Kitobni o'qish: «ГРУ против МИ-5 и ФБР. Скандал-63»
100-летию советской военной разведки
посвящается
Нет для короны большего урона,
Чем с кем-нибудь случайно переспать.
Вот почему обречена корона;
Республика же может устоять
Как некая античная колонна.
Иосиф Бродский
© Соколов Г. Е., 2018
© ООО «ТД Алгоритм», 2018
От автора
Этой истории уже более полувека, тем не менее она, увы, засекречена до сих пор. В Великобритании до конца XXI столетия грифованные материалы по делу Профьюмо не будут преданы гласности. Их держат под спудом и в заморских архивах, и в наших. В итоге мало кто знает, что же все-таки на самом деле произошло в 1963 году в рамках пресловутого дела британского военного министра Джона Профьюмо.
Вот уже три десятка лет, несмотря ни на что, я пытаюсь разобраться в хитросплетениях «Скандала-63». И кое в чем на этом поприще все-таки преуспел.
Эта книга особенная. На ее страницах изложены не только наиболее значимые факты «скандала века» и «русского следа» в нем, но и впервые показаны его не только явные, но и тайные персонажи, а также места событий, исторические документы и фотоматериалы той поры. Их сотни, и они – в цвете или монохроме – выложены на страницах данной книги.
Надеюсь, богато иллюстрированный рассказ о секретах «скандала века» заинтересует читателей не меньше, чем он волнует уже столько лет автора этих строк.
Глава 1
Кутузовец
В мартовской Москве 1960 года бушевали снегопады. Зима не хотела отступать. Неделями в воздухе кружили огромные, величиной со сливу, снежинки. Белый ковер накрыл весь город.
С утра у здания Генерального штаба Советской армии на улице Фрунзе (нынешняя Знаменка) звучал непрекращающийся скрежет лопат. Дежурные солдаты усердно расчищали выпавший за ночь снег.
В кабинете начальника 2-го Управления ГРУ генерал-майора Алексея Андреевича Коновалова стоял навытяжку капитан 3 ранга Евгений Михайлович Иванов. Руководитель английского направления капитан 1 ранга Иевлев представлял его по случаю командирования в Великобританию на должность помощника военно-морского атташе.
Церемония была недолгой. Прощальное рукопожатие, напутственные слова и… в добрый путь!
Дома все вещи в дорогу уже были собраны. Жена волновалась, не отменят ли рейс. Но снегопад прекратился, как на заказ, перед самым вылетом рейсового Ту-104 Москва-Лондон.
Аэропорт Хитроу приветствовал военного дипломата-разведчика и его супругу запахами весны. Пара прибывших в Лондон москвичей почувствовала его даже в бензиновом городском смраде.
Чету Ивановых встретила посольская машина. Водитель отвез их к новому месту жительства – в небольшой трехэтажный викторианской поры особнячок неподалеку от Холланд-парка, на юго-западе столицы, в пяти минутах ходьбы от советского посольства. В этом доме на втором этаже им была выделена скромная двухкомнатная квартира.


Офицер ГРУ ГШ Евгений Иванов и его супруга Майя Горкина (1959 г.)
Всю дорогу из Хитроу, не привлекая внимания, посольский автомобиль сопровождала машина британской контрразведки МИ-5. Вновь прибывших уже ждали. И не только их коллеги по работе.
Еще осенью, когда в посольство Великобритании в Москве поступил запрос на въездную дипломатическую визу для Евгения Иванова и его жены Майи Горкиной, секретная служба Ее Величества «озаботилась» кандидатурой нового потенциального сотрудника советского военного атташата в Лондоне.
Он к тому времени им был уже достаточно известен, хотя в Англии ни разу не был. Зато о нем еще с середины 50-х было информировано британское посольство в Осло от своих норвежских коллег. Пять лет – с 1953 по 1958 год – чету Ивановых старались держать в поле зрения «топтуны» из норвежской контрразведки ПОТ – «Politiets Overvakningstjeneste. POT». И кое-какой информацией они охотно делились со своими британскими друзьями по оружию.
ПОТ было создано в 1936 году, и в переводе на русский язык это сокращение означает «Полицейское агентство наблюдения».
Во время Второй мировой войны вслед за королем Хоконом VII многие сотрудники норвежских спецслужб оказались в изгнании на британских островах. Они активно сотрудничали с американским Управлением стратегических служб, УСС, и английским Управлением специальных операций – СОЕ. После войны ПОТ многое заимствовало в своей работе из опыта контрразведывательных служб США и Великобритании. Со слежкой агентов ПОТ Иванову в своей работе приходилось сталкиваться постоянно. Но и он досаждал их постоянными поездками по стране.
Купленное Ивановым в Осло американское авто было последней модификацией известного бренда и именовалось «Понтиаком Каталиной». Его 120-сильный 6-цилиндровый двигатель позволял проезжать за час до 150 км. Для того времени – скорость на северных дорогах почти гоночная.
Автомобиль этот на горе парням из ПОТа был надежен и хорошо управляем. Для Иванова «Понтиак» стал отличным подспорьем в работе, хотя и обошелся посольской бухгалтерии, что называется, в копеечку.
Единственным, но необходимым дополнением, которое Евгений Михайлович внес в его конструкцию, стала увесистая каменная плита, уложенная им в багажник автомобиля для лучшего сцепления задних несущих колес с дорогой, нередко покрытой, особенно в северной Норвегии, и снегом, и льдом.
Машина в итоге получилась с приподнятым носом. Но была в советской колонии по своим ходовым качествам и надежности одной из лучших. Скоростная, приемистая, она не раз помогала Евгению Михайловичу уходить от преследования.

Евгений Иванов и его «Понтиак Каталина» на дороге к Осло (1954 г.)
Кроме кратких анкетных данных и информации об официальных контактах помощника военно-морского атташе СССР в Осло у норвежской контрразведки на Иванова практически ничего не было. Советский военный дипломат за пять лет службы в королевстве фиордов не засветился ни разу. Хотя добился в своей работе немалого.
Об этом хотя бы коротко нельзя не рассказать, прежде чем погружаться в пучину его британских дел.
Иванов был кадровым офицером военно-морского флота СССР и советской военной разведки.
За его плечами было два высших образования. Первый «ромб» он получил в 1947 году, закончив с красным дипломом Тихоокеанское высшее военно-морское училище. После чего был определен служить в славный город Одессу на флагман Черноморской эскадры, линкор «Севастополь», командиром группы управления главного калибра линейного корабля.
Иванов был рад попасть на флагман Черноморского флота. Ему хотелось быть именно морским артиллеристом. С пушками, полагал он, интересней дело иметь, чем со штабной картой. Своим ребятам на линкоре молодой морской командир, не стесняясь, без ложной скромности говорил следующее:
– Вы все здесь работаете на меня, чтобы мои двенадцать стволов по морю катать.
На первых же учениях, в которых был задействован линкор, старший лейтенант Евгений Иванов положил все снаряды главного калибра точно в цель и занял первое место среди морских артиллеристов Черноморской эскадры.
Второй «ромб» украсил его китель в 1953 по окончании Академии Советской армии – альма-матер военной разведки страны.
Неопределенное название этой академии стало притчей во языцех. По идее оно должно было закамуфлировать истинное предназначение вуза. На деле же эффект получался обратный. Необычное название само по себе указывало на особый характер академии, её принадлежность к военной разведке. Главное разведывательное управление Генерального штаба Советской армии было создателем этой элитной академии и полностью контролировало её работу, внимательно и скрупулезно присматриваясь к каждому из слушателей. Руководитель академии числился одновременно и заместителем начальника ГРУ ГШ.
Вся работа Академии Советской Армии была строжайше засекречена. Её выпускники становились кадровыми разведчиками легальных и нелегальных резидентур ГРУ за рубежом, руководящими работниками разведывательных служб в действующих частях регулярной армии, авиации и флота, а также сотрудниками центрального аппарата Главного разведывательного управления.
Данные об учебе и вузовских «ромбах» Иванова, возможно, и были известны британской или норвежской контрразведкам. Однако информация о происхождении их «подопечного» и его родственных связях никак не могла быть им известна. Ее, впрочем, как ни странно, полностью не знали даже в Центре – штаб-квартире ГРУ ГШ.
По материнской линии Иванов был выходцем из дворян. В советские годы (по понятным причинам) факт этот тщательно скрывался семьей Ивановых, дабы избежать возможного ареста потенциальных «врагов народа».
Мамой будущего именитого разведчика была Мария Леонидовна Каурова – дворянка из древней графской фамилии Голенищевых-Кутузовых. Той самой, к которой принадлежал ее знаменитый родственник – фельдмаршал Михаил Илларионович Кутузов, волею императора Александра I возглавивший русскую армию в войне 1812 года с французами и разгромивший напавшие на Россию войска Наполеона Бонапарта.
Мария Леонидовна была ровесницей грозового двадцатого века, так что ей недолго пришлось пожить во дворянстве. Октябрьская революция 17-го года лишила ее дворянских привилегий. Да кроме того, оставила ее, совсем еще юную девушку, не только без родителей, но и без каких-либо средств к существованию. Советская власть вела решительный бой с дворянством. Так что Марии Леонидовне Кауровой с молодых лет пришлось на себе испытать, что такое и холод, и голод.
Если бы она не отважилась тогда изменить во всех документах свою родословную, вряд ли бы состоялся ее брак с Михаилом Ивановым, а значит, и не появился бы 11 января 1926 года на свет божий их сын Женя.
Отец Евгения Михайловича, в отличие от матери, был простым крестьянином из Мытищ – небольшой тогда подмосковной деревеньки. Звали его Михаил Парменович Иванов. В Первую мировую войну он служил в царской армии рядовым, а после революции поступил на военную службу в Красную армию и вскоре стал командиром.
Его воинская часть квартировала одно время в Пскове. Там они и познакомились с Марией Леонидовной. Лишившись родителей, она вынуждена была, чтобы содержать себя и малолетнюю сестру Анну, пойти работать на местную табачную фабрику, где на всю жизнь приучилась безудержно курить. Ну а Михаил Иванов, как ни странно, не только не курил, но и не пил спиртного до конца своих дней. Хотя отец и мать Иванова были людьми разного происхождения, жили они, что называется, душа в душу.
Женькино детство прошло в бесконечных переездах на новые места службы отца: Псков и Витебск, Белый и Гродно, Каунас и Рига. Менялись города и казённые квартиры, школы и дворы. Переезды в разные республики Союза заставили его с детства учиться говорить на разных языках. Живя в Витебске и Гродно, например, он выучился говорить по-белорусски. В Каунасе и Риге – по-литовски и по-латышски. Кроме того, в средней школе Женя Иванов неплохо выучил и немецкий. Ну а позднее, на службе в ГРУ, он блестяще освоил сначала норвежский, а затем и английский языки.
Эта привычка быстро схватывать разговорную речь основательно пригодилась ему в работе. Жизнь в военных городках приучила юного Женьку к обращению с техникой. С ней он всегда был на «ты». Ещё мальчишкой Иванов-младший научился водить отцовскую «Эмку» и приписанный к гарнизонной кухне грузовик «ЗиС-5». Успешно овладел обращением с рацией. Ну а стрелять из офицерского пистолета или солдатского карабина, бросать противотанковую гранату и пользоваться противогазом он умел не хуже любого солдата. Кроме того, парнишка стал разносторонним спортсменом. Получил спортивные разряды по боксу и гребле, лыжам, волейболу и даже шахматам.
Михаил Парменович отбыл на фронт в первую неделю Великой Отечественной войны. Прощаясь с Женей на вокзале, он крепко обнял сына и сказал:
– Ты теперь в семье за главного. Вернусь, с тебя спрошу.
Вернулся он полгода спустя. С двумя самыми почетными в стране боевыми наградами – орденом Ленина и орденом Боевого Красного Знамени. А ещё – с тяжелейшей контузией, после которой он прожил не слишком долго.
Началась многотрудная полуголодная-полухолодная жизнь на Урале в эвакуации. Мать с сестрой работали на заводе. Отец после госпиталя был комиссован и получил работу в Свердловском городском военкомате. Женька учился в средней школе.
Ещё до войны в Витебске отец, чтобы сын не болтался без толку на улице, отправил его учиться в школу не восьми, а семи лет отроду. Эта разница в один год вышла потом Женьке боком. Когда в Свердловске он учился в десятом классе, все мальчишки уже были призваны на военную службу. Вот он и сидел в классе, состоявшем только из девчонок. В одну из них – Гальку Жигареву – он был в ту пору по-детски влюблен.
Тогда ему, правда, было невдомек, что он встретится с ней двадцать лет спустя, в Лондоне, куда она приедет женой его приятеля Анатолия Белоусова, заместителя военно-воздушного атташе. Но это в будущем, а с 42-го по 44-й год он частенько захаживал к ней в гости. Её отец – будущий маршал, а тогда командующий авиацией Красной армии генерал Павел Фёдорович Жигарев – был направлен в Свердловск самим Сталиным, чтобы обеспечить переправку сибирским маршрутом американских самолетов, поступавших в Советский Союз по ленд-лизу.
Зайдя однажды летом сорок второго года к Галине в гости, Женька чуть было не влюбился и в Галкину подругу, застав дома у Жигаревых ещё одну очень привлекательную девушку, тогда ему незнакомую.
На вид этой незнакомке было лет шестнадцать. Стройная, голубоглазая, с копной рыжих волос на голове, она сразу понравилась ему.
– Проходи, Женя, – раздался громкий голос главы семьи. – Сейчас будем чай пить.
Иванов подошёл к девушке и представился. Та пожала ему руку и произнесла в ответ:
– Очень приятно, Светлана Сталина. – Помолчала недолго, а потом добавила: – Будем знакомы.
– Скоро я буду поступать в МГУ, – поделилась с Женей своими планами на будущее Света. – Сначала думала сдавать экзамены на филологический факультет. Но потом решила поступать на исторический. Так папа посоветовал.
Женька рассказал девушке о том, что хочет поскорее попасть на фронт. Уверял, что он отлично стреляет, водит машину и даже может работать с рацией.
– Если не возьмут, сбегу, – по секрету выдал он свой тайный план Светлане.
На прощание Женя получил ее московский адрес и телефон.
– Если приедете в Москву, – сказала она, – не стесняйтесь, заходите в гости. Я буду рада.
Если бы в ближайшие годы судьба привела его в Москву, он, наверное, так и сделал. И кто знает, как сложилась бы его судьба. Но дорога жизни сначала забросила Женьку на восток в упомянутое уже выше Тихоокеанское военно-морское училище. А переломным в жизни стал 53-й год.
В июне этого года, блестяще защитив дипломную работу и сдав госэкзамены в Академии Советской Армии, Евгений Михайлович получил красный диплом с отличием, почётную золотую медаль и направление на работу в Главное разведывательное управление Генерального штаба.
В управлении кадров ГРУ ГШ один из начальников, подробно ознакомившись с его личным делом, тут же недовольно заявил новому сотруднику:
– Ты почему до сих пор не женат? Нам тебя за рубеж отправлять, а ты холостой. Женись немедленно. Мужчина без жены все равно что дерево без гусеницы.
Женитьба – дело серьезное. И тут Евгению Михайловичу на помощь пришел друг и однокашник – Анатолий Константинов (его, кстати сказать, в середине 50-х отправят на работу в лондонскую резидентуру ГРУ).
Константинов познакомил Женю с Майей Горкиной, сестрой своей жены. Майя только что получила диплом об окончании Московского государственного университета. Они с Ивановым понравились друг другу с первого взгляда и, недолго думая, решили пожениться. Так однокашники стали свояками, а Евгений Михайлович породнился с семьёй Горкиных, глава которой, Александр Фёдорович Горкин, работал в ту пору секретарём Президиума Верховного Совета СССР.
О свёкре Иванова нельзя не сказать хотя бы несколько слов. Он был старым и преданным партийцем, убеждённым соратником Ленина и Сталина, вступившим в ряды большевиков ещё в 18-летнем возрасте.
В сорок лет в страшном тридцать седьмом году Александр Горкин получил неожиданное повышение, став сначала секретарём Центрального исполнительного комитета СССР, а год спустя – секретарём Президиума Верховного Совета СССР.
На этой должности он прослужит почти двадцать лет. Его имя вследствие этого назначения станет второй строкой во всех указах Президиума Верховного Совета СССР. А первой подписной фамилией на них будет имя великого Сталина.
В хрущёвские времена Александра Горкина назначили Председателем Верховного суда СССР. На этом посту он бессменно проработает долгих пятнадцать лет.
К семидесятилетию Горкина, уже в брежневские времена, ему присвоят высокое звание Героя социалистического труда.
Неудивительно, что весь свой путь на кремлёвский Олимп Горкин пройдёт избранником народа. С 1937 по 1974 год на всех выборах он будет избираться депутатом Верховного Совета СССР. Пока не уйдёт на заслуженный отдых.
С таким свекром Иванову, конечно, было легче преодолевать бюрократические барьеры. Но жизнь от этого никак не становилась менее сложной и непредсказуемой.
В управлении кадров ГРУ ГШ ему дали всего три месяца на сборы и подготовку к командировке в Норвегию.
Рождество они с Майей уже встречали в заснеженном Осло. Столь головокружительный старт был продолжен первыми успехами Иванова на его новом поприще – сотрудника резидентуры советской военной разведки в Норвегии.
Иванову Центром было поручено осуществлять постоянные контакты с норвежским королем Хоконом VII и его сыном, кронпринцем Улафом, для разъяснения точки зрения Москвы по проблемам безопасности, а также для определения позиции норвежского королевского дома в этой связи.
Сдержанная и взвешенная политика как монарха, так и стортинга страны в те годы не позволила Вашингтону сделать Норвегию еще одним ядерным плацдармом в борьбе против Советского Союза. Определенный вклад в это внесла и советская военная разведка, чему способствовали ее связи как в норвежской армии, так и в высших эшелонах власти.
В конце первого года работы в Норвегии Иванову удалось провести сразу две важные вербовки высокопоставленных офицеров из штаба военно-морских сил Норвегии. Эти агенты долгие годы будут работать на советскую военную разведку и останутся нерасшифрованными. В Главном разведывательном управлении Генерального штаба Советской армии эта пара агентов Евгения Иванова получит оперативный псевдоним «Фебы».
Активная работа Иванова с «Фебами» продолжалась около четырех лет. Он держал с агентами постоянную связь, получая от них по несколько раз в месяц подборку секретной натовской документации, которая без промедления отправлялась с дипкурьерами в Центр.
В море этих важных документов были и свои жемчужины – материалы, представлявшие по тем или иным причинам в то время наибольший интерес для советского военно-политического руководства.
В одном из них речь шла о шумности советских ударных подводных лодок. Тот документ сэкономил советскому бюджету не один миллион рублей при разработке и строительстве ударных подводных ракетоносцев. Документ был подготовлен американской разведкой.
Выпуская в мировой океан подводные корабли, ни их создатели, ни их командиры не знают досконально и точно, на каких курсовых углах, что и как у этих лодок шумит во время похода. Американская военно-морская разведка, имея хорошую измерительную аппаратуру, все эти шумы старалась запеленговать.
В подготовленном по итогам проведенной работы документе были изложены основные шумовые характеристики советских подлодок.
В частности, указывалось, как шумит водяная помпа или какой-то другой узел подводного ракетоносца того или иного проекта. Давались соответствующие выкладки, схемы, чертежи.
Для экспертов это была бесценная подсказка. Получив американские данные, наши конструкторы и разработчики многие шумы постарались устранить. Иначе говоря, если раньше американцы в случае войны могли запустить торпеды и ликвидировать наши ракетоносцы, то данные разведки, то есть сведения, полученные от «Фебов», позволили снизить такую опасность.

