Kitobni o'qish: «Гаргантюа и Пантагрюэль»

ПОВЕСТЬ ОБ УЖАСАЮЩЕЙ ЖИЗНИ ВЕЛИКОГО ГАРГАНТЮА, ОТЦА ПАНТАГРЮЭЛЯ, НЕКОГДА СОЧИНЕННАЯ МАГИСТРОМ АЛЬКОФРИБАСОМ НАЗЬЕ, ИЗВЛЕКАТЕЛЕМ КВИНТЭССЕНЦИИ КНИГА, ПОЛНАЯ ПАНТАГРЮЭЛИЗМА

1542 г.

К ЧИТАТЕЛЯМ

Вы, кто прочтете эту книгу, знайте,

Что от нее в восторг вы не придете,

Но и краснеть себя не принуждайте —

Ни зла, ни яда в ней вы не найдете.

Ее вы руководством не считайте,

– Пожалуй, только в области смешного

(Мне не придумать ничего иного).

Я вижу, горе вас угрозой давит,

Так пусть же смех, не слезы, сказ мой славит

Смех людям свойственней всего другого.

ПРОЛОГ АВТОРА

Блистательнейшие из пьяниц и вы, изысканнейшие из венериков (ибо вам, а не кому другому, посвящаются мои писания)! Алкивиад в диалоге Платона, под названием «Пир», восхваляя своего наставника Сократа, бесспорного князя философов, между прочим говорит, что он похож на Силена. Силенами назывались когда-то ларчики в роде тех, что мы ныне встречаем в лавках аптекарей: сверху нарисованы всякие веселые и игривые изображения – в роде гарпий, сатиров, гусей с уздечкой, зайцев с рогами, уток под вьюком, козлов с крылами, оленей в упряжке – и другие такие картинки, придуманные, чтобы возбуждать смех у людей (таков был Силен, учитель доброго Бахуса). Но внутри этих ларчиков сберегали тонкие снадобья: мяту, амбру, амом, мускус, цибет; порошки из драгоценных камней и другие вещи. Вот таков-то, говорят, был и Сократ, потому что, взглянув снаружи и судя по внешности, вы за него не дали бы и луковицы, – так некрасив он был телом и так смешон манерами: нос острый, взгляд быка, лицо дурака; в привычках простой; в грубой одежде; бедный имуществом; несчастливый в женщинах; не способный ни к какой службе; всегда смеющийся, всегда выпивающий, как и всякий другой; всегда насмешливый, всегда скрывающий свое божественное знание. Но откройте этот ларец – и найдете внутри небесное, неоценимое снадобье: разумение более чем человеческое, добродетели изумительные, мужество непобедимое, трезвость несравненную, довольство стойкое, уверенность совершенную, презрение невероятное ко всему, из-за чего люди столько заботятся, бегают, работают, плавают и воюют.

К чему, по вашему мнению, ведет это предисловие и предварение? А к тому, что вы, мои добрые ученики и прочие бездельники, читая веселые заголовки некоторых книг нашего сочинения, как-то: «Гаргантюа», «Пантагрюэль», «Феспент»¹, «О достоинствах гульфиков»², «Горошек в сале» с комментарием, и т. д., слишком легкомысленно судите, будто в этих книгах только и трактуется о нелепостях, глупостях и веселых небылицах, потому что по внешнему признаку (то есть по заголовку), не поискав, что будет дальше, обычно начинаете смеяться и потешаться. Но с таким легкомыслием не подобает судить человеческие творения.

Ведь сами вы говорите, что платье не делает монахом, и что иной хоть и в монашеском платье, а меньше всего монах, – другой и в испанском плаще, а по своей храбрости далек от испанца. Вот почему следует раскрыть книгу и старательно взвесить, что в ней выводится. Тогда вы узнаете, что снадобье, в ней содержимое, совсем другого качества, чем обещал ларец, – то есть, что предметы, в нем трактуемые, совсем не столь глупы, как утверждается в заглавии.

А в случае, если вы даже найдете в буквальном смысле вещи забавные, вполне соответствующие названию, – все-таки не нужно останавливаться на этом, как при пении сирен, а в высшем смысле толковать то, что считаете сказанным в сердечной радости.

Случалось вам когда-нибудь откупоривать бутылку? Черт возьми! Припомните удовольствие, которое вы получали при этом.

А видели вы когда-нибудь собаку, нашедшую мозговую кость? Это, как говорил Платон (см. кн. 2-ю «О государстве»), самое философское в мире животное. Если вы видели, вы могли заметить, с каким благоговением она ее сторожит, с какой заботой охраняет, с каким жаром ее держит, как осторожно раскусывает, с какой любовью разгрызает, как тщательно высасывает. Что заставляет ее делать это? На что она надеется от своих стараний? Какого блага ждет она? Ничего, кроме капельки мозга. Правда, что эта капелька слаще, чем многое другое, ибо мозг есть пища, в совершенстве приготовленная природой, как говорит Гален (см. гл. III «Прирожд. способн.», и XI – «Употр. част.»).

По примеру сей собаки, нужно быть мудрыми, чтобы уметь вынюхать, прочувствовать и оценить эти прекрасные книги высокого вкуса, нужно быть легкими в преследовании, смелыми в нападении, потом, тщательно читая и постоянно размышляя, разломать кость, высосать оттуда мозговую субстанцию, – то есть то, что я разумею под этими пифагорейскими символами, – в верной надежде сделаться благодаря чтению и благоразумнее и сильнее; ибо в нем найдете вы удовольствие особого рода и учение более сокровенное, которое раскроет перед вами высочайшие таинства и страшные мистерии – как в том, что касается нашей религии, так и в области политики и экономики.

Верите ли вы, что Гомер, некогда написавший «Илиаду» и «Одиссею», думал о тех аллегориях, что выискали там Плутарх, Гераклит, Понтик, Евстатий и Форнут, и что Полициан у них украл?

Если верите, то вы ни на фут, ни на локоть не приближаетесь к моему мнению, согласно которому Гомер так же мало думал об этих аллегориях, как Овидий в своих «Метаморфозах» о таинствах евангелия, что брат Любен³, истинный лизоблюд, силился бы доказать, если бы встретил олухов вроде себя, или, как говорится в поговорке, нашел бы крышку по котлу.

Если не верите, то есть ли причина, по которой вам не поступить бы так же и с этими веселыми новыми повествованиями, хотя, диктуя их, я не думал об «этом больше, чем вы, которые, пожалуй, умеете выпить, как я? Ибо на сочинение знатной этой книги я не потерял и не употребил иного времени, чем то, которое положено для принятия моей трапезы, то есть еды и питья. Это самое подходящее время для писания о таких высоких материях и глубоких учениях, как умел делать Гомер, образец всех филологов, и Энний, отец латинских поэтов, как об этом свидетельствует Гораций, хотя какой-то невежда выразился, что от его стихов больше пахнет вином, чем елеем.

Какой-то оборванец говорит то же и о моих книгах; ну и черт с ним! Запах вина, – сколь он вкуснее, веселее и ценнее, нежнее и небеснее, чем запах елея! И я так же буду гордиться, когда обо мне скажут, что на вино я тратил больше, чем на масло, – как Демосфен гордился, когда про него говорили, что он на масло тратил больше, чем на вино. Мне только честь и слава, если про меня говорят, что я хороший товарищ и собутыльник; и при такой славе я всегда желанный гость во всякой хорошей компании пантагрюэлистов. Демосфена один придира упрекнул, что от его речей пахнет как от фартука грязного торговца маслом. Однако прошу истолковывать поступки мои и речи в лучшую для них сторону, имейте уважение к сыровидному моему мозгу, который питает вас этими милыми пустячками, и, сколько можете, поддерживайте мое веселое настроение.

Итак, забавляйтесь, друзья, веселитесь, читая, – телу на удовольствие и почкам на пользу! Только слушайте, бездельники, – не забудьте за меня выпить, а уж за мной дело не станет.

ГЛАВА I. О происхождении и древности рода Гаргантюа

Я отсылаю вас к великой Пантагрюэльской хронике для ознакомления с происхождением и древностью рода, от коего произошел наш Гаргантюа. Из нее вы более пространно узнаете, как первые великаны зародились на этом свете и каким образом по прямой линии от них произошел отец Пантагрюэля, Гаргантюа; вы не сердитесь, если я теперь отклонюсь от этой истории, хотя она такова, что чем чаще ее вспоминать, тем она больше будет нравиться вашим милостям. Это подтверждено авторитетом Платона в «Филебе» и «Горгии», а также Флакка, который говорит, что есть такие вещи (таковы, без сомнения, и мои), которые тем усладительнее, чем чаще их повторяют.

Дай бог, чтобы каждый знал с такою достоверностью свою генеалогию от Ноева ковчега до наших дней! Думаю, что сейчас много на земле императоров, королей, герцогов, князей и пап, произошедших от каких-нибудь продавцов индульгенций и носильщиков корзин, и, наоборот, немало больных и жалких нищих в странноприимных домах ведут свое происхождение по прямой линии от великих королей и императоров, если принять во внимание изумительный закон смены великих империй:

 
От ассириян к мидянам,
От мидян к персам,
От персов к македонянам,
От македонян к римлянам,
От римлян к грекам,
От греков к французам.
 

И вот, чтобы дать вам представление о себе, я полагаю, что происхожу от какого-нибудь богатого короля или принца давнопрошедших времен, потому что вы никогда не видели человека, который сильнее меня желал бы быть королем и богачом, чтобы задавать пиры, не работать, ни о чем не заботиться, а делать богатыми своих друзей и всех достойных и ученых людей. Но меня утешает то обстоятельство, что на том свете я буду таким, и даже больше, чем сейчас я дерзал бы желать. Утешайте и вы себя в несчастье такими же или лучшими мыслями и пейте на здоровье, если пьется.

Возвращаясь к нашим баранам, скажу вам, что вышняя милость не сберегла для нас генеалогии Гаргантюа с древнейших времен в более полном виде, чем чьей-либо другой, кроме мессии, о которой я не говорю, потому что это меня не касается, да и черти, то есть клеветники и лицемеры, противятся этому. Эта генеалогия была найдена Жаном Одо на лугу, которым он владел, близ Голо, что пониже Олив, по направлению к Нарсэ. Роя по его приказу канавы, землекопы наткнулись мотыками на обширный бронзовый склеп бесконечной длины, ибо конца его и не нашли, потому что он заходил далеко за шлюзы реки Вьенны. Вскрыв его в одном месте, отмеченном сверху кубком, вокруг которого шла надпись этрусскими буквами: «Здесь питие бывает» («Hic bibitur»), нашли девять фляг в таком порядке, как ставят гасконские кегли. Средняя из них прикрывала толстую, жирную, большую, серую, красивую, маленькую, покрытую плесенью книжку, пахнувшую сильней, но не лучше, чем роза.

В книжке была найдена вышеупомянутая генеалогия, сплошь написанная канцелярским почерком, не на бумаге, не на пергаменте и не на вощеной дощечке, а на вязовой коре, настолько попорченной от старости, что едва можно было заметить следы букв.

Я, хотя и недостойный, был вызван туда, и с помощью очков, приложив искусство чтения невидимых букв, как учит Аристотель, разобрал их все, как вы сами сможете увидеть, пантагрюэльствуя, то есть в меру выпивая, и читая про ужасающие подвиги Пантагрюэля. В конце книги находился небольшой трактат, озаглавленный «Противоядие от безделья». Крысы, тараканы или (чтобы не соврать) другие зловредные животные отгрызли начало истории. Остальное же прилагаю здесь, из уважения к древности документа.

ГЛАВА II

Здесь приводится стихотворение в 112 строк, заполняющее всю главу, очень сложное по конструкции и темное по смыслу.

ГЛАВА III. Как Гаргантюа одиннадцать месяцев пребывал во чреве матери

В свое время Грангузье⁴ был большой весельчак, любивший выпить до дна, как и всякий человек в то время, и закусить чем-нибудь соленым. Для этого у него обыкновенно хранился большой запас окороков, и майнцских и байоннских, порядочно копченых бычьих языков, множество колбас, по сезону, и солонины с горчицей, подкрепление в виде икры, сосисок, не булонских (потому что он боялся ломбардских пилюль), но из Бигорры, Лонконэ, Брэнны и Руарги. Уже в зрелом возрасте он женился на Гаргамели, дочери короля парпальонов, красивой и здоровой девице, и часто вдвоем они изображали животное о двух спинах и весело терлись друг о друга, так что жена зачала превосходного сына и носила его до одиннадцатого месяца. Ведь женщины могут носить во чреве такой срок и даже больше, особенно если это какая-нибудь выдающаяся личность, коей предстоит в свое время совершить героические подвиги; Гомер говорит, что младенец, которым наградил нимфу Нептун, родился по истечении года, т.-е. на двенадцатом месяце.

Ибо, как говорит в III книге Авл Геллий, величию Нептуна соответствовало столь продолжительное время, дабы этот младенец сформировался в совершенстве. По такой же причине Юпитер продлил до сорока восьми часов ночь, проведенную им с Алкменою; ибо в меньшее время не смог бы он выковать Геркулеса, очистившего мир от чудовищ и тиранов.

Гг. старшие пантагрюэлисты подтвердили сказанное мною и объявили не только возможным, но и законным ребенка, которого родит женщина на одиннадцатом месяце после смерти своего мужа.

См.:

Гиппократ, кн. «О кормлении».

Плиний, кн. VII, гл. V.

Плавт, In Cistellaria.

Марк Варон, в сатире «Завещание», со ссылкой на авторитет Аристотеля по этому вопросу.

Ценсоринус, «О дне рождения».

Аристотель, кн. VII, гл. 3 и 4 «О природе животных».

Геллий, кн. VII, гл. 16.

Сервий в своей эклоге приводит стих Виргилия: «Matri longa decem», etc. («Матери долгие десять», и т. д.).

И много других безумцев, число коих возрастет, если прибавим законников.

«О сыновьях собственных и законных, законом признаваемых», см. § 13 Дигесты.

А также:

«О восстановлении в правах родившегося на одиннадцатом месяце».

Сверх того, о том же нацарапали свой лукавый закон: Галл «О детях и потомках…» и в книге седьмой «О состоянии людей…», и некоторые другие, кого я теперь назвать не решаюсь.

Применяя такие законы, вдовушки могут вполне свободно предаваться вовсю любовным утехам целых два месяца после кончины супруга. Покорнейше прошу вас, добрые товарищи, если повстречаете таких, из-за которых стоит раздеться, действуйте и приводите ко мне. Ведь если они забеременеют на третьем месяце, то ребенок будет считаться наследником умершего, а раз забеременеют, то смело действуют дальше: дорога свободна, раз чрево полно.

Юлия, дочь императора Октавиана, отдавалась своим барабанщикам только тогда, когда чувствовала себя беременной, подобно тому как и судно требует лоцмана не раньше, чем оно проконопачено и нагружено. А если кто упрекнет их за то, что они позволяют себя штопать во время беременности, имея в виду, что самки животных в таком положении ни в коем случае не подпустят самцов, они ответят, что одно дело – самки, а другое – женщины, которые превосходно понимают веселые привилегии «второзачатия».

ГЛАВА IV. Как Гаргамель, нося Гаргантюа, объелась потрохами

Каким образом и при каких обстоятельствах Гаргамель родила, – следует ниже, а если не верите, то пусть у вас кишка выпадет. У нее кишка выпала третьего февраля, после обеда, за которым Гаргамель съела слишком много потрохов⁵. Потроха – это внутренности откормленных волов, то есть таких волов, которые жиреют, кормясь в хлеву и на заливных лугах.

Таких именно жирных быков зарезали 367014 штук, с целью засолить их во вторник на первой неделе поста и иметь весной достаточный запас мяса по сезону, чтобы в начале обеда, помянув соленым получше выпить. Потрохов получилось, как сами понимаете, достаточно, и таких вкусных, что каждый пальчики облизывал. Но дьявольски плохо было то, что их нельзя было долго хранить, потому что они портились, а это скверная штука! Поэтому было решено пожрать все, чтобы ничего не пропало. Для этого пригласили всех жителей Сэннэ, Сюилье, Ла-Рош-Клермо, Вогодрэ, не оставили и Ле-Кудрэ, Монпансье, Ге-де-Вед и других соседей. Все это были мастера выпить, добрые товарищи прекрасные игроки в кегли. Добряк Грангузье получил от этого превеликое удовольствие и приказал, чтобы всего было вдоволь.

Все-таки он говорил жене, чтобы та ела поменьше, в виду приближения срока, и что эти потроха не очень-то хорошая еда. «Кто ест кишки, – говорил он, – захочет попробовать и того, что в них». Невзирая на эти предостережения, Гаргамель съела этих кишок шестнадцать больших бочек, две малых, да шесть горшков. Зато и раздулись кишки у ней.

А после обеда все гурьбою повалили в Сольсэ и там на густой траве плясали под звуки веселых флажолетов и нежных волынок, – так весело, что прямо небесное удовольствие было смотреть, как они забавлялись.

ГЛАВА V. Разговоры пьянчужек

Довольно бессвязные речи, местный колорит которых мало интересен; к развитию повести глава не имеет отношения.

ГЛАВА VI. Каким странным образом родился Гаргантюа

В то время как гости обменивались пьяными прибаутками, у Гаргамели начались боли в животе, и Грангузье поднялся с травы и честно принялся успокаивать ее, думая, что это родовые боли, и говоря ей, чтобы она прилегла на траву под ивами, и что скоро у нее отрастут новые ноги⁶; поэтому надо вооружиться новым мужеством, в ожидании появления крошки. Хотя боль будет и очень неприятная, но она не долго продлится; зато радость, что придет ей на смену, уничтожит горечь боли, так что даже и воспоминания о ней не останется.

– Я докажу тебе это, – говорил он. – В евангелии от Иоанна, гл. XVI, наш спаситель говорит: «Женщина, когда рожает, скорбит, но когда родит младенца, о скорби своей забывает».

– О, – сказала она, – вы хорошо говорите, и я предпочитаю слушать такие евангельские тексты: мне они гораздо приятнее, чем житие святой Маргариты или другие ханжеские жития⁷.

– Не бойся, моя ярочка, поспеши с этим, а там скоро сделаем другого.

– О, – сказала она, – вам, мужчинам, легко говорить, с божьей помощью я уж потружусь ради тебя. Но дал бы бог, чтобы вам его отрезали.

– Что? – сказал Грангузье.

– О, – сказала она, – как вы простодушны! Вы отлично понимаете.

– Ну, если вам угодно, велите принести нож.

– Нет, – сказала она, – не дай бог! Прости меня, господи! Я ведь так только сболтнула, не придавайте моим словам значения. Но мне сегодня придется помучиться, если бог не поможет, и все ведь из-за вашего удовольствия…

– Мужайтесь, милая! – сказал он. – Не беспокойтесь ни о чем; главное уже сделано. Пойду выпью еще чего-нибудь. Если в это время вам будет больно, я буду близко. Хлопните в ладоши, я сейчас прибегу.

Немного погодя Гаргамель начала вздыхать и жалобно кричать. Тотчас гурьбою сбежались отовсюду повитухи и, ощупывая ее снизу, нашли обрывки какой-то кожи прескверного запаха, – и они подумали, что это ребенок, но это была прямая кишка, которая у нее выпала благодаря ослаблению, происшёдшему оттого, что она, как сказано выше, объелась потрохами.

Поэтому одна препоганая старуха-бабка, пользовавшаяся славой великой лекарки, выселившаяся из Бризпайля, близ Сен-Жену, лет за шестьдесят до того, дала роженице такого средства от поноса, что у той закупорились и стянулись кишки, так что (страшно подумать!) их едва ли смогли бы растянуть даже зубами, хотя на мессе святого Мартина⁸ дьявол зубами сумел хорошо вытянуть даже пергамент, на котором записывали болтовню куртизанок.

Благодаря этому печальному случаю получилась вялость матки; ребенок проскочил по семяпроводам в полую вену и, вскарабкавшись по диафрагме до плеч, где вена раздваивается, повернул налево и вылез через левое ухо.

Едва родившись, он не закричал, как другие младенцы: «Уа!», но громким голосом заорал: «Пить, пить, пить!» – будто всех приглашал выпить.

Я подозреваю, что вы не верите такому странному рождению. Если не верите, мне дела нет; но порядочный и здравомыслящий человек верит во все, что ему говорят и что написано.

См. «Притчи Соломоновы», гл. XIV: «Невинный верит каждому глаголу»; св. апостола Павла «Первое послание к коринфянам», гл. XIII: «Милостивец верит всякому». Почему же вы не верите? Никакой видимости правды, – скажете вы. Я же вам скажу, что именно по этой самой причине вы должны верить совершенною верою: ибо сорбонисты говорят, что вера есть «вещей обличение невидимых».

Разве противоречит этот случай нашей религии, закону, разуму и священному писанию? Что до меня, я не нахожу в святой библии ничего, что бы противоречило этому. Но если бог так хотел, то ведь не скажете же вы, что он не мог этого сделать? О, прошу вас, никогда не смущайте своей души подобными суетными мыслями; ибо, говорю вам, для бога нет ничего невозможного, и если бы он захотел, то все женщины рожали бы детей через уши. Разве не родился Вакх из бедра Юпитера? Роктальяд – из пятки своей матери? Крокмуш – из туфли кормилицы? Разве Минерва не родилась через ухо из Юпитерова мозга? А Адонис – из коры миррового дерева? Кастор и Поллукс – из яйца, снесенного Ледой? Но вы еще более были бы поражены и изумлены, если бы я сейчас целиком прочитал вам главу из Плиния, в которой говорится о странных и противоестественных случаях рождения. А я, во всяком случае, не такой самоуверенный врун, каким был он. Почитайте седьмую книгу его «Натуральной истории», глава III, и не морочьте мне голову.

ГЛАВА VII. Как Гаргантюа был наречен своим именем, и как он принялся тянуть вино

Добряк Грангузье, развлекаясь и бражничая с другими, услышал страшный крик, который испустил его сын, выходя на этот свет: «Пи-ить, пи-ить, пи-ить!»

– Ну и здоровая же у тебя (подразумевая глотку), – сказал он. – «Que grand tu as!»

Присутствовавшие, услыхав это, сказали, что ребенок должен получить имя «Гаргантюа», по первому слову, сказанному отцом при его рождении, – в подражание и по примеру древних евреев. На это согласился отец, и матери имя очень понравилось. А чтобы успокоить младенца, ему дали вдоволь выпить вина, снесли в купель и окрестили по доброму христианскому обычаю.

