивному человеку в мире ясно как Божий день, что императрица скучала и томилась по прежним изящным прическам, так украшавшим ее царственное чело, и что только дурно причесанная голова сломила ее сопротивление.

Итак, молоденькая парикмахерша снова возвратилась во дворец и снова принялась оказывать придворным дамам свои неоценимые услуги. Дворцы в Азии – гнездо самых запутанных интриг, а Сеульский двор всегда был специфически азиатским. Вскоре после возвращения девушки врагам императрицы удалось так повернуть колесо фортуны, что ее величество поспешно оставила двор и, поселившись в уединенном местечке, вела там самый скромный, замкнутый образ жизни. Значение и влияние маленькой парикмахерши так возвысились после ее отъезда, император осыпал ее такими милостями, что положение ее было немногим ниже царствующей императрицы. Но дни ее величия были кратковременны: партия императрицы снова одержала верх. Императрица возвратилась из добровольного изгнания, пылая намерением с избытком отплатить за все прошлое, и девушке пришлось скрыться, спасая свою жизнь.

Во время ее бегства из дворца ей было всего 27 лет.

Как много она переиспытала в течение своей короткой жизни! Подняться до высших ступеней общественной лестницы, о чем ей не могло грезиться даже в самых смелых мечтах, и затем внезапно выпить до самого дна горькую чашу все возможных унижений и оскорблений! Скрываясь от преследований, опасаясь за самую жизнь, ей удалось найти приют у старинной знакомой, простой женщины, занимавшейся стиркой белья. Чтобы себя пропитать, ей пришлось трудиться. Она пекла пирожки из смеси дешевых зеленых бобов с рисом, продавая их чернорабочим. Но это занятие не было прибыльным: в скором времени ей пришлось ходить в старых лохмотьях. Знакомая прачка тоже не могла ничем ей помочь – ее собственные дела были очень плохи, она еле зарабатывала на насущный хлеб. На помощь к несчастной девушке пришло Провидение в лице некоего Коу, бедного торговца платьем в Сеуле, который сделал ей предложение. Безвыходное положение заставило ее согласиться стать его женой; они тайно обвенчались и у нее сначала родился сын, а затем дочь.

Спустя продолжительное время одной придворной даме все-таки удалось разузнать местопребывание своей любимой парикмахерши. Она тотчас навестила бедную хижину Коу, откуда вышла причесанная прежним неподражаемым образом. Сделавшись постоянной посетительницей их семьи, знатная дама стала интересоваться не только парикмахерским искусством жены, но и самим почтенным господином Коу. Желая загладить обиду, нанесенную парикмахерше, как супруге, придворная дама усердно начала хлопотать о возвращении ее ко двору. Смерть императрицы, последовавшая 8 октября 1895 года, облегчила ее старания. Девушка вновь поселилась во дворце.

Теперь она не имела соперниц и нераздельно господствовала над сердцем императора. К сожалению, заняв высокое положение покойной императрицы, она стала выказывать такую же бешеную ревность, какая характеризовала ее предшественницу. В скором времени по рождении ее сына, принца Ина (20 октября 1899 г.) ей донесли, что на одном из торжественных обедов император по-видимому нашел большое удовольствие в дружеском разговоре с дамой, имя которой в переводе значит Лунный Свет. Не теряя времени, она тотчас приказала арестовать эту придворную даму и подвергнуть ее пытке. Для точности следует прибавить, что после такого, конечно, немного резкого выражения неудовольствия, дама вскоре была освобождена. Другой неприятный инцидент произошел, когда во дворец были приглашены дамы из Пхеньяна, славящиеся своей красотой, мужеством и музыкальными совершенствами. К несчастью, император выпил вина более обыкновенного и взяв за руку одну из приглашенных пхеньянских дам, с энтузиазмом выражал ей свое удовольствие и одобрение. Об этом прискорбном случае шпионы тотчас донесли фаворитке. Пхеньянские дамы начали уговаривать свою подругу немедленно возвратиться домой, опасаясь гнева всесильной любимицы, но та с мужеством отказалась. «На свете нет высшей чести, – сказала она, – как удостоиться пожатия руки императора; испытав это счастье, я не боюсь смерти». Но ее приятельницы, обладавшие, по-видимому, наравне с очаровательной внешностью, большой дозой здравого смысла, всячески старались ее убедить. Наконец, их советы возымели действие: она согласилась бежать из дворца. Рассказывают однако, что на обратном пути она «пропала неизвестно куда». Это не более, как осторожная корейская манера констатировать факт, что один из посланных фавориткой убийц подстерег ее на дороге и исполнил данное ему поручение.