Здание посольства СССР на Кенсингтон Пэлас Гарденс
Вторая командировка Иванова – на этот раз, в Англию – должна была показать способность военного разведчика эффективно работать уже в одной из ведущих западных стран.
Сразу по приезде в Лондон Иванов отправился в советское посольство к новому месту работы.
Все, кто здесь когда-то побывал, знают, что на Кенсингтон Пэлас Гарденс непросто попасть. Эта улица с обоих своих концов огорожена выдвигающимися из земли металлическими столбами. Рядом с ними расположены будки, в которых круглые сутки дежурят сотрудники особого отряда Скотланд-Ярда – «правой руки» британской контрразведки МИ-5.
Дом номер 13 по Садово-дворцовой – единственный особняк в Лондоне с этим номером. Англичане – народ суеверный и стараются избегать чертовой дюжины. Русские же – люди отчаянные и «несчастливых» номеров не боятся, во всяком случае в Англии.
Тринадцатый дом на Садово-дворцовой приобрел для советской дипмиссии в 1929 году посол СССР в Великобритании Иван Майский. А до этого он принадлежал южноамериканскому шерстяному магнату Ричардсону. Майский тогда поселился на втором этаже в квартире, окна которой выходили в парк. Рядовые сотрудники посольства жили и работали на первом этаже.
В послевоенные годы к особняку номер 13 присоединился 16-й дом на противоположной стороне Садово-дворцовой, где расположился выросший как на дрожжах персонал посольства. А у самого начала улицы, там, где она выходит на Ноттинг Хилл Гейт, в домах с 5-го по 7-й разместилось консульство, канцелярия и прочие службы.
В посольстве СССР в Лондоне в тот год шла череда пересменок. Менялись послы. Прежний – Яков Алексеевич Малик, проработавший в стране после смерти Сталина семь лет, сменив на этом посту Андрея Андреевича Громыко, будущего министра иностранных дел СССР, завершал свою миссию в Лондоне. После работы послом в Японии в военные годы и в Великобритании в послевоенное время его ждало не менее почетное и ответственное назначение – в Нью-Йорк постоянным представителем СССР при ООН.

Коллеги по военному атташату – Евгений Иванов, Федор Румянцев, Анатолий Белоусов
– Женя, дорогой, с приездом, – услышал он неожиданное приветствие, войдя в здание военного атташата. Это был Анатолий Белоусов, давний знакомый и муж его одноклассницы Галины Жигаревой, работавший в Лондоне заместителем военно-воздушного атташе. – Как доехал? Как Майечка? Устроились хорошо?
– Всё в порядке, Толя, – уверенно провозгласил Евгений Михайлович и заключил приятеля в объятия. – Давай, показывай наше беспокойное хозяйство.
– Милости прошу!
Белоусов провёл друга по зданию посольства, объяснил, где что расположено, попутно представляя Евгения работникам военного атташата.
После знакомства с коллегами Иванов зашёл на представление к резиденту ГРУ Льву Сергеевичу Толоконникову.
– Как доехали, Евгений Михайлович? Как себя чувствует жена? Не надо ли чем помочь? – Эти вопросы и искреннюю заботу о своём коллеге по работе обрушил на Иванова генерал Толоконников в первые же минуты их встречи.


Генералы-резиденты ГРУ в Лондоне Л.С. Толоконников и А.Г. Павлов
Капитан 3 ранга был приятно удивлен таким вниманием и обходительностью резидента ГРУ.
– О работе у нас ещё будет время поговорить. А пока обустраивайтесь. Знакомьтесь с людьми, страной. Нам с вами предстоит нелёгкая служба. Так что желаю удачи, Евгений Михайлович.
Лев Сергеевич Толоконников – один из двенадцати генерал-полковников – инженеров советских вооруженных сил – был интеллигентом от разведки. Умница, умелый руководитель, талантливый разведчик, ученый-историк с энциклопедическими знаниями, он заметно выделялся среди руководителей советской военной разведки послевоенных лет.
Выходцы из рода купцов Рябушинских, Толоконниковы были потомственными дворянами (что, естественно, было семейной тайной за семью печатями). Торговлей они никогда не занимались, несмотря на родство с гильдией Рябушинских. Отец Льва Сергеевича был кадровым офицером русской армии. По той же военной линии служили верой и правдой Отечеству все мужчины в роду Толоконниковых.
После службы в танковых войсках в годы Великой Отечественной он был приглашён в разведку. А в 1947 году направлен в США сначала в наше консульство в Нью-Йорке, а затем в посольство в Вашингтоне под прикрытием должности первого секретаря.
При очередном реформировании органов советской разведки Л.С. Толоконников, как кадровый военный, был переведён из КГБ в ГРУ. В Лондоне он работал с 1958 года под прикрытием должности советника посольства, являясь фактически резидентом советской военной разведки в Великобритании.

Лев Толоконников с супругой и Джон Профьюмо с женой
В 1962-м Толоконникова сменил на этой должности его же заместитель – полковник Анатолий Георгиевич Павлов. С Ивановым он был знаком по совместной учебе в Военной академии Советской армии (ВАСА).
У Павлова был прекрасный послужной список. В предвоенном 38-м, получив свой первый диплом о высшем военном образовании, он был направлен на службу в бронетанковые войска. В одном из боев Великой Отечественной был тяжело ранен. По окончании войны перешел на службу в военную разведку. Закончив ВАСА годом раньше Иванова, получил назначение в резидентуру ГРУ в Индии, а затем – в лондонскую резидентуру советской военной разведки. Работал под прикрытием должности советника по науке в посольстве СССР.
И Толоконников, и Павлов были профессионалами высшей пробы. Иванов это прекрасно знал и ценил возможность работать под их руководством.
Получив дружеские напутствия и благословение на работу от резидента, Иванов отправился в посольский гараж к завхозу. Оформил во владение своего «железного коня» – новенький служебный «Остин», автомашину скромную, но приемистую. Загрузил в неё кое-какую необходимую для дома хозяйственную утварь, выделенную завхозом посольства. А ближе к вечеру вернулся к жене Майе обустраивать их квартиру у Холланд-парка.
Началась повседневная жизнь и работа помощника военно-морского атташе и по совместительству военного разведчика.
Первой проблемой, с которой неизбежно столкнулся Евгений Михайлович, оказалась известная любому командированному в Англию проблема правого руля автомобиля и левостороннего движения в английских городах. Иванов был за рулем к тому времени уже два десятка лет: машину начал водить ещё подростком. Установившиеся за эти годы рефлексы правостороннего вождения стали у него абсолютными. Ломать их было непросто.
Вторая проблема – незнание города. Лондон не Осло. Это не маленький городок, а огромный мегаполис с населением, втрое превышавшим число жителей всей Норвегии. Разбросанный, словно щупальца осьминога, во все стороны горизонта, Лондон поражал своими размерами, скученностью застройки и узкими, не в пример Москве, улицами.
Неудивительно поэтому, что перво-наперво Евгений Михайлович засел за карту города. Начал штудировать названия магистралей, ведущих за его пределы. Потом – названия основных улиц. Затем – места расположения главных административных зданий и автозаправок. Адреса достопримечательностей и исторических памятников, вокзалов, аэропортов. Ну и так далее по списку.
Отдельно пришлось заниматься лондонской подземкой, или попросту «трубой», как ее именуют англичане. Нужно было как следует изучить все её основные линии, пересадочные узлы, переходы и развязки, график работы поездов, причём в разное время суток.
Затем в течение нескольких дней Иванов ездил по городу на лондонских маршрутных автобусах – «даблдекерах», прозванных так за их двухэтажность. Трамваев и троллейбусов в Лондоне никогда не было. Нет их, кстати сказать, и сейчас. Автобусные поездки позволили познакомиться с основными рейсами единственного наземного вида лондонского общественного транспорта. Да и получше разглядеть город со второго этажа даблдекера.

Евгений Иванов с женой Майей Горкиной
Тем временем Майя устроилась на работу. Имея в виду накопленный ею опыт участия в операциях военной разведки в Осло, а также хорошее знание английского языка, руководство лондонской резидентуры ГРУ назначило ее оператором в службу радиоперехвата посольства. Дежурства в ней были посменными и многочасовыми. Нередко приходилось работать вечером, а порой и в выходные дни, так что Майе скучать было некогда. Но и время побродить по лондонским магазинам всё же оставалось.
– Женя, – сетовала она, обращаясь к мужу, после очередного изучения местных гастрономов, – они совсем не торгуют здесь селёдкой, представляешь? И солёных огурцов у них в продаже нет. И квашеной капусты. И гречки. И чёрного хлеба. А где свекла? Я её не нашла ни в одной овощной лавке. Как теперь приготовишь борщ?!
– Ничего, родная, зато здесь много другого съестного в магазинах. Привыкай к английской овсянке, луковому супу и бекону с яйцами. Я уже начал. И налегай на фрукты, их здесь больше, чем в Москве.
Майя, впрочем, без труда сама освоилась в новой обстановке. Быстро уяснила для себя, в каких магазинах одни и те же продукты продают дешевле, в каких дороже. Определила, где бывают распродажи, а где можно рассчитывать на скидки. Словом, Майя становилась экономной лондонской женой, прибегая к советам соотечественниц и занимаясь собственной хозяйственной разведкой, той самой, которая и держит семейный бюджет на плаву.
Глава 2
Шпионская дуэль
Иванов нацеленно вышел на Колина Кута 7 ноября 1960 года во время приема в советском посольстве по случаю национального праздника СССР – годовщины Октябрьской революции. Намеченный им в качестве контакта главный редактор рупора консерваторов лондонской «Дейли телеграф» был во всех отношениях весьма любопытным персонажем.
О его военной карьере, оборванной ранением, полученным в Первую мировую войну, Иванову было известно. Её продолжила карьера политическая. После демобилизации Колин Кут был избран в парламент от Либеральной партии Великобритании. Затем оставил работу в Вестминстере и занялся журналистикой.
Колин Кут был на короткой ноге с бывшим премьером страны сэром Уинстоном Черчиллем и лидером тори начала шестидесятых – Гарольдом Макмилланом. Они дружили с детских лет и были однокашниками в Оксфорде.
Свою журналистскую карьеру Колин Кут начал в 1923 году. Сначала он работал корреспондентом лондонской «Таймс» в Риме. По данным советской разведки, журналистика, впрочем, была лишь прикрытием для его шпионской деятельности.
С конца двадцатых годов он трудился под началом третьего по значимости человека в МИ-6 в те годы – Десмонда Мортона. Премьер-министром страны ему было поручено создание Центра промышленного шпионажа при Сикрет Интеллидженс Сервис.
Этот центр должен был снабжать Уайт-холл достоверной информацией о ведущих промышленных и финансовых компаниях Европы, о структуре импорта и экспорта в экономике различных государств, о тенденциях экономического развития в тех или иных отраслях, о теневых фигурах крупного бизнеса и его политическом лобби.
Так Колин Кут на долгие годы стал если не секретным агентом СИС, то, во всяком случае, информатором британской разведки по финансово-экономическим вопросам Италии, где он жил и работал корреспондентом лондонской «Таймс» в двадцатые и тридцатые годы.