Затем из Потиль и Брээмон было назначено 17 913 коров, чтобы кормить его молоком; ибо во всей стране нельзя было найти достаточно молочной кормилицы, сообразуясь с тем большим количеством молока, потребного для его питания; хотя иные врачи из скоттистов⁹ и утверждали, что выкормила Гаргантюа его мать и что она могла извлечь из своих сосцов 1402 пипы¹⁰ и девять горшков молока за один раз, что неправдоподобно, и такое предположение было объявлено скандальным для сосцов, оскорбительным для благочестивых ушей и отдающим ересью.

Такое положение продолжалось год и десять месяцев, и с той поры, по совету врачей, его начали вывозить, для чего была приготовлена прелестная колясочка, с быками в упряжке, изобретенная некоим Жаном Денио. В этой коляске младенца весело катали туда и сюда, и приятно на него было смотреть, потому что у него было славное личико, чуть ли не восемнадцать подбородков, и кричал он очень редко; но пачкался ежечасно, и он был удивительным флегматиком в отношении стула как по своей натуральной комплекции, так и от случайных обстоятельств, а именно – от чрезмерного пристрастия к соске с сентябрьским соком¹¹.

Впрочем, он и капли не пил без причины, потому что, когда он был раздосадован, рассержен или огорчен, если он топал ногами, плакал или кричал, тогда, дав ему выпить, его приводили в чувство, и он опять был спокоен и весел.

Одна из его нянюшек говорила мне, клятвенно подтверждая это, что он настолько привык к этому обычаю, что при одном звоне пинт и фляг приходил в экстаз, как будто предвкушая радость рая. Поэтому все нянюшки, из уважения к этой божественной склонности, чтобы развеселить его, поутру стучали ножами по стаканам, или же пробками по бутылкам, или, наконец, крышками по кружкам, и при этих звуках он радовался, весь дрожал, и сам, покачивая головой, качался в люльке, наигрывая пальцами и баритонально попукивая.

ГЛАВА VIII. Как одели Гаргантюа

В этом же возрасте для ребенка были заказаны отцом одежды фамильных цветов: голубого с белым. Над ними потрудились, и они были скроены и сшиты по тогдашней моде. В древних актах, сохранившихся в счетной палате, я нахожу, что он был одет нижеследующим образом: На рубашку его пошло 900 локтей полотна Шательро, и еще двести на квадратные ластовки, которые подшили под мышками. Рубашка была без сборок, потому что рубашки в сборку изобретены были только когда белошвейки, поломав кончики иголок, стали работать другим концом. Для куртки взяли 813 локтей белого атласа, а для шнуровки 1 509,5 собачьих шкурок: в это время как раз стали прикреплять штаны к куртке, а не куртку к штанам; ибо последнее, как подробно доказал Оккам в примечаниях к трудам Отшоссада¹², противоестественно.

На штаны взяли 1 105,5 локтей белой шерстяной материи; скроили их в форме колонн, с ложбинками и выемками на заду, дабы не разгорячать почек. Насколько было нужно, снизу был подпущен клином голубой дамасский шелк. Заметьте, что ляжки у мальчика были сами по себе очень красивые и вполне пропорциональны всему росту.

На гульфик его штанов пошло шестнадцать с четвертью локтей такого же сукна, при чем он был сшит в виде дуги, живописно прикрепленной двумя красивыми пряжками с двумя эмалевыми крючками; в каждом из них был вправлен изумруд, величиной с апельсин.

Этому камню, по словам Орфея («Книга о камнях») и Плиния (см. «книгу последнюю»), свойственно возбуждать и укреплять естественный орган. Выступ гульфика – длиною локтя полтора – был подшит голубым шелком.

Глядя на все это красивое золотое шитье и изящное ювелирное плетенье, отделанное тонкими бриллиантами, рубинами, бирюзой, изумрудами и персидскими жемчугами, вы сравнили бы его с прелестным рогом изобилия, как вы видите на античных предметах, в роде тех, что богиня Реа подарила двум нимфам, Адрастее и Иде, вскормившим Юпитера. Рог изобилия – вечно нарядный, сочный, свежий, вечно зеленеющий, вечно цветущий, вечно плодоносящий, полный соков, полный цветов и плодов и всевозможных услад. Бог свидетель, он был великолепен, этот гульфик! Но я расскажу о нем гораздо больше в своей книге о «Достоинствах гульфиков». Об одном только скажу наперед: если гульфик был и длинен и широк, то и внутри был снабжен соответственно, и ничуть не походил на лицемерные гульфики повес-приставал, наполненные только ветром, к великому ущербу для женского пола.

На его башмаки пошло 406 локтей ярко-голубого бархата; его тщательно разрезали на параллельные полосы и скрепили в виде одинаковое цилиндров. На подошвы для башмаков употребили 1100 шкурок соров темной масти, при чем носки скроили заостренными.

На камзол пошло 1 800 локтей синего бархата, очень яркого, с выпитыми вокруг прелестными виноградными лозами, а посредине – с кружками из серебряной канители, перепутанными золотыми кольцами со множеством жемчуга. Этим хотели отметить, что в свое время он будет хорошим пьяницей.

Пояс ему сшили из 300,5 локтей шелковой саржи, наполовину белой и наполовину (если не ошибаюсь) голубой.

Шпага его была не из Валенсии, а кинжал – не из Сарагоссы, потому что его отец ненавидел всех этих омавританившихся, как чертей, пьяных идальго; но у него была прекрасная деревянная шпага и кинжал из смазной кожи, раскрашенные и позолоченные, как всякий бы захотел.

Кошелек его был сделан из слоновой кожи, подаренной ему гером Праконталем, ливийским проконсулом.

На его плащ пошло 9 600, без двух третей, локтей синего бархата, затканного по диагонали золотыми фигурами. От этого при некоторых поворотах происходил невыразимый перелив цветов, в роде как на шее горлинки, что удивительно услаждало глаз смотрящего.

На шляпу пошло 302,25 локтя белого бархата; форма ее была широкая и круглая, по объему головы, потому что отец его говорил, что мавританские шляпы приносят несчастье своим бритоголовым владельцам.

Прекрасное голубое перо гигантской водяной птицы, имеющей голос осла, обитательницы пустынь Гиркании, свешивалось чрезвычайно элегантно в виде султана над правым ухом.

Кокарда его, из золотой дощечки, весившей 68 фунтов, имела соответствующее эмалированное изображение, на котором был представлен человек с двумя головами, обращенными друг к другу, с четырьмя руками, четырьмя ногами и двумя задами, какова, как говорит Платон в «Пире», была природа человека при его мистическом возникновении. Вокруг этой фигуры шла надпись ионическими буквами:

Н АГАПН 0Y ZHTEI ТА ЕАYТНΣ

то есть: «Любовь не взыскует своя». См. ап. Павла «Первое послание к коринфянам» (гл. VIII).

Для ношения на шее у него была золотая цепь, весом в 25 063 золотых марки¹³, сделанная в форме крупных ягод, между которыми висели толстые же драконы из зеленой яшмы, в золотом ореоле лучей и блесток, как когда-то носил Некепсос (египетский царь). Цепь эта спускалась до верха живота, благодаря чему Гаргантюа всю жизнь имел некоторые преимущества, известные греческим врачам.

Для перчаток были пущены в дело 16 кож с домовых, а для опушки их 3 вурдалачьих кожи. Из этого материала они были приготовлены по предписанию каббалистов из Сенлуанда. Из перстней у него были (отец его хотел, чтобы он их носил, чтобы восстановить признак древности своего происхождения): на указательном пальце левой руки – карбункул размером с страусовое яйцо, в тонко сделанной оправе из чистого золота. На безымянном пальце той же руки был перстень из чудесного, никогда еще не виданного сплава четырех металлов, сплава, в котором сталь не стирала золота, а серебро не затмевало меди. Все это было сделано капитаном Шаппюи и Алькофрибасом¹⁴, его поверенным. На безымянном пальце правой руки был перстень в форме спирали, и в нем были вправлены бледный рубин, остроконечный бриллиант и изумруд из Физона, стоимости неоценимой. Ибо Ганс Карвель, великий ювелир короля Мелинды, их ценил в 69 894 018 длинношерстых баранов¹⁵, во столько же ценил их Фурк из Аугсбурга¹⁶.

ГЛАВА IX. Цвета и ливрея Гаргантюа

Цвета Гаргантюа были белый и голубой, как вы могли прочесть выше, и этим отец его хотел дать понять, что сын был для него небесной радостью, так как белый цвет означал для него радость, удовольствие, усладу и веселье, а голубой – нечто небесное. Я хорошо понимаю, что, читая эти слова, вы смеетесь над старым пьяницей и находите такое толкование цветов чересчур грубым и нелепым, и говорите, что белый цвет означает веру, а голубой – твердость. Однако ответьте мне, если вам будет угодно, без волнения, раздражения и горячки, а равно без извращения правды (время теперь опасное!). Никакого принуждения я не употреблю ни по отношению к вам, ни к кому бы то ни было другому; только скажу вам словечко о бутылке.

Кто так волнует вас? Кто вас колет? Кто вам сказал, что белый означает веру, а голубой – твердость? Некая, скажете, мхом поросшая книга, у офеней и бродячих торговцев продающаяся под названием «Гербовник цветов». Кто ее сочинил? Кто бы он ни был, но он поступил осторожно, не поставив своего имени. Впрочем, я не знаю, чему больше в нем дивиться: самомнению его или глупости. Самомнению, потому что он, без всякого основания и причины, своим личным авторитетом, осмелился предписывать, что обозначается цветами; таков обычай тиранов, которые желают, чтобы их произвол заменял рассудок, а не мудрых и ученых, которые удовлетворяют читателей убедительными доводами.

Его глупости, потому что он воображает, что без всяких доказательств и достаточных оснований люди будут располагать цвет своих девизов по его вздорным предписаниям.

Действительно (как говорит пословица: «навоз недалеко от того, кого слабит»), он нашел кое-кого из оставшихся простаков от времен высоких колпаков, что верят его писаниям, и по ним накроили изречений, сентенций и разукрасили сбруи своих ослов, одели пажей, сшили разноцветные штаны, вышили перчатки, сделали бахрому вокруг постелей, разрисовали свои гербы, сочинили песни и (что хуже) возвели исподтишка немало подлой клеветы на целомудренных матрон.

В таких же потемках совсем заблудились и придворные хвастуны и пустословы. Желая взять в качестве девиза надежду, они велят начертать одежду; разбитая банка идет вместо краха банка¹⁷, и так далее.

Все это такие неудачные, избитые, грубые и плоские омонимы, что надо бы пришивать лисий хвост к воротнику и надевать из коровьего золота маску на всякого, кто впредь будет пользоваться ими во Франции, после восстановления изящной литературы.

Совсем иначе поступали некогда египетские мудрецы, пользовавшиеся письменами, называвшимися «гиероглифы». Знаков этих никто не понимал, кому недоступны были свойства, особенности и природа вещей, изображавшихся ими. Об этом Горус Аполлон написал по-гречески две книги, а Полифил еще более пространное сочинение – «О любовных сновидениях»¹⁸. Во Франции вы имеете подобный отрывок в девизе г-на Адмирала, впервые принадлежавшем Октавиану Августу.

Но пусть парус мой не несет судна моего дальше между таких опасных стремнин и мелей: я возвращаюсь, чтобы войти в гавань, из которой вышел. Надеюсь, когда-нибудь пространней написать об этом и доказать как философическими доводами, так и путем ссылок на испытанные авторитеты, полученные от древности, какие есть в природе цвета, и сколько их, и что можно обозначать каждым из них, если только бог сохранит мою колодку для колпака, то есть горшок для вина, как называла моя бабушка.

ГЛАВА X. О том, что обозначают цвета белый и синий

В наполненной схоластическими рассуждениями, со ссылками на Аристотеля, Лоренцо Валла, священное писание и многие труды древних, главе автор доказывает, что белый цвет означает радость и веселье (как контраст траурному – черному) и т. д.

ГЛАВА XI. О юности Гаргантюа

С трех до пяти лет Гаргантюа воспитывали и кормили по всем подобающим правилам, согласно распоряжению его отца, и проводил он это время, как все маленькие дети в стране, а именно: пил, ел и спал, ел, спал и пил; спал, пил и ел.

Вечно валялся в грязи, марал себе нос, мазал лицо, стаптывал сапоги, ловил мух и любил гоняться за всеми мотыльками, подвластными его отцу. Мочил себе на башмаки, ходил в рубашку, сморкался в рукав, плевал в миску с супом, всюду шлепал по грязи, пил из туфли и тер себе живот корзиной. Зубы точил о колодку, руки мыл похлебкой, чесался стаканом, садился между двух стульев на землю задом, покрывался мокрым мешком, запивал суп водою, ел лепешки без хлеба, кусался смеясь и смеялся кусаясь, часто плевал в колодезь, от жирного пукал, мочился против солнца и дождя прятался в воду, ковал, когда остынет, сны видел пустые, ластился как кошка, обдирал лисицу, молился как мартышка, возвращался к своим баранам, в траве удил рыбу, ловил козлов отпущения, волам на хвост надевал хомут, чесался, где не скребло, совал нос, куда не спрашивали, пускал мыльные пузыри и строил воздушные замки, – словом, жизнь начал с одних наслаждений.

Что еще? Гонял лодыря, щекотал у себя подмышкой, на кухне над богами зубоскалил, «Величит душа моя» заставлял петь за утреней и находил, что так и следует. Ел капусту, а ходил пореем, ловил мух в молоке, обрывал мухам лапки, скоблил бумагу, марал пергамент, пешком ездил, в рюмочку заглядывал, рассчитывал без хозяина, черпал воду решетом, считал, что тучи на небе – пузыри, а звезды – плошки, с одного вола драл две шкуры, ловил журавлей в небе; попадал в цель с первого раза, как курочка клевал по зернышку, дареному коню всегда смотрел в зубы, перескакивал с петуха на осла, вал копал, а ров засыпал, стерег луну от волков, по одежке протягивал ножки, из топора суп варил, – и все ему было трын-трава. Отцовы щенки лакали из его тарелки, и он с ними. Он кусал их за уши, а они ему царапали нос. Он им дул в зад; они ему облизывали щеки¹⁹. И знаете что, дети мои? Забери вас белая горячка! Этот маленький блудня щупал своих нянюшек сверху и снизу, сзади и спереди, – только поворачивайся, – и уж начинал пускать в дело гульфик, который его нянюшки ежедневно украшали букетами, лентами, красивыми цветами, красивыми кистями и развлекались тем, что мяли в руках, как палочку из пластыря, и потом хохотали, когда он подымал уши, как будто игра ему нравилась. Одна называла его втулочкой, другая – коралловой веточкой, третья – пробочкой, затычкой, живчиком, пружинкой, буравчиком, подвесочкой, маленькой колбаской красненькой и т. п.

– Он – мой, – говорила одна.

– Нет, мой, – говорила другая.

– А мне ничего не остается, – вмешивалась третья. – Ну, так я его отрежу.

– Как отрезать? Но вы ведь ему больно сделаете, сударыня! Детей калечить! Будет господин бесхвостый!

Для того чтобы он мог забавляться, как и все дети его возраста, ему сделали отличную вертушку с крыльями от большой ветряной мельницы в Мирбалэ.

ГЛАВА XII. Об игрушечных лошадках Гаргантюа

Потом, чтобы всю свою жизнь он был хорошим наездником, ему сделали красивую большую деревянную лошадь, которую он заставлял бить копытами землю, скакать, гарцовать, брыкаться и танцовать – все вместе, ходить шагом, рысью, галопом, иноходью и, на шотландский манер, во весь карьер, и по-ослиному, и по-верблюжьему, и заставлял ее менять масть (как монахи меняют стихари соответственно праздникам): она была то гнедой, то рыжей, то серой в яблоках, то мышиной, вороной, караковой, чалой, пегой, соловой, бурой, буланой.

Сам он из толстого бревна сделал себе коня для охоты, другого – из балки от давильного чана – на каждый день; а из большого дуба сделал себе мула с попоной – для комнаты. Было у него с десяток или с дюжину лошадей для подставы и семь почтовых. Всех он укладывал с собою. Однажды г-н Пэнансак с пышною свитою посетил его отца в тот день, когда приехали повидаться с ним герцог де-Франрепа и граф де-Муйеван. Ей-богу, помещение оказалось тесноватым для такого множества людей, – особенно конюшни; поэтому дворецкий и конюший названного сеньора Пэнансака, чтобы узнать, нет ли в доме где еще пустых стойл, обратились к юному Гаргантюа, спрашивая его по секрету, где стойла для больших коней, и полагая, что дети охотно все откроют.

Тогда он повел их по большой лестнице замка, провел через вторую залу в главную галерею, через которую они вошли в просторную башню, и когда они подымались по ступеням, конюший сказал дворецкому:

– Этот ребенок нас обманывает: конюшен никогда не бывает в верхних этажах.

– О, – сказал дворецкий, – вы плохо понимаете дело, потому что знаю многие места в Лионе, Баметт и Шеноне, и другие, где конюшни устроены на самом верху. Может быть, сзади есть выход для посадки. Впрочем, я спрошу его для верности.

И он спросил у Гаргантюа:

– Куда, мальчик, вы нас ведете?

– В конюшню, – ответил тот, – где стоят мои большие лошади. Мы сейчас придем туда, поднимемся только по этой лестнице.

Потом, проведя их через другую большую залу, он привел их в свою комнату и, открывая дверь, сказал:

– Вот конюшни, о которых вы спрашивали: вот мой испанский жеребец, вот венгерский, вот мой лаведанский, вот мой иноходец. – Вручая им какой-то рычаг, он сказал: – Дарю вам этого фризского скакуна; я получил его из Франкфурта, но он теперь ваш. Это добрая лошадка и трудолюбивая. С одним кречетом, полдюжиной испанских гончих и парой борзых вы будете куропаточьими и заячьими королями на всю зиму.

– О, святой Иоанн, – сказали они, – хороши мы.

Сами догадаетесь, что из двух им оставалось делать: или спрятаться от стыда, или смеяться над забавным приключением.

– Ну, сегодня, – сказал дворецкий, – если нас станут поджаривать, то мы не подгорим, потому что мы хорошо прошпигованы. О, мальчуган, славно ты нас окрутил: увижу я тебя когда-нибудь папою!

Глава оканчивается разговором между Гаргантюа и гостями, состоящим из непереводимых острот и игры слов, а также непристойностей.

ГЛАВА XIII. Как Грангузье узнал об изумительном уме Гаргантюа, когда тот изобрел подтирку

К концу пятого года Грангузье, возвратившись после поражения канарийцев, навестил своего сына Гаргантюа и был этим обрадован так, как мог обрадоваться такой отец при виде такого своего сына. Целуя его и обнимая, он расспрашивал о том и о сем из области Ребячьих интересов. При этом он выпил и с сыном и с нянюшками, у которых тщательно расспрашивал, держат ли они его в чистоте и опрятности. На это сам Гаргантюа ответил, что он завел такой порядок, что во всей стране нет мальчика чище его.

– Как так? – спросил Грангузье.

– После настойчивых и любопытных опытов, – отвечал Гаргантюа, – я изобрел способ подтираться, самый знатный, самый блестящий, самый удобный, какой только когда-либо видели.

– Какой способ? – спросил Грангузье.

– Сейчас вам расскажу, – сказал Гаргантюа. – Однажды я подтерся бархатным кашнэ одной барышни и нашел это неплохим, потому что мягкость шелка доставила очень большое наслаждение. Другой раз шапочкой – то же самое. Третий раз – шейным платком; затем – атласными наушниками; но чертова куча золотых шариков ободрала мне весь зад. Антонов огонь в кишки ювелиру, который их сделал, и барышне, которая их носила! Боль прошла, когда подтерся шляпой пажа, отделанной перьями по-швейцарски. Присев однажды под кустом, я нашел мартовскую кошку и подтерся ей, но ее когти изъязвили мне весь задний проход. На следующий день я вылечился, подтершись перчатками матери, надушенными бензоем. Подтирался шалфеем, укропом, анисом, майораном, розами, ботвой от тыквы, свеклы, капустными листьями, виноградными, девичьей кожей, травой-акулинкой (она краснеет от этого), салатом латук, шпинатом… Все это было весьма полезно для ног. Потом еще брал крапиву, бурьян, почечуй, живокость, но у меня сделалось кровотечение. Вылечился, подтираясь гульфиком.

«Я обратился затем к простыням, одеялам, занавескам, скатертям, салфеткам, носовым платкам, женским халатам.

Все это мне доставило большее удовольствие, чем шелудивому, когда его скребут.

– Вот как! – сказал Грангузье. – Но чем же подтираться лучше всего?

– Я уже подошел к этому, скоро и вы все узнаете. Подтирался я сеном, соломой, паклей и волосом, шерстью, бумагой. Но:

 
Всегда на передочке замарает,
Кто зад бумагой подтирает.
 

– Как, мое яичко золотое, – сказал Грангузье, – ты уж и стихами говоришь?

– Да, да, мои король, – ответил Гаргантюа.

– Ну, – сказал Грангузье, – вернемся к нашему предмету.

– К какому предмету?

– К подтиранию.

– А не хотите выставить большой бочонок бретонского, если я припру вас к стенке?

– Непременно, – сказал Грангузье.

– Нет нужды подтираться, если нет г… А г… не бывает, не… потому, значит, надо раньше…, чем подтираться.

– Ого, – сказал Грангузье, – какой ты здравомыслящий мальчуган!

Я тебя на этих же днях представлю к докторской степени, ты умен не по возрасту. Но продолжай, пожалуйста, свое подтиральное рассуждение. Клянусь бородой, вместо одного бочонка, ты получишь шестьдесят бочек хорошего бретонского, которое, однако, идет не из Бретани, а из доброго Веррона²⁰.

– Потом я подтирался, – продолжал Гаргантюа, – колпаком, подушкой, туфлей, охотничьим ягдташем, корзинкой. Какая скверная подтирка! Затем – шляпами. Обратите ваше внимание: есть шляпы гладкие, есть шерстистые, есть ворсисто-бархатные, есть шелковистые, атласные. Но лучше всех шерстистые: отлично подчищают. Затем приходилось подтираться курицей, петухом, цыпленком, телячьей шкурой, зайцем, голубем, бакланом, адвокатской сумкой, капюшонами, чепцами, птичьим чучелом.

«В заключение говорю вам и удостоверяю, что нет лучшей подтирки, чем гусенок с нежным пушком, только надо его взять за голову, когда кладешь между ног. Тогда чувствуешь удивительную приятность нежности его пуха, и от теплоты самого гусенка, которая передается по прямой кишке и по другим внутренностям доходит до области и мозга.

«И не верьте, что блаженство героев и полубогов в Елисейских Полях проистекает от златоцвета, нектара и амврозии, как болт старухи. По моему мнению, блаженство их в том, что они подтираются гусятами; таково и мнение магистра Иоанна Шотландского».