Теперь бывшей парикмахерше 50 лет. Она полновластно царит во дворце в ожидании дня, когда официально будет провозглашена императрицей, а сын ее, принц Ин, законным наследником трона.

Глава III

Искусство доктора Яби. Отплытие в базу адмирала Того. «Известное⁶ убежище». Экскурсия в Талиенванский залив. Посещение адмиральского корабля. Адмирал Того. Снова владивостокская эскадра. Возвращение в Японию.

По возвращении на «Маншу-Мару» нам сообщили радостное известие о том, что «русская эскадра 1 июля прошла Корейский пролив, держа курс на Владивосток». Это и был день нашего переполоха, когда мы так поспешно скрылись в бухту Хайджу. Запасшись водой и углем, мы вышли к Ялу. Военные власти пригласили нас посетить Антунг, главный город этого округа, с тем, однако, условием, что мы будем сами заботиться о себе и на свой собственный счет наймем джонки для дальнейшего путешествия в Ку-хе-шенг, место первой и самой серьезной сухопутной битвы. Именно здесь, в Ку-хе-шенге, японцы доказали всему свету, что они брали уроки не у одной только Англии, но и у Германии, и что японская армия ничем не уступает флоту. Место высадки в устье Ялу защищено со стороны открытого моря скалами и мелями; запутанный извилистый фарватер постоянно меняется. Когда мы туда пришли, там стояли на якоре госпитальное судно «Иокогама-Мару», несколько транспортов и пароходов. К величайшему нашему огорчению, маркиз Курода и доктор Яби заразились в Сеуле тифом и им пришлось воспользоваться услугами плавучого госпиталя. К доктору Яби я чувствую глубочайшую благодарность. У меня сделалась какая-то опухоль на нижнем левом веке, которую мне никак не удавалось вылечить в продолжении целых девяти месяцев. Три или четыре доктора, осматривавшие меня, сходились на том, что это полип, для удаления которого необходимо сделать разрез до самой скулы. Решив подвергнуться операции, я отправился в больницу, но за отсутствием хирурга, операцию пришлось отложить до его возвращения. Тем временем я ушел на «Маншу-Мару». Доктор Яби, обратив внимание на мой больной глаз, поинтересовался узнать, чем именно я его лечу. Я ответил, что по возвращении в Токио намереваюсь подвергнуться операции.

– Зачем? – спросил он.

– Ведь это же полип…

– Извините, но я не думаю, что это полип. Позвольте мне осмотреть ваш глаз…

После краткого осмотра он сказал:

– Я дам вам примочку, которая, по моему мнению, вас вполне излечит…

Действительно, после десятидневного употребления этой примочки опухоль совершенно исчезла.

К нашему великому разочарованию, военным властям не удалось осуществить их добрых намерений: мы получили приказание идти в базу адмирала Того и ждать там дальнейших инструкций. Проходя мимо места, где в 1894 г. было большое сражение⁷, мы с триумфом обнесли на руках вокруг всей палубы двух участников этой битвы – капитана Ямагуши и одного кондуктора.

В этот же день мы прошли мимо нескольких групп островов… Прямо перед нами виднелся длинный, высокий остров. За ним находился сборный пункт всего флота адмирала Того, известный целому миру только под кратким названием – «известное убежище». Мы обогнули мрачный, высокий мыс и перед глазами иностранцев в первый и последний раз поднялась завеса с таинственного «известного убежища». Готовые к немедленному отплытию, с поднятыми парами, там стояли длинные ряды военных кораблей во главе с грозным «Микаса», флагманским кораблем адмирала Того. Открывшееся зрелище на несколько минут захватило наше дыхание. В густом дыму, заволакивавшем бухту, корабли казались какими-то сказочными богатырями, производившими потрясающее впечатление силы и могущества. На своем веку я видел много морских смотров, но никогда нигде мне не представлялось более великолепного зрелища, чем эти могучие корабли, одетые стальной броней, которые, подобно сказочным драконам, дышали огнем и дымом. Их уединенное пристанище было со всех сторон ограждено бонами и минами от внезапных атак. Беспроволочный телеграф беспрерывно передавал известия о малейших движениях русских судов, за которыми неотступно наблюдали быстроходные крейсеры. Над бухтой господствовала гигантская скала, напоминавшая Гибралтар.