Сэр Колин Кут – солдат, разведчик, журналист и политик
Кстати сказать, свои связи с разведкой Кут не утратил ни в годы Второй мировой войны, ни после неё. Если добавить к этому, что ближайшим другом и партнером сэра Колина по гольфу был не кто иной, как шеф британской контрразведки МИ-5 сэр Роджер Холлис, то картина вырисовывалась достаточно убедительная.
Кроме того, Центр располагал достоверной информацией о связях Колина Кута с ЦРУ. В частности, редактор «Дейли телеграф» был на короткой ноге с Арчибальдом Рузвельтом, который занимал в начале шестидесятых должность резидента американской разведки в Лондоне и состоял в родстве с бывшим президентом Соединенных Штатов покойным Франклином Делано Рузвельтом.
Через неделю после знакомства в посольстве сэр Колин демонстрировал Иванову достижения британского газетного дела. Затем они долго беседовали в «Гаррик клубе». Вопросы налагались один на другой. От дел газетных перешли к политике. От политики к экономике. Затем к делам военным, войне с Германией и в Первую, и во Вторую мировую.
Не прошло и часа, как Иванов почувствовал, что нащупал общую точку соприкосновения. Сэр Колин явно не любил немцев. И Иванов без колебаний решил воспользоваться этим. Разговор переключился на германскую тему.
Иванову показалось уместным для затравки разговора на эту тему заявить, что, на его взгляд, в Германии до сих пор не забыли священного девиза кайзеровского рейха: «Боже, накажи Англию!» Напомнив об этом, он доложил сэру Колину о том, что в военных кругах Германии Англию до сих пор называют «дер эрбфейнд» – кровным врагом.
– Английские кредиты при этом, – продолжал он, – наряду с американскими, продолжают работать на восстановление немецкой военной промышленности. Теперь западногерманский бундесвер, поставленный под командование бывших гитлеровских генералов, – искренне возмущался Иванов, – стал сильнее английской сухопутной армии!
Казалось, сэр Колин не без внимания следил за ходом мыслей своего собеседника. Поэтому Иванов продолжал наступление на антигерманском фронте.
– Даже Геббельсу в его самых диких мечтах не мерещилось, что через какие-нибудь полтора десятка лет после окончания войны германские войска будут иметь свои базы на Британских островах. А германский генерал, заняв ответственнейший пост в новом военно-политическом блоке, станет разрабатывать стратегические планы для Соединенных Штатов Америки и Великобритании, – заявил Иванов с искренним возмущением в голосе, видя, как в глазах Колина Кута заблестели искорки гнева.
По реакции своего собеседника Иванов почувствовал, что их согласие в этом вопросе почти незыблемо.
Не берусь утверждать, но, возможно, именно в этот момент он вспомнил один удивительный эпизод из новейшей истории разведки, который хорошо усвоил из учебного курса в академии и рассказ о котором заслуживает небольшого отступления.
Этот эпизод замечателен тем, что он убедительно показывает, как личная ненависть к другой стране может быть поставлена на службу разведке. И более того, как ненависть одного человека способна изменить не только течение войны, но и ход самой истории.
Слушателям разведшколы КГБ и курсантам Академии Советской армии этот случай известен из спецкурса по истории ВЧК. В учебниках российской истории, впрочем, эпизод этот либо просто отсутствует, либо трактуется иначе.
Летом 1918 года Франция стояла перед угрозой поражения от германских войск. Резидент французской разведки в Советской России капитан Пьер Лоран понимал, что катастрофическое для его страны положение на фронте может изменить лишь срыв Брестского мирного договора, заключённого между большевиками и Германией. Взяв в разработку в Москве начинающего чекиста Якова Блюмкина, он ловко сыграл на его оскорблённых чувствах молодого эсера, ненавидевшего немцев. Раздувая пожар националистического угара в голове сотрудника ВЧК, Лоран сумел убедить его в необходимости убийства немецкого посла в Москве, графа Мирбаха. Блюмкин, искренне считавший Германию виновницей всех бед России, без труда добился согласия руководства партии эсеров на теракт.
6 июля 1918 года он по поддельным документам проник в немецкое посольство и убил посла, графа Мирбаха. Германия, расценив этот террористический акт как реальную угрозу со стороны России, сняла значительную часть своих дивизий во Франции и направила их на восточный фронт. Париж вздохнул с облегчением.
Вскоре, к осени 1918-го года, этот манёвр с передислокацией войск закончился полным провалом. Началась революция в Германии. Кайзеровская военная машина развалилась. Германия потерпела сокрушительное поражение в Первой мировой войне.
Так простой с первого взгляда, но гениальный план резидента французской разведки в России капитана Пьера Лорана, построенный на ненависти к Германии, укоренившейся в сердце одного мало кому известного тогда человека, обеспечил историческую победу Франции в Первой мировой войне и, более того, существенно изменил весь ход истории человечества.
Иванов был усердным учеником в академии и потому закончил её с красным дипломом. Он знал азбуку работы разведчика. Казус Пьера Лорана оказался для него хорошим учебным пособием в работе. Колин Кут, как и Яков Блюмкин четыре десятилетия до того, были, словно близнецы, схожи в своих антигерманских чувствах.
Фундамент дальнейшего сближения с редактором «Дейли телеграф» на антигерманской почве был заложен. И Иванов старался закрепить его. Он продолжал свою словесную тираду.
– Ведь это же факт, что лица, руководящие сейчас германскими делами, – это в основном те же самые люди, что четверть века назад орали «Зиг хайль!» на улицах фашистской Германии. Дважды на протяжении вашей жизни, – обращался он уже к горькой памяти сэра Колина, – Германия ввергла вашу родину, да и весь мир в войну. Если мы об этом не будем забывать, немцам не удастся снова опустошить Европу.
– Тут уж нам, англичанам, – с иронией заметил сэр Колин Кут, – приходится уповать только на вас в Советском Союзе. Что касается нас, – добавил он немного смущенно, – то мы ничего не можем поделать: Англию связывает партнерство с Соединенными Штатами, а в Вашингтоне на германский вопрос смотрят иначе, чем здесь.
Так в беседу подспудно вошёл и англо-американский антагонизм. Сэр Колин вспомнил о заочной перепалке бывшего госсекретаря США Дина Ачесона с британским премьером Гарольдом Макмилланом.
– Вы представляете себе, кэптен, этот янки не постеснялся в публичной речи заявить, что Англия как великая держава приказала долго жить и больше не может претендовать на роль главного партнера США в Европе. Эту роль ей пора-де уступить Западной Германии.
Иванов охотно разделил гнев сэра Колина и, не раздумывая, процитировал Гарольда Макмиллана, сравнившего Дина Ачесона с такими заклятыми врагами Англии, как Филипп Испанский, Людовик XIV, Наполеон Бонапарт, кайзер Вильгельм и Адольф Гитлер.
– Господин Ачесон явно торопится хоронить Англию, – не без уверенности в своей правоте констатировал сэр Колин Кут. – Те, кто перестают видеть в нас великую державу, глубоко ошибаются. Англия ещё не сказала своего последнего слова.
Это заявление, естественно, могло встретить лишь понимание и поддержку со стороны Иванова. Границы их согласия с сэром Колином Кутом заметно расширялись. Собеседники с удовлетворением сошлись в единстве общих опасений, связанных с размещением ядерного и химического оружия в ФРГ. Фундамент взаимопонимания был заложен. Приглашение на следующее рандеву двух знакомых не заставило себя долго ждать.
И это была уже другая встреча. Встреча, как в таких случаях принято говорить, с большой буквы. Это была та самая встреча, которую любой разведчик назвал бы благословенной. Почему? Потому что сэр Колин Кут познакомил Иванова с его будущим партнером и помощником, доктором Стивеном Уардом.
Он представил их друг другу в «Гаррик клубе». Сэр Колин не стеснялся слегка перебрать в комплиментах, адресуя Иванову Стивена Уарда. Редактор «Дейли телеграф» пытался дать понять советскому офицеру, какая величина его друг. Он и искусный остеопат, и талантливый художник, и любимец высшего света. Иванов без труда понял, что такие знакомства не организуются случайно, без причины, и ждал ответа на возникший у него вполне логичный вопрос, зачем Колину Куту понадобилось сводить его со Стивеном Уардом? Ответа он тогда не находил.
Нет однозначного ответа на этот вопрос и сейчас. Возможно, эта встреча была инспирирована британской контрразведкой, дабы впоследствии загнать Иванова в ловушку и склонить к сотрудничеству.
В феврале 2018 года лондонская «Санди таймс» изложила свою версию тех событий. По мнению дуэта журналистов этого ведущего британского еженедельника – Николаса Эллена и Тони Аллена Миллс, – сэр Колин Кут в «Гаррике» организовал встречу Иванова не только и не столько с Уардом, сколько с корреспондентом своей газеты Дэвидом Флойдом. Тот якобы работал как на советскую, так и на британскую разведку, был двойным агентом. И именно он был главным действующим лицом на той встрече.
Флойд, как следовало из рассекреченных документов британских спецслужб, был членом так называемой «оксфордской группы» шпионов Кремля. После того как были раскрыты первые два участника знаменитой «кембриджской пятерки» советской разведки Гай Берджесс и Дональд Маклин, Дэвид Флойд сдался британской контрразведке в 1951 году и выдал на допросах в МИ-5 всё, что знал о своей работе на русских. Флойд после войны работал переводчиком в английском посольстве в Москве и поставлял советской разведке секретную информацию из британских дипломатических источников.

Двойной агент Дэвид Флойд
В благодарность за его сотрудничество, а также не желая шпионского скандала из-за очередного предательства, Лондон решил не открывать дела о госизмене и не наказывать Флойда.
Его определили на работу в «Дейли телеграф» под крыло «своего человека» и главреда газеты сэра Колина Кута. Он-то и вывел Флойда на Иванова. Якобы для того, чтобы организовать его вербовку.
Версия «Санди таймс» не учитывала, однако, того, что о признаниях Флойда британской контрразведке наши спецслужбы знали еще с 1951 года из первоисточника – своего «крота» в МИ-6, легендарного Кима Филби. Несколько позднее информацию о том, что КГБ был в курсе измены Флойда, имели уже и оперативники из МИ-5. Следовательно, использовать его для работы против советского военного дипломата в Лондоне было бы бесперспективно.
На мой взгляд, встречи Флойда с Ивановым вообще не было. Иначе бы информация о ней была бы известна ГРУ. Но о ней никто и не слышал. Да и сам Иванов об этой встрече никогда не упоминал.
А вот факт наводки Иванова сэром Колином Кутом на доктора Уарда несомненен.
По мнению одного из британских историков разведки Дэвида Лей, автора знаменитой книги «Заговор против Вильсона», её инспирировали американцы – Центральное разведывательное управление США через своего резидента в Лондоне Арчибальда Рузвельта.
Ведь Колин Кут работал и на американскую разведку. ЦРУ искало выходы на сотрудников ГРУ в Лондоне. Иванов представлялся американцам самым подходящим объектом. А его знакомство с доктором Уардом с подачи Колина Кута могло содействовать достижению главной цели – его вербовки. Впрочем, документального подтверждения этой версии нет.