ГЛАВА XIV. Как некий софист обучал Гаргантюа латыни

Услышав такие речи, добряк Грангузье изумился и восхитился, видя столь высокий разум и удивительное соображение сына своего Гаргантюа. И он сказал его нянюшкам:

– Филипп, царь македонский, узнал ум своего сына Александра по тому, как он искусно правил конем, который был до того необуздан и страшен, что никто не осмеливался сесть на него, так как всех всадников сбрасывал он с себя – одному шею сломает, другому – ноги, тому – череп, этому – челюсть.

Наблюдая все это на ипподроме (так называлось место, где выезжали лошадей), Александр подметил, что ярость лошади происходит только от страха, который внушает ей собственная ее тень. Тогда, вскочив на коня, он пустил его против солнца, так что тень падала сзади, и таким способом сделал коня послушным своей воле. По этому отец узнал, что у сына его божественное разумение, и приставил к нему наставником в науках Аристотеля, которого чтили в ту пору выше всех философов Греции. Но я скажу вам, что по одному этому разговору, который я сейчас перед вами имел с моим сыном Гаргантюа, я познал, что в его разуме есть что-то божественное, столь он остер, тонок, глубок и ясен, и достигнет высокой степени мудрости, если его хорошо образовать. Поэтому я хочу поручить его какому-нибудь ученому, чтобы научить его по его способностям, и ничего не пожалею для этого.

Действительно, ему указали на одного великого ученого софиста по имени магистр Тюбаль Олоферн, который обучил Гафгантюа азбуке так хорошо, что он говорил ее наизусть в обратном порядке; на что ушло пять лет и три месяца.

Потом прочел с ним Доната²¹, а также Фацета, Тэодолэ и «Параболы» Алана²², на что ушло тринадцать лет, шесть месяцев и две недели. Заметьте, что одновременно он учил Гаргантюа писать готическим шрифтом, и тот переписал все эти книги, потому что искусство печатания еще не было изобретено.

Гаргантюа носил обыкновенно большой письменный прибор, весивший более семи тысяч квинталов²³, пенал из которого равнялся по толщине и величине колоннам аббатства Энэ²⁴, а чернильница висела на толстых железных цепях и равнялась вместимостью огромной бочке.

Потом Тюбаль прочел ему «De modis significandi»²⁵ с комментариями Гуртебиза, Факина, «Беззуба» Галео, Иоанна Тельца, Биллонио, и кучи других. На это пошло времени свыше восемнадцати лет и одиннадцати месяцев.

Он так хорошо изучил этот труд, что на испытании ответил все наизусть от конца к началу и на пальцах и сказал матери, что «De modis significandi» не есть наукой. Затем Тюбаль прочел «Церковный календарь». На это пошло шестнадцать лет и два месяца, когда названный наставник его умер:

В тысяча четыреста двадцатом.

От болезни, причиняемой развратом.

Затем у него был старый кашлюн²⁶, по имени магистр Жоблэн Бридэ, читавший ему Гугуцио²⁷, Эврара «Греческий язык»²⁸, «Доктринал»²⁹, «Части речи»³⁰, «Что сие есть»³¹, «Дополнение»³², сочинение Мармотрета³³, «О поведении за столом»³⁴, Сенеки «О четырех кардинальных добродетелях»³⁵, Пассавенто³⁶ с комментариями к нему, и, наконец, на праздниках – «Спи бестревожно»³⁷. Сверх того еще другие труды из такого же теста, от чтения которых поумнел он так, что после таких уже не пекли.

ГЛАВА XV. Как отдали Гаргантюа другим педагогам

Тогда отец его заметил, что сын занимается, действительно, очень хорошо и тратит на это все свое время, но все-таки не извлекает никакой пользы и – что хуже – от занятий своих глупеет, становится все рассеяннее и бестолковее. Когда он пожаловался на это дону Филиппу де-Марэ, вице-королю Папелигоссы, то услышал, что лучше было бы сына вовсе ничему не учить, чем под руководством таких наставников изучать такие книги; потому что их наука – глупость, и ученость их – чистейший вздор, которым они только оскопляют добрые и благородные умы и портят цвет нашей молодежи.

– Возьмите, – сказал он, – кого-нибудь из современных молодых людей, кто проучился всего года два: в случае, если он не окажется лучше вашего сына в рассудительности, красноречии, толковости, в порядочности, в уменье вести себя в обществе, – можете считать меня свинорезом из Бренны.

Грангузье это понравилось, и он приказал, чтобы так было сделано.

Вечером, во время ужина, названный де-Марэ привел одного из своих юных пажей, Эвдемона, из Вилльгонжи. Паж был так хорошо причесан, разодет, вычищен, так хорошо держался, что скорее походил на маленького ангела, чем на человека. Затем Марэ сказал Гаргантюа:

– Видите этого отрока? Ему нет еще двенадцати лет. Посмотрим, если угодно, какая разница между знанием ваших болтливых пустомель прежнего времени от современных молодых людей.

Опыт понравился Грангузье, и он приказал пажу произнести речь. Тогда Эвдемон, попросив разрешения на это у своего господина, вице-короля, встал со шляпой в руках и, с открытым лицом, румяными устами, уверенным взором, с юношескою скромностью глядя на Гаргантюа, начал хвалить и превозносить последнего: во-первых, за его добродетели и добрые нравы, во-вторых – за его ученость, в-третьих – за благородство, в-четвертых – за телесную красоту, и в-пятых – мягко стал убеждать его относиться с особым почтением к отцу, который приложил такие старания, чтобы обучить его; и, наконец, просил соблаговолить считать его смиреннейшим из своих слуг, ибо другого дара он не просит теперь у небес, кроме того, чтобы ему была оказана милость угодить Гаргантюа какой-нибудь приятной услугой.

Все это было сказано со столь подобающими жестами, с таким отчетливым произношением, так красноречиво и на таком изысканном латинском языке, что паж походил скорее на Гракха, Цицерона или Эмилия прошлых времен, чем на современного юношу. Гаргантюа же сумел в ответ только зареветь коровою, спрятав лицо в шапку, и нельзя было вытянуть из него ни одного слова, – как звука из мертвого осла.

Отец разгневался до того, что тут же хотел убить магистра Жоблэна. Но де-Марэ прекрасными доводами предостерег его от этого, и гнев его утих. Он велел только уплатить учителю жалованье, напоить его по-богословски, а после чтоб убирался ко всем чертям.

– По крайней мере, сегодня, – сказал он, – его хозяину ничего не будет стоить, если случайно он подохнет, напившись как англичанин.

Когда магистр Жоблэн покинул дом, Грангузье посоветовался с вице-королем, какого сыну можно предоставить учителя, и они уговорились, чтобы на эту должность поставить Понократа, воспитателя Эвдемона, и что все они вместе отправятся в Париж для ознакомления с обучением французских юношей того времени.

ГЛАВА XVI. Как Гаргантюа был послан в Париж, и о громадной кобыле, на которой он ехал, и как она уничтожила оводов в округе Бос

В это самое время Файоль, четвертый король нумидийский, прислал Грангузье из Африки громаднейшую и высочайшую кобылу, каких когда-либо видели на свете, и самую чудовищную (как вы хорошо знаете, Африка всегда приносит нечто новое!). Величиной кобыла была с шесть слонов; на ногах же имела пальцы, как лошадь Юлия Цезаря; уши свисали у нее, как у лангедокских коз, а на заду рос небольшой рог. Масти она была рыжей, с подпалинами, пересыпанной серыми яблоками. Но всего страшнее был у нее хвост – ни много ни мало такой толщины, как колонна св. Марса, близ Ланжа, и тоже четырехугольный и с точно такими пучками, как хлебные колосья.

Если вы этому удивляетесь, то вы должны еще больше удивиться хвостам скифских баранов, весившим больше тридцати фунтов, и баранов сирийских, к крупу которых, если Тено³⁸ говорит правду, необходимо прилаживать тележки, чтобы носить их курдюки, – до того они длинны и тяжелы. У вас таких хвостов нет, господа распутники из равнин.

Кобыла была доставлена в порт Олон, в Тальмандуа, морем, на трех баржах и одной бригантине³⁹. Увидав ее, Грангузье воскликнул:

– Вот как она кстати, чтобы свезти моего сына в Париж. Ей-богу, все пойдет прекрасно. Со временем он станет великим ученым. И вообще если бы не было господ животных – все были бы учеными.

На следующий день, выпив (как вы сами понимаете), выступили в путь Гаргантюа, его наставник Понократ и его люди; вместе с ними – молодой паж Эвдемон. Так как погода стояла ясная и умеренная, то отец заказал Гаргантюа желтые сапоги; Бабен⁴⁰ называет их «полусапожками». И так они весело совершали свое большое путешествие и основательно закусывали до самого Орлеана. В этом месте был обширный лес, в тридцать пять миль длиной и семнадцать шириной, или около того. Этот лес кишмя кишел оводами и слепнями, что было истинным разбоем для бедных ослов, лошадей и кобыл. Но кобыла Гаргантюа честно отомстила за все обиды, нанесенные ее сородичам, способом, о каком и не догадаешься.

Едва они въехали в лес и оводы напали на них, как она высвободила свой хвост и так начала им отмахиваться, что свалила весь лес. Вбок, вкось, поперек, туда, сюда, в длину, в ширину, снизу вверх, сверху вниз – она косила деревья, как косарь траву, так что с тех пор не стало ни деревьев, ни слепней – и весь край был превращен в поле.

Увидав это, Гаргантюа получил большое удовольствие; однако, не кичась этим, сказал своим спутникам: «je trouve beau се» («по-моему, это прекрасно»), почему область эту впоследствии и назвали «Бос» («beau се»).

Наконец они прибыли в Париж. Два-три дня он отдохнул здесь, устраивая веселые пирушки со своими людьми, расспрашивая, какие ученые были тогда в городе, и какое здесь пьют вино.

ГЛАВА XVII. Как Гаргантюа отплатил парижанам за свой прием, и как он унес большие колокола с Собора Богоматери

После того как они отдохнули несколько дней, Гаргантюа отправился посмотреть город, и все с великим изумлением смотрели на него, потому что парижане так глупы, такие зеваки, так тупы, что любой фигляр, продавец индульгенций, какой-нибудь мул с бубенцами, игрок на виоле на перекрестке, соберут в Париже куда больше народу, чем хороший проповедник евангелия.

И они так назойливо его преследовали, что он был вынужден усесться на башни Собора Богоматери. Будучи там и видя вокруг себя столько народу, он громко сказал:

– Я думаю, что эти бездельники хотят, чтобы я им заплатил за приезд и прием. Это правильно, я угощу сейчас их вином, но только для смеха.

И вот, улыбаясь, Гаргантюа отстегнул свой прекрасный гульфик и сверху так обильно полил их, что утопил 260 418 человек, не считая женщин и детей.

Некоторые из них, благодаря быстроте ног, спаслись от потопа, и когда были на самом верху, у Университета, задыхаясь и обливаясь потом, откашливаясь, отплевываясь, начали клясться и божиться, одни в гневе, другие со смехом: «Каримари-Каримара! Святая дева Мария, вот выкупали-то нас для смеху («Par ris»). Вот отчего и город с тех пор получил название «Париж» («Paris»). Прежде же, как говорит Страбон в кн. IV, его называли Левкецией⁴¹, что по-гречески значит «Белянка» – из-за белизны бедер у местных дам. А так как при названии города новым именем присутствующие клялись каждый святыми своих приходов, а парижане, набранные изо всяких людей и со всяких стран, – все от природы хорошие юристы и хорошие ругатели и все немного самомнительны, то Иоаннин де-Барранко, в книге «Об избыточествующем чинопочитании» полагает, что они названы по-гречески «паррезиане», что значит «дерзкие на язык».

Помочившись, Гаргантюа начал рассматривать громадные колокола, висевшие на башнях собора, и очень гармонично в них зазвонил. Когда он звонил, то ему пришло на мысль, что они бы недурно могли служить колокольчиками на шее его кобылы, которую он собирался отправить обратно к отцу с большим грузом сыра бри и свежих сельдей.

И действительно, он унес их к себе.

В это время приехал командор св. Антония, для своего свиного сбора⁴². Он тоже хотел потихоньку унести колокола, чтобы о нем было издали слышно, и чтобы сало в кладовых дрожало (от страха, что его унесут), но из честности оставил их: не потому чтобы они жгли ему руки, а потому что были немножко тяжеловаты. Это местечко Сент-Антуан – не то, что в Бурге; командор последнего – мой друг⁴³.

Весь город возмутился: жители Парижа, как вы знаете, настолько склонны к бунту, что иностранцы изумляются долготерпению французских королей, которые, видя затруднения, происходящие от этого изо дня в день, не прибегают для обуздания парижан к мерам правосудия. О, если бы богу было угодно, чтоб я мог проведать, в какой кузнице куются эти ереси и заговоры, и обнаружить их перед братствами моего прихода!

Поверите ли, весь этот обезумевший и взбудораженный народ сбежался к башне Нэль, где помещался тогда (теперь его нет) оракул Левкеции⁴⁴. Ему изложили все дело и указывали, на неудобства того обстоятельства, что колокола унесены.

После долгих обсуждений за и против, по фигуре «baralipton»⁴⁵, было решено послать к Гаргантюа старейшего и достойнейшего представителя факультета, чтобы указать ему на ужасное затруднение от пропажи колоколов, и – несмотря на возражения некоторых членов Университета, ссылавшихся на то, что подобное поручение скорее приличествует дать оратору, чем софисту – для этого дела был избран достопочтенный магистр Янотус де-Брагмардо.

ГЛАВА XVIII. Как Янотус де-Брагмардо был послан к Гаргантюа, чтобы вернуть колокола

Магистр Янотус, выбритый под Цезаря, облачившись в шапочку на античный манер и ублажив свой желудок пирожными с вареньем из айвы и святою водою из погреба, отправился на квартиру Гаргантюа, предшествуемый двумя краснорожими приставами и сопутствуемый пятью-шестью грязнейшими магистрами без искусств.

У входа встретил их Понократ и ужаснулся, увидев такую ряженую компанию, и подумал, что это какие-то нелепые маски. Потом спросил у одного из магистров этой банды, что означает этот маскарад. Ему было отвечено, что они просят возвратить им колокола. Услышав это, Понократ тотчас побежал сообщить эти новости Гаргантюа, чтобы тот приготовился к ответу и наскоро решил, что делать.

Уведомленный об этом, Гаргантюа отозвал в сторону Понократа – своего наставника, затем Филотимия – своего дворецкого, Гимнаста – своего конюшего, и Эвдемона и советовался с ними о том, что делать и что отвечать. Все были того мнения, что – отвести в буфетную и там дать им по-мужицки выпить, а чтобы этот старый кашлюн не тщеславился тем, что колокола вернули благодаря его просьбам, – послать (пока он будет выпивать) за префектом города, ректором факультета и викарным епископом и передать им колокола, раньше чем софист успеет изложить свое поручение.

После этого, в присутствии означенных лиц, выслушать его прекрасную речь. Когда все приглашенные собрались, софиста ввели в залу, полную народа, и он начал, откашлявшись, речь, которая следует ниже.

ГЛАВА XIX. Речь магистра Янотуса де-Брагмардо, обращенная к Гаргантюа, с просьбой вернуть колокола

– Угм. Гм. Гм. Mnadies, господин, Mnadies. Et vobis⁴⁶, господа.

«Было бы только хорошо, если бы вы вернули нам колокола, ибо они нам очень нужны. Гм, гм, кхе, кхе. Мы когда-то отказались отдать их за большие деньги лондонцам из Кагора, также и бордосцам из Брил, которые хотели купить их ради существенных достоинств элементарной комплекции оных колоколов, каковая связана с земною сущностью при родной их эссенции в такой мере, что отгоняет лунный галос⁴⁷, и вихри от виноградников наших, то есть, собственно, не наших, а вообще окрестных. Ибо если мы лишимся вина и выпивки, мы лишимся всего – и разума, и закона. Если вы их нам вернете по моей просьбе, я заработаю десять локтей сосисок и пару хороших штанов, которые будут очень хороши для моих ног, – иначе же они не сдержат своих обещаний.

– О, ей-богу, Domine, хорошая вещь пара штанов. Et vir sapiens non abhorrebit eam⁴⁸. Ах, ах! Не всякий имеет штаны, кто хочет. Я это хорошо знаю по себе. Обратите внимание, Domine, что вот уже восемнадцать дней, как я умствую над сей прекрасной речью. Reddite quae sunt Сае, saris, Caesari: et quae sunt Dei, Deo. Ibi jacet lepus⁴⁹.

Честное слово, Domine, если вы хотите отужинать со мною in camиra, черт возьми, charitatis, nos faciemus bonum churubin. Ego occidi unum porcum, et ego habet bonum vino⁵⁰. Из хорошего вина нельзя сделать плохой латыни. Итак, de parte Dei, date nobis clochas nostras⁵¹. Слушайте, я вам подарю от имени факультета сборник Sermones de Utino, utinam⁵² вы бы отдали нам наши колокола. Vultis etiam pardonos? Per diem vos habebitis, et nihil payabitise⁵³.

«О господин, Domine, clochidonnaminor nobis. Поистине est bonum urbis⁵⁴. Все ими пользуются. Если ваша кобыла с ними хорошо себя чувствует, то и наш факультет также, quae comparata est jumentis insipientibus, et similis facta est eis. Psalmo nescio quo⁵⁵. Если только я верно занес в свою книжку, et est unum bonum Achilles⁵⁶. Гм, гм, гм, кхе, кхе! Я вам докажу, что вы должны их мне вернуть. Ego sic argumentor.

Omnis clocha clochabilis in clocherio clochando, clochans clochativo, clochare facit clochabiliter clochantes. Parisius habet clochas. Ergo gluc.⁵⁷

Ха-ха-ха, вот так сказано! Это по третьему виду первой фигуры умозаключения, по типу Darii⁵⁸ и так далее. Клянусь душой, было время, когда я умел дьявольски аргументировать. Ну, а сейчас умею только молоть вздор. И ничего мне больше не нужно, кроме вина да постели. Спину к огню, живот к столу, да полная миска – вот и все.

Domine, прошу вас – in nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti, Amen⁵⁹, верните нам колокола; и бог да сохранит вас от болезни, и дева Мария, qui vivit et rugnеt per omnia secula seculorum, Amen⁶⁰. Гм, кхе, кхе, кхе, кхе!

«Verum enim vero, quando quidem, dubio procul, Edepol, quoniam, ita, certe, meus Deus fidius⁶¹, город без колоколов подобен слепцу без клюки, ослу без подхвостника, корове без бубенчиков. Пока вы не вернете нам их, мы не перестанем взывать к вам как слепой, потерявший клюку, – реветь как осел без ремня, – мычать как корова без бубенца. Некий латинист, живущий близ госпиталя, как-то, намекая на авторитет некоего Тапоннуса, – ошибаюсь: Понтануса, – светского поэта, сказал, что он желал бы, чтобы колокола были из перьев, а языки к ним – из лисьих хвостов: так как они причиняют ему мозговую боль, когда он сочиняет свои стихоподобные вирши. Но – пететен, пететак, тики-так и тук – его объявили еретиком; ведь лепим этих еретиков как из воска. И больше свидетель ничего не сказал. Valete et plaudite. Calepinus recensui»⁶².

ГЛАВА XX. Как софист унес свое сукно, и как он имел тяжбу с другими

Еще софист не успел окончить речь, как Понократ и Эвдемон так сильно расхохотались, что можно было думать, что они богу душу отдадут, – ни более ни менее как Красе при виде осла, глотавшего красный чертополох, или Филемон, который тоже умер от смеху при виде осла, пожирав-

у них на глазах от чрезмерного сотрясения мозгового вещества, из коего выдавилась слезная жидкость и потекла по путям глазных нервов. Так что они представляли собой Демокрита гераклитствующего и Гераклита демокритствующего⁶³.

Когда смех окончательно утих, Гаргантюа посоветовался со своими, что делать. Понократ был того мнения, что надо вновь напоить этого прекрасного оратора, а в виду того, что он развлек их и рассмешил больше самого Сонжекре, выдать ему десять локтей сосисок, упомянутых в веселой речи, пару штанов, триста толстых поленьев дров, двадцать пять бочек вина, постель с тремя перинами гусиного пера, миску весьма объемистую и глубокую – словом, все, что, по его словам, было необходимо ему в старости.

Все было сделано согласно решению, кроме штанов, потому что Гаргантюа сомневался, чтобы нашлись штаны по его ногам, а также сомневался в том, какой фасон больше подойдет для оратора: или с мартингалом, который, как подъемный мост, служит для облегчения известных надобностей; или на морской образец, для удобства почек; или на швейцарский фасон, чтобы согревать брюхо; или на манер трескового хвоста, чтобы не нагревать поясницы; поэтому он просто велел выдать ему семь локтей черного сукна и три – белой материи на подкладку. Дрова снесли носильщики; сосиски и миски потащили магистры искусств. Магистр Янотус захотел нести сукно.

Один из указанных магистров, по имени Жусс Бандуй, поставил ему на вид, что так неприлично и нечестно делать в его положении, и что ему следует поручить сукно кому-нибудь из них.

– Ах ты, осел, осел, – сказал Янотус, – ты не строишь заключения по фигурам и по модусам. Вот к чему привели предположения и parva logicalia. Pannus pro quo supponit⁶⁴?

– Confuse, – сказал Бандуй, – et distributive⁶⁵.

– Не о том спрашиваю тебя, осел, quomodo supponit, но pro quo? Ответ: pro tibiis meis⁶⁶. Посему – его понесу я, egomet, sicut suppositum portеt adpositum⁶⁷.

И понес его крадучись, словно Пателэн.

Интересно было то, что кашлюн торжественно потребовал штаны и сосиски и на пленарном заседании Матюренов⁶⁸, так как ему было в них решительно отказано, поскольку он их получил уж от Гаргантюа, о чем было известно. Он возражал, что то было gratis⁶⁹, от щедрости Гаргантюа, которая вовсе не освобождает их от исполнения обещания. Несмотря на это, ему было отвечено, чтобы он довольствовался справедливым, и что другого куска он не получит.

– Справедливости, – сказал Янотус, – тут нет и капли. Ах вы, несчастные предатели, ничего вы не стоите, хуже вас людей и земля не носила, я это хорошо знаю. Не хромайте перед горбатыми; ваши гадости я с вами проделывал. Клянусь крысой божьей, я донесу королю об огромных злоупотреблениях, которые тут творятся и проделываются вашими руками, и пусть я запаршивею, если он не велит сжечь вас всех живьем, как плутов, изменников, еретиков и соблазнителей, врагов бога и добродетели!