Бинокли и зрительные трубы, – все было пущено в ход. Недовольные и нетерпеливые члены нашей компании, и те, наконец, вполне удовлетворились: наше давно лелеянное, заветное желание наконец исполнилось: мы находились на театре настоящих активных операций. В каждый момент мы могли стать действующими лицами в сражении, от решения которого зависела бы участь народов. Приблизительно в двадцати милях виднелся маньчжурский берег; его белые утесы, блестевшие подобно меловым скалам Англии, были так тихи и невозмутимо спокойны, точно за ними не крылось никаких кровавых тайн. В защищенной бухте был разбит большой военный лагерь, к которому и направился наш пароход. С замиранием сердца ожидали мы высадки на берег, но нам не позволили подойти ближе и сигналом приказали остановиться.

Этот достопамятный день, таким образом, в общем скорее принес нам разочарование: мы должны были ошвартоваться во внешней гавани, под прикрытием орудий с судов адмирала Того.

Вечером на пароход возвратился Такараби. Его посылали с поручением к генералу Ноги, главнокомандующему армией, осаждавшей Порт-Артур. Он обещал на следующий день сообщить нам результаты своей интересной поездки. Оказалось, что он доезжал до передовых линий и видел неприятельские армии на позициях в восьми милях друг от друга. По его мнению, было очень вероятно, что Порт-Артуру удастся продержаться долее предполагаемого срока, так как встретились непредвиденные затруднения при взятии некоторых фортов. Вследствие этого, нам приходилось отказаться, по крайней мере, в ближайшем будущем от проектированного посещения Дальнего и Талиенвана. Японцы опасались даже возможности внезапного нападения со стороны русских и потому «Маншу-Мару» приказано было сняться с якоря и отойти в совершенно защищенную, укромную бухту в тылу позиции адмирала Того. Там нас окружили рыбаки на своих лодках и началась оживленная торговля. Забавно было наблюдать, с какой осторожностью и недоверчивостью относились продавцы-китайцы к покупателям – они ни за что не выпускали рыбу из рук, пока на ладони не было соответствующей монеты.

Вид на Парт-Артур

Мы все впали в глубочайшее уныние, прочтя утром вывешенное на доске объявление: «пароход немедленно возвращается в Нагасаки». Этот удар нас ошеломил. Подойти так близко к интересному месту и возвратиться назад, даже не побывав на театре военных действий! Мне сказали частным образом, что единственной причиной отсылки нас в Японию было опасение внезапного движения со стороны русских. В этом случае «Маншу-Мару» мог в любой момент оказаться в безвыходно критическом положении. Мы немного воспрянули духом, когда около 10 часов вечера нам сигнализировали, что на следующее утро мы будем приняты адмиралом Того на его флагманском судне. Предварительно же, нам разрешалось подойти на расстояние 10 миль к Порт-Артуру, чтобы окинуть взглядом театр общих военных действий. Затем, в сопровождении быстроходного крейсера «Тсукай»⁸, первого из вновь построенных в Японии судов, мы должны были идти на соединение с адмиралом Того на другой его сборный пункт, у островов Блонд.

Мы двинулись к Талиенванскому заливу; там были целые флотилии миноносцев и контр-миноносцев, идущих или возвращающихся со своих позиций в блокаде. Ровно в полдень мы увидели ожидавшие нас в назначенном месте броненосцы «Микаса» и «Асахи»⁹. На броненосце «Микаса» офицеры приняли нас очень любезно и провели в очень просто убранную свою кают-компанию. На буфете лежал осколок 12-дюймовой бомбы, вырвавшей кусок из ноги лейтенанта Матсумура, – тяжелое, но славное воспоминание!

Скоро вышел к нам и адмирал Того. Ему лет 50 с лишком. Он высокого роста, хорошо сложен, но немного сутуловат. При появлении человека, имя которого было на устах всего цивилизованного мира, все разговоры разом замолкли. Лицо его несомненно должно производить сильное впечатление, хотя общее его выражение добродушно приветливое, часто встречающееся у людей науки. Оно все изрезано глубокими морщинами, – результат сознания тяжелой ответственности и постоянных забот в течение последних шести месяцев. Глаза у него черные и блестящие, как и у всех японцев; легкие морщинки в углах глаз указывают на прирожденный юмор. Небольшой отвислый нос, сжатый рот с немного выдающейся верхней губой, большая голова хорошей формы с ясно обрисованными выпуклостями, жидкие, очень коротко остриженные волосы, – вот главные черты его наружности. Он носит небольшую бороду, уже седеющую на подбородке, хотя жидкие усы еще совершенно черны. Подобно всем великим людям, он легко может обходиться без всякого общества. Говорят, что он в состоянии целые недели проводить в полном одиночестве, не имея другого товарища, кроме своей трубки, без которой, подобно Бисмарку, он не может обойтись ни минуты. Ни с кем из нас он не вступил в какой-либо продолжительный разговор, хотя очень любезно заметил, что считает наш визит большой для себя честью.