Арчибальд Рузвельт – резидент ЦРУ в Лондоне
Большинство британских историков разведки тем не менее уверены в том, что встреча Иванова с Уардом в «Гаррик клубе» западными спецслужбами организована не была. Многие сходятся на том, что, скорее всего, это был просто случайный эпизод.
Иванов же полагал, что это был «Его Величество господин Случай», – случай с большой буквы, который бывает лишь раз в жизни. Не пригласи сэр Колин на обед в «Гаррик клубе» Стивена Уарда, не было бы ни последующей встречи Иванова с лордом Астором, ни поездок в Кливден и в Нэш хаус, ни многого другого, что в конце концов стало достоянием истории и превратилось в крупнейший политический, шпионский и сексуальный скандал ХХ века.
Глава 3
Госпожа удача
Колин Кут был связан с британской разведкой много лет. И никогда не отказывал ей в сотрудничестве. Встреча редактора «Дейли телеграф» с Евгением Ивановым была в интересах обоих руководителей британских спецслужб: и Дика Уайта (МИ-6), и Роджера Холлиса (МИ-5). Каждая служба предвидела свою потенциальную игру против Иванова.
Позабыв и забросив на время познакомившего их сэра Колина Кута, Уард и Иванов, выйдя из «Гаррик клуба», продолжили беседовать уже на улице.
– Не может быть, кэптен! Вы не знаете, что такое остеопатия? – Стивен Уард был явно возмущён откровенным невежеством своего нового знакомого. – Этот пробел в вашей подготовке нужно немедленно ликвидировать. Сейчас же поехали ко мне в клинику.
– Но я абсолютно здоров, доктор.
– А никто вас лечить и не собирается. Но цивилизованный человек обязан знать о целительных секретах остеопатии.
– Меня больше интересуют секреты военные и политические, – пытался отшутиться Иванов.
– Как вам не стыдно, кэптен, говорить такое в присутствии джентльмена и патриота. Поехали.
Сев в машину и помахав на прощание рукой сэру Колину, новоиспеченные друзья отправились в частную клинику доктора Стивена Уарда на Девоншир стрит, где он практиковал уже в течение нескольких лет.
По дороге в клинику Иванов получил ещё одно подтверждение тому, что не бывает правил без исключений. Стивен Уард, например, никак не обладал той безусловной чертой британского характера, которая предполагала неразговорчивость и сдержанность добропорядочного англичанина при первой встрече. Евгений Михайлович едва успевал вставить в поток пространных излияний своего нового знакомого хотя бы слово или фразу. Остановить болтливого британца в тот день не представлялось возможным. Рассказам и анекдотам в исполнении доктора Уарда не было конца.
Иванову это, впрочем, лишь облегчало задачу. За пару часов он узнал о своем новом знакомом столько, сколько не выяснил бы, наверное, и за месяц, не окажись Стивен Уард столь откровенным и разговорчивым собеседником.
Иванов узнал, например, что остеопатия – это великое искусство врачевания. Знающий остеопат способен без медицинских приборов и биохимических анализов проводить диагностику организма человека и исцелять многие заболевания без таблеток и уколов. Главный инструмент врача-остеопата – думающие умелые руки. А основное условие их применения – блестящее знание анатомии и физиологии человека и мастерское владение специальными методиками и техниками мануальной терапии.
Хороший остеопат, как понял из рассказа Стивен Уарда Евгений Иванов, может руками «просмотреть» весь организма человека и определить в нем причину того или иного заболевания. Руки остеопата действуют как точнейшие датчики, улавливающие малейшие изменения в организме. И эти же руки, воздействуя на скелетно-мышечный аппарат, а значит и на кровообращение, способны нормализовать работу органов и систем и излечить человека.
– Остеопатия лечит больного, а не болезнь, – разъяснял своему новому знакомому доктор Уард. – Причина болезни чаще всего кроется не в том органе, который болит.
Основателем остеопатии считается американский медик Эндрю Стил. В 1874 году он разработал концепцию остеопатии, соединив в ней всё лучшее из египетской и греческой медицины эпохи Возрождения.
Однажды, будучи еще юношей, страдая от непроходящей головной боли, Эндрю снял с деревянных качелей сиденье и положил затылок на веревочную петлю. Это положение привело к растяжению в затылочной области и тем самым сняло головную боль. Так был дан толчок развитию концепции остеопатии.
За один вечер Иванов не только получил полное представление о целительных свойствах остеопатии, но и, что было для него куда интереснее, о круге общения Уарда. В числе его постоянных пациентов оказался, – и об этом не без гордости поведал ему сам Стивен Уард, – весь цвет тогдашнего высшего общества, причём не только английского.
Усадив гостя в мягкое кресло в своём кабинете на Девоншир стрит и налив ему рюмочку французского коньяка, Стивен без особых на то приглашений принялся рассказывать Иванову о своей жизни и её метаморфозах в прошлом и настоящем. Искренность и откровенность англичанина ошеломляли.
Хозяин дома явно хотел понравиться своему русскому гостю и не чурался саморекламы. Среди названных им имен знакомых, друзей и просто пациентов были бывший английский премьер Уинстон Черчилль и министр обороны страны Питер Торникрофт, президент США Дуайт Эйзенхауэр и послы США Аверелл Гарриман и Дэвид Брюс, кинозвёзды Голливуда Элизабет Тейлор и Фрэнк Синатра, монархи в изгнании и политики в отставке.
От водопада популярных имен и высоких должностей в тот вечер у гостя кружилась голова. Иванов старался не упустить ни одной фамилии, ни одного значимого факта, чтобы чуть позже в посольстве восстановить в памяти полученную информацию и детально проанализировать ее.
– Вы ведь военный человек, Юджин? – неожиданно спросил Стивен Уард.
– Конечно.
– Тогда скажите мне, пожалуйста, у вас в Красной армии есть остеопаты?
Иванов опешил от столь курьёзного вопроса и не знал, что ответить.
– А вот в нашей армии они появились с моей легкой руки. Я, так сказать, проложил им дорожку. Вы где воевали во Вторую мировую?
– На Дальнем Востоке. Ходил курсантом в Японском море.
– А я служил в медицинском полку сначала в Англии, а потом в Индии. Военным врачом полковое начальство меня никак не назначало. «Что это, мол, за медицинская профессия – костоправ?!» – судачили в штабе полка. Не признавали ни диплома, который я получил в Соединённых Штатах, ни необходимости во мне самом. Так продолжалось до тех пор, пока я командира полка на ноги не поставил. У него сжатие позвонков было. Бедняга едва на ногах стоял. А я его за пару сеансов человеком снова сделал. Он-то и помог мне начать кампанию в армии за признание остеопатии. Но если бы не один случай в Индии, то вряд ли бы это мне удалось.
– А что это был за случай, если, конечно, не секрет?
– Секретов здесь никаких нет, – ответил Стивен и включил плиту, чтобы приготовить кофе. – О моём врачевании в Королевском медицинском полку в Дели знали не только англичане, но и индусы. Случилось так, что узнал о моих скромных успехах и старик Ганди. Он безбожно страдал от сжатия шейных позвонков. Меня попросили ему помочь. Помню, захожу я в его комнату, а он мне после приветствия говорит: «До сих пор английские офицеры приходили сюда лишь с одной целью – чтобы меня арестовать. А вы, как мне рассказывали, врач и берётесь меня вылечить».
– Я не мог не посочувствовать старику, боли не давали ему покоя, – продолжал доктор Уард. – Мне тогда пришлось с ним немало повозиться. Позднее эта история дошла до самого лорда Маунтбаттена. Говорят, он замолвил словечко, где надо было, чтобы поддержать престиж моей любимой остеопатии. И отношение ко мне переменилось как по мановению волшебной палочки.
Стивен разлил в чашечки приготовленный им кофе и добавил с усмешкой:
– А вот сэру Уинстону моя помощь старику Ганди пришлась явно не по душе. Он мне так без обиняков и заявил: «Какого чёрта ты не свернул этому Ганди шею?! Сколько забот бы сразу у меня поубавилось!» Выходит, моя история с Ганди дошла и до ушей премьера.
За непринуждённым разговором время летело незаметно. После остеопатии Стивен переключился на садоводство. Начал рассказывать гостю о том, что Британия, по его глубокому убеждению, – страна садоводов.
– Это излюбленное хобби каждого британца, кем бы он ни был: шахтёром или биржевым маклером, – рассуждал он. – Садоводство – наша национальная страсть. Для меня, например, нет ничего лучше, чем провести хотя бы пару дней в неделю в своём саду.
– А где у вас сад? – скорее из необходимости поддержать разговор, чем из любопытства, спросил Иванов.
– В Кливдене, в имении лорда Астора. У меня там небольшой коттедж на берегу Темзы. Чудное место! Вам обязательно надо побывать там. Буду рад показать вам свой сад.
Гость едва смог скрыть тот эффект, который произвело на него это заявление.
– Вы дружите с лордом Астором?
– С Билли? Ха-ха-ха! – Стивен от души рассмеялся. – Ещё бы! Ведь я спас лорда Астора от инвалидности ещё десять лет назад после несчастного случая на охоте, когда он неудачно упал с лошади и серьёзно повредил позвоночник. Пришлось тогда с ним изрядно повозиться. А год назад я женил его на Бронвен Пью. Правда, на молодожёна в свои пятьдесят три года он не очень-то походил. Бронвен стала его третьей женой, зато самой юной; она ведь на четверть века моложе Билли. Вы не поверите, но это именно я устроил им первое свидание. Старина Билл, замечу вам, волновался в тот день, как мальчишка. И это с его-то многолетним опытом!

Лорд Вильям Астор III и его Кливденское имение
– А вы сами женаты?
– Был женат, – коротко и не очень охотно ответил Уард. – Но больше никогда не женюсь.
Стивен закурил. Гостю знаменитого костоправа показалось, что личная жизнь его нового знакомого не столь уж радужна, как он пытается её представить.
Заметив замешательство Иванова, Уард добавил:
– Моя единственная супруга – свобода. Помните, как это у Генриха Гейне: «Немец относится к свободе как к бабушке, француз – как к любовнице, а англичанин – как к законной жене». А как у вас, русских, Юджин?
– Вы, англичане, склонны к недосказанности. Мы же не боимся преувеличивать свои страсти. Нас, русских, не пугает наша сентиментальность. Вряд ли какой-нибудь русский предпочтёт красивой женщине какую-то свободу. Особенно если эту свободу он в жизни никогда не видел.

Стивен Уард с женой Патрицией Бейнс.
Беседа в кабинете на Девоншир стрит в тот день продолжалась допоздна.
Так с нечаянной подачи сэра Колина Кута советский военный разведчик повстречался с человеком, который не только был весьма осведомлен и разговорчив, но и располагал обширными связями в высшем обществе.
Как Иванову удалось расположить к себе сначала сэра Колина, а затем доктора Уарда – это немаловажный вопрос. Редактор «Дейли телеграф» был нередким гостем советского посольства в Лондоне. На приемах с ним знакомились и беседовали многие дипломаты и сотрудники военного атташата. Тем не менее лишь контакт с Ивановым оказался результативным. Почему? Недруги разведчика (а их у любого незаурядного человека бывает достаточно) утверждают, что причиной тому стали не достоинства Иванова, а его недостатки. Дескать, он был слишком открыт для общения и тем самым предлагал себя в качестве приманки для потенциального противника.
– Иванов активно и без оглядки шел на контакты с влиятельными англичанами, – объяснял мне через тридцать лет после описываемых событий недостатки поведения своего коллеги по работе его бывший партнер, тоже помощник военно-морского атташе в Лондоне контр-адмирал в отставке Иван Сакулькин. – Неосторожным поведением Иванов подвергал себя, да и всех нас опасности. Британская контрразведка буквально цеплялась за каждую подобную возможность, чтобы скомпрометировать наших военных дипломатов или, хуже того, подставить их и завербовать.
Сакулькин был не одинок в таких суждениях об Иванове. Военно-морской атташе капитан 1 ранга Сухоручкин, их непосредственный руководитель, тоже полагал, что «Иванов работал наскоком, нецелеустремленно». Эти откровения можно найти в отчетах военно-морского атташе в Центр.
В Лондоне подобные оценки то и дело звучали из уст капитана 1 ранга в его назидательных беседах с Ивановым. Константин Николаевич не хотел рисковать и подставлять свою голову из-за «бурной активности» своего подчиненного.
При таком отношении к работе со стороны начальства в ходу среди работников атташата были перестраховка и осторожность, послушание и казарменная дисциплина. Инициатива и самостоятельность карались нещадно. Ни шагу вперед без санкции руководства!
Такой подход к делу Иванова не устраивал. Для него оправданный риск был необходим как воздух. Без активных действий он не мыслил себе работы разведчика. В этом, собственно, и был секрет той «легкости», с которой Евгений Иванов устанавливал контакты с нужными людьми. Плюс, конечно, природное обаяние, умение расположить к себе и заинтересовать собеседника. Все эти качества были присущи нашему разведчику в работе с англичанами. Именно поэтому на одном и том же приеме в контактах с одними и теми же гостями Иванову удавалось то, что никак не получалось у других.
Некоторые коллеги по работе не могли простить Иванову его успех. А зависть, как известно, – плохой советчик. Но бороться с этим человеческим пороком бывает нелегко. Его обладатели умеют ловко скрывать этот недостаток, прикрывая свои низменные чувства благими намерениями.
Впрочем, Иванов не любил оглядываться назад в работе, если был уверен в собственной правоте. Он продолжал вести свою линию, не обращая внимания на мнение капитана 1 ранга Сухоручкина и компании. Его главной целью была разработка доктора Уарда. И он вникал в каждое его слово.
Стивен Уард рассказывал, что в 1941 году, в самый тяжелый для Советского Союза период войны, когда немцы стояли всего в 26 километрах от Москвы, он подошёл к карте, воткнул флажок в кружочек с надписью «Москва» и сказал: «Победа будет за Россией!»
Доктор Уард стал важнейшей фигурой в судьбе Евгения Иванова, да и во всех событиях, которые последовали за их знакомством. Поэтому остановимся на нём поподробнее.
Стивен Уард был старше Иванова на 14 лет. Он родился 19 октября 1912 года в местечке Лемсфорд в графстве Хертфордшир в семье настоятеля местного собора, священника Артура Уарда. Говорят, что пастора любили и уважали прихожане. Ценили его за доброту и сердечность.
– До восьми лет, – рассказывал Иванову Уард, – в школу я не ходил. С младшим братом Джоном нас обучал папин друг, священник. Когда отца перевели в Твикенхем, мы с братом пошли в местную школу. Через пару лет отец стал настоятелем церкви Святого Матвея в Торкейе. И мне пришлось перейти в новую школу. А заканчивал среднее образование я уже в Канфорде.
Если сравнить детские годы Уарда и Иванова, нетрудно заметить то, что их объединяло. Семьи обоих мальчиков вынуждены были без конца колесить по стране. Отцам – офицеру и пастору – постоянно предлагали то одно, то другое место работы. И Стив, и Евгений прошли через кочевое беспокойное детство, связанное и с неустроенностью, и с постоянной сменой обстоятельств. Приходилось привыкать к новым школам и новым квартирам, к новым соседям и новым друзьям.
– Я всегда стремился быть отличником, – вспоминал свои школьные годы Стивен Уард. – Хотел примерно сдавать экзамены. Но фатальная лень не давала мне сосредоточиться. Я не имел ни малейшего представления о том, кем хочу стать. Зато отлично понимал, кем бы не хотел быть. Карьера священника меня ничуть не привлекала. Когда в один прекрасный день я заявил отцу, что хочу бросить учебу и начать работать, старик был в недоумении.
Окончив школу, Стивен отправился во Францию. Недолго работал экскурсоводом в Париже, затем преподавал английский язык, год проучился в Сорбонне на медицинском факультете. Потом вернулся в Торкей.
– Меня всё больше увлекала медицина, особенно профессия остеопата, – рассказывал Стив. – Врачами людей этой специальности тогда не признавали. Это делало остеопатию в моём представлении ещё более привлекательной и экзотичной.

Разноликий доктор Уард
От знакомых врачей Уард узнал, что центром мировой остеопатии является колледж в небольшом американском городке Кирксвилль, что в штате Миссури. В 1934 году Стив отправился учиться в Соединённые Штаты Америки.
В колледже Кирксвилля молодой человек с энтузиазмом взялся за учёбу. Уард обнаружил в себе талант врача и целителя. Он увлечённо постигал секреты остеопатии, проходил практику в клиниках страны. И после четырех лет напряжённой учёбы получил диплом практикующего врача.
В Америке Уард почувствовал в себе и другой талант – талант художника. Его рисунки, особенно портреты, получались весьма неплохо. Заказов было хоть отбавляй.
– В 38-м году я вернулся в родной Торкей, – вспоминал Стивен Уард, – но уже дипломированным специалистом. Начал практиковать. Даже приобрел известность среди местных жителей как неплохой врач. Однако вскоре началась война, и я записался добровольцем. Военным врачом на службу меня не взяли, так как мой американский диплом в Англии не признавался. И я пошел служить в 58-й Королевский бронетанковый корпус. После короткой военной подготовки стал танкистом. Получил звание капрала и был отправлен в Индию для дальнейшего прохождения службы.
В Индии Стивен Уард ее и закончил: в 46-м году его демобилизовали.
– Возвращаться в Торкей я не стал, – рассказывал он, – а поехал в Лондон. Снял врачебный кабинет на Девоншир стрит и открыл частную практику.
Не прошло и года, как доктор Стивен Уард стал членом Королевского британского общества хиропрактиков и одним из наиболее популярных врачей Лондона. В число его клиентов входили звёзды и кино, и политики, и королевские особы.
Стивен Уард оказался для Иванова настоящей находкой. Он был знающим человеком, приятным собеседником. Их сближало и сходство политических взглядов. Стивен был сторонником советской страны, хотя и не состоял ни социалистом, ни коммунистом.
В день их первой встречи ни Уард, ни Иванов еще не знали, чем обернется для них обоих состоявшееся знакомство. Но в одном советский разведчик не сомневался: знакомые Уарда должны были стать и его знакомыми. Резидент поддержал начинание Иванова.
– Постарайся использовать этого придворного костоправа в наших целях. Выходи на его знакомых, – сказал он.
После негативной оценки проделанной работы со стороны Сухоручкина «зеленый свет», полученный от резидента ГРУ генерала Толоконникова, не мог не поднять настроение Иванову.
Однако, прежде чем выполнить задание резидента и начать выходить на многочисленных знакомых Стивена Уарда, нужно было сначала разобраться в самом докторе Уарде. Симпатии ведь к делу не пришьёшь. Многое в докторе Уарде, его взглядах, жизненном пути и отношениях с людьми было Иванову поначалу совершенно неизвестно. А кое-что и малопонятно.
Необходимо было время для более близкого и детального изучения англичанина, чтобы избежать ненужных ошибок. Поэтому Иванов стал намеренно выделять для новых встреч с доктором Уардом всё больше и больше времени. Стивена не смущал такой интерес к нему. Пожалуй, ему даже льстило внимание к его персоне. Тем более что интересовали Иванова поначалу вовсе не политика и идеология, а привычки и вкусы, пристрастия и увлечения, словом, личная жизнь придворного остеопата. А это ему льстило.
Так доктор Уард попал в активную разработку советского военного разведчика.
Стив охотно рассказывал о себе. Порой сам задавал вопросы. С каждой новой встречей Иванова и Уарда их взаимные знания расширялись, доверие укреплялось, симпатии росли. Росла и откровенность. Постепенно в рассказах доктора Уарда почти не осталось места для личных тайн. Он доверительно делился с понравившимся ему советским морским офицером самыми сокровенными чувствами и воспоминаниями.