За эти слова составили против него обвинительный акт; он со своей стороны тоже вызвал магистров в суд. В общем, тяжба в суде затянулась и тянется до сего дня. По этому случаю магистры поклялись не очищаться от грязи, а Янотус со своими единомышленниками дал обет не утирать носа до тех пор, пока не будет вынесен окончательный приговор.

В силу таких клятв, до сего дня пребывают они грязными и сопливыми, так как суд до сих пор еще не раскопал всего дела; приговор последует в ближайшие греческие календы, что значит – никогда. Вы ведь знаете, что судейские делают больше, чем природа, и даже вопреки собственным статьям. Так, в парижских кодексах поется, что один только бог может творить бесконечное. Природа не создает ничего бессмертного, ибо всему созданному ею полагает предел и конец, ибо°mnia orta cadunt, etc…⁷⁰ Но эти туманоглотатели⁷¹ делают разбираемые ими тяжбы бесконечными и бессмертными. Делая это, они подтверждают изречение Хилона Лакедемонянина: «Нищета – подруга тяжбы, и ненастны тяжущиеся, ибо скорее придет конец жизни, чем конец суда».

ГЛАВА XXI. Занятия Гаргантюа, согласно расписанию софистов, его наставников

Когда прошли первые дни и колокола были водворены на свое место, парижане, в благодарность за порядочность Гаргантюа, предложили содержать и кормить его кобылицу, сколько он пожелает. Гаргантюа согласился с удовольствием, и кобылу отправили в лес Бьер. Думаю, что теперь ее там уже нет.

После этого Гаргантюа захотел, по силе своего разумения, учиться по указаниям Понократа, но последний, для начала, велел ему заниматься по прежней привычной системе, чтобы понять, каким путем бывшие его учителя в столь долгое время сумели создать из Гаргантюа такого фата, глупца и невежду. Он распределил время Гаргантюа таким образом, что он просыпался обычно между восемью и девятью часами, было ли светло или нет; так установили его прежние воспитатели, ссылавшиеся на слова Давида: «Vanum est vobis ante lucem surgere»⁷². В постели он некоторое время болтал ногами, подпрыгивал, валялся на матрасе, чтобы возбудить животные токи в своем теле; потом, смотря по времени года, одевался, при чем охотно надевал широкий и длинный плащ из толстой фризской ткани, подбитый лисьим мехом. Затем причесывался немецким гребнем, то есть пятернею, потому что его воспитатели говорили, что иначе причесываться, мыться и чиститься – значит, тратить даром время на этом свете.

Затем он облегчался сзади и спереди, прочищал гортань, харкал, пукал, зевал, плевал, кашлял, икал, чихал, сморкался, как архидиакон, и завтракал, для предохранения себя от сырости и простуды, чудесными вареными потрохами, жареным мясом, прекрасной ветчиной, жареной козлятиной и хлебом с супом. Понократ заметил ему, что не следует наедаться, только что вскочив с постели, не поделав прежде чего-нибудь. Гаргантюа ответил:

– Как? Разве я не достаточно упражняюсь? По шести-семи раз ворочаюсь на постели, прежде чем встать, разве это мало? Папа Александр (V), по совету врача-еврея, делал то же и прожил до самой смерти, к досаде всех завистников. Меня приучили к этому первые мои наставники; они говорили, что завтрак улучшает память, поэтому за завтраком сами первые пили. От этого я чувствую себя очень хорошо и только лучше обедаю. Магистр Тюбаль (а он был первым по получению парижского лиценциата) говаривал мне, что сила вовсе не в том, чтобы быстро бегать, а в том, чтобы раньше выбежать. Поэтому для полного здоровья человеку вовсе не важно пить непрерывно, как утка, а важно выпить с утра; на это есть и стих:

 
Подняться рано – еще не штука,
А рано выпить – это наука.
 

Позавтракав как следует, Гаргантюа отправлялся в церковь; в громадной корзине за ним несли толстенный, завернутый в мешок молитвенник, весивший вместе с салом от пальцев, застежками и пергаментом ни более ни менее как 11 квинталов 6 фунтов. В церкви отстаивал 26 или 30 обеден. В это время являлся и его капеллан, весь закутанный, как птица-хохлатка, и хорошо обезвредивший свое дыхание сильной дозой виноградного сока.

Вместе с ним он бормотал все ектении и так тщательно вылущивал их, что ни одно зерно не падало на землю. По выходе малого из церкви ему привозили на телеге запряженной волами, кучу четок святого Клавдия, каждое звено величиною с голову, и он, прогуливаясь по монастырю, галереям или саду, читал больше молитв, чем шестнадцать пустынников.

Потом он учился каких-нибудь жалких полчаса, с глазами, уставленными в книгу, но, как говорит комик, душа его была на кухне.

Далее, помочившись как следует, он садился за стол и, будучи по природе флегматиком, начинал свой обед с нескольких дюжин окороков, копченых языков и колбасы, икры и других закусок, предшествующих вину. В это время четверо слуг один за другим непрерывно кидали ему в рот полными лопатами горчицу: потом он выпивал огромный глоток вина, чтобы облегчить почки. Затем, смотря по времени года, съедал в меру своего аппетита говядины и прекращал еду только тогда, когда живот начинало пучить. Но для питья никаких пределов и законов не было, потому что Гаргантюа говорил, что границей и межевым столбом для пьющего является срок, когда у него в туфлях пробочные стельки взбухнут на полфута.

ГЛАВА XXII. Игры Гаргантюа

Потом, с трудом прожевав обрывок благодарственной молитвы, Гаргантюа умывал свежим вином руки, прочищал зубы кабаньей ногой и весело болтал со слугами. Те, растянув ковер, раскладывали кучу карт, костей для игры и досок. И он принимался играть.

Вдоволь поигравши, порастрясши и просеявши время, следовало немножко выпить, каких-нибудь одиннадцать горшков на человека, а после угощения хорошо растянуться на хорошей скамье или на хорошей кровати, поспать часа два-три, без дурных мыслей и дурных слов.

Гаргантюа, проснувшись, встряхивал ушами. В это время ему приносили свежего вина; тут он выпивал лучше, чем когда-либо. Понократ увещевал его, что для здоровья вредно пить после сна. «Это истинная жизнь святых отцов, – говорил Гаргантюа, – у меня от природы соленый сон: спать для меня – то же, что есть ветчину»⁷³. Затем принимался немного за ученье и, вооружившись четками, чтобы дело шло по форме, садился на старого мула, служившего уже девяти королям. Так, бормоча сквозь зубы и кивая головою, ехал вынимать кроликов из западни.

По возвращении заходил в кухню, посмотреть, что жарится на вертеле.

Ужинал, скажу по совести, очень хорошо и охотно приглашал нескольких собутыльников из своих соседей, и выпивая с ними вдоволь, рассказывали о старых и о новых.

В числе слуг у него были господа дю-Фуде-Гурвиль, де-Гриньо и де-Мариньи. После ужина опять вынимались деревянные евангелия, то есть шашечницы, либо карточные талии, одна-две-три колоды или даже вся куча. А не то шли к девушкам поблизости и по дороге опять, выпивали и закусывали. Потом Гаргантюа спал без просыпа до восьми часов следующего утра.

ГЛАВА XXIII. Как Гаргантюа обучался Понократом в таком порядке, что не терял ни одного часа в день

Когда Понократ ознакомился с неправильным образом жизни Гаргантюа, он решил иначе обучать его наукам; но на первые дни оставил все, как было, считая, что природа не выносит резких перемен без сильного потрясения. Для лучшего начала своего дела он спросил одного ученого врача того времени, магистра Теодора, считает ли тот возможным вновь направить Гаргантюа на лучшую дорогу.

Этот доктор, согласно правилам, прочистил его антикирской чемерицей и лекарством очистил мозг юноши от порчи и извращенных привычек. Тем же средством Понократ заставил Гаргантюа позабыть все, чему он выучился у прежних своих учителей, – как поступал Тимофей⁷⁴ с теми из своих учеников, которые обучались у других музыкантов. Чтобы лучше достичь этого, он ввел Гаргантюа в общество местных ученых, дабы соревнование с ними подняло дух юноши и возбудило желание учиться и добиться успехов.

Затем распределил его занятия так, что он не терял ни одного часу дня и все свое время употреблял на изучение благородных наук. Вставал Гаргантюа около четырех часов утра. В то время как его растирали, ему читали вслух, громко и ясно и с подобающею произведению выразительностью, несколько страниц из священного писания. Для этого был специально приставлен молодой паж, по имени Анагност, родом из Башэ. В соответствии с содержанием читаемого Гаргантюа часто принимался молиться, просить и умолять доброго господа. В чтении этом он познавал господне величие и чудесное разумение. После он удалялся в места уединения, чтобы отдать долг природе.

Там учитель повторял ему прочитанное, разъясняя наиболее темные и трудные места. На возвратном пути они наблюдали состояние неба, – таково ли оно, как накануне вечером, и под каким знаком зодиака восходит сегодня солнце, и под каким луна. После этого Гаргантюа одевали, причесывали, завивали, принаряжали и опрыскивали духами, при чем все это время повторяли ему вчерашние уроки; и он сам говорил их наизусть и связывал их с какими-нибудь практическими случаями, относящимися к человеческой жизни; это продолжалось часа два-три, но обыкновенно кончалось, когда он был совсем одет.

Потом добрых три часа было чтение. После чего выходили на воздух, не переставая беседовать о прочитанном, и шли заняться спортом в Брак⁷⁵, или за город, на луга, где и играли в мяч, в лапту, – отважно упражняя тело, как раньше упражняли душу. Игры их отнюдь не были принудительны, потому что они бросали партию, когда вздумается, и обыкновенно прекращали играть, как только вспотеют или утомятся. Тогда, хорошенько вытерши пот, а тело растерши, меняли рубашки и, неспешно прогуливаясь, заходили посмотреть, не готов ли обед. В ожидании последнего, ясно и выразительно декламировали какие-нибудь сентенции, запомнившиеся из урока. Тем временем приходил Господин Аппетит; в добрый час садились за стол. За первыми блюдами читали какую-нибудь занятную историю о старинных подвигах, до того времени, как Гаргантюа принимался за вино. А затем – если заблагорассудится – продолжали чтение или начинали веселый общий разговор, – в первые месяцы говоря об особенностях, свойствах, действии и природе всего, что было подано на стол: хлеба, вина, воды, соли, мяса, рыбы, фруктов, трав, корнеплодов, и о приготовлении из них кушаний.

Благодаря этому Гаргантюа в короткое время выучил все соответствующие места из Плиния, Атенея, Диоскоридов, Юлия Поллукса. Галена, Порфирия, Опиана, Полибия, Гелиодора, Аристотеля, Элиана и других.

Во время этих бесед частенько приносили на стол для проверки вышеназванные книги. И он так хорошо и всецело удержал в своей памяти все эти вещи, что не было в то время врача, который бы вполовину знал столько, как Гаргантюа.

Затем шел разговор об утренних уроках, и, кончив обед каким-нибудь пирожным с вареньем из айвы, Гаргантюа чистил зубы стволом мастикового дерева, мыл себе руки и глаза свежей водой и воздавал хвалу господу богу несколькими прекрасными песнопениями, сочиненными во славу божественного милосердия и щедрот.

После этого приносили карты – не для игры, но для того, чтобы научиться тысячам забавных штук и выдумок, всех основанных на арифметике. И таким путем он чрезвычайно полюбил эту числовую науку. После обеда и ужина развлекался с таким же удовольствием, как прежде за картами и костями. Впоследствии он так хорошо познал теорию и практику этой науки, что Тэнсталь – англичанин, автор пространного о ней сочинения – признавался, что по сравнению с Гаргантюа он в ней понимал столько же, сколько в верхненемецком языке.

И не только в арифметике, но и в других математических науках, как в геометрии, астрономии и музыке; потому что в ожидании переваривания пищи они чертили много забавных геометрических фигур и построений, а также практиковались в астрономических законах. А потом услаждались пением на четыре и пять голосов на какую-нибудь тему, приятную для горла. Что касается музыкальных инструментов, то Гаргантюа выучился играть на лютне, на спинете, на арфе, на флейтах немецкой и девятиклапанной, на виоле и тромбоне.

Так проведя этот час, по окончании пищеварения Гаргантюа освобождал свой желудок, а после еще на три часа или больше садился за главные свои занятия: как за повторение утренних уроков, так и за продолжение чтения начатых книг или за упражнения в чистописании античных и романских букв. После этого они выходили из дому, и с ними один молодой человек из Турени, которого звали Гимнаст – конюший, который обучал его искусству верховой езды.

Переодевшись, Гаргантюа вскакивал или на скакуна, или на битюга, или на испанского жеребца, или на берберского, – на доброго, словом, коня, и то пускал его во весь опор, то вольтижировал в воздухе, то заставлял его брать канавы и барьеры, описывать круги на небольшом пространстве, справа налево и обратно. Потом ломал, только не копье, – нет в мире ничего глупее, как кричать: «Я сломал десять копий в турнире или в битве», – любой плотник это сумеет сделать, – хвала и честь тому, кто одним копьем сломает десятерых врагов. Гаргантюа своим крепким и твердым копьем со стальным концом ломал ворота, пробивал латы, крушил деревья, подхватывал кольцо, поднимал на лету седло, длинную кольчугу или железную перчатку. Гаргантюа при этом был вооружен с головы до ног.

Что касается уменья погарцовать и заставлять коня проделывать разные штуки, то никто этого не умел делать лучше, чем он. Сам феррарский вольтижёр был обезьяной в сравнении с ним. Особенно он выучился быстро перескакивать с коня на коня, не касаясь земли; с любой стороны, с копьем в руке, вскакивать на коня без стремян и править без всякой узды, куда угодно. Все это важно для военной науки.

В другие дни он упражнялся с алебардой, и так хорошо ею владел, что прослыл настоящим рыцарем как на поле брани, так и в примерных поединках.

Владел он, кроме того, пикой, эспадроном для двух рук, длинной шпагой, рапирой, широким и узким кинжалом; бился в кольчуге и без нее, со щитом большим и малым.

Преследовал на коне оленя, козулю, медведя, серну, кабана, зайца, фазанов, куропаток, дроф. Играл в большой мяч, подкидывая его на воздух и ногой и кулаком.

Боролся, бегал, делал прыжки, – не с разбегу, не на одной ноге и не по-немецки. «Эти виды прыжков, – говорил Гимнаст, – бесполезны и на войне не нужны». Он перепрыгивал широкие канавы, перелетал через изгороди, взбегал шагов на шесть на стену и таким образом взбирался до окна, находившегося на высоте копья.

Плавал в глубокой воде на груди, на спине, на боку, то всем телом, то одними ногами; то с рукой в воздухе, держа в ней книгу, переплывал всю Сену, не замочив книги, и таща свой плащ в зубах, как делал Юлий Цезарь. Потом при помощи одной руки вскакивал в лодку и снова бросался в воду, головою вперед, доставал дно, спускался к подводным частям скал, плавал в безднах и омутах. Затем поворачивал лодку, правил ею, вел ее то быстро, то медленно, по течению и против, задерживая лодку у самой плотины; одной рукою вел другой делал упражнения с большим веслом; ставил паруса, влезал на мачты по канатам, бегал по реям, укреплял бусоль, поворачивал булинь против ветра, твердо держал руль. Выскочив из воды, быстр взбегал на гору и так же легко сбегал; на деревья карабкался, как кошка прыгал с одного на другое, как векша; ломал толстые ветки, как второй Милон. При помощи двух отточенных кинжалов и двух испытаных по крепости буравов взбирался, точно крыса, на вершину дома и потом спускался сверху вниз в такой позе, что ни в коем случае не давал повода бояться за возможность падения.

Метал дротик, железный брус, камень, длинное копье, рогатину, алебарду, натягивал лук и осадный арбалет, нацеливался из пищали, наводил пушку, стрелял в цель – в попугая: снизу вверх, сверху вниз, вперед, вбок, назад, как парфяне.

Для него подвязывали канат, свисающий до земли с какой-нибудь высокой башни, и Гаргантюа на одних руках влезал по нему вверх, а затем спускался вниз, так быстро и так уверенно, что вы лучше не сумели бы проползти на гладком лугу. Или клали, укрепив на двух деревьях, огромную перекладину, и он цеплялся за нее руками и на руках переходил с одного конца на другой, не касаясь ногами ни до чего, так быстро, что его нельзя было догнать даже бегом.

А для упражнения груди и легких Гаргантюа кричал как целый хор чертей. Раз я как-то слышал, как он звал Эвдемона, – от ворот св. Виктора до Монмартра. Даже у Стентора в битве под Троей не было такого голоса.

Для укрепления нервов ему отлили две болванки из свинца, каждая 8700 квинталов весом, которые он называл гирями. Он брал с земли по одной в каждую руку и держал их над головою, не двигаясь, три четверти часа и дольше, – это была сила неподражаемая.

С первыми силачами играл в брусья. Во время игры он так твердо держался на ногах, что сдавался только самым отважным, которые могли сдвинуть его с места, как когда-то Милон, в подражание которому он также держал в руке гранату и отдавал ее тому, кто мог у него ее отнять.

После такого времяпрепровождения его растирали, чистили и одевали в свежий наряд, и он потихоньку возвращался домой. Проходя по лугам или другим покрытым травой местам, рассматривали растения и деревья, справляясь по книгам древних ботаников, – таких, как Теофраст, Диоскорид, Маринус, Плиний, Никандр, Мацер и Гален, и приносили домой много зелени. За этим поручено было наблюдать молодому пажу Ризотому, а также за лопатами, граблями, кирками, скребками, ножами и другими потребными для гербаризации инструментами.

По приходе домой, пока готовили ужин, они повторяли некоторые места из прочитанного и садились за стол. Обед Гаргантюа, заметьте, был умеренным и простым, – потому что ели только, чтобы обуздать позывы желудка; но ужин был обильный и продолжительный, потому что тут Гаргантюа ел столько, сколько надо было для поддержания сил и питания. Это есть истинная диета, предписываемая добрым и точным медицинским искусством, хотя толпа тупиц врачей, препирающихся в школе софистов, советуют обратное. Во время ужина продолжался обеденный урок, сколько хотелось; остальную часть ужина проводили в полезных литературных беседах.

Затем, помолившись, принимались петь, играть на музыкальных инструментах; или развлекались картами или костями, и так оставались, угощаясь и забавляясь, иной раз до часа сна, а иной раз посещали общество людей ученых или таких, что видели чужие страны.

Совсем ночью, до того как укладываться спать, шли на самое открытое место – посмотреть небо, и наблюдали кометы, если они были, или положение, внешний аспект, противостояние и сочетания светил.

Затем Гаргантюа вкратце, по пифагорейскому способу, повторял с наставником все прочитанное, виденное, заученное, сделанное и слышанное в течение дня.

После же, помолившись, ложился спать.

ГЛАВА XXIV. Как Гаргантюа проводил время в дождливую погоду

Если случалась дождливая и холодная погода, то все время до обеда проводилось как и всегда, с тою разницею, что приказывалось развести яркий огонь, чтобы ослабить суровость погоды. Но после обеда, вместо гимнастических упражнений, оставались дома и, в гигиенических целях, принимались сгребать сено, колоть и пилить дрова, молотить в риге зерно; затем упражнялись в живописи и в скульптуре, или же возобновляли древний обычай игры в тали⁷⁶, как ее описал Леоник, и как играет наш друг Ласкарис⁷⁷.

Во время игры они повторяли места из древних авторов, где упоминается об этой игре. Иной раз или ходили смотреть, как плавят металлы, или как льют орудия, или же ходили смотреть мастерские гранильщиков, ювелиров, резчиков драгоценных камней; лаборатории химиков и монетчиков; ковровые мастерские, шелковые и бархатные, ткацкие; ходили к часовых дел мастерам, к зеркальщикам, типографщикам, органистам, красильщикам и всякого рода другим мастерам. Везде давая на вино, они изучали всякие мастерства и разные нововведения в них.

Ходили слушать публичные лекции, на торжественные акты, ораторские упражнения, декламации, на соревнования искусных адвокатов и на выступления евангелических проповедников.

Ходили в залы и места, устроенные для фехтования, и там Гаргантюа выступал против мастеров всякого оружия и доказывал им наглядно, что знал столько же, если не больше их. Вместо того чтобы собирать растения, они посещали лавки москательщиков, собирателей трав и аптекарей и внимательно рассматривали плоды и корни, листья, смолу, семена, всякие чужеземные мази и также, как их подделывали. Ходили смотреть акробатов, жонглеров и фокусников, и Гаргантюа изучал их Уловки и движения, прыжки и красноречие: особенно уроженцев Шони в Пикардии, так как те от природы большие краснобаи и молодцы дурачить людей.

Возвратившись к ужину, ели меньше, чем в другие дни, выбирая пищу более сушащую и более тощую, чтобы этим противодействовать сырости воздуха, в силу необходимости сообщающейся телу, и чтобы уменьшить вред от того, что они не имели обычных физических упражнений.

Так воспитывался Гаргантюа и преуспевал изо дня в день, извлекая, как вы сами понимаете, ту пользу, какую может извлечь юноша, соответственно своему возрасту одаренный умом, из таких непрерывных упражнений, которые хотя сначала и показались ему трудными, но впоследствии – такими легкими, приятными и любезными, что походили больше на королевские развлечения, чем на школьные занятия. Однако Понократ, желая дать своему воспитаннику отдохнуть от сильного умственного напряжения, раз в месяц выбирал погожий и ясный день, когда они с утра двигались за город и отправлялись в Жантильи, или в Булонь, или в Мон-Руж, в Пон-Шарантон, в Ванв, или в Сен-Клу. И там проводили весь день, услаждаясь, как только могли: шутили, смеялись, вдоволь угощались вином, играли, распевали песни, танцовали, валялись на траве лужаек, искали по гнездам птиц, ловили перепелов, лягушек и раков.

Но хотя такой день проходил без книг и чтения, все же не без пользы, потому что на лужайках они повторяли наизусть какие-нибудь приятные стихи из агрикультуры Виргилия, из Гезиода, из «Рустико» Полициана; списывали забавные латинские эпиграммы и потом перекладывали их во французские стихи в форме рондо и баллад.

Угощаясь, отделяли воду от вина, как учит Катон в сочинении «О деревенских делах» и Плиний, пользуясь для того плющом. Вино промывали в полном чану, откуда выливали его через воронку, а воду заставляли переливаться из одного сосуда в другой. Таким образом они соорудили несколько приборов-автоматов, то есть самодвижущихся.