Были поданы бокалы и шампанское. Выпив за наше здоровье, он пожелал нам благополучного возвращения в Японию. «Микаса» выглядел таким изящным и безупречно чистым, что свободно мог бы участвовать в любом смотру на Спитхедском рейде. Мы сидели группами на палубе, весело разговаривая с японскими офицерами. Оркестр исполнял типическую английскую программу… А между тем, мы находились вблизи сферы действия русских орудий, злобно рявкавших целый день. Единственным видимым доказательством того, что и «Микаса» принимал участие в сражении, был след, оставленный бомбой на грот-мачте. Мы обошли весь броненосец. Казалось, на всей команде лежал отпечаток томительного шестимесячного напряжения, так ясно заметного на их адмирале! За все это время немногим матросам удавалось спать больше 4 часов каждую ночь.

Адмирал Х.Того

Броненосец «Микаса»

Как только мы вернулись на «Маншу-Мару», якорь сейчас же был поднят, и мы без всяких остановок пошли прямо в Японию. До Нагасаки мы дошли без всяких приключений. Здесь наш маршрут снова изменился – было получено известие о вторичном выходе владивостокской эскадры. Нам пришлось возвращаться внутренним морем, оставив дорогу Тихим океаном в руках неприятеля. Извещение главной квартиры гласило: «рыбаки доносят, что владивостокская эскадра идет через пролив Хокдидо». Мы были принуждены зайти в Кобе и ожидать там дальнейших известий. По прибытии туда оказалось, что никаких новых сведений мы там получить не могли. Не желая беcцельно ждать, все наше общество разъехалось по разным направлениям. Большинство направилось в Токио. Мне хотелось попасть в Иокогаму на пароходе общества Р. и О.¹⁰, но агенты не могли ручаться за безопасный переход. Вскоре они получили телеграфное распоряжение из Лондона выгрузить весь груз в Кобе и отослать пароход обратным рейсом в Англию¹¹. Делать было нечего: я поехал в Токио по железной дороге. Прибыв туда, я снова начал делить свое время между посольством и морским министерством.

Уличная жизнь в Токио представляет для европейца особый интерес. Там совсем неизвестны грохот и суматоха наших европейских городов. Почти вся переноска тяжестей совершается носильщиками, ловкие, бесшумные движения которых поражают непривычного человека. Шум колес джинирикшей¹², заменяющих наши кэбы, едва слышен. Единственным уличным шумом являются крики разносчиков, продающих разный товар, да заунывный свист автоматического парового свистка. Разве изредка долетит до слуха прохожего грустное пение работающих кули… Впрочем, толпы веселых детей, два раза в день, по дороге в школу и на обратном пути, оживляют тихие улицы своим веселым щебетаньем и криками. Большею же частью город молчит. Но это безмолвие отнюдь не сопряжено с праздностью: наоборот, – на каждом шагу видна работа, напряжение, тяжелый, упорный труд.

В Токио два с половиной миллиона жителей и каждый из них обязательно по крайней мере раз в день берет ванну. Это прекрасный обычай и многие из цивилизованных центров могли бы с успехом последовать примеру японцев и не без пользы у них поучиться. От берега моря вплоть до вершин гор вся Япония блещет чистотой. Народ чист не только по виду, он опрятен в действительности. Японцы настойчиво трудятся, но в них нет того бешеного стремления к наживе, которое является проклятием нашего современного промышленного строя. Они всегда веселы, довольствуясь малым. Прогулка за город всей семьей, чтобы полюбоваться кленами, или цветущими вишневыми деревьями, катанье в джонке вдоль по реке, – это их любимые удовольствия, поражающие своей простотой. Японцы любят природу; они наслаждаются ею и умеют ценить ее чудеса. Весь строй жизни этой страны, – наглядный урок жизни простой, патриархальной, не пресытившейся наслаждениями всякого рода; словом, той самой жизни, недостаток которой начинает так сильно чувствоваться за последнее время в Англии.