Будни и праздники Евгения Иванова. Приемы и рукопожатия
– Ты спрашиваешь, какой была моя первая девушка? Это не слишком весёлая история, Юджин, – рассказывал Стивен Уард. – Моя первая любовь продолжалась недолго. Нам обоим было по 18 лет. Мою возлюбленную звали Мэри Гловер. Она жила неподалёку от нашего дома в Торкее. Её отец владел небольшой страховой компанией в городе. Мы познакомились однажды вечером в местном магазинчике под названием «У Бобби» за чашкой кофе. И, кажется, понравились друг другу. Мэри была просто очаровательна: красивое лицо, густые чёрные волосы, прекрасная фигура. Но у меня не было ни пенса за душой. Нужно было учиться, чтобы получить профессию и содержать будущую семью. Я отправился в Штаты, чтобы стать врачом. Мэри обещала меня ждать. Мы писали друг другу письма. В одном из них я вскоре прочитал: «Извини, Стив, но я полюбила другого. И выхожу за него замуж». Этим счастливчиком оказался местный биржевой маклер, некий Бернард Бартлетт. Приличная скотина, между прочим. Так рухнула моя первая любовь, а вместе с ней и романтическое отношение к женщинам.
– Но ты всё-таки женился, не так ли?
– С Патрицей Бейнс я познакомился в апреле сорок девятого на одной из вечеринок у моего друга королевского фотографа Бэрона Нейхума. У неё была точёная фигурка, милая мордашка и заводной характер. Отец её возглавлял довольно успешную компанию, а сама Патриция работала фотомоделью. Честно говоря, я сразу же положил на неё глаз. Но любовью с первого взгляда здесь и не пахло. Романтика любви меня уже не увлекала. Зато был трезвый расчёт. Я считал, что капитал её батюшки будет не лишним для развития моей врачебной практики. И через несколько дней сделал ей предложение выйти за меня замуж. Мы поженились в Лондоне, а медовый месяц провели в Париже. Через шесть недель роману пришёл конец. Мы развелись.
– Почему?
– Видишь ли, Пэт интересовало то, что меня не увлекало совсем, – то, что принято именовать частной собственностью: богатый дом, роскошный лимузин, дорогое имущество, модные вещи, драгоценности, лёгкие деньги… Короче говоря, мы с ней вскоре разошлись.
Иванов внимательно выслушал историю несостоявшейся любви и семейного счастья доктора Уарда, но верить в неё не спешил. Слишком много вопросов вызвал услышанный рассказ. Продолжать расспрашивать самого Стива о его личной жизни Иванов посчитал неуместным, а вот расспросить хорошо знавших его людей о романтических привязанностях доктора Уарда можно было без труда.
За карточной игрой или за рюмкой хереса о Стиве охотно соглашались посудачить все его друзья. Загадочный для многих характер личности доктора Уарда неизменно возбуждал огромное любопытство и постоянный интерес окружавших его людей.

Стивен Уард и его девушки
Сэр Колин Кут однажды поведал Иванову за обедом в «Гаррик клубе» весьма занятную историю об истинной причине развода Стивена Уарда с Патрицей Бейнс.
– В молодые годы наш общий знакомый был слишком любвеобилен, дорогой Юджин, – заметил редактор «Дейли телеграф». – Один из моих репортёров рассказал мне скандальный случай, который буквально взорвал отношения молодожёнов во время их медового месяца летом 1949 года в Париже. Стив не любит вспоминать этот случай, зато его друзья нередко напоминают ему о нём.
Иванов был заинтригован таким началом истории и попросил сэра Колина продолжать.
– Дело в том, что мистер Уард неравнодушен к женщинам лёгкого поведения, – понизив голос и склонившись к уху Иванова, выговорил слегка подвыпивший сэр Колин.
Евгений Михайлович поднёс ладонь к губам и движением пальцев показал, что поведанная ему история останется тайной, его рот будет запечатан. Колин Кут, получив заверения в том, что рассказанное им не будет выдано никому, продолжил рассказ.
– В Париже Пэт очень скоро заметила, что Стив каждый день исчезал из квартиры, где они жили, на пару-тройку часов, ничего ей не объясняя. Как женщина решительная и с характером, она отважилась на отчаянный поступок. Их автомашина имела багажник, смежный с задним сидением автомобиля. Однажды вечером перед очередным загадочным отъездом Стива Пэт забралась в этот багажник, чтобы проследить, куда же он поедет.
– И застала его с любовницей? – попытался угадать конец истории Иванов.
– Увы, – заметил далее сэр Колин, – но дело оказалось ещё более неприглядным. Когда машина остановилась на Плас Пегаль, Стив пригласил в неё одну из выбранных им на вечер проституток. Услышав пикантный разговор с ней своего мужа, миссис Уард пролезла из багажника на заднее сиденье и, неожиданно появившись перед «воркующими голубками», устроила своему «благоверному» форменный разнос. Бедный Стив был настолько напуган демаршем своей жены, что потерял дар речи. А девица выскочила из машины как ошпаренная и пустилась наутёк.
– Выходит, истинная причина быстротечности развода была несколько иной, чем в авторском изложении доктора Уарда.
– Совершенно верно, – кивая головой и иронически улыбаясь, заключил сэр Колин Кут.
Глава 4
Портреты Екатерины Третьей
У каждого человека есть какое-нибудь увлечение: кто-то сочиняет музыку, кто-то собирает марки, кто-то пишет стихи…
Доктор Уард любил рисовать.
– Он донимал всех своих знакомых, – рассказывал Иванов, – бесконечными просьбами позировать ему хотя бы минут пять. Я видел, с каким удовольствием он работал над портретами, как усаживал перед собой объект своего творчества, брал лист бумаги, мелок, закуривал сигарету и за беседой начинал рисовать. Меня он пытался изобразить раза два или три. Портретист Стив был замечательный. Его работы нравились всем.
Это увлечение зародилось у Уарда в 30-е годы, когда он, еще совсем молодой человек, уехал из Англии на континент, чтобы начать самостоятельную жизнь. В Германии дядя устроил его по знакомству в компанию «Шелл» переводчиком. Немецкий язык Стив знал неважно, но достаточно, чтобы познакомиться с ночной жизнью Гамбурга. Особенно одного из районов города – Реепербана, известного своими борделями. Портреты проституток стали первыми пробами пера Уарда-художника. Хозяину компании это увлечение своего служащего было не по душе, и он не раз грозился уволить молодого работника, несмотря на протекцию его дяди. Однажды Стив запер его в кабинете на ключ, отправился на вокзал, сел на поезд и уехал из страны.
В Париже, куда он прибыл из Гамбурга, Уард записался на курсы по истории цивилизации в университете Сорбонны, но на занятиях бывал нечасто. Он зарабатывал на жизнь уроками английского и сопровождением туристов по пользовавшимся популярностью злачным местам французской столицы. В ночном клубе «Ше Флоранс» и борделе «Сфинкс» за бутылкой вина, с неизменной сигаретой во рту он рисовал портреты куртизанок.
Потом была поездка в Соединенные Штаты в 1934 году. Путешествия по стране с запада на восток и с севера на юг континента: в Вайоминг и Флориду, Нью-Йорк и Лос-Анджелес… Учеба на отделении остеопатии в медицинском колледже. И новые рисунки…
После войны Стив решил поступить в художественную школу. Выбор был сделан сразу – училище Феликса Слейда. «Слейд Скул-оф-Арт» было лучшим художественным училищем в Великобритании. Его создал в середине XIX века Феликс Слейд, известный английский коллекционер и филантроп. Но терпения на регулярные занятия учебой у открывшего свою практику в Лондоне молодого врача-остеопата так и не хватило. Уард-художник на всю жизнь остался простым любителем. Зато каким!
Постепенно послевоенный Лондон признал не только удивительные медицинские способности Уарда, но и его талант портретиста. В клинике доктора Уарда на Девоншир стрит не было отбоя от пациентов, причем нередко ими оказывались люди известные и влиятельные. Кое-кто из них разбирался в искусстве. На рисунки доктора обратили внимание. Решающее слово было сказано однажды в доме номер 195–198 на Стрэнде, куда Уард был приглашен показать свои рисунки.
По этому адресу располагался так называемый «Дом Ингрэма», куда Стив был приглашен его хозяином, чтобы показать свои работы.
Этот угловой дом на Стрэнде был и остается, по мнению многих, одним из красивейших строений Лондона: элегантная колоннада по периметру первого этажа, стильные силуэты окон, трехуровневые гнезда мансард, строгий профиль угла не могут не задержать внимание проходящих мимо лондонцев и приезжих.
В «Доме Ингрэма» размещалась редакция «Лондон иллюстрейтед ньюс» – первой в мире иллюстрированной газеты, созданной в 1842 году печатником Гербертом Ингрэмом, дедом главного редактора газеты сэра Брюса Ингрэма. В ту пору типография находилась во внутреннем дворике дома.
Замечу мимоходом, что Стрэнд – это особое место в британской столице. Здесь расположено немало весьма интересных зданий. Рядом стоит, например, построенная еще в XVI веке часовня – личная церковь королевы Елизаветы II. Неподалеку возвышается дворец графа Сомерсетского, в котором выставлена замечательная коллекция картин импрессионистов. На Стрэнде красуется и грандиозный отель «Савой», где в 50-е годы заседал знаменитый «Клуб по пятницам», членами которого были принц Филипп, маркиз Милфорд Хэвен и Бэрон Нейхум – герои последующих глав этой книги.
Сэр Брюс Ингрэм был не только неизменным в течение 60 лет редактором популярной и влиятельной газеты, но и блестящим знатоком живописи, известным коллекционером. И хотя он отдавал предпочтение полотнам маринистов, хороший портрет сэр Брюс без труда мог отличить от примитивного рисунка. Те работы Уарда, что увидел у себя в кабинете главный редактор «Лондон иллюстрейтед ньюс», ему очень понравились. Доктор Уард получил заказ на целую серию работ для газеты, в том числе портретов членов королевской семьи. Сэр Брюс Ингрэм был лично знаком со всеми монархами Великобритании вслед за королевой Викторией. Ибо его газета на протяжении более чем ста лет вела иллюстрированную летопись Великобритании, а значит, и ее королевского дома.
Встреча в «Доме Ингрэма» стала поворотным моментом в жизни Стивена Уарда. Благодаря контракту с популярной и влиятельной газетой, пользовавшейся на протяжении всей своей истории особым расположением королевской семьи, доктор Уард стал фактически не только придворным остеопатом, но и королевским портретистом.
1961 год оказался для Уарда-художника исключительно плодотворным и успешным. Весной открылась его первая персональная выставка. И не где-нибудь, а в Галерее изящных искусств «Легатт оф Сейнт-Джеймс». В числе приглашенных оказались, естественно, многие знаменитые пациенты доктора Уарда. Ну и, конечно, Евгений Иванов. Он старался во всём подыгрывать своему новому знакомому, понимая значение его связей и растущей популярности в высшем обществе для его собственной работы разведчика.
В середине XX века имя братьев Легатт не знал разве что самый ленивый лондонец. Четыре брата были законодателями мод среди столичных галеристов. Теперь «Аккерманы», «Леже» и «Спинки», как и «Легатты», стали устаревшими брендами. В XXI веке имя братьев Легатт потускнело. Ныне в моде «Кристис» и «Сотбис». Об их выставках и аукционах говорят в теленовостях и пишут в газетах. Ныне пьедестал завоеван крупными продавцами предметов искусства. Начальные ставки на их торгах в несколько миллионов фунтов стерлингов сейчас уже никого не удивляют.
Старые добрые галереи, вроде Галереи изящных искусств Легатт, которая размещалась в доме номер 30 на Сейнт-Джеймс в центре Лондона и где можно было выставить, посмотреть, купить и продать стоящие произведения искусства или же просто встретиться и поговорить с друзьями, молодыми художниками и скульпторами, – эти галереи постепенно ушли в прошлое.
Но в тот памятный год Галерея братьев Легатт привлекала к себе всеобщее внимание. В ней выставлялись самые известные мастера самых разнообразных направлений искусства. Но «фишкой» братьев Легатт всегда были портреты. Каждый известный портретист мечтал выставиться в их галерее.
А уж для художника-любителя лучшей рекламы трудно было придумать. В итоге простенькие зарисовки, сделанные Уардом много лет назад на улицах Парижа, милые, но вполне заурядные скетчи, выполненные на Цейлоне или в Индии, портреты, нарисованные в Соединенных Штатах и Англии, превозносились критикой до небес.
Уард был неглупый человек, но не без тщеславия. Газетная и словесная похвальба по поводу его скромных работ доставляла ему немалое удовольствие. Стивен был отменным портретистом-любителем, но его окружение пыталось представить доктора Уарда новой восходящей звездой в созвездии великих художников. Возможно, это помогало талантливому остеопату быстрее исцелять спины льстецов.
Так или иначе, дела нового друга Иванова заметно шли в гору. Только за один год Уард получил заказы на портреты от тогдашнего премьер-министра Гарольда Макмиллана и сэра Уинстона Черчилля, от министра иностранных дел Селвина Ллойда и канцлера казначейства Дерека Амори, министра внутренних дел Рэба Батлера и лидера британских лейбористов Хью Гейтскелла, от посла США в Лондоне сэра Дэвида Брюса и его супруги очаровательной мадам Эвангелины Брюс.
Апофеозом столь грандиозной серии предложений стал уже упомянутый выше заказ журнала «Лондон иллюстрейтед ньюс» на портреты членов королевской семьи. Но и это было ещё не все.
Не забыл своего друга и вездесущий сэр Колин. Он направил Уарда в командировку в Израиль. Там 11 апреля начался процесс года – суд над нацистским преступником Адольфом Эйхманом. Об этом событии писали все ведущие газеты мира.
Помимо торжества правосудия, процесс в Тель-Авиве обозначил и еще одно не менее важное событие – существенное изменение в соотношении сил в мировом разведывательном сообществе. Политики и военные вынуждены были признать, что теперь к трем ведущим разведслужбам мира – советской, американской и английской – добавилась еще одна – израильская разведка МОССАД. Этот факт уже мало кто оспаривал, хотя новому фавориту не было и 16 лет.
Дело Эйхмана стало результатом блестяще спланированной и четко осуществленной операции основателя и руководителя МОССАД Исера Харела, выходца из Белоруссии, получившего из-за своего малого роста кличку «Исер-маленький».
Выследив Эйхмана на другом конце света в Аргентине, израильская разведка установила его адрес в Буэнос-Айресе. Затем нацист был схвачен у своего дома и перевезён на конспиративную квартиру. Днями позже он был отправлен на борту пассажирского самолета в Тель-Авив, где и предстал перед судом. Палач Освенцима штурмбанфюрер СС Адольф Эйхман получил по заслугам. 31 мая 1961 года он был повешен.
Уард провёл на процессе года несколько дней и выполнил серию весьма удачных зарисовок. Их опубликовала «Дейли телеграф».
Вернувшись в Лондон, костоправ обнаружил, что его популярность как художника начинает брать верх над известностью лекаря.
Именно в этот момент и Иванову неожиданно представилась возможность чуть-чуть подыграть Уарду в его стремлении к признанию, в удовлетворении честолюбивых замыслов начавшего преуспевать художника. В Англию с кратким рабочим визитом приехала министр культуры СССР Екатерина Алексеевна Фурцева.
На следующий день рано утром Иванова поднял с постели телефонный звонок Стивена.
– Юджин, ты обязательно должен мне помочь. Только ты можешь это сделать.
– Говори толком, – пробурчал Иванов, спросонья не понимая, чего Уард от него хочет.
– Устрой мне встречу с госпожой Фурцевой. Прошу тебя, – упрашивал он так горячо и умоляюще, что Иванов тут же забыл про сон. – Мне необходимо нарисовать её портрет. Представляешь: русская женщина-министр позирует мне и даёт интервью. Да любой редактор застрелится, чтобы получить такой материал. Что скажешь?
А что, собственно, Евгений Михайлович мог ему сказать? Что Фурцева, скорее всего, пошлёт их с ним куда-нибудь подальше? Иванов, конечно, друга огорчать не стал, но и обещать ничего не мог. Сказал лишь, что подумает, как ему помочь.
Он-то ведь знал, что советские руководители к себе журналистов, кроме как на официальных пресс-конференциях, днём с огнем не подпускают. А об их личной жизни вообще не принято писать: запретная тема.
Кроме того, Екатерина Алексеевна Фурцева была не просто министром культуры страны, а членом Президиума Центрального Комитета Коммунистической партии, человеком достаточно влиятельным и могущественным в тогдашней советской партийной иерархии. А значит, и весьма ортодоксальным. Всё это предрекало спонтанной затее Стивена почти гарантированный провал. Зная это, Иванов не спешил обнадеживать Уарда. А тот был обескуражен казавшимся безучастием своего русского друга к его просьбе.
Но Евгений Михайлович понимал и другое: успех в этом деле мог поднять его авторитет в глазах Уарда. Иванов был должником англичанина, а долг платежом красен. Организуй он встречу с Фурцевой, и его контакты со Стивом могли перерасти в весьма доверительные и достаточно прочные отношения. Для работы советского разведчика это было немаловажно. Да и чисто по-человечески Иванов привязался к Уарду и очень хотел ему помочь.
Недолго думая, он отправился в посольство. Забыв о протоколе и приличиях, пробрался прямо в апартаменты Фурцевой. Такого нахальства и бесцеремонности она, видимо, не ожидала, тем более от морского офицера. Но Женя находился, говоря шахматным языком, в цейтноте. Возможностей для поиска более подходящих ситуаций у него попросту не оставалось. Визит Фурцевой был кратким, и время её пребывания в стране – расписано по минутам.
Не дожидаясь разноса за нарушение субординации, Иванов начал наступать, взяв на вооружение всё своё обаяние и красноречие. Аргументам и доводам в пользу встречи с Уардом и последующей публикации в английской прессе интервью и портрета советского министра культуры не было конца. Одновременно он пытался отрезать Екатерине Алексеевне пути к отступлению, заверяя, что руководство посольства активно поддерживает эту идею.
После непродолжительного сопротивления «противник» сдался. Устав от настойчивых просьб Иванова, – всё-таки женщина, несмотря ни на что, всегда остается женщиной, – Фурцева заявила:
– Хорошо, приводите своего англичанина. Пусть рисует. Только я смогу уделить ему не более пятнадцати минут.
Крепость была взята, и, воодушевлённый неожиданной победой, Иванов тут же позвонил Уарду.
– Она согласна, – сказал он.
В телефонной трубке воцарилось молчание.
– Стив, ты слышишь меня?
– Ты настоящий друг, Юджин. Я никогда в этом не сомневался, – услышал Иванов голос пьяного от радости Уарда.
В назначенный час они вместе вошли в здание посольства. Фурцева только что вернулась с приема в Ланкастер хаус. Иванов представил ей Стивена Уарда. Они обменялись рукопожатием и расположились в креслах у окна напротив друг друга. Стив достал бумагу и начал рисовать, время от времени задавая Екатерине Алексеевне какие-то вопросы. Иванов переводил.
– Вы первый раз в Лондоне? Как вам здесь нравится? Вы любите живопись? Не любите модерн? Вы прекрасно выглядите. Как вам это удается? Занимаетесь теннисом? Не любите косметику? Не носите драгоценностей?
Фурцева кратко отвечала на незамысловатые вопросы художника, рисовавшего её портрет.
«Вот ещё один симпатичный мужчина расточает комплименты в мой адрес, – подумалось ей. – Как они любезны и обходительны, когда им что-то нужно!» Встреча с Уардом вернула в памяти грустные воспоминания.
Три десятилетия назад молоденькая Катя Фурцева резко изменила свою жизнь, поддавшись уговорам и комплиментам своего будущего мужа. Военный лётчик Пётр Битков был удивительно хорош собой. Воздушный ас, душа компании, он буквально очаровал её своими достоинствами. Заставил оставить работу на фабрике и лётный клуб, где она занималась, и стать послушной преданной женой.
Семейной идиллии, однако, не получилось. В грозном сорок втором муж бросил её одну с малолетней дочерью, закрутив во время войны фронтовой роман с приглянувшейся ему медсестрой.
В годы военного лихолетья Екатерина Алексеевна с головой ушла в работу. Стала помощницей второго мужчины в её жизни – Первого секретаря Фрунзенского райкома партии города Москвы Петра Владимировича Богуславского. Служебный роман остался лишь эпизодом в её жизни. Шеф не захотел разводиться со своей женой и портить себе карьеру. Впрочем, карьера эта всё равно была обречена. В 1949 году в разгар кампании по борьбе с космополитизмом Богуславский был снят с должности за «пятый пункт».
В том же году в жизни Фурцевой возник мужчина, который не расточал ей комплименты, но одним своим решением определивший всю её дальнейшую судьбу. На праздничном приёме в Кремле Екатерина Алексеевна была представлена Сталину. Деловая, энергичная, обаятельная партийка понравилась «хозяину». Вскоре её назначили секретарём Московского городского комитета коммунистической партии. О большем тогда было страшно даже мечтать.
В пятьдесят втором году Сталин готовил очередную расправу над партийными бонзами. Фурцева вполне могла оказаться в одной компании с Молотовым, Микояном, Маленковым, над которыми уже был занесён дамоклов меч сталинских репрессий. Но «вождь народов» умер. Грозившая расправа не состоялась.
Новый кремлёвский лидер Никита Хрущёв сделал Фурцеву своим ближайшим соратником. Он поставил её во главе московской партийной организации, ввёл в состав Президиума ЦК.
Фаворитка отплатила своему благодетелю сполна. В 1957 году семь из одиннадцати членов Президиума проголосовали за смещение Хрущёва с должности руководителя партии. Фурцева первой пришла ему на помощь. Обратилась за поддержкой к министру обороны страны маршалу Жукову и председателю КГБ генералу Серову. Они за сутки собрали в Кремле всех сторонников Хрущёва из состава Центрального комитета и на Пленуме ЦК партии опрокинули решение Президиума, вернув Никиту Сергеевича на престол и устранив от власти «антипартийную оппозицию».
Но у политики свои законы. Четыре года спустя Хрущёв предаст Фурцеву, убрав её со всех партийных постов.
Скорым на измену и предательство окажется и второй муж Фурцевой, известный дипломат Николай Фирюбин. Они познакомятся в середине пятидесятых. Екатерина Алексеевна будет летать к нему на свидания в Прагу и Белград, где Фирюбин окажется в служебных командировках. О романе руководителя московской партийной организации будут наперебой судачить в кремлёвских коридорах. Законный брак не спасёт репутацию Фурцевой. Её избранник заведёт себе роман на стороне.
С годами первая императрица советской партийной элиты постепенно привыкнет к предательству «обожавших» её мужчин.
– А этот англичанин никак не предаст, – подумала она, вглядываясь в глаза Стивена Уарда. – Просто не успеет. Да и зачем ему меня предавать? Он ведь иностранец. Напишет портрет и десять строчек текста к нему. Вот и всё. Предают ведь не чужие, а только свои, самые близкие.
Через четверть часа портрет был готов.