ГЛАВА XXV. Как между пекарями из Лернэ и людьми из страны Гаргантюа возник великий спор, следствием чего были крупные войны

В то время года, когда бывает уборка винограда, в начале осени, местные пастухи занимались охраной виноградников и сторожили, чтобы скворцы не клевали винограда. В это время по большой дороге проезжали пекаря из Лернэ, с обозом в десять-двенадцать возов, нагруженных лепешками. Пастухи вежливо попросили пирожников снабдить их этим товаром по рыночной цене. Заметьте, что это божественная еда – съесть за завтраком винограду с лепешками (все равно какого: дамских пальчиков, изабеллы, малаги, коринки) для страдающих запором.⁷⁸

Просьбу пастухов пекаря не только не были склонны удовлетворить, но – что хуже – стали их оскорблять, обзывая их пустомелями, зубоскалами, пачкунами, тупоумными чурбанами, глухарями, тетерями, бездельниками, обжорами, пьяницами, фанфаронами, негодяями, бараньими башками, щелкунами, собаками, петухами, жадинами, флюгарками, тюфяками, дубинами, оборванцами, лохмачами, сквернословами, скрипунами, пастухами и другими, еще худшими словами. И к этому прибавили, что лепешки им-де не к лицу, и что они должны довольствоваться серым хлебом.

На такие оскорбления один из обиженных, по имени Форжье, очень честная личность и юноша знатный, тихо ответил:

– С каких пор у вас выросли рога, что вы стали так наглы? Ведь прежде вы нас обыкновенно охотно снабжали лепешками, а теперь отказываетесь. Это не по-соседски, и мы никогда не поступаем с вами так, когда вы приезжаете к нам покупать прекрасную пшеницу, из которой вы печете свои пироги и лепешки. Мы бы дали вам за них в придачу винограду, но теперь, клянусь богородицей, вы раскаетесь в этом: и вам как-нибудь придется иметь дело с нами, и тогда мы поступим с вами подобным же образом, – помните это.

Тогда Маркэ, великий жезлоносец⁷⁹ братства пекарей, отвечал:

– Право, ты очень петушишься сегодня. Не наелся ли ты вчера на ночь проса? Поди сюда, поди, я тебе дам лепешку.

Тогда Форжье, в простоте душевной, подошел и вытащил было из пояса монету, полагая, что Маркэ отпустит ему лепешек; но тот хлестнул его кнутом по ногам так, что появились рубцы, а сам хотел спастись бегством. Но Форжье, закричав во всю мочь: – Убийца! Насильник! – бросил в него толстой дубиной, которую носил под мышкой, и попал ему в шов лобной кости, прямо над височной артерией с правой стороны, так что Маркэ свалился со своей кобылы и похож был скорее на мертвого, чем на живого.

Тем временем подбежали хуторяне, которые неподалеку сбивали орехи длинными палками, и начали колотить пекарей как сыромолотную рожь. Другие пастухи и пастушки, заслышав крики Форжье, прибежали с прутьями и палками и стали осыпать их камнями как градом. В конце концов они захватили их и отняли у них дюжины четыре-пять лепешек; все-таки они заплатили за них по обычной цене и дали им впридачу орехов и три корзинки белого винограду.

Пекаря помогли тяжело раненому Маркэ сесть на лошадь и вернулись в Лернэ, не продолжая пути в Парелье и крепко и сильно угрожая пастухам и хуторянам из Севилье и Синэ. После этого пастухи с пастушками отлично угостились лепешками с чудесным виноградом, повеселились под звуки волынки, подсмеиваясь над хвастливыми пекарями, которым не повезло, потому что, верно, утром они не той рукой перекрестились.

К ногам Форжье заботливо и тщательно прикладывали кисти грубого винограда, так что он скоро излечился.

ГЛАВА XXVI. Как жители Лернэ под предводительством короля Пикрошоля напали без предупреждения на пастухов Гаргантюа

Вернувшись в Лернэ, пекаря сейчас же, не пивши, не евши, двинулись в Капитолий и на свою обиду изложили жалобу королю, которого звали Пикрошоль Третий, показали ему свои сломанные корзины, ободранные шляпы, разорванные плащи, раздавленные лепешки, а прежде всего тяжело раненого Маркэ, рассказав, что все это наделали пастухи и хуторяне Грангузье на большой дороге за Севилье.

Король пришел сейчас же в неистовую ярость и, не расспрашивая, как и почему, послал по всей стране кликнуть клич, чтобы каждый, под страхом веревки на шею, в полном вооружении явился в полдень на большую площадь перед королевским замком.

И, чтобы подтвердить свое решение, приказал бить в барабан вокруг города; сам же, пока готовили обед, пошел приказать, чтобы ставили! орудия на лафеты, развернули его знамя и значки и грузили побольше военного снаряжения и провианта. За обедом король давал поручения: так, г-ну Трепелю 96 было приказано командовать авангардом, в котором насчитывалось 16014 пищальников и 30011 других пехотинцев. Командиром артиллерии назначен был обер-шталмейстер Тукдильон; в ней насчитывалось 914 тяжелых бронзовых орудий: пушек, двойных пушек, сто василисков, серпентин и других.

Арьергард был поручен герцогу Ракденару. В отряде находились король и принцы королевства. Снарядившись в поход, раньше чем выступить, послали отряд легкой кавалерии из 300 человек, под началом капитана Ангулевана, чтобы ознакомиться с местностью и узнать, нет ли где поблизости засады. Но после тщательной разведки убедились, что все в окружности тихо и спокойно, и нет никакого сборища. Услышав это, Пикрошоль приказал, чтобы все спешно шли под свои знамена. Тогда все в беспорядке бросились в поле, путаясь одни среди других, портя и уничтожая все попадавшееся на пути, не щадя ни бедного, ни богатого, ни святых мест, ни мирских; уводили быков, коров, волов, бычков, телок, овец, баранов, козлов и коз; кур, каплунов, цыплят, утят, гусей и уток; боровов, свиней, поросят; сбивали орехи, обрывали виноград, уносили целые лозы, обтряхивали плоды с деревьев. Беспорядок производили несравнимый. И не было никого, кто бы им сопротивлялся, а каждый сдавался на их милость, умоляя поступить с ним почеловечнее, – во внимание к тому, что все время они были добрыми и любезными соседями. «Мы-де никогда не наносили вам никаких обид и оскорблений, за что терпеть нам такие мучения? Бог вас за это вскоре накажет». Но на все эти доводы последние отвечали только: «Мы хотели только научить вас есть лепешки».

ГЛАВА XXVII. Как некий монах из Севилье спас сады аббатства от вражескогоразграбления

Так они бесновались, грабя и разбойничая, пока не дошли до Севилье и не разорили до нитки мужчин и женщин и не забрали у них всего, что могли, при чем ничто не было для них ни слишком горячим, ни слишком тяжелым. Хотя в большей части домов гнездилась чума, они входили всюду и расхищали все, что было внутри, и никто при этом не заболел, – случай прямо чудесный: ибо все священники и викарии, проповедники, врачи, хирурги и аптекаря, приходившие ухаживать за больными, лечить, исповедовать и наставлять их, – все перемерли, заразившись, а эти дьяволы – грабители и убийцы – не заболели. Отчего это, господа? Подумайте-ка об этом, прошу вас.

Разорив таким образом весь город, со страшным шумом добрались они до аббатства, но нашли его запертым и под крепкой охраной. Поэтому главная часть войска прошла мимо, к Ведскому броду, за исключением семи пеших отрядов и двух сотен копейщиков, оставшихся ломать ограду фруктового сада, чтобы испортить весь сбор винограда. Бедняги-монахи не знали, какому святому себя поручить. На всякий случай принялись бить ad capitulum capitulantes⁸⁰. Тут же было решено, пойти крестным ходом, с пением и литаниями, «contra insidias»⁸¹, и воззваниями «рго расе»⁸². В то время в аббатстве был монах, по имени брат Жан Des Entommeures⁸³, – брат-задира, человек молодой, нарядный, веселый, ловкий, сильный, смелый, отважный, решительный, высокий, худощавый, горластый, с выдающимся носом, торопливый в чтении часов, быстро отзванивавший мессу и вмиг отделывавшийся от вечерни. Словом, самый настоящий монах из всех, что существовали с тех пор, как монашеский мир обмонашился⁸⁴ монашеством. Кроме всего прочего, был учен до зубов в отношении требника.

И вот он, услышав шум, производимый неприятелем в их винограднике, вышел посмотреть, что там делается, и, видя, что опустошается виноградник, в котором заключался весь годовой запас вина, возвратился на хоры, в церковь, где были другие монахи, пораженные, как литейщики колоколов, разбившие форму. Видя, что они распевают:,Im, im, ре, е, е, е, е, е, tum, um, in, i, ni, i, mi, со, о, о, о, о, о, rum, um»⁸⁵, закричал:

– Хороши песни! А что вы, с божьей помощью, не поете: «Прощай корзины, сбор окончен»⁸⁶? Чорт меня побери, если они не в нашем саду, и так режут и гроздья и лозы, что года четыре, ей-богу, нам придется подбирать одни оборыши. Клянусь чревом святого Иакова! Что мы, бедные, пить будем? Господи боже, damihi potum! Дай мне пить, господи!

Тогда приор монастыря сказал:

– Что тут делает этот пьяница? Посадить его в карцер! Смеет нарушать богослужение!

– Но надо сделать, – сказал монах, – чтобы винослужение тоже не нарушалось; ведь сами вы, господин приор, любите выпить получше: так делает каждый порядочный человек; никогда благородный человек не ненавидит доброго вина: такова монашеская заповедь. А ваши песнопения, ей-богу, не ко времени. Почему часы наши во время жатвы и сбора винограда короткие, а зимой длинные?

«Покойный, блаженной памяти, брат Масе Пелос, истинный ревнитель нашей религии (черт меня побери, если я вру!), помнится, говаривал мне, что это по той причине, что в это время мы отжимаем виноград и готовим вино, а зимой его потребляем.

«Слушайте, господа, вы, которые любите вино: во имя тела господня, следуйте за мной. Потому что – да сожжет меня святой Антоний, если попробует вина кто-нибудь из тех, кто не будет помогать отстаивать виноградник. О чрево господне! Церковное имущество! О нет! Черт возьми! Святой Фома Английский⁸⁷ за церковное имущество принял смерть: значит, если я за это умру, – разве не попаду также в святые? Но я все-таки не умру, а заставлю умереть других».

Говоря это, он сбросил свою рясу и вооружился древком от креста, деланным из сердцевины ясеня, длиною с копье, а толщиной с кулак; на нем кое-где были нарисованы лилии, которые почти стерлись. Так он вышел в одном подряснике, перевязался рясой и кинулся с своим древком от креста на врагов, которые без всякого порядка, без знамен, трубача и барабанщика, обирали виноград в саду. Знаменщики поставили свои знамена вдоль стен, барабанщики проломали барабаны с одного боку, чтобы наполнить их виноградом, трубы тоже нагрузили гроздьями, – всякий безобразил по-своему. И он так свирепо ударил на них, без предупреждения, что опрокинул как свиней, – колотя направо и налево, по старинному способу. Одним он мозжил головы, другим ломал руки и ноги, другим вывихивал шейные позвонки, некоторым сбивал нос, выбивал глаза, дробил челюсти, заставлял давиться зубами, ломал ноги, выворачивал лопатки, бедра, дробил локтевые кости.

Если кто хотел спрятаться в гуще виноградных лоз, тем перебивал крестец и ломал поясницы как собакам. Если кто хотел спастись бегством, тому разбивал голову в куски, ударяя сзади по «ламбдовидному»⁸⁸ шву. Если кто лез на дерево, думая, что там он будет в безопасности, – того он сажал на свое древко как на кол. Если кто из его старых знакомых кричал ему: «Ах, друг мой, брат Жан, я сдаюсь», – он слышал в ответ: «Сколько хочешь, только вместе и всем чертям брешу сдашь».

И приканчивал сразу. А если кто-нибудь, охваченный дерзкой смелостью, хотел оказать ему сопротивление лицом к лицу, тому он показывал силу своих мышц, пронзая грудь сквозь грудную преграду и сердце, одних ударял под ребра, выворачивая желудок, и те умирали тут же.

Одни кричали: «Святая Варвара, помоги!» Другие – «Святой Георгий!» Третьи – «Святая Ни Туш!»⁸⁹ Одни умирали ничего не говоря, другие говорили не умирая; одни говорили умирая; другие умирали говоря. Были и такие, кто кричали во весь голос: «Confiteor, Miserere, In manus!»⁹⁰ Так громки ли крики раненых, что настоятель аббатства и все монахи выбежали, увидав этих несчастных, поверженных в винограднике и раненых на смерть, исповедали некоторых. Но пока священники исповедывали, молодые послушники прибежали к месту, где был брат Жан, и стали спрашивать, в чем он хочет, чтобы ему помогли.

На это он ответил, что нужно дорезать тех, что валяются на земле. Тогда послушники, развесив рясы на изгороди, стали дорезывать и приканчивать тех, кого он уже смертельно ранил. И знаете, каким орудием? Прекрасными резаками, величиной в половину тех ножей, какими дети в нашей стороне снимают шелуху с зеленых орехов.

Потом брат Жан встал со своим древком у пролома в стене, что пробил неприятель. Некоторые из монашков унесли значки и знамена в свои кельи, чтобы наделать из них подвязок. Но когда те, кто исповедался, хотели уйти через брешь в стене, то брат Жан избивал их, приговаривая: «Те, что отысповедывались и раскаялись и получили отпущение грехов, – пойдут в рай по прямой, как серп, дороге».

Так, благодаря его удали, были уничтожены все те из неприятельской армии, кто вошел в сад, до 13 622 человек (не считая женщин и детей, что всегда подразумевается). Отшельник Можис⁹¹ – и тот не действовал так доблестно своей клюкой против сарацинов (про что написано в «Деяниях четырех сыновей Эмона»), как наш монах против неприятеля своим древком от креста.

ГЛАВЫ XXVIII, XXIX и XXX

В этих главах повествуется о взятии приступом войсками Пикрошоля замка Ла-Рош-Клермо и о том, с какою горечью и тяжестью на душе принял известие об этом Грангузье, гревшийся у камина и рассказывавший мне и родным про доброе старое время. Он написал письмо к Гаргантюа в Париж, призывая его возвратиться и быть готовым на подвиги, которые должно совершить с наименьшим кровопролитием. В то же время Грангузье отправил начальника местной своей канцелярии Ульриха Галле послом в лагерь Пикрошоля, в Ла-Рош-Клермо. Там его не впустили в ворота замка, но Пикрошоль сам вышел на крепостной вал.

– Что нового? Что вы хотите сказать? – спросил он. И посол начал нижеследующую речь.

ГЛАВА XXXI. Речь, с которою Галле обратился к Пикрошолю

– Более справедливой причины для огорчения не может возникнуть между людьми, чем когда оттуда, откуда они по праву ожидают благожелательности и милости, получают досаду и обиду. И не без причины (хотя без разумного основания) многие в таких случаях считали подобную гнусность менее переносимой, чем собственная жизнь, и в случае, если ни силою, ни уменьем не могли исправить случившееся, – то сами лишали себя жизни.

«Поэтому неудивительно, если король Грангузье, мой господин, от твоего яростного и враждебного наступления пришел в великое неудовольствие и ум его смутился. Удивительно было бы, если бы его не взволновали те неслыханные насилия, которые в его землях и над его подданными совершены тобою и твоими людьми, – насилия беспримерные по своему бесчеловечию. Это столь ему тяжко потому, что любит он своих поданных сердечной любовью, какой еще ни один смертный не любил.

«Тем не менее, в рассуждении человеческом, еще более тяжко ему то обстоятельство, что подобные тяготы и несправедливости совершены тобой и твоими; ибо ты и предки твои с незапамятных времен водили дружбу с ним и предками его, и дружбу эту, как святыню, вы до сего времени нерушимо поддерживали и хранили; так что не только он и его народ, но и варварские народы – пуатвинцы, бретонцы и мансонцы, и те, что обитают за Канарскими островами и островом Изабеллы, считали столь же легким сокрушить твердь небесную и воздвигнуть бездны преисподней над тучами небесными, как и разрушить ваш союз; и так страшен был он для козней их, что никогда не смели они бросать вызов, раздражать или вредить одному из вас – из боязни другого!

«Более того. Эта священная дружба настолько наполняла собою всю поднебесную, что мало найдется живущих как на континенте, так и на океанских островах, кто бы честолюбиво не стремился быть принятым в этот союз, на условиях, вами самими продиктованных, союз этот как собственные земли и владения. На памяти человеческой не было властелина или союза, столь дикого или высокомерного, который посмел бы сделать набег – не говорю: на ваши земли – нет, но все же на земли ваших союзников. И если, следуя поспешным советчикам, какой-либо правитель пытался ввести какие-нибудь новшества, – то, услышав имя и титул вашего союзника, сейчас же отказывался от своих намерений. Какая же ярость подвигла тебя, разрушив всякий союз, поправ всякую дружбу, нарушив всякое право, враждебно вторгнуться в земли, – не будучи ни в чем ни им, ни кем-либо из его подданных обиженным, раздраженным или на это вызванным? Где верность? Где закон? Где разум? Где человечность? Где страх господень? Не мыслишь ли ты скрыть эти обиды от вечных духов бога всевышнего, который справедливо воздает по делам нашим? Если ты мыслишь так, то ошибаешься, но все дойдет до суда его.

«Или это предназначено роком, или же это влияние звезд, что хотят положить конец твоему благополучию и покою? Конечно, все на свете имеет свой конец и обращение и, дойдя до высшей точки, рушится вниз, ибо долго пребывать в таком положении не может. Таков бывает конец тех, кто не умеет с разумной умеренностью пользоваться своим счастием и благополучием.

«Но если так тебе было предопределено, и если ныне твоему покою и счастию должен придти конец, то нужно ли было, чтобы это произошло чрез вред и обиду королю моему, – тому, кто поставил тебя? Если дом твой должен пасть, – то нужно ли, чтобы он в своем крушении упал на очаги того, кто украсил его? Такая вещь настолько переходит границы разума, столь отвратительна здравому смыслу, что едва может быть понята человеческим разумением, и до тех пор будет оставаться невероятной для посторонних, пока удостоверенный и засвидетельствованный результат не даст им понять, что нет ничего святого и священного для тех, кто отступил от бога и разума, чтобы следовать своим извращенным прихотям. Если бы нами был причинен твоим подданным или твоим владениям какой урон, если бы мы оказывали милость твоим зложелателям, если бы не помогали тебе самому, если бы нами было оскорблено имя твое и честь, или, лучше сказать, если бы злой дух-клеветник, пытаясь подвинуть тебя на зло, внушил тебе мысль (при помощи лживых призраков и обманчивых видений, намеков и нашептываний), что с нашей стороны по отношению к тебе было совершено что-нибудь недостойное нашей давнишней дружбы, то ты должен бы был сперва разузнать правду, а потом попробовать нас усовестить, и мы бы настолько удовлетворили тебя, что ты должен бы был остаться довольным. Но, боже вечный, что же ты предпринял? Не хотел ли ты, как вероломный тиран, разграбить и разорить королевство моего господина? Разве ты убедился, что он настолько низок и глуп, что не захочет, – или настолько беден людьми, казной, советом и военным искусством, – что не сможет сопротивляться несправедливому твоему нашествию?

«Уходи отсюда сейчас же и завтра же возвращайся навсегда в. свои земли, не чиня на пути ни бесчинств ни насилий, и заплати за убытки, причиненные тобою в этих землях, тысячу безантов⁹². Половину ты доставишь завтра, половину – к ближайшим майским идам⁹³, оставив нам заложниками герцогов де-Турнемуль, де-Бадефесс и де-Менюайль, а также принца де-Гратель и виконта де-Морпиайль».

ГЛАВА XXXII. Как Грангузье, желая купить мир, велел вернуть лепешки

С этими словами добрый Галле умолк. Но Пикрошоль на всю его речь ответил только следующее:

– Придите и возьмите, придите и возьмите! У наших все в порядке. Они вам наделают лепешек.

Тогда Галле вернулся к Грангузье и застал его в уголке кабинета – на коленях, с непокрытой головой молящимся богу о смягчении гнева Тикрошоля и о его вразумлении, дабы не пришлось прибегнуть к силе, видев возвратившегося Галле, Грангузье спросил его:

– О друг мой, друг мой, какие вести принесли вы мне?

– Никакого толку, – сказал Галле, – этот человек совсем рехнулся, i бог его покинул.

– Однако, друг мой, – спросил Грангузье, – какие приводит он причины своего буйства?

– Никакой причины он мне не объяснил, – сказал только сердито что-то о лепешках. Не знаю, не было ли какой обиды его пекарям.

– Я хочу, – сказал Грангузье, – хорошенько разобрать это, раньше чем решать, что следует делать.

Грангузье поручил расследовать это дело и удостоверился, что его поди отняли силой несколько лепешек, и что Маркэ получил удар дубиной по голове; но при этом за все было хорошо заплачено, а названный Маркэ сам первый поранил своим бичом ноги Форжье. Весь королевский совет высказался за то, что необходимо обороняться.

Но, несмотря на это, Грангузье сказал:

– Раз вопрос только о нескольких лепешках, я попытаюсь удовлетворить Пикрошоля, так как мне очень неприятно затевать войну.

Тогда он справился, сколько было взято лепешек, и, услыхав, что четыре или пять дюжин, велел за ночь приготовить пять возов лепешек, при чем на одном должны были положить лепешки, приготовленные на лучшем масле, на самых свежих желтках, на прекрасном шафране и других пряностях, – для передачи Маркэ. Кроме того он дарил Маркэ 100 003 золотых филиппа для уплаты цырюльникам, которые его лечили, и отдавал ему и его потомству в вечное владение мызу Ла Помардьер.

Чтобы свезти и доставить все это, был послан Галле, который велел по дороге нарвать около Сольсэ побольше камыша и тростника и убрать ими все возы и дать в руки каждому вознице; он сам взял пучок в руки, желая этим дать понять, что они хотят только мира и пришли его получить.

Подъехав к воротам, он просил аудиенции у Пикрошоля от имени Грангузье, но тот не захотел ни впустить их, ни сам выйти и говорить: ним, а велел им передать, что ему некогда, и чтобы они сказали, чего они хотят, капитану Тукдильону, который на стенах устанавливал какое-то орудие. Галле сказал последнему:

– Господин, чтобы избавить вас от всяких споров и лишить вас оправдания в том, что вы не хотите восстановить прежний союз, – мы возвращаем вам лепешки, предмет раздора. Наши взяли пять дюжин и хорошо за них заплатили; мы же так миролюбивы, что возвращаем вам пять возов, из которых вот этот для Маркэ, наиболее пострадавшего. Сверх того, для полного его удовлетворения, вот эти 700 003 филиппа, которые я ему вручаю, а в возмещение убытков, которые он может требовать, я передаю ему в вечное и потомственное владение мызу Ла-Помардьер; вот грамота на передачу. Ради бога, будем отныне жить в мире: весело возвращайтесь домой, оставьте это Место, на которое, как вы сами сознаете, вы не имеете никакого права; будем друзьями, как и прежде.