Рисунок в «Дейли телеграф» и комментарий к нему
– Ну-ка, дайте мне взглянуть, – сказала Фурцева. – Недурно. Как по-вашему, Евгений Михайлович, я здесь похожа?
– По-моему, да, – соврал Иванов, не желая разочаровывать ни художника, ни его жертву.
На его взгляд, портрет Уарду на этот раз не удался. Мадам Фурцева выглядела значительно моложе своих 52 лет. На портрете Уарда она вовсе не являла собой образ государственного деятеля, скорее походя на кокетливую даму. Но Иванов, естественно, не стал распространяться на этот счёт.
Как ни странно, Фурцевой портрет очень понравился, может быть именно потому, что она на нём выглядела совсем не такой, какой заставляло её быть положение партийного руководителя.
Иванов с Уардом откланялись, оставив министра культуры в прекрасном расположении духа.
– Только не забудьте мне прислать эту публикацию ближайшей почтой, Евгений Михайлович, – сказала Екатерина Алексеевна на прощание. – А вы, господин Уард, приезжайте к нам в Советский Союз. Буду рада продолжить наше знакомство.
Едва выйдя за пределы посольства, Уард устремился к машине, заявив, что спешит в редакцию.
– Я должен успеть написать хотя бы тридцать строк текстовки к портрету в завтрашний номер, – бросил он уже из окна своего автомобиля.
Открыв наутро свежий номер «Дейли телеграф», Иванов увидел портрет Фурцевой и небольшой материал к нему, написанный Стивеном Уардом. Такой оперативности он никак не ожидал. Сэр Колин Кут, видимо, дал эту врезку вне всякой очереди. Не мог же он отказать своему протеже?
До вылета Фурцевой из Лондона оставалось ещё время, и Евгений Михайлович отправился в лондонский аэропорт Хитроу, чтобы выполнить обещанное – вручить госпоже министерше публикацию в газете, увидеть которую так скоро она наверняка не ожидала.
– Уже знаю. Можете не докладывать, – сказала Екатерина Алексеевна, заметив Иванова с номером «Дейли телеграф» под мышкой. – Ваши посольские с утра растрезвонили на всю колонию об этой статье и о портрете тоже. Мне перевели. Неплохая заметка получилась. Коротенькая и по делу. Без глупостей. Передайте привет вашему другу.
Англичане подкатили трап к правительственному самолету и пригласили госпожу Фурцеву на посадку.
– Надо будет вашего художника с Никитой Сергеевичем свести, пусть-ка его портрет нарисует. Что скажете? – бросила она Иванову напоследок то ли в шутку, то ли всерьез.
Удивленный столь неожиданным предложением, Евгений Михайлович так и не нашёлся что сказать. Фигура Фурцевой скрылась за люком авиалайнера.
Екатерина Алексеевна не знала и не могла знать тогда, что уже к осени её дружеские отношения с Хрущёвым дадут сбой. Накануне XXII съезда партии «Первый» выведет её из состава Президиума ЦК КПСС. Причём сделает это тайно, поставив Фурцеву перед свершившимся фактом. Он предаст её так же, как предал многих своих самых верных союзников, как предал маршала Жукова, оклеветав его и отправив в отставку.
На крутое решение Хрущёва Фурцева ответит жёстко – перережет себе вены. Лишь отчаянные усилия врачей спасут ей жизнь…
Предвидеть эти события Иванов, естественно, не мог. Но и всерьёз воспринимать сказанное Екатериной Алексеевной не собирался. Скорее всего, это была лишь прощальная шутка, полагал он, и ничего больше. Но и не использовать декларированную товарищем Фурцевой возможность было бы глупо, считал Евгений Михайлович.
Хрущёв был в ту пору самым популярным и самым непредсказуемым политическим деятелем. Западные журналисты стаями охотились за ним во время его зарубежных поездок. Один эпизод с башмаком в штаб-квартире ООН в Нью-Йорке осенью 60-го года чего стоил! Или знаменитое громогласное «Мы вас закопаем!» с балкона советского представительства на углу 68-й улицы.
Сейчас, с высоты нынешнего времени, все эти выходки Хрущёва кажутся дикими. А в те годы они подпитывались не только его идеологической запрограммированностью. Начало 60-х годов было временем, когда и впрямь могло показаться, что сама матушка-история работает на Советский Союз. Рушилась колониальная система капитализма. СССР вырвался вперёд в космосе. Статистические сводки сообщали о ежегодном росте производства в стране на 10–15 %. Казалось, что, сбросив с себя вериги сталинского культа личности, Советский Союз вот-вот совершит гигантский рывок вперёд. Хрущёв объявил, что Советский Союз обгонит США по производству мяса, молока и масла к 70‑му году, а ещё через десятилетие построит в стране коммунизм.
В те годы и Иванов, и многие его соотечественники под гипнозом широковещательных заявлений Никиты Сергеевича стали жить в мире иллюзий и воинственной самоуверенности. Шапкозакидательство достигло тогда своих вершин. Но многие принимали заявления советского лидера за чистую монету. Хрущёв будоражил умы. Знакомство с таким человеком было заветной мечтой любого журналиста. Иванов решил разыграть эту карту.
Приехав в Спринг коттедж к Уарду, – а на посещение его Стив выдал Иванову «карт-бланш», – Евгений Михайлович заявил:
– Мадам Фурцева в восторге от твоей публикации. Мне велено передать тебе её приглашение приехать в Москву, чтобы сделать портрет Хрущёва.
После минуты гробового молчания в доме раздалось раскатистое «ура». Гости Уарда, да и он сам, конечно, шумно реагировали на это известие. Достав из машины бутылку «Столичной», Иванов предложил отметить очередной успех преуспевающего художника.
Подойдя к Стиву, он заглянул ему в глаза. От радостного возбуждения они светились, как у кошки в темноте.
Все в жизни со временем проходит. Постепенно прошла и эйфория от приглашения Фурцевой посетить Москву, чтобы написать портрет Хрущева. Другие события вторглись в жизнь и Евгения Иванова, и Стивена Уарда.
Пройдет всего два года, и новую выставку картин Уарда в Лондоне в день ее открытия неожиданно закроют. В суде Олд-Бейли начнется процесс над доктором Уардом. «Скандал века», как позднее назовут события лета 1963 года журналисты, поставит точку не только в творчестве Уарда-художника, но и в самой его жизни.
Все портреты, в том числе и членов королевской семьи, с его экспозиции будут скуплены неизвестным лицом. Те работы художника, которые были им подарены друзьям, также будут впоследствии выкуплены за значительные суммы неким меценатом. И исчезнут из вида.
Глава 5
Кливденский расклад
Приглашения в дом к лорду Астору Иванову долго ждать не пришлось. Гостю Спринг коттеджа через доктора Уарда было предложено явиться на званый обед.
Войдя в Кливденский дворец, Уард и Иванов оказались в просторном зале. Всё в этом особняке было огромным: потолок, окна, стол, камин и бронзовые фигуры обнажённых женщин.
– Обрати внимание, – сказал Иванову Стив, – как блестят их бронзовые грудки. Старик Билли, видно, натирает их каждый день. Иначе чего бы им так сверкать?
Гости взялись было сами опробовать выпуклые места статуэток, как услышали голос вошедшего в зал лорда Астора. Он самодовольно посмеивался над гостями.
– А, прелюбодеи, попались! И вы туда же. Ещё ни один мужчина, когда-либо переступавший порог этого дома, не мог устоять перед соблазном приласкать моих бронзовых девочек.
Для своих 54 лет лорд Астор выглядел несколько старше. Высокий лоб пронизывали бороздки многочисленных морщин. Редкие седые волосы на висках дополняло их почти полное отсутствие в верхней части головы и на затылке. Тонкие губы были едва заметны и при улыбке, казалось, вовсе исчезали. Негустые брови накрывали близко посаженные глаза с редкой сеткой коротких ресниц. Плохо скрываемую сутулость выдавала сухая фигура человека, не страдающего избытком мышц.
Словом, Бобби не был обременён признаками мужской красоты. Неслучайно в годы учёбы в Итоне и Оксфорде его считали самым стеснительным из студентов. Стеснительность, впрочем, прошла с годами. Отсутствие внешней привлекательности сохранилось. Подкупала, впрочем, живость ума, отменная реакция и изрядный жизненный опыт. Но, чтобы выявить эти достоинства лорда Астора, очевидно, требовалось время.

Третий барон Астор
Стив представил Иванова хозяину дома. Билл протянул руку гостю и долго сохранял рукопожатие, рассматривая в упор своего русского пришельца. Кажется, именно так же беззастенчиво и продолжительно разглядывал в своё время советских солдат в строе встречавшего его почётного караула в Крыму сэр Уинстон Черчилль в день своего прилёта на историческую Ялтинскую конференцию.
Чуть позже в зал вошла и супруга лорда Астора, очаровательная Бронвен Пью.
Джанет Бронвен Алан Пью, как известно, была третьей женой Билли. Бывшая супермодель, она прославилась, работая на известного французского кутюрье Пьера Бальмена.
Став супругой Билли в 1960 году, летом шестьдесят первого новая леди Астор находилась в интересном положении, ждала ребенка.
Миледи любезно поздоровалась с Ивановым и пригласила гостей за стол. Никакой прислуги на обеде не было. Вино и еда были отменные. Сидевшие за столом четверо мужчин быстро разговорились и, кажется, понравились друг другу.

Очаровательная леди Бронвен
За послеобеденными сигарами и коньяком подошел черед политики. Бронвен Пью оставила мужчин: по традиции наступал их час. Лорд Астор был удивительным собеседником. Даже то немногое, что он говорил по той или иной проблеме, которой они касались, было существенно и интересно.
В тот день его особенно увлекали перспективы возможного вступления Англии в Общий рынок. Лорда Астора, в частности, волновали экономические последствия этого шага. Особенно иммиграция дешёвых рабочих рук. На континенте в те годы рабочая сила была в целом дешевле, чем в Англии.
Но присоединение к Европейскому экономическому сообществу, по мнению лорда, было палкой о двух концах. С одной стороны, ЕЭС могло бы позволить партии тори приручить не в меру своевольные британские профсоюзы, с другой – взвинтить и без того высокую безработицу. Первое было, по понятным причинам, весьма кстати, ну а второе ничего хорошего не сулило.
Дискуссия по этому актуальному вопросу получилась на славу. Иванову удалось показать, что не во всём и не всегда он обязательно согласен с позицией своего правительства, хотя и служит в Лондоне как его представитель.
Такая позиция подкупала.
Отношения с лордом Астором были установлены. Причём достаточно дружеские. Иванов получил приглашение бывать в его доме без особых церемоний.
Фамилия Асторов – предпринимателей, торговцев, спекулянтов, государственных мужей, дипломатов и шпионов – широко известна во всем мире.
Асторы, как бы сказали у нас на Руси, для чопорных англичан были люди пришлые. Их предок значился простым испанским крестьянином. Звали его Асторга. Был он неплохим животноводом, успешно торговал мясом.
В XVIII веке Асторга перебрался с семьей в Германию в небольшой городок Волдорф под Гейдельбергом. Окончание «га» в фамилии переселенцев опустили. Так родилась фамилия Астор.
В 1783 году двадцатилетний сын мясника Джон Джейкоб Астор I (1763–1848) отправился на заработки за океан и преуспел в торговле мехами.
Его сын Вильям Бэкхаус Астор (1792–1875) начал строить Нью-Йорк и с помощью земельных спекуляций сделался одним из первых богачей Америки.
Двое его сыновей, Джон Джейкоб Астор II (1822–1890) и Вильям (1827–1892), отправились в Англию. В Лондоне они занялись производством музыкальных инструментов. Сделанные ими флейты посылались в Нью-Йорк, где их успешно продавал отец.
Старший сын Астора II – Вильям Волдорф, первый лорд Астор (1848–1919), предал забвению бизнес и торговлю, решив стать политиком, и кое в чем добился успеха. В 29 лет он баллотировался сначала в Ассамблею Нью-Йорка, а год спустя – в Конгресс США, но потерпел неудачу.
В 1881 году президент страны Джеймс Гарфилд предложил Вильяму Волдорфу Астору возглавить посольство США в Италии. Вернувшись домой после пяти лет дипломатической работы в Риме, Астор оставил международные дела и всерьез увлекся эпистолярным творчеством. Написал свою первую, почти автобиографическую книгу «Силуэты», выдержавшую в Америке четыре издания, но довольно враждебно встреченную местной критикой.
Разочаровавшись своей карьерой на родине, в 1890 году неудавшийся конгрессмен и писатель, захватив с собой унаследованные от умершего отца капиталы, переехал из США в Англию.
Через три года у герцога Вестминстерского за 20 миллионов фунтов стерлингов в современном исчислении Вильям Волдорф Астор приобрел Кливденский замок и поселился в нем с семьей.
Дела Астора в Англии шли, казалось, неплохо. Но в 1894 году скончалась его жена, оставив ему 15-летнего сына. Вдовец активно занялся благотворительностью: построил в Лондоне детскую клинику в госпитале на Грэйт Орманд стрит, взялся помогать бедным и обездоленным.
Семейного капитала, впрочем, хватило и на то, чтобы купить в 1899 году себе гражданство Великобритании, а в 1917 году – титул английского дворянина. Однако два года спустя первый лорд Астор скончался в возрасте 71 года, так и не насладившись жизнью британского аристократа.
Его старший сын, Волдорф, второй лорд Астор (1879–1952), получив в Англии хорошее образование, решил пойти по стопам отца и занялся политикой. Чтобы имидж молодого человека соответствовал требованиям высшего общества, второму лорду Астору, прежде чем идти на штурм властных бастионов, необходимо было жениться.
В 1905 году он познакомился в Лондоне со своей соотечественницей Нэнси Лэнгхорн. Они были одногодки. Обоим было по двадцать шесть лет. Только Нэнси была уже замужем, развелась и воспитывала сына Бобби. Это не помешало, однако, молодым людям сочетаться законным браком. Мисс Лэнгхорн стала леди Астор и родила в течение ближайших нескольких лет своему новому мужу четырех сыновей: Вильяма Волдорфа – будущего третьего лорда Астора, Майкла, Дэвида, Джекки, а также дочь Фелицию, будущую графиню Ланкастерскую.
Муж Нэнси и новый хозяин Кливдена уже в 1910 году стал членом британского парламента от консервативной партии и проработал в Вестминстере два срока. Он преуспел не только в политике, но и в печатном бизнесе, став владельцем газеты «Обсервер». Самое удивительное, однако, заключалось в том, что Нэнси не стала в семье Асторов простой домохозяйкой, привязанной к детям и домашнему очагу. Она тоже пошла в политику, поддержав мужа в его увлечении. И стала одной из выдающихся исторических фигур ХХ столетия.
Нэнси была уроженкой Виржинии. Ее отец Чизвел Дэбни Лэнгхорн владел на юге крупной табачной плантацией. Гражданская война лишила его и рабов, и плантации, которая перешла к французам. Чтобы выжить, он перепробовал разное: торговал на аукционах лошадьми, работал носильщиком в гостинице – делал все что мог, лишь бы раздобыть немного денег, но преуспел лишь в одном – карточной игре.
– Играл он настолько хорошо, что смог безбедно содержать всю нашу большую семью из одиннадцати детей, – вспоминала позднее леди Астор. – В этой семье я была седьмым по счету ребенком.
Когда Нэнси исполнилось семнадцать лет, семья отправила ее на учебу в Нью-Йорк, в пансион мадам Браун. Год спустя ее познакомили с Робертом Шоу, состоятельным молодым человеком из Бостона. В 1897 году они поженились. В Бостоне, куда переехала молодая чета, у них родился сын Бобби. Через три года брак, однако, распался: у Роберта появилась другая женщина.
Миссис Лэнгхорн, чтобы немного отвлечь свою дочь от пережитого, взяла ее с собой в поездку по Европе. В Лондоне они остановились погостить у своих знакомых – Асторов. Так была решена дальнейшая судьба Нэнси.
Нэнси и Вильям Волдорф после свадьбы поселились в Плимуте. Именно в этом городе и состоялись поначалу не только семейное счастье, но и политическая карьера молодой четы.
Семейный капитал, хорошее образование, связи в высшем обществе и удивительная предприимчивость, которую супруги, возможно, унаследовали от своих родителей, привели сначала Вильяма Волдорфа, а затем и Нэнси Астор в британский парламент и большую политику.
За них преданно проголосовало большинство избирателей Плимута, покоренных красноречием и интеллектом Асторов. Нэнси будет представлять жителей этого города в британском парламенте на протяжении 20 лет. А потом будет избрана его мэром.
1919 год стал годом серьезных перемен для их семьи. После смерти первого лорда Астора супруги перебрались из Плимута в Кливден. Начался новый этап их жизненного пути.
Кливденский замок, расположенный в непосредственной близости от Виндзора – летней резиденции английского королевского дома, постепенно, начиная как раз с 1919 года, со времени переезда в него Вильяма и Нэнси, стал превращаться в один из центров политической жизни Великобритании.
Капитал, заработанный Асторами, окружил их дом вниманием высочайших особ. Монархи и премьеры, министры и послы стали постоянными гостями Кливденского замка. Асторов начали ассоциировать с британской политикой так же, как Шекспира с английской литературой. Взлет этого богатого рода к вершинам политической власти в стране оказался поистине стремительным.
До Второй мировой войны Асторы, без преувеличения, признавались властителями дум высшего общества. Их именовали «миротворцами» в Европе. Нэнси, по мнению историков, представляла крайне правый фланг консервативной партии и его лидера премьер-министра Невилла Чемберлена. Асторы поддерживали популярный тогда не только в Европе, но и в Америке политический курс на умиротворение фашистской Германии.
На посиделках у Нэнси в Кливденском имении бывали многие видные гитлеровские чины, в частности немецкий посол в Англии, а затем министр иностранных дел Германии фон Риббентроп. На Нюрнбергском процессе по окончании Второй мировой войны он даже попросил у суда вызвать в качестве свидетеля леди Астор. Риббентроп надеялся, что она встанет на его защиту. Суд, однако, отверг просьбу нацистского преступника.
Родовое гнездо Асторов, то, что радует глаз и по сей день, было построено в 1850 году при тогдашнем его хозяине герцоге Сазерлендском. Он заказал проект дворца создателю комплекса Зданий Парламента в Лондоне, знаменитому архитектору сэру Чарльзу Берри. И тот блестяще, как считают знатоки, выполнил высочайший заказ. Сэр Чарльз спроектировал Кливден по образу и подобию знаменитой Виллы Альбано в Риме.
В 1893 году, о чём уже говорилось выше, его купил Вильям Волдорф Астор, первый в династии лордов Асторов – дед Билли. Он перестроил все интерьеры замка в любимом им итальянском стиле. На полу главного холла появилась римская мозаика. Потолок столовой был расписан итальянскими художниками в стиле псевдоклассицизма. Гостиную украсили деревянные панели из охотничьего домика Мадам де Помпадур в Асниере. Были куплены и привезены в Кливден гобелены, некогда украшавшие замок первого герцога Мальборо. В холле были установлены римские скульптуры и античные вазы. Территорию имения украсили не только прекрасные сады и цветники, но и древние балюстрады из Боргезе, а также римские саркофаги.
Когда леди Нэнси Астор, принимая в 1919 году Кливденское имение после смерти свёкра, впервые увидела его убранство, она заявила в сердцах: «У Асторов совершенно нет вкуса». И переделала интерьер замка по-своему. Убрала мозаику и роспись потолков в гостиной. Приказала унести в подвал римские статуи и вазы. Купила французскую мебель и повесила шторы. Тем не менее декор имения в исполнении первого лорда Астора остался большей частью нетронутым.