Тукдильон пересказал все это Пикрошолю и, подзадоривая его храбрость, сказал:

– Эти мужики очень испугались. Ей-богу, Грангузье, этот несчастный пьяница, обмарался со страха. Его дело не воевать, а опустошать бутылки. Я того мнения, что надо задержать лепешки и деньги, потом спешно укрепиться здесь и воспользоваться счастливым случаем. Неужели они думают, что имеют дело с дураком, и надеются умаслить вас лепешками? Вот что: ваше хорошее обращение и большая фамильярность, которую вы допускали, сделали вас в их глазах достойным пренебрежения: приласкайте мужика, он вас уколет; уколите его – он станет ласкаться.

– Так, так, так, – сказал Пикрошоль. – Они свое получат! Делайте, как сказали!

– Только об одном могу вас предупредить. Мы здесь плохо снабжены провиантом и съестными припасами. И если Грангузье нас осадит, то я сейчас же вырву себе зубы, оставив штуки три; то же пускай сделают все другие, а то чересчур скоро съедим всю провизию.

– У нас, – сказал Пикрошоль, – съестного слишком достаточно. Что мы здесь есть будем или воевать?

– Конечно, воевать, – отвечал Тукдильон, – но с пустым брюхом не запляшешь, а где царит голод, там сила в изгнании.

– Ну, довольно болтать, – сказал Пикрошоль, – забирайте, что они привезли.

Тогда они захватили деньги, лепешки, волов и телеги, а проводников отослали домой без всякого ответа, только сказали, чтобы они не подходили близко, а почему – скажут им завтра. Так, ничего не сделав, вернулись те к Грангузье и рассказали ему все, прибавив, что никакой надежды принудить их к миру, кроме как войной.

ГЛАВА XXXIII. Как иные из губернаторов Пикрошоля поспешными советами поставили его в крайне опасное положение

Когда лепешки были захвачены, перед Пикрошолем предстали герцог дю-Менюайль, граф Спадассен и капитан Мердайль и сказали ему:

– Государь, сегодня мы сделаем вас счастливейшим и победоноснейшим из всех государей, живших после Александра Македонского.

– Наденьте, наденьте шляпы, – сказал Пикрошоль.

– Благодарим, государь, – сказали они. – Мы знаем свой долг. Вот средство для этого: вы оставьте здесь какого-нибудь капитана с небольшим отрядом людей командовать гарнизоном и охранять место, которое на наш взгляд достаточно защищено как самой природой, так и укреплениями, возведенными по вашему плану. Вашу армию вы разделите на две части, как вам покажется лучше. Одна обрушится на этого Грангузье и его людей. С ними вы легко покончите с первого же натиска. Там вы, понятно, заберете денег кучи, потому что у этого мужика их достаточно, – у мужика, говорим мы, потому что у благородного принца никогда нет ни одного су. Копить – дело подлых людей. Одновременно с этим другая часть ар мии должна направиться к Они, Сентонжу, Ангмуа и Гаскони, Перигору, Медоку и к Ландам. Крепости, города, замки они заберут без сопротивления. В Байонне, в Сен Жан-де-Люк и Фонтараби вы захватите все корабли и, крейсируя у берегов Галисии и Португалии, разграбите все прибрежные страны, до Лиссабона, где найдете подкрепление во всем, потребном завоевателю. О господи! Испания сдастся, ведь это все мужичье. Дальше вы пройдете Сибиллиным проливом⁹⁴, там воздвигнете два столпа, великолепнее, чем Геркулесовы, на вечную память о вашем имени, и пролив получит имя Пикрошолева моря. Проходите Пикрошолево море, и Барбаросса становится вашим рабом…

– Я, – сказал Пикрошоль, – его помилую.

– Хорошо, – сказали они, – пусть так, лишь бы он принял крещение. Вы завоюете королевства: Тунис, Гипп, Алжир, Бону, Кирену, всю Барбарию. Идя дальше, вы захватите в свои руки Майорку, Минорку, Сардинию, Корсику и другие острова Лигурийского и Балеарского морей. Обогнув левый берег, вы завладеете Галлией Нарбоннской, Провансом, землей Аллоброгов, Генуей, Флоренцией, Луккой, и – прощай Рим! Бедный господин папа! Он со страху уже умирает!

– Ей-богу, – сказал Пикрошоль, – я не стану целовать его туфли.

– По взятии Италии – Неаполь, Калабрия, Апулия, Сицилия, а также и Мальта в ваших руках. Желал бы я, чтобы любезные эти рыцари, некогда родосские, оказали вам сопротивление, – посмотрел бы, как они обмочатся.

– Охотно, – говорит Пикрошоль, – отправился бы я в Лоретто.

– Нет, нет, – говорят они, – это будет на возвратном пути. Оттуда мы возьмем Кандию, Кипр, Родос и Цикладские острова и пойдем на Морею. Она – наша. Святитель Треньян!⁹⁵ Храни боже Иерусалим, потому что могуществу султана далеко до вашего!

– О, я, – говорит Пикрошоль, – велю построить храм Соломона.

– Нет, – говорят они, – погодите еще немного; не будьте никогда столь быстры в ваших предприятиях. Знаете, что говорил Октавиан Август? «Спеши, не торопясь». Раньше вам надо получить Малую Азию, Карию, Ликию, Памфилию, Киликию, Лидию, Фригию, Вифинию, Мизию, Харазию, Саталию, Самагерию, Кастамену, Лугу, Савасту⁹⁶, – вплоть до Евфрата.

– А увидим мы, – говорит Пикрошоль, – Вавилон и гору Синай?

– Пока, – говорят они, – в этом нет надобности. Разве мало хлопот переплыть Гирканское море, проскакать по трем Армениям и по трем Аравиям?

– Ну, ей-богу, – говорит Пикрошоль, – мы сошли с ума! О бедняжки!

– В чем дело? – говорят они.

– А что мы будем пить в этих пустынях? Юлиан Август⁹⁷ со всем своим войском, говорят, погиб там от жажды.

– Мы, – говорят они, – уже обо всем распорядились. Вы имеете 9014 больших судов с грузом лучших в мире вин на Сирийском море: они прибыли в Яффу. Там нашлось 2 200 000 верблюдов и 1 600 слонов, которых вы захватили на охоте в окрестности Сигельма, когда вступили в Ливию, и сверх того у вас в руках весь караван, направляющийся в Мекку. Разве они не снабжены вином в достаточном количестве?

– Пожалуй, – говорит он, – но мы не выпьем свежего вина.

– Честью клянемся, – говорят они, – черт возьми, герой, победитель, претендент на мировой престол не всегда может удовлетворить все прихоти! Возблагодарим господа, что вы вместе с вашими людьми добрались целыми и невредимыми до реки Тигра.

– Ну, – говорит Пикрошоль, – а что делает тем временем та часть нашей армии, которая разбила этого негодного пьяницу Грангузье?

– О, они не гуляют, – отвечают те, – мы скоро с ними встретимся. Они завоевали для вас Бретань, Нормандию, Фландрию, Гэно, Брабант, Артуа, Голландию, Зеландию. Они перешли Рейн по трупам швейцарцев и ландскнехтов, а часть их покорила Люксембург, Лотарингию, Шампань и Савойю до Лиона; тут они нашли ваши гарнизоны, возвратившиеся после морских побед, и соединились в Богемии, разорив Швабию, Вюртемберг, Баварию, Австрию, Моравию и Штирию. Затем они вместе сильно ударили на Любек, Норвегию, Швецию, Данию, Готланд, Гренландию, Исландию – до Ледовитого океана. После этого завоевали Оркадские острова и подчинили Шотландию, Англию и Ирландию. Проплыв оттуда по Песчаному морю⁹⁸ и мимо сарматов, они победили и покорили Пруссию, Польшу, Литву, Россию, Валахию, Трансильванию, Венгрию, Болгарию, Турцию, и находятся в Константинополе.

– Поедем же к ним поскорее, – сказал Пикрошоль, – я очень хочу быть также императором трапезундским. Разве мы не перебьем всех этих собак – турок и магометан?

– А какого же черта! – сказали они. – Что нам еще делать? И вы раздадите их земли и имения тому, кто вам честно будет служить.

– Сам разум того требует; это только справедливо, – сказал он. – Вам я даю Карманию, Сирию и всю Палестину!

– А, это очень милостиво с вашей стороны. Весьма благодарны вам, государь, – сказали они. – Да даст вам господь вечное благополучие!

Тут присутствовал один старый дворянин, человек испытанный в различных приключениях, подлинный воин, по имени Эхефрон; слыша такие речи, он сказал:

– Я очень боюсь, что все это ваше предприятие похоже на известный фарс про горшок с молоком, благодаря которому один башмачник мечтал разбогатеть, а горшок разбился, и ему нечем было пообедать. Чего вы добьетесь путем таких славных побед? Каков будет конец стольких трудов и злоключений?

– Конец будет таков, что, возвратившись, мы отдохнем в свое удовольствие, – сказал Пикрошоль.

– Ну, а в том случае, – спросил Эхефрон, – если вы никогда не возвратитесь? Ведь путешествие и долгое и опасное. Не лучше ли было бы отдохнуть теперь, не подвергаясь случайностям?

– О, – сказал Спадассен, – ей-богу, вот мечтатель! Ну что ж, забьемся в угол у камина и будем вместе с дамами коротать свой век за нанизыванием жемчуга или за прялкой, как Сарданапал. «Избегаяй рати ни коня ни осла не имать», – сказал еще Соломон.

– «А кто слишком, – сказал Эхефрон, – станет рисковать, и осла и коня может потерять», – ответил Малькон.

– Ну, довольно, – сказал Пикрошоль, – идем дальше. Боюсь я только этих чертовских легионов Грангузье. Что, если – пока мы будем в Месопотамии – они пойдут на нас с тылу? Какое средство против этого?

– Очень хорошее, – сказал Мердайль. – Маленький приказ, который вы пошлете московитам, в один миг доставит на поле брани четыреста пятьдесят тысяч отборных бойцов. О, если бы меня сделали вашим наместником, я бы наколотил вам их! Затопчу, загрызу, захвачу, разнесу, – сокрушу!

– Ну, ну, – сказал Пикрошоль, – теперь поторопитесь. Кто меня любит, пусть следует за мной!

ГЛАВА XXXIV. Как Гаргантюа оставил Париж, чтобы поспешить на помощь родине, и как Гимнаст встретил неприятеля

В этот самый час Гаргантюа, на своей громадной кобыле выехавший из Парижа сразу по прочтении письма от отца, проехал уже мост Ноннэн; с ними были Понократ, Гимнаст и Эвдемон, которые, чтобы поспевать за ним, взяли почтовых лошадей. Остальной обоз, везущий его книги и философские приборы, шел обычной скоростью. Приехав в Парилье, Гаргантюа получил известие от арендатора Гугэ, что Пикрошоль укрепился в Ла-Рош-Клермо и послал капитана Трипе с большой армией атаковать леса Вед и Вогодри, и что посланные грабили все дворы вплоть до винодельни Бильяр и, чему было странно и трудно верить, творили насилия по всей стране. Гаргантюа был напуган этим и не знал, что говорить и что делать.

Но Понократ дал ему совет: отправиться к господину де-Вогийону, который был их другом и союзником с давнего времени, и у него получше осведомиться обо всех делах. Так немедленно они и сделали и нашли его в полной готовности помочь им. Он был того мнения, что хорошо бы послать кого-нибудь из своих людей разведать о положении в стране и состоянии неприятеля, и потом действовать согласно плану, соответствующему моменту. Гимнаст вызвался идти; но было решено, чтобы для лучшего успеха он взял с собой кого-нибудь, кто знал бы все дорожки и тропинки и реки в окрестностях. Поэтому он отправился с Преленганом, конюшим Вогийона, и они бесстрашно обследовали местность во всех направлениях. Гаргантюа тем временем отдохнул и подкрепил силы со своими людьми, велев дать меру овса его кобыле; это было семьдесят четыре мюйда⁹⁹ и три четверика.

Гимнаст, едучи со своим товарищем, встретил врагов, рассыпавшихся в беспорядке, грабивших и ворующих все, что могли. Заметив их издали, разбойники сбежались толпою, чтобы их почистить. Тогда Гимнаст закричал им:

– Господа, я – бедный дьявол, я прошу вас помиловать меня. У меня еще есть несколько экю; мы на них выпьем: это, как говорится, aurum potabile¹⁰⁰; а лошадь мою продадим, чтобы оплатить мое счастливое прибытие; после этого считайте меня своим, потому что нет человека, который сумеет изловить, нашпиговать, изжарить, приготовить и, ей-богу, разрезать и приправить курочку, как я. За мой proficiat¹⁰¹, пью за всех добрых товарищей!

Тут Гимнаст открыл свою железную бутыль и, запрокинув голову, изрядно выпил. Бездельники смотрели на него, разинув рот на целый фут и высунув язык, как борзые собаки, в ожидании выпить после него, но в эту минуту подбежал капитан Трипе – посмотреть, что здесь делается.

Гимнаст предложил ему свою бутыль, говоря:

– Нате, капитан, пейте смело; я уж попробовал: это вино из Ла-Фэ-Монжо.

– Как, – сказал Трипе, – этот мужлан потешается над нами! Кто ты такой?

– Я, – сказал Гимнаст, – просто бедный дьявол.

– А, – сказал Трипе, – раз ты бедный дьявол, то можно тебя пропустить, потому что всякий черт проходит повсюду безданно, беспошлинно; но необычно, чтобы бедные черти ездили на таких добрых конях. Поэтому, господин дьявол, сойдите с коня, а я на него сяду; а если он меня плохо повезет, – то, господин дьявол, меня повезете вы, я очень люблю, чтобы черт меня нес!

ГЛАВА XXXV. Как Гимнаст ловко убил капитана Трипе и других людей Пикрошоля

Услышав эти слова, некоторые из них испугались и стали креститься обеими руками, думая, что перед ними переряженный дьявол. Один них, по имени Добрый Жоан, начальник деревенской милиции, вытащил из своего гульфика молитвенник и громко закричал:

– Если ты от бога, говори! Если ты от другого¹⁰², уходи!

Но тот не уходил; многие из солдат услышали это и отошли от компании; Гимнаст замечал все это и соображал. Он сделал вид, что слезает с коня, и, свесившись с левой стороны лошади, ловко перевернулся в стремени, с большой своей шпагой на боку, и, проскочив под лошадью, тотчас взметнулся в воздух и вскочил обеими ногами на седло, стоя задом к голове лошади, и сказал: «Плохи мои дела!» Затем на том же месте подскочил на одной ноге и, сделав оборот налево, возвратился в прежнее положение.

Тогда Трипе сказал:

– Гм, сейчас я этого не буду делать, на что есть причина.

– Скверно! – сказал Гимнаст, – я ошибся; сейчас прыгну по-другому.

И вот с большой силой и ловкостью он сделал прыжок как прежде, но только с оборотом направо. Затем просунул большой палец правой руки под луку седла, всем корпусом поднялся на воздух, поддерживая тело исключительно одними мускулами и нервами названного большого пальца, и в таком положении перевернулся три раза. На четвертый, опрокинувшись всем телом и ни до чего не касаясь, поднялся между ушей лошади, поддерживая тело на воздухе большим пальцем левой руки, и в этом положении сделал круг, а затем, хлопнув ладонью правой руки по середине седла, перекинулся на круп коня, сев по-дамски.

Сделав это, он с той же легкостью перевел правую ногу поверх седла и оказался в положении наездника на крупе. Тут он сказал: «Лучше будет поместиться между луками». И, упершись в круп лошади большими пальцами обеих рук, перекувырнулся в воздухе и очутился в правильном положении уже между луками; затем прыжком подбросил себя в воздухе и так держался на седле, сдвинув ноги; в таком положении перевернулся еще раз сто, со скрещенными на груди руками, крича громким голосом:

– Я беснуюсь, дьяволы, беснуюсь, черти, беснуюсь! Держите меня, дьяволы, держите!

Пока он так вольтижировал, ротозеи в великом изумлении говорили друг другу:

– О, матерь божия, это оборотень или черт переряженный. «Аb hoste maligno libura nos, Domine!»¹⁰³

И пустились бежать, оглядываясь как собака, укравшая дичь. Тогда Гимнаст, видя выгодность своего положения, сходит с коня, обнажает шпагу и начинает поражать ударами самых важных. Он навалил их целые кучи, раненых, убитых, избитых, и никто не оказывал ему сопротивления, полагая, что это голодный дьявол, как из-за его замечательной вольтижировки, так и на основании тех речей, которые вел с ним Трипе, называя его бедным чертом. Правда, Трипе предательски хотел ему раскроить череп своею ландскнехтской шпагою, но он был хорошо защищен доспехами и почувствовал лишь тяжесть удара; быстро обернувшись, он бросился на Трипе, на лету нанес ему удар острием шпаги и, в то время как тот прикрывался сверху, одним ударом распорол ему желудок, ободочную кишку и полпечени, отчего Трипе упал на землю и, падая, испустил из себя более четырех горшков супу, а вместе с супом и дух.

После этого Гимнаст ретировался, полагая, что никогда не следует гнаться за счастьем до его поворота, и что каждому рыцарю к своей Удаче следует относиться почтительно, не принуждая и не насилуя ее.

Вскочив на коня, он вонзил ему шпоры и поскакал прямой дорогой на Вогийон, и Преленган вместе с ним.

ГЛАВА XXXVI. Как Гаргантюа разрушил замок де-Вед, и как они перешли брод

Приехав, Гимнаст рассказал, в каком положении застал неприятеля, и о военной хитрости, которую он употребил один против всей их оравы, утверждая, что это бездельники, грабители, разбойники, полные невежды в военном деле, и что Гаргантюа с его спутником смело можно пуститься в путь, потому что им будет очень легко перебить их как скотов.

Тогда Гаргантюа сел на свою громадную кобылу, в сопровождении своих спутников, как мы выше сказали. По дороге, встретив высокое и большое дерево (которое в народе называли «деревом святого Мартина», потому что оно выросло из посоха, посаженного там когда-то святым Мартином) Гаргантюа сказал:

– Вот что мне было нужно. Это дерево будет мне служить и посохом и копьем.

Он легко вытащил дерево из земли, оборвал ветки и обработал по-своему усмотрению. В это время кобыла его стала мочиться, чтобы облегчить живот, сделав это так обильно, что на семь миль затопила окрестность, и вся моча стекла к броду де-Вед и так подняла уровень воды, что вся толпа неприятелей в великом ужасе потонула, кроме некоторых, взявших дорогу к холмам налево.

Когда Гаргантюа прибыл в лес Вед, Эвдемон ему сообщил, что остатки неприятеля засели в замке. Чтобы проверить это, Гаргантюа закричал во всю мочь:

– Там вы или не там? Если вы там, то не будьте больше там; если не там, то мне нечего говорить.

Один негодяй-пушкарь, стоявший у бойницы, выстрелил в него из пушки и попал ему в правый висок, но удар причинил ему боли не больше, чем если бы в него бросили косточкой от сливы.

– Что такое? – сказал Гаргантюа. – Вы бросаете в нас виноградом?! Дорого же вам обойдется сбор! I

Он в самом деле думал, что ядро – это виноградина. Те, что были в замке заняты грабежом, услышав шум, побежали к башням и бастиона и выпустили в него больше 9 025 зарядов из бомбард и пищалей, целясь все в голову, и пальба была такая частая, что Гаргантюа закричал:

– Понократ, друг мой, эти мухи слепят мне глаза. Дайте мне какую-нибудь ветку с этих ив, чтобы отмахиваться от них.

Он думал про свинцовые пули и артиллерийские камни, что это слепни. Понократ убедил его, что это не слепни, а артиллерийские выстрелы, и что стреляют из замка.

Тогда Гаргантюа стал колотить своим громадным деревом по замку и – удар за ударом – снес и башни и бастионы и все обрушил на землю. Благодаря этому все находившиеся в замке были разбиты в куски.

Отправившись оттуда, они прибыли к мосту у мельницы и нашли весь брод покрытым трупами так густо, что мельничный проток был запружен; это были те, что погибли от мочевого кобыльего потопа.

Они были в раздумье, как им перейти, в виду нагромождения трупов. Но Гимнаст сказал:

– Если черти здесь переходили, то и я отлично перейду.

– Дьяволы-то, – сказал Эвдемон, – переходили, чтобы унести души осужденных.

– О, святой Треньян, – сказал Понократ, – из этого неизбежно следует, что и он переберется.

– Разумеется, да, – отвечал Гимнаст, – или застряну на дороге.

Пришпорив коня, он свободно переехал на другую сторону, и лошадь ничуть не испугалась мертвых, потому что он ее приучил, согласно учению Элиана, не бояться ни душ ни тел мертвых, не убивая людей, как Диомед, убивавший фракийцев, и Улисс, клавший тела убитых врагов под ноги коню, – как рассказывает Гомер, – а просто, кладя перед нею в сено чучело, заставлял ее переходить через него, когда давал ей овес.

Трое других благополучно проследовали за ним, за исключением Эвдемона, лошадь которого увязла правой ногою до колена в брюхе жирного и толстого негодяя, потонувшего навзничь, и никак не могла вытащить ее оттуда, оставаясь увязшей, пока Гаргантюа концом своей клюки не погрузил остатков требухи этого подлеца в воду, и тогда лошадь подняла ногу и (поразительная вещь в гиппиатрии¹⁰⁴) вылечилась от опухоли на этой ноге от прикосновения к потрохам толстого плута.

ГЛАВА XXXVII. Как Гаргантюа вычесывал пушечные ядра из волос

Проехав по берегу Вед, они немного спустя добрались до замка Грангузье, который дожидался их с большим нетерпением. По прибытии они угощались вовсю; никогда мир не видал более веселых людей, потому что «Supplementum supplementi chronicorum»¹⁰⁵ говорит, что Гаргамель от радости умерла. Сам я ничего об этом не знаю, и мне мало заботы как о ней, так и о всякой другой.

Правда, однако, в том, что, переодеваясь и причесываясь своим гребнем величиною в сто канн¹⁰⁶, усыпанным зубьями из цельных слоновых клыков, Гаргантюа стал при каждом зачесе вытряхивать больше семи снарядов, застрявших в волосах во время уничтожения леса Вед.

Отец его Грангузье, заметив это, подумал, что это вши, и сказал ему:

– Милый сын мой, неужели ты занес к нам ястребов из Монтэгю¹⁰⁷. А я и не подозревал, что ты там жил.