Леди Астор
Управление столь обширным владением, как Кливденское, потребовало использования целой бригады слуг. Дворецкий имения мистер Ли проработал здесь четыре десятилетия и оставил Кливден вместе с леди Астор, когда она после смерти супруга в 1952 году переехала в Лондон в дом номер 100 на Итон сквер.
Именно в этом доме 85-летняя леди Астор, икона британской политики двадцатого столетия, узнает в 1963 году во время скандального дела Профьюмо о низвержении имени Асторов с политического пьедестала. Её сын, как один из участников «скандала века», дискредитирует не только самого себя, но и всю династию Асторов. Старая женщина будет раздавлена этой новостью и скончается несколько месяцев спустя в 1964 году.
Одним из летописцев Кливдена и леди Астор станет её преданный дворецкий мистер Ли.
– В Кливдене бывали все короли и королевы Великобритании этого столетия, – с гордостью отмечал он в одном из своих интервью. – Их величества, впрочем, никогда не останавливались здесь на ночь. Ведь Виндзор совсем рядом.
Мистер Ли любил комментировать записи в знаменитой книге посетителей Кливдена, которая читается теперь как настоящая энциклопедия исторических имен. Помимо друзей леди Астор, коими в первую очередь были знаменитый разведчик Лоренс Аравийский, британский премьер Ллойд Джордж и драматург Джордж Бернард Шоу, в книге посетителей Кливдена можно найти имена Невилла Чемберлена, Уинстона Черчилля, Энтони Идена, Гарольда Макмиллана, маркиза Керзона, принцессы Патриции Коннот, маркиза Лотиана, короля Швеции Густава, королевы Румынии Марии, лорда Хейли, лорда Галифакса и многих, многих других
– А кто из моих соотечественников был гостем Кливдена? – поинтересовался я в одно из своих посещений Кливдена.
– Если не считать героя вашей книги, мистер Соколов, то их было всего трое, – ответил мне нынешний директор-распорядитель имения. – В начале века здесь побывал великий князь Кирилл, племянник царя Николая II. Потом, в конце 20-х – соратник вашего вождя мистера Ленина господин Сокольников, полпред Советской России в Англии. Он был весьма дружен с леди Астор. А позднее, в тридцатые годы, Кливден посещал господин Майский, посол вашего лидера Сталина в Лондоне.
Имя великого князя Кирилла Владимировича, контр-адмирала русского флота, участника русско-японской войны, хорошо известно. Ведь именно он, первый племянник расстрелянного большевиками русского царя, в эмиграции провозгласил себя наследником Романовых и царём Кириллом I. Смерть в 1938 году прервала претензии родственника последнего русского царя на свергнутый престол.
Что касается Григория Яковлевича Сокольникова, то он был первым послом СССР в Лондоне после установления дипломатических отношений между двумя странами в 1924 году.
Он же стал организатором знаменитой поездки леди Астор вместе с её пожизненным другом, английским писателем Джорджем Бернардом Шоу, в июле 1931 года в «совдепию».
Советский посол полагал, что известный драматург симпатизирует революционной России. Леди Астор он относил к левому крылу партии тори и считал, что в ходе поездки по стране Советов её удастся перековать в большевичку. С Бернардом Шоу полпред Сокольников не ошибся. Писатель был влюблён в новую Россию и повсеместно расточал ей комплименты. С леди Астор, к несчастью дипломата, вышла серьёзная промашка. Нэнси считала большевиков воинствующими безбожниками, а советскую власть презирала.
Один из самых талантливых и блестящих большевистских вождей, Сокольников справлялся с любой работой, какую бы ему ни поручали. Он был единственным большевиком, потребовавшим с трибуны съезда снятия Сталина с поста генерального секретаря. Это стоило ему и поста наркома финансов, и членства в Политбюро.
Позднее, когда Сталин наметил курс на коллективизацию и индустриализацию, Сокольников выступил против этой политики и требовал нормального поступательного развития экономики без поголовной коллективизации на селе, предлагал сначала развитие лёгкой промышленности, а затем уже тяжелого машиностроения. Диссидента-большевика арестовали в 37-м, а два года спустя убили в тюрьме.
Будущий академик и замнаркома иностранных дел Иван Михайлович Майский вслед за полпредом Сокольниковым также имел честь быть гостем Кливдена. Несмотря на то что в ранге посла он пробыл в Великобритании больше десяти лет, ни деловые, ни личные отношения у него с леди Астор так и не сложились.
– Однажды мы пригласили советского посла в Кливден, – вспоминала леди Астор в одном из своих интервью. – На приёме мы заметили, как грубо вёл себя мистер Майский по отношению к своей жене. Поговаривали, что она вовсе не была его женой, что её приставили к нему специально, дабы она приглядывала за ним и обо всём доносила Сталину. После того визита господин Майский исчез из нашего поля зрения и больше в Кливдене не появлялся.
Судя по гостевой книге Асторов, Иванов оказался четвёртым в группе весьма привилегированных российских особ, удостоенных чести быть официально приглашёнными в Кливден.
Следует, впрочем, иметь в виду, что визиты конфиденциальных гостей в книге посещений дворца, естественно, не фиксировались. Поэтому любознательным историкам в ней не удастся найти имена участников закулисных переговоров и тайных встреч, коими столь богата секретная история Кливдена.
Именно к ней, к тайной жизни родового гнезда Асторов, и было обращено пристальное, заинтересованное внимание советского военного разведчика.
Астора-младшего – Билли, героя событий начала 60-х – в политику подтолкнула его мать, леди Астор. При семейной поддержке и с двумя дипломами Итона и Оксфорда Вильям Рандольф Астор уже в 1935 году в возрасте 28 лет завоевал себе место парламентария в Вестминстере. В годы Второй мировой войны он неплохо зарекомендовал себя на службе в британской разведке, связи с которой были продолжены и после победы.
В 1945 году третий лорд Астор женился. Его супругой стала Сара Грэнтли, дочь барона Грэнтли, известного английского кинопродюсера. Другом семьи барона были лорд Маунтбаттен и принц Филипп, будущий герцог Эдинбургский, супруг английской королевы, а также Кетлин Кеннеди, сестра будущего президента США. Этот брак продлился восемь лет.

Лорд Астор Третий – «Билли»
Его второй женой стала Филиппа, крестница будущего премьер-министра Великобритании Гарольда Макмиллана и дочь подполковника Генри Ханлоука, бывшего резидента МИ-5 в Иерусалиме, с которым Билли был знаком по совместной работе в годы войны на Ближнем Востоке. Этот брак был совсем недолгим. Через несколько месяцев супруги разошлись.
Происхождение и социальный статус первых двух жен третьего лорда Астора уже сами по себе свидетельствовали о круге общения нового хозяина Кливдена. С благословения Билли родовое гнездо Асторов превратилось в базу для английской разведки и правительства страны при проведении конфиденциальных встреч и консультаций с зарубежными партнерами. Здесь гостями лорда и его коллег из британских спецслужб нередко бывали высокие заокеанские гости, в частности руководители ЦРУ и ФБР.
Резидент ГРУ в Лондоне генерал Павлов, сменивший на этом посту Льва Сергеевича Толоконникова в 1962 году и получавший от Евгения Иванова подробные доклады о работе помощника военно-морского атташе, любил повторять:
– Женя, имей в виду: то, что сегодня говорится в Кливдене, завтра станет официальной позицией и практической политикой правительства консерваторов. Нам как воздух нужно, чтобы ты прижился под боком у Асторов.
Иванов это понимал не хуже резидента, иначе бы ему не удалось просидеть под этим, с позволения сказать, боком почти два года.
– Евгений Михайлович, – внушалось помощнику военно-морского атташе в кабинетах начальства, – вы – первый русский в Кливдене после войны. Такая удача выпадает раз в столетие. Из нее надо выжать все возможное, до последней капли.
У лорда Астора с доктором Уардом существовали давние дружеские связи. Из рассказов Уарда Иванов постепенно смог составить полную картину их взаимоотношений. Не остались без внимания разведчика и интимные подробности многочисленных любовных эскапад Билли, детальное изложение которых уместно лишь на страницах специализированных изданий с пометкой 18+.
Третьего лорда Астора и высокопоставленных гостей Кливдена, как установил Евгений Иванов, обслуживали девушки из команды доктора Уарда. От них Стив получал информацию о сексуальных вкусах своих клиентов. Билли, например, по рассказам Мэнди Райс-Дэвис и Мариэллы Новотной, был не только фанатом лисьей охоты и игры в бридж, но и большим любителем «клубнички», в частности садомазохизма.
Этот вид сексуальных забав милорд, очевидно, не мог практиковать в супружеской спальне. Зато старлетки из команды доктора Уарда ему ни в чем никогда не отказывали. И Мэнди, и Мэри не раз пришлось испытать на себе его удары плеткой. Девушки, кроме того, утверждали, что Билли – бисексуал. И приводили тому немало доказательств.

Мэнди Райс-Дэвис
Подобные рассказы из-за чрезмерной словоохотливости Стива нередко доходили до ушей Иванова. Благодаря доктору Уарду и его женской команде у советского разведчика постепенно набирался солидный компромат на лорда Астора и его друзей. Они, как оказалось, были весьма падки на товар, который поставлялся им арендатором Спринг коттеджа. Ни английские, ни зарубежные гости Билли не брезговали услугами молоденьких девиц легкого поведения. А доктор Уард был рад им услужить.
Иванову оставалось подкрепить эту информацию документальным подтверждением, скажем, в виде нескольких фотоснимков, незаметно сделанных «Миноксом», и фундамент для последующего шантажа был бы заложен. Необходимые доказательства он собирался получить от Стивена Уарда и его девушек. Вопрос в столь деликатном деле стоял лишь об одном: как это лучше всего сделать. Иванов рассчитывал на помощь и совет доктора Уарда и ждал подходящего случая, чтобы завести разговор на актуальную тему.

Доктор Уард и его команда девушек
Для Иванова вскоре стало очевидно, что в Кливдене с благословения лорда Астора и доктора Уарда широко практиковалась «придворная» разновидность проституции. Ее еще называют «гостеприимной». Имеющей свою предысторию.
В Древнем Вавилоне, например, все женщины должны были хоть раз в жизни явиться в храм Милитты, чтобы там отдаться какому-нибудь чужестранцу. Деньги, заработанные таким путем, считались священными.
Так называемая «гостеприимная» и «религиозная» проституция практиковалась и у финикийцев. Подобные обряды были распространены в Италии, Египте, на Кипре и у евреев.
Христианское учение заклеймило любые внебрачные сношения как тяжкий грех, и тем более проституцию. Но это не остановило ее распространение. Средневековые бордели существовали с ведения и под контролем государства, городских властей или владетельного князя.
Придворная проституция в Европе особенно расцвела в XVIII веке. Скандальные по нынешним меркам истории Маргариты Валуа и ее многочисленных любовников, равно как и прочие любовные приключения других аристократов в тогдашнем обществе, не вызывали неприятия и отторжения.
Субботними вечерами в Кливдене Иванову не раз доводилось видеть, как Стив исчезал из Спринг коттеджа на час или чуть больше, чтобы навестить лорда Астора. С ним уходила и одна из его молоденьких знакомых.
Девушки по вызову, поставлявшиеся Уардом для хозяина особняка и его высокопоставленных гостей, стали объектом внимания номер один.
В их числе были известные Иванову Кристина Килер и Мэнди Райс-Дэвис. Ведь они в определенных случаях могли оказаться полезными и для Иванова. Если иметь в виду сбор компромата на обличенных властью и весьма информированных клиентов этих девушек.
Стоило лишь предать огласке некоторые из материалов фривольного поведения сильных мира сего, сделав их доступными для репортеров желтой прессы, и крупного скандала с отставками проштрафившихся политиков было бы не избежать.
Еще одним популярным занятием в Кливденском имении Асторов была картежная игра.
По мнению Уарда, – а он был заядлым картежником, – играл Иванов неплохо. Стивен регулярно усаживал Евгения за карточный столик со своими высокопоставленными гостями. Случалось это и в различных привилегированных клубах, и в его лондонской квартире на Уимпол Мьюз, и в Спринг коттедже в Кливдене, куда Иванов наезжал по выходным, и в имении Асторов.
Постоянным карточным партнером военного дипломата в «Гаррик клубе», куда он нередко попадал вместе с сэром Колином Кутом, были друзья-журналисты этого влиятельного редактора «Дейли телеграф», а также его высокопоставленные знакомые из Форин офиса или британской разведки.
Постепенно вошел во вкус карточных баталий с Ивановым и лорд Астор. Хозяин Кливдена был страстным картежником. Эту страсть он, возможно, унаследовал от своего деда по материнской линии – Чизвела Дэбни Лэнгхорна.
Первая же попытка испытать русского гостя в качестве партнёра в игре вполне удовлетворила такого опытного картёжника, каким слыл лорд Астор. Иванов, что называется, пришелся ко двору. Его мастерство в бридже было не столь высоко, чтобы раздражать соперников, но и не слишком заурядно, чтобы расхолаживать их в игре. Так что дальнейшее участие советского разведчика в затяжных вечерних картёжных баталиях в кливденском особняке постепенно стало привычным и довольно частым занятием для советского военного разведчика.
Кто был его партнером в этих партиях, нетрудно себе представить, ибо малозначительные люди в Кливден к лорду Астору не попадали. Именно за партиями в бридж Евгений Иванов свёл свои знакомства с лордом Эднамом, лордом Гаррингтоном, сэром Годфри Николсоном и многими другими влиятельными людьми.
Игра в бридж была идеальной возможностью познакомить гостей, сблизить их и дать возможность лучше узнать друг друга. Для сотрудников противостоящих разведок партия в бридж создавала необходимые условия развития и закрепления контакта, обмена мнениями, зондирования позиции соперника, причем не только в карточной игре.
Бридж появился в Англии в середине XIX века. А родоначальником его был русский вист, точнее древнерусский «бирич», то есть глашатай. Первая книга по бриджу в Англии, вышедшая в Лондоне в 1886 году, так и называлась: «Бирич, или русский вист». Англичанам было трудно произнести это слово, поэтому в обиходе прижилось английское «бридж», то есть мост.
Окончательно бридж сложился как полноправная игра в 1925 году, когда его правила были доработаны известным американским игроком Элаем Кулбертсоном.
В год приезда Иванова в Лондон бридж стал, так сказать, олимпийским видом спорта. В 1960 году была создана Всемирная Федерация бриджа и учреждена Всемирная Олимпиада.
Добавлю, что в Советском Союзе бридж был популярен еще с довоенных времен. Им увлекались композиторы Дмитрий Шостакович и Сергей Прокофьев, чемпион мира по шахматам Алексей Алёхин и нарком иностранных дел Максим Литвинов.
Лорд Астор был асом в карточном деле. Партии в бридж в его Кливденском дворце с Ивановым разыгрывали лучшие игроки из МИ-6 или МИ-5, которых хозяин дома приглашал для «обработки» советского дипломата. Евгений Михайлович знал, с кем имеет дело, и не строил иллюзий относительно своих возможностей как в карточной игре, так и в дуэли противоборствующих разведок. Но свою партию он вёл решительно и со знанием дела. У него на руках был главный козырь – компромат на хозяина дома. И он намеривался его использовать. Кливденское имение Асторов создавало для реализации этих планов весьма благоприятные условия.
Помимо картежных посиделок Иванова и Уарда с лордом Астором в Кливдене случались и докторские посещения. Лорд Астор был не прочь «попотчевать» своих гостей, особенно тех, у кого не все было в порядке со здоровьем, своим домашним остеопатом, жившим всего в двух шагах от дворца. Благодаря Стиву Иванов был в курсе и медицинских проблем именитых гостей Кливденского имения.

Билли, Бронвен и дети
Он не забывал при этом поддерживать отношения и с миловидной леди Астор. Бронвен родит Билли их первую дочь Джанет Элизабет, а через три года еще одну девочку – Полин Мэриан. Отцом, впрочем, лорд Астор пробудет недолго. В 1966 году, едва пережив скандал с делом Профьюмо, он скоропостижно умрет в возрасте 58 лет от сердечного приступа.
Родовое гнездо после этого ушло с молотка, Кливденский замок стал 5-звездным отелем, а парк вокруг него – аттракционом для туристов.
Старая женщина была раздавлена этой новостью и скончалась несколько месяцев спустя.
Bepul matn qismi tugad.