Тогда Понократ возразил:

– Господин, не думайте, что я поместил его во вшивый коллеж, называемый Монтэгю. Я предпочел бы поместить его среди нищих святого Иннокентия, из-за ужасной жестокости и мерзости, которые я там узнал: с каторжанами у мавров и татар, с убийцами в уголовных тюрьмах и уж конечно с собаками в вашем доме обращаются гораздо лучше, чем с несчастными в этом коллеже. И будь я в Париже королем, черт меня побери, если бы я не поджег того дома и не сжег с ним вместе и принципала и надзирателей, которые допускают такую бесчеловечную жестокость у себя на глазах!

Подняв один из снарядов, он сказал:

– Это пушечные ядра, которые получил сын ваш Гаргантюа при проходе через лес Вед, благодаря предательству ваших врагов. Но и они получили за это вознаграждение, и все погибли под развалинами замка, как филистимляне от хитрости Самсона и как те, которых раздавила башня Силоамская, о чем написано в евангелии (от Луки, XIII). Я того мнения, что надо за ними идти в погоню, пока счастье за нас.

– Правда, – говорит Грангузье, – но не сейчас. Я хочу этот вечер попраздновать, и добро пожаловать!

При этих словах подали ужинать, – и сверх всего были зажарены 16 быков, 3 телки, 32 теленка, 63 молочных козленка, 95 баранов, 300 молочных поросят под чудесным соусом, 220 куропаток, 700 бекасов, 400 каплунов людюнуасской и корнваллийской породы и 1 700 жирных экземпляров других пород, 6 000 цыплят и столько же голубей, 600 рябчиков, 1 400 зайцев, 303 штуки дроф и 1 700 каплунят.

Дичи не могли достать сразу в таком количестве; было 11 кабанов, присланных аббатом из Тюрпенэ, 18 штук красного зверя – подарок г-на де-Гранмона; затем 140 фазанов – от сеньора Дезессара; несколько дюжин диких голубей, речной птицы, чирков, выпи, кроншнепов, ржанок, лесных куропаток, казарок, морских уток, чибисов, диких гусей больших и карликовых, а также хохлатых цапель, аистов, стрепетов и фламинго с красным оперением, красношеек, индюшек; в добавление было несколько сортов похлебок.

Кушаний было в изобилии, и они были приготовлены добросовестно Фрипесосом, Ошпо и Пильвержюсом¹⁰⁸.

Жано, Микель и Верренэ подали хорошо выпить.

ГЛАВА XXXVIII. Как Гаргантюа съел в салате шестерых паломников

Ход событий требует рассказать о том, что случилось с шестью паломниками, которые пришли из Сан-Себастьяна, близ Нанта, и, чтобы найти себе на эту ночь (из страха перед неприятелем) убежище, спрятались в саду, в горохе, между капустой и латуком. Гаргантюа почувствовал жажду и спросил, нельзя ли найти латука, чтобы сделать салат. Услышав, что латук здесь растет самый большой и самый лучший во всей стране, – величиною со сливовое или ореховое дерево, – он пожелал нарвать его сам и принес в руках, сколько захотелось; и вместе с латуком – шестерых паломников, которые так испугались, что не решались ни кашлянуть, ни вымолвить слова.

Пока салат промывался в источнике, паломники шептались друг с другом:

– Что нам делать? Мы тут потонем, в этом латуке. Не заговорить ли нам? Но если заговорить, он нас убьет как шпионов!

Пока они так рассуждали, Гаргантюа положил их вместе с латуком в салатник, размерами в систойскую бочку, и вместе с маслом, уксусом и солью начал есть, чтобы подкрепиться перед ужином, и уже проглотил пятерых паломников. Шестой оставался в салатнике, спрятавшись под лист салата, из-под которого, однако, выглядывал его посох. Грангузье, увидев его, сказал:

– Я думаю, что это рожок улитки, не ешьте ее.

– Почему? – говорит Гаргантюа. – В этот месяц улитки бывают хороши.

И, потащив посох, с ним вместе поднял паломника и проглотил его. Потом отхлебнул ужасающий глоток белого вина и стал ждать, пока подадут ужин.

Проглоченные таким образом паломники, как могли, выбрались из-под жерновов его зубов и думали, что их посадили в заключение в подземелье. А когда Гаргантюа делал свой глоток, они уже испугались, что потонут у него во рту; винный поток почти унес их в пропасть его желудка; однако, прыгая с помощью посохов, как паломники св. Михаила, они выбрались на свободу, на края зубов. К несчастью, один из них, исследуя посохом местность, чтобы увериться в безопасности, грубо ударил в дупло одного пустого зуба, затронув челюстной нерв, чем причинил Гаргантюа очень сильную боль, и тот начал кричать от бешенства. Чтобы уменьшить боль, он приказал подать свою зубочистку и, побежав к ореховому дереву, выковырял господ паломников. Одного ухватил за ноги, другого за плечи, третьего за суму, четвертого за кошель, пятого за перевязь, а беднягу, который ушиб его посохом, зацепил за гульфик.

Это было для Гаргантюа великим счастьем, потому что тот проткнул ему гнойную опухоль, которая мучила его с того времени, как они прошли Ансени. Вытащенные паломники во всю прыть побежали через сад, а у Гаргантюа сразу прошла боль.

Тут Эвдемон позвал его ужинать, потому что все было готово.

– Я пойду, – сказал Гаргантюа, – отолью свою боль.

И он помочился так обильно, что моча его перерезала паломникам дорогу, и они были вынуждены перебираться через большой поток.

Проходя оттуда по опушке рощи, все они (исключая Фурнилье) попались в западню, сделанную, чтобы ловить волков, из которой вырвались благодаря искусству Фурнилье, который разорвал все шнуры и все веревки. Выйдя оттуда, на остаток ночи они расположились в какой-то хижине около Кудрэ, и тут один из их товарищей, по имени Усталый Пешеход, утешал их добрыми словами в их несчастье, осведомив их, что это приключение было предсказано Давидом в псалме: – «Когда восстали люди на нас, – могло быть, что живыми проглотили бы нас», – это когда нас съели в салате с солью, – говорил он. – «И так как ярость их распалялась на нас, – может быть, вода поглотила бы нас», – это когда он делал свой большой глоток… «Быть может, душа наша переходит течение вод непреоборимое»… – это когда мы переходили через великую топь его мочи, которой он перерезал нам путь. «Благословен господь, не давший нас в добычу их зубам. Душа наша, как воробей, захвачена была охотничьим силком», – это когда мы попали в западню. «Западня была разрушена», – с помощью Фурнилье, – «и мы стали свободны. Помощь и защита наши», и т. д.

ГЛАВА XXXIX. Как чествовал монаха Гаргантюа и какие прекрасные речи говорил за ужином

Когда Гаргантюа сел за стол, и первые куски были проглочены, Грангузье начал рассказывать об источнике и причине войны, возникшей между ним и Пикрошолем; он подошел к тому месту рассказа, как брат Жан восторжествовал при защите садов аббатства, и восхвалял его подвиги превыше подвигов Камилла, Сципиона, Помпея, Цезаря и Фемистокла. Тогда Гаргантюа попросил немедленно послать за монахом, чтобы посоветоваться с ним о том, что теперь делать. По его желанию, дворецкий отправился за монахом и весело привел его с древком от креста на муле Грангузье. Когда он прибыл, его встретили тысячами ласк, тысячами объятий, тысячами приветствий… – Ага, брат Жан, друг мой! – Брат Жан, мой сватушка! – А, чорт возьми, брат Жан, давай обнимемся!

И брат Жан шутил и смеялся. Никогда не было такого вежливого и учтивого человека!

– Ну, ну, – говорил Гаргантюа, – скамейку тут поставьте, с этого края, рядом со мной.

– Я тоже так хочу, – говорит монах, – раз вам угодно. А ну-ка, паж, воды! Лей, дитя мое, лей! Вода освежит мне печень. Давай сюда, я прополощу себе горло.

– Deposita сарра¹⁰⁹, – сказал Гимнаст. – Снимем рясу.

– Ах, помилуй бог! – говорит монах. – Сударь, есть глава в статутах нашего ордена, которая не одобряет такой вещи.

– К дьяволу, – говорит Гимнаст, – к дьяволу эту главу! Ряса ваша давит вам плечи, скиньте ее.

– Друг мой, – говорит монах, – оставь ее на мне, в ней мне только лучше пьется: она веселит мне тело. Если я ее скину, господа пажи наделают из нее подвязок, как это со мной было раз в Кулэне. Кроме того, у меня пропадет аппетит. А если я в этом платье сяду за стол, то, ей-богу, выпью и за тебя и за твоего коня с радостью. Храни боже от зла честную компанию! Я уже поужинал, но оттого есть буду нисколько не меньше: желудок мой вымощен, пуст, как башмак святого Бенедикта, и всегда открыт, как адвокатская мошна! Да, как говорится: у всякой рыбы, кроме линя… берите крылышко куропаточки, либо бедрышко монашенки¹¹⁰. Наш приор очень любит белое мясо каплунов.

– В этом, – сказал Гимнаст, – он вовсе не похож на лисиц! Те у каплунов, кур и цыплят никогда не едят белого мяса.

– Почему? – спросил монах.

– Потому что у них нет поваров, чтобы его варить, а если мясо не доварено, оно остается красным, а не белым. Краснота мяса есть признак того, что оно не доварено, исключая омаров и раков, которых, когда варят, производят в кардиналы.

– О, праздник божий! – сказал монах. – У лекаря нашего аббатства голова плохо сварена, – глаза у него красны как чашки из ольхи. А вот это заячье бедро хорошо для подагриков! А кстати, о ляжках, – почему это бедра у барышень всегда прохладны?

– Такой проблемы, – сказал Гаргантюа, – нет ни у Аристотеля, ни у Александра Афродизийского, ни у Плутарха.

– По трем причинам, – сказал монах, – какое-нибудь место бывает прохладно. Primo – потому что вода протекает вдоль. Secundo – потому что место это тенисто, темно и сумрачно, и солнце там никогда не светит; и в-третьих – потому что оно всегда освежается ветрами от колыхания рубашки и особенно от гульфика. Веселей, паж, наливай! Крак-крак-крак! Как добр господь, что дает такое доброе вино! А ей-богу, живи я во времена Иисуса Христа, я охранил бы его от того, чтобы евреи схватили его в Масличном саду. И черт меня возьми, если бы я не подрезал поджилок господам апостолам, которые так трусливо бежали после того, как хорошо поужинали, и доброго учителя своего оставили в нужде! Хуже яда ненавижу человека, который бежит, когда надо поиграть ножом.

«Ох! Побыть бы мне французским королем лет восемьдесят или сто! Ей-богу, я бы обрезал уши и оскопил беглецов из-под Павии. Лихорадка их побери! Почему они не умерли там скорее, чем бросить в нужде своего доброго государя? Не лучше ли и не почетнее ли умереть, доблестно сражаясь, чем жить, постыдно убежав? В нынешнем году! гусей нам уже не есть… Гей, дружок, положи-ка свинины! А, дьяволы! Сусла больше нет! Germinavit radix Jesse.¹¹¹ Отказываюсь жить, умираю от жажды… Это вино не из худших. А какое вино вы пили в Париже? Черт меня возьми, больше полгода я держал там свой дом открытым для всех желающих! А знакомы ли вы с братом Клавдием из Верхнего Барруа? Вот славный товарищ! Но какая муха его укусила? С некоторых пор (не знаю, с которых) он только и делает, что учится. А я вот совсем не учусь! Мы в нашем монастыре совсем не учимся из боязни заушницы. Покойный аббат наш говорил, что чудовищная это вещь – вид ученого монаха. Ей-богу, сударь, друг мой, magis magnos clericos non sunt magis magnos sapientes…¹¹² О, столько зайцев, как в нынешнем году, никогда не видели! Ни ястреба, ни сокола зато нигде не мог я достать. Г-н де-Беллоньер обещал мне балабана, но недавно он писал мне, что тот стал задыхаться. Нынешний год куропатки нам все уши протрещат. Никакого удовольствия не нахожу расставлять сети, потому что простужаюсь; если я не бегаю, не хлопочу, – мне всегда не по себе. Правда, прыгая через кусты и изгороди, часто оставляешь клочья рясы. Приобрел я прелестную борзую. Дьявол побери меня, ежели она упустит зайца. Лакей вел ее к г-ну де-Молерие: я его ограбил! Плохо я поступил?

– Ничуть, брат Жан, – сказал Гимнаст, – ничуть, клянусь всеми чертями, ничуть!

– Итак, за чертей, пока они есть! Господи боже! Что бы стал делать с этой борзой тот хромой? Ей-богу, ему куда приятней, если ему подарят пару волов.

– Как это вы, брат Жан, – сказал Понократ, – все время божитесь?

– Это только для того, чтобы украсить мою речь! Это цветы цицероновской риторики!

ГЛАВА XL. Почему монахов избегают, и почему у одних носы длиннее, чем у других

– Клянусь верой христианина, – сказал Эвдемон, – я начинаю очень задумываться, видя порядочность этого монаха, который так развеселил нас всех. Но почему, однако, монахов чураются во всякой порядочной компании, зовут их «портильщиками праздников», гонят их как пчелы трутней от улья. «Ignavum fucos pecus, – говорит Марон, – a praesepibus arcent»¹¹³.

На это Гаргантюа ответил:

– Нет ничего более верного, как то, что ряса и клобук навлекают на себя упреки и оскорбления и всеобщие проклятия, подобно тому как ветер, говорит Цециас, притягивает тучи. Первая причина этому та, что они пожирают мирские нечистоты, то есть грехи; и, как жующих навоз, их прогоняют в их убежище, то есть в их монастыри и аббатства, лишенные приличного обращения, как отхожие места при домах. Но если вы понимаете, почему в семье всегда высмеивают и дразнят какую-нибудь обезьяну, вы поймете и то, почему все, и старики и молодые, избегают монахов. Обезьяна не сторожит дома, как собака, не тащит плуга, как вол, не дает ни шерсти, ни молока, как овцы, не возит тяжестей, как лошадь. Все ее дело – везде гадить и все портить, вот почему и получает она от всех насмешки и пинки. Подобно этому и монах (говорю о монахах-тунеядцах) – не работает, как крестьянин, не охраняет страны, как воин, не лечит больных, как врач; не проповедует и не учит народа, как хороший евангелический доктор богословия и педагог; не доставляет удобных и необходимых для государства предметов, как купец. Вот причина, почему над ними издеваются и их чураются…

– Но ведь, – сказал Грангузье, – они молятся за нас богу.

– Ничуть не бывало, – ответил Гаргантюа. – Правда только то, что они изводят всех соседей треньканьем своих колоколов.

– Да, – говорит монах, – обедни, утрени и вечерни, хорошо отзвоненные, наполовину отслужены.

– Они бормочут себе под нос многое множество всяких житий и псалмов, которых сами не понимают. Отчитывают десятками «Отче наш» вперемежку с длинными «Богородицами», не вникая в смысл и не думая. Я называю это насмешкой над богом, а не молитвою. Помогай им бог, если они молятся за нас, а не из страха потерять свои хлебы и жирные супы. Все истинные христиане, всех состояний, во всех местах и во всякое время молятся богу, и дух молится и предстательствует за них, и бог посылает им свои милости. Таков и наш добрый брат Жан. Поэтому всякий желает иметь его в своем обществе. Он – не ханжа, не ходит в лохмотьях, честен, весел, решителен, хороший товарищ; он работает, трудится, защищает угнетенных, утешает скорбящих, помогает страждущим, стережет сады аббатства.

– Я, – говорит монах, – делаю еще больше. Справляя заутрени и панихиды на хорах, я в то же время делаю тетивы для лука, полирую стрелы для арбалетов, делаю сети и сачки для ловли кроликов. Я никогда не бываю праздным. Ну, а теперь выпьем! Выпьем! Дай-ка фруктов! А вот каштаны из Эстрокского лесу, со свежим добрым винцом. Эй, вы там! Вы еще не развеселились! А я, ей-богу, пью из каждого брода, как лошадь сборщика!

Гимнаст сказал ему:

– Брат Жан, оботрите каплю, что у вас висит на носу.

– Ха-ха! – сказал монах. – Разве я могу утонуть, если я по нос в воде? О нет, нет! А почему нет? Ибо вода выходит из носа, а не входит в нос, потому что он защищен виноградом. Друг мой, друг мой! Будь у кого зимние сапоги из такой кожи, он бы смело мог в них ловить устриц, потому что они никогда не промокают.

– Почему, – спросил Гаргантюа, – у брата Жана такой красивый нос?

– Потому что, – отвечал Грангузье, – так было угодно богу, который творит нос по таким формам, согласно своему божественному замыслу как горшечник отливает свою посуду.

– Потому, – сказал Понократ, – что брат Жан попал раньше других на ярмарку носов. Он и выбрал себе нос покрасивее и побольше.

– Поехали! – сказал монах. – Согласно истинной монастырской философии, это потому, что у моей кормилицы груди были мягкие: когда я ее сосал, мой нос уходил в них, как в масло, и там поднимался и рос, как тесто в квашне. А у чьих кормилиц груди твердые, те выходят курносыми. Ну, веселей, веселей, ad formam nasi cognoscitur ad te levavi¹¹⁴. Я варенья никогда не ем. Паж! Влаги! И также – жаркого!

ГЛАВА XLI. Как монах усыпил Гаргантюа, и о его часослове и требнике

Кончив ужинать, стали совещаться о неотложных делах, и было решено около полуночи выйти на разведку, чтобы выяснить дозоры и бдительность врагов, а пока же решили отдохнуть немного, чтобы быть свежее. Но Гаргантюа не мог уснуть, как ни старался. Тогда монах сказал ему:

– Я никогда так хорошо не сплю, как за проповедью или за молитвою. Умоляю вас, начнем вместе семипсалмие, – увидите, что вы сейчас же заснете.

Эта выдумка очень понравилась Гаргантюа, и при начале первого псалма, на словах «Beati quorum»¹¹⁵, заснули оба. Но монах не преминул проснуться до полуночи, – так он привык вставать к монастырской утрене. Проснувшись, он разбудил всех остальных, затянув во весь голос песню:

 
Го, Реньо, вставай, вставай,
Поднимайся, не зевай!
 

Когда все проснулись, он сказал:

– Господа, говорят, что заутреня начинается с прокашливания, а ужин с выпивки. Сделаем наоборот – заутреню начнем с выпивки, а вечером, перед ужином, прокашляемся: у кого лучше выйдет?

Гаргантюа на это сказал:

– Пить в такую рань, сразу со сна! Это нездорово. Надо сначала очистить желудок от излишков и от нечистот.

– Это очень здорово, – сказал монах. – Сто чертей мне в тело, если старых пьяниц на свете не больше, чем старых докторов. Я со своим аппетитом заключил такой договор, чтобы он всегда ложился спать со мною, и на это я даю распоряжение в течение дня; встает он тоже вместе со мной. Принимайте сколько хотите ваше слабительное, а я пойду за своим рвотным.

– За каким рвотным? – спросил Гаргантюа.

– За моим требником, – сказал монах. – Точь-в-точь как соколничие, прежде чем кормить своих птиц, заставляют их погрызть куриную ножку, чтобы очистить их мозг от слизи и возбудить аппетит, так и я, взяв этот веселый требничек, утром прочищаю себе легкие, и вот я готов пить.

– По какому чину, – сказал Гаргантюа, – читаете вы этот прекрасный часослов?

– А по чину Феканского аббатства¹¹⁶: три псалма и три чтения, а то и вовсе ничего, – кто не хочет. Я никогда не подчиняюсь часам: часы для человека, а не человек для часов. Поэтому со своими часами я делаю как с ремнями у стремян: укорачиваю и удлиняю, как мне кажется удобным. «Brevis oratio репеtrаt coelos, longa potatio evacuat scyphos»¹¹⁷. Где это написано?

– Ей-богу, – сказал Понократ, – не знаю, мой милый, – но ты многого стоишь!

– В этом, – сказал монах, – я похож на вас. Но, Venite apotemus¹¹⁸!

Приготовили побольше жарких и хлеба в бульоне, и монах выпил в свое удовольствие. Одни поддержали ему компанию, другие – уклонились. А потом все стали снаряжаться и вооружаться, и монаха тоже вооружили, против его воли; потому что он не хотел другого вооружения, кроме рясы на животе да древка от креста в руке. Но ради них он все же вооружился с головы до ног и уселся на доброго королевского скакуна и сбоку привесил тяжелый меч. С ним вместе выехали Гаргантюа, Понократ, Гимнаст, Эвдемон и еще двадцать пять самых отважных из Дома Грангузье, все вооруженные как нельзя лучше, с копьями в руках, На конях, как святой Георгий, и у каждого сзади, на крупе коня, сидел стрелок.

ГЛАВА XLII. Как монах вселял в товарищей мужество, и как он повис на дереве

Итак, благородные бойцы отправляются в свое предприятие, твердо решив взвешивать, какую встречу следует принять и какой остерегаться, когда наступит день великого и страшного боя. А монах придает бодрости, говоря:

– Вперед, дети, без страха и сомнения! Я поведу вас наверняка. С нами бог и святой Бенедикт! Если бы сила моя равнялась моей храбрости, черт возьми, я бы ощипал вам их как утку. Я не боюсь ничего, кроме артиллерии. И то я знаю некую молитву, которую мне передал второй пономарь нашего аббатства и которая может уберечь человека у всякого огнестрельного оружия; но мне эта молитва мало приносит пользы, потому что я в нее не верю. Тем не менее мое древко от креста наделает черт знает чего. И, ей-богу, если кто из вас вздумает куда-нибудь нырнуть, то черт меня побери, если я его не сделаю монахом и не наряжу в свою рясу: эта ряса – лекарство от трусости. Разве вы не слышали о борзом кобеле г-на де-Мерль, совершенно не годном на охоте? Тогда г-н де-Мерль надел на него рясу. Клянусь телом господним, что с тех пор ни один заяц, ни одна лисица не вырвались от него; и еще больше: он покрыл всех сучек в округе, а до того был Dе frigidis et maleficiatis¹¹⁹ совсем бессильным!

Монах, в гневе произнося последние слова, подъехал под орешник и забралом шлема зацепился за обломившуюся толстую ветку. Невзирая на это, он лихо пришпорил коня, который был чувствителен к уколам и рванулся вперед; а монах, желая отцепить забрало от сучка, выпустил поводья и на руке повис на ветвях, меж тем как лошадь из-под него ускакала. Таким образом монах оставался висеть на орешнике и звал на помощь от убийц, видя в этом измену.

Первым заметил его Эвдемон, и позвал Гаргантюа:

– Государь, подите и посмотрите на висящего Авессалома.

Подъехав, Гаргантюа рассмотрел позу монаха, и каким образом он висел, и сказал Эвдемону:

– Вы неудачно вспомнили, сравнив его с Авессаломом, потому что Авессалом повис на волосах; а монах – с бритой головой – повис на ушах.

– Помогите же! – вскричал монах. – Дьявол побери! Время ли тут балагурить? Вы похожи на проповедников-декреталистов, которые говорят, что если кто увидит ближнего в смертельной опасности, то должен под страхом троекратного отлучения, прежде чем помочь, убедить его отысповедываться и удостоиться благодати. Поэтому, когда я увижу таких проповедников, упавших в воду и тонущих, – вместо того чтобы протянуть им руку, я прочту им длинную проповедь de contemptu mundi et fuga saeculi – о презрении к миру сему и о преходящести века сего, а когда они станут окоченелыми трупами – выловлю их.

– Не шевелись, крошка, – сказал ему Гимнаст, – я сниму тебя, ты милый, маленький монашек. «Monachus in claustro non valet ova duo: sed quando est extra, bene valet triginta»¹²⁰. Я видел больше пятисот повешенных, но не видел ни одного, который висел бы с такой грацией, и если б она была у меня, я хотел бы висеть так всю свою жизнь.

– Скоро вы напроповедуетесь? – сказал монах. – Помогите мне ради бога, если не хотите помочь ради другого¹²¹. Клянусь платьем, которое ношу, вы раскаетесь в этом tempore et loco praelibatism.

Тогда Гимнаст сошел с лошади и, взобравшись на дерево, одной рукой поднял монаха под мышки, а другой отцепил его забрало от сука, и монах упал на землю, а Гимнаст за ним. Спустившись, монах сейчас же сбросил с себя всю ратную сбрую и расшвырял по полю одну часть за другой. Взяв свое древко от креста, он сел на своего коня, которого поймал Эвемон, и так они весело поскакали по пути к Соллэ.

ГЛАВА XLIII. Как передовой отряд Пикрошоля попался навстречу Гаргантюа, и как монах убил капитана Тиравана, а потом попал в плен к врагам

Пикрошоль, после донесения тех, которые успели спастись от поражения, когда Трипе был выпотрошен, охвачен был сильным гневом, слыша, что дьяволы напали на его людей, и всю ночь держал совет, на котором Гастиво и Тукдильон высказывали мнение, что могущество его таково, что он мог бы разбить всех дьяволов ада, если бы они явились. Пикрошоль не верил этому вполне, но в то же время не был уверен и в противном

Однако он послал на разведку, под командой графа Тиравана, тысячу шестьсот всадников легкой кавалерии, хорошо окропив их всех святой водой и каждому повязав епитрахиль вокруг шеи; на тот случай, если они встретят дьяволов: те исчезли бы и расточились от действия как епитрахилей, так и грегорианской воды¹²².

Они доехали почти до Вогийона и Маладри, но нигде не встретили никого, с кем бы поговорить; тогда они вернулись верхней дорогой, и в пастушьей хижине, близ Кудрэ, нашли пятерых паломников. Поколотив их и связав, они увели их в качестве шпионов, несмотря на мольбы, клятвы и просьбы.

Спустившись оттуда к Севилье, они были услышаны Гаргантюа, который сказал своим людям:

– Товарищи, здесь предстоит схватка; их вдесятеро больше, чем нас. Ударим на них?

– Черт возьми! – сказал монах. – Что же мы будем делать? Вы мерите людей числом, а не доблестью и отвагой? – И потом закричал: Ударим, черти, ну, живее!

Слыша это, неприятели подумали, что, наверное, это были истинные дьяволы, и поэтому пустились бежать, бросив поводья, все, за исключением Тиравана, который взял копье наперевес и со всей мочи ударил монаха в грудь. Но, встретив страшную рясу, железо копья затупилось, будто свечка, которою ударили по наковальне. Тогда монах так ударил его древком от креста между шеей и колетом, в самую кость акромион¹²³, что тот, пораженный, потерял сознание и недвижный упал к ногам лошади.

Монах, увидев епитрахиль, которую тот носил в виде перевязи, сказал Гаргантюа:

– Это – священники, то есть монахи только в зачатке. Я же, клянусь святым Иоанном, – полный монах, и набью вам их как мух.

Крупным галопом он поскакал вслед за ними, настиг задних и стал молотить их как рожь, нанося удары направо и налево. Гимнаст спросил у Гаргантюа, надо ли их сейчас преследовать, на что Гаргантюа ответил:

– Ничуть! Согласно истинной военной науке, никогда не следует доводить своих врагов до отчаяния, потому что необходимость увеличивает силы и мужество, которые уже ослаблены и истощены, и нет лучшего средства спасения для людей оцепеневших и истомленных, чем потеря всякой надежды на спасение. Сколько побед было вырвано побежденными из рук победителей, когда те, вопреки рассудку, стремились к полному уничтожению и совершенному избиению неприятеля, не желая оставить ни одного, кто мог бы сообщить об этом! Нет, всегда оставляйте неприятелю все ворота и дороги открытыми, и скорее постройте для них серебряный мост, чтобы отправить их.

– Правда, – сказал Гимнаст. – Но ведь у них монах!

– Монах, – сказал Гаргантюа, – у них? Честное слово, им же хуже! Но, чтобы быть готовыми ко всяким случайностям, не будем пока отступать. Подождем здесь в тишине, потому что я думаю, что достаточно узнал характер наших врагов. Они руководятся случаем, а не разумом.

Пока они ждали так под орешником, монах продолжал преследование, поражая без всякой пощады всех, кого встречал, пока не встретил всадника, который вез на крупе коня одного из несчастных паломников, и когда он хотел поразить его, паломник закричал:

– О, господин приор, друг мой, господин приор, спасите меня, прошу вас!

Услышав эти слова, враги обернулись и, заметив, что тут был только монах, который так скандалил, стали колотить его, как деревянного осла, – однако он ничего не чувствовал, даже когда они били его по рясе: такая у него была твердая кожа.

Поручив его стеречь двум стражам и повернув лошадей, они никого заметили впереди себя, из чего заключили, что Гаргантюа со своим отрядом бежал. Тогда они бросились во весь опор к долине Нуарет, чтобы догнать его, и оставили монаха одного с двумя стражами. Гаргантюа услышал шум и ржанье лошадей и сказал своим:

– Товарищи, я слышу топот врагов и уже вижу некоторых из них, которые идут на нас толпою. Сомкнем свои ряды в боевой порядок на дороге: таким образом мы сможем встретить их к нашей чести и их погибели.

ГЛАВА XLIV. Как монах отделался от своих сторожей, и как был разбит отряд Пикрошоля

Монах, видя, как они уехали в беспорядке, вывел заключение, что они нападут на Гаргантюа и его людей, и был страшно огорчен, что не может им помочь. Потом по поведению своих сторожей он увидел, что они охотно поскакали бы за отрядом, чтобы поживиться чем-нибудь, так как все время посматривали на долину, в которую спускался отряд.

– Эти люди очень плохо обучены военному делу, потому что не потребовали от меня обещания не бежать и не отобрали у меня моего меча, – рассуждал он.

После того он внезапно выхватил свой меч и ударил стража, что держал его справа, полностью перерезав ему гортанную вену и сонную артерию на шее, вместе с язычком, вплоть до желез, и, повторив удар, вскрыл ему спинной мозг между вторым и третьим позвонками: страж упал мертвым. А монах, повернув свою лошадь налево, наехал на другого, который, видя, что его товарищ мертв, и монах приближается к нему, закричал во весь голос:

– Господин приор, я сдаюсь! Господин приор, добрый мой друг, господин приор!

А монах тоже кричал:

– Господин постериор, мой друг, господин постериор¹²⁴, вы получите по вашему заду.

– О! – сказал страж, – господин приор, дорогой господин приор, дай вам бог быть аббатом!

– Клянусь рясой, – сказал монах, – что я ношу, я здесь же вас сделаю кардиналом. Что же, вы хотели подкупить духовное лицо? Сейчас вы получите красную шапку из моих рук.

Страж кричал:

– Господин приор, господин приор, господин будущий аббат, господин кардинал, господин всё! Ах! Ох! Эх! Нет, господин приор, мой добрый господинчик приор, я сдаюсь вам, сдаюсь!

– А я тебя сдаю, – сказал монах, – всем чертям.

И одним ударом пробил ему голову, сломав черепную коробку над височной костью, и отделил от затылка обе теменные кости и большую часть лобной доли вместе с стреловидным мостом. Тем же ударом он пробил ему обе мозговые оболочки, так что обнажились желудочки, и задняя часть черепа повисла над плечами (точно шапочка доктора, черная сверху и красная внутри). Тут стражник мертвый свалился на землю.

После этого монах пришпорил лошадь и помчался по тому пути, по которому шли враги, встретившие Гаргантюа и его товарищей на большой дороге, но так значительно поубавившиеся в числе, благодаря страшному избиению, которое произвел Гаргантюа своим деревом, Гимнаст, Понократ, Эвдемон и другие. Видно было, что враги обратились в бегство в таком ужасе и безумном смятении, как если бы увидели перед своими глазами призрак смерти.

Как осел, которого под хвостом кусает овод Юноны или просто муха, бегает без пути и дороги, сбросив вьюк на землю, оборвав вожжи, удила, без отдыха и передышки, и никто не знает, кто его толкает, так как не видит, что его трогает, – так бежали и эти люди, потерявшие рассудок и не знавшие причины своего бегства. Ибо их преследовал лишь панический ужас, охвативший их души.

Монах, видя, что единственной их мыслью было убежать, сходит с коня, взбирается на большой камень, стоявший на пути, и своим большим мечом поражает беглецов со всего размаху, не щадя себя. Он перебил и поверг на землю такое количество врагов, что меч его сломался пополам. Тут он решил, что довольно жертв и убийств, и что остальные Должны убежать, чтобы известить своих. Все-таки он схватил в руку секиру одного из тех, что лежали мертвыми, и снова вернулся на камень, где и занялся тем, что стал смотреть, как бегут враги и спотыкаются о трупы, и, кроме того, заставлял всех оставлять пики, шпаги, копья и пищали, а тех, что везли связанных паломников, он скинул с лошадей, которых отдал названным паломникам, держа их с собой около изгороди, как и Тукдильона, которого взял в плен.

ГЛАВА XLV. Как монах привез паломников, и о хороших словах, сказанных королем Грангузье

По окончании схватки Гаргантюа ушел со своими людьми, за исключением монаха, и к вечеру они пришли к Грангузье, который в постели молился богу о даровании им спасения и победы. Увидев всех их целыми и невредимыми, он с любовью расцеловал их и стал расспрашивать о монахе.

Но Гаргантюа ответил ему, что монах, несомненно, попал к врагам.

– О, – сказал Грангузье, – тогда им не поздоровится.

И это было очень верно. Ведь до сих пор в ходу поговорка: «запустить кому-нибудь монаха¹²⁵.

Он тотчас же приказал подать хороший завтрак, чтобы подкрепить их. Когда все было готово, позвали Гаргантюа; но он был так опечален исчезновением монаха, что не хотел ни пить, ни есть. И вдруг появляется монах и кричит от ворот:

– А ну-ка свежего винца, свежего винца, Гимнаст, мой друг! Гимнаст вышел и увидел, что это брат Жан, который привез пять паломников и пленного Тукдильона. Тогда и Гаргантюа вышел навстречу, монаху оказали самый лучший прием, какой могли, и привели к Грангузье, который стал расспрашивать его обо всех приключениях. Монах рассказал обо всем: как его взяли в плен, как он покончил со стражником, какую бойню учинил он по дороге, как он отобрал паломников и привез капитана Тукдильона.

Потом все принялись весело пировать. Между тем Грангузье спрашивал паломников, из какой они страны, откуда пришли, куда направляются. За всех ответил Усталый Пешеход:

– Государь, я из Сен-Жену, в Берри; этот из Палюо, тот – из Онзэ, этот из Аржи, а тот – из Вильбренена. Мы идем из Сен-Себастьяна, что у Нанта, и теперь возвращаемся небольшими переходами.

– Хорошо! – сказал Грангузье. – Но что вы хотели делать у святого Себастьяна?

– Мы хотели, – сказал Пешеход, – принести ему свои обеты против чумы.

– О, – сказал Грангузье, – бедные люди, неужели вы думаете, что святой Себастьян насылает чуму?

– Ну да, конечно, – это утверждают наши проповедники.

– Да? – сказал Грангузье. – Значит, лжепророки объявляют вам такую ложь? Таким образом они клевещут на святых, праведников божьих, уподобляя их дьяволам, сеющим только зло среди людей, как Гомер написал, что чума на греческое войско была напущена Аполлоном, и как поэты выдумали целую кучу злых богов. В Синэ некий ханжа проповедовал, что Антоний насылает огонь на ноги.

Святой Евтропий – водянку,

А святой Жильдас – сумасшествие,

Святой Жену – подагру¹²⁶.

«Но я его наказал так примерно, что хотя он и назвал меня еретиком, но с той поры ни один святоша не смеет больше показаться на моей земле; и меня поражает, что ваш король позволяет им в своем королевстве проповедовать такую ложь; их надо карать беспощаднее, чем тех, кто посредством магии или других козней насылает на страну чуму. Чума убивает только тела, а эти лжецы отравляют души».

Пока он так говорил, в комнату вошел с очень решительным видом монах и спросил:

– Откуда вы, бедняги?

– Из Сен-Жену, – сказали те.

– А как, – сказал монах, – поживает аббат Траншлион, этот славный выпивака? А монахи, что они едят? О тело господне! Ах, попробуют они ваших жен, пока вы странствуете.

– Гм, гм, – сказал Пешеход. – За свою я не боюсь. Потому что кто ее увидит днем, не станет себе шеи ломать, чтобы прийти к ней ночью!

– Это, – сказал монах, – вилами на воде писано. Она может быть дурна, как Прозерпина, – и то не останется в покое, раз монахи поблизости, потому что хороший работник всякую вещь безразлично пускает в дело. Пропади я, если при вашем возвращении вы не найдете их потолстевшими, потому что даже тень от колокольни в аббатстве плодоносит.

– Это как нильская вода в Египте, – сказал Гаргантюа, – если верить Страбону; а Плиний говорит: плодородие зависит также от питания, от одежды и от телосложения.

Тут сказал Грангузье:

– Уходите-ка, бедные люди, во имя господа-создателя – да будет он вашим постоянным руководителем – и впредь не будьте столь легки на праздные и бесполезные путешествия. Содержите ваши семьи, работайте каждый по своему призванию, наставляйте своих детей и живите, как вас учит добрый апостол, святой Павел. Поступая так, вы будете хранимы господом, ангелами его и святыми его, и ни чума, никакая другая болезнь не поразят вас.

Потом Гаргантюа свел их в зал, чтобы накормить их; но паломники только вздыхали и говорили ему:

– О, как счастлив тот край, который имеет своим господином такого человека! Его речи наставили и научили нас больше, чем все проповеди, которые когда-либо говорились в нашем городе.

– Это то, что и говорит Платон, – сказал Гаргантюа, – в книге пятой «О государстве»: счастливы будут государства, когда короли будут философами, или когда философы будут королями.

Потом он велел наполнить их сумы всякою едой, бутылки – вином и каждому дал по коню для облегчения остающегося пути и по нескольку монет на прожитие.

ГЛАВА XLVI. Как гуманно обошелся Грангузье с пленником Тукдильэном

Тукдильон был представлен Грангузье, и на вопрос того относительно намерений и деяний Пикрошоля и о том, какая цель преследуется этим внезапным мятежом, Тукдильон ответил, что цель и назначение этого всего – завоевание, по возможности, всей страны, за обиду, нанесенную его пекарям.

– Это уже слишком много, – сказал Грангузье, – кто многого хочет, мало получает. Теперь не время для таких завоеваний, которыми наносится вред ближнему, брату-христианину. Это подражание древним Геркулесам, Александрам, Ганнибалам, Сципионам, Цезарям и другим подобным противно евангельскому учению, коим предписывается нам оберегать, спасать, владеть и править каждому своими землями, а не нападать враждебно на чужие; и то, что некогда сарацины и варвары называли подвигами, ныне мы называем злодейством и разбоем. Лучше бы ему было держаться своего дома и по-королевски управлять им, чем нападать на мой и, как враг, грабить его; потому что, хорошо управляя своим, он возвеличил бы его, а грабя меня – разрушит. Уходите с богом, следуйте путем добрым; указывайте вашему королю ошибки, которые будете знать, и не советуйте ему никогда, имея в виду вашу частную пользу: ибо с общим делом гибнет и частное. А что до выкупа за вас, – я дарю вам его полностью, и вам будут возвращены и оружие ваше и лошадь.

Так надо поступать с соседями и старинными друзьями, так как эта ссора между нами, собственно, не есть война. «Так и Платон в книге пятой «О государстве» не хотел называть войной, а назвал возмущением, когда греки подняли оружие одни на других, и в случаях подобного несчастья он советует действовать со всею умеренностью. Если вы это называете войной, то она только поверхностна, она не проникает в самую глубину наших сердец: ведь ни у кого из нас честь не оскорблена. Весь вопрос, в конечном итоге, в том, чтобы исправить ошибку, совершенную нашими людьми, – я говорю: нашими и вашими, – ошибку, которую, хотя бы вы и убедились в ней, вы должны были спустить, потому что лица, которые поссорились, достойны скорее презрения, чем внимания, даже если и удовлетворить их за убытки, как я уже предложил. Бог будет справедливым судьей в нашей ссоре, – бог, которого я умоляю скорее смертью отнять у меня жизнь и на моих глазах уничтожить все мое имение, чем допустить, чтобы в чем-нибудь он оскорблен был мною или моими подданными».

Сказав это, он позвал монаха и при всех спросил у него:

– Брат Жан, добрый друг мой, это вы захватили в плен присутствующего здесь капитана Тукдильона?

– Государь, – сказал монах, – он здесь, он совершеннолетний и в здравом уме, и я предпочитаю, чтобы вы узнали это из его признания, а не из моих слов.

Тогда Тукдильон сказал:

– Да, государь, это он, действительно, взял меня, и я откровенно признаю себя его пленником.

– Вы хотите за него выкуп? – спросил у монаха Грангузье.

– Нет, – сказал монах, – я об этом не беспокоюсь.

– А сколько бы вы хотели, – сказал Грангузье, – за его пленение?

– Ничего, ничего, – ответил монах. – Это мне не нужно.

Тогда Грангузье велел в присутствии Тукдильона отсчитать монаху шестьдесят две тысячи золотых за его пленение, что и было сделано, пока Тукдильона угощали обедом.

Грангузье спросил, предпочитает ли Тукдильон остаться у него, или вернуться к своему королю. Тот ответил, что поступит так, как Грангузье ему посоветует.

– Ну так, – сказал Грангузье, – возвращайтесь к своему королю, и бог да будет с вами.

Тут он вручил пленнику прекрасную воинскую шпагу с золотыми ножнами, украшенными резьбой искусной работы, и золотое ожерелье, несом в семьсот две тысячи марок¹²⁷, отделанное драгоценными камнями, стоимостью сто шестьдесят тысяч дукатов; кроме того – в виде почетного подарка – десять тысяч экю.

После этого Тукдильон сел на своего коня. Для его безопасности Гаргантюа дал ему свиту из тридцати латников и ста двадцати стрелков под начальством Гимнаста, чтобы проводить его до самых ворот Ла-Рош-Клермо, если будет нужно.

Когда тот уехал, монах вернул Грангузье шестьдесят две тысячи золотых, полученных им, говоря:

– Государь, не время делать такие подарки. Подождите конца этой войны, – потому что неизвестно, какие случатся дела. А война, когда она ведется без хорошего денежного запаса, имеет поддержку только в храбрости. Нервы войн – это деньги.

– Хорошо, – сказал Грангузье, – я вас достойно вознагражу по окончании войны, – как и всех, кто будет хорошо служить мне.

Как Грангузье собрал свои легионы, и как Тукдильон, убив Гастиво, сам был убит по приказу Пикрошоля.

В эти самые дни все окрестные сеньоры¹²⁸ направили к Грангузье своих послов, чтобы сказать ему, что все они извещены об обидах, причиненных ему Пикрошолем, и что в силу старинных своих союзных отношений они предлагают к его услугам все свои силы как людьми и деньгами, так и военным снаряжением. Денег, согласно присланным договорам, было в общем 134 000 0024/3 золотых экю. Людей – 15 000 латников, 32 000 легкой кавалерии, 89 000 пищальников, 140 000 волонтеров; далее 11200 простых и двойных пушек, василисков и мортир; 47 000 человек для земляных работ. Жалованье и продовольствие обеспечивались на 6 месяцев и 4 дня. Гаргантюа этого предложения не принял и не отказался от него. Но, весьма благодаря их, он написал всем, что поведет предстоящую войну таким способом, что вовсе не понадобится столько тратить полезных сил.

Он только послал привести в порядок легионы, которые он содержал обычно в Девиньере, Шовиньи, Граво и Кенкенэ, общим количеством 2 500 латников, 66 000 пехотинцев, 26 000 пищальников, 200 тяжелых орудий, 22 000 землекопов и 6 000 легкой кавалерии. Все отряды были так прекрасно обеспечены казначеями, заведующими провиантом, кузнецами, оружейниками и другими людьми, необходимыми во время войны; все были так прекрасно обучены военному искусству, так хорошо вооружены, так хорошо знали свои знамена, столь быстры были в понимании и повиновении приказаниям своих начальников, столь легки в беге, столь сильны при ударе, столь осторожны, что были похожи скорее на стройный орган или согласованный часовой механизм, чем на армию или воинство.

По приезде Тукдильон явился к Пикрошолю и подробно рассказал, что он сделал и что видел. В конце он советовал, в сильных выражениях, добиться соглашения с Грангузье, который, как он в этом убедился, был самым порядочным человеком в мире. И прибавлял, что не было ни пользы ни справедливости в том, чтобы так обижать своих соседей, от которых не видели ничего, кроме хорошего, а главное, говорил он, что они никогда не выйдут из этого предприятия без великого ущерба и несчастия, так как силы Пикрошоля таковы, что Грангузье легко мог их уничтожить.

Не успел он окончить речь, как Гастиво очень громко сказал:

– Сколь несчастен государь, которому служат люди, столь легкие на подкуп, как Тукдильон; потому что я вижу, что мужество ему изменило настолько, что он охотно бы присоединился к нашим врагам, чтобы сражаться против нас и нас предать, если бы они захотели оставить его у себя. Но если доблесть восхваляется и ценится как во врагах, так и в друзьях, то и подлость познается скоро и всегда подозрительна, и хотя враги употребляют ее в свою пользу, тем не менее изменников и предателей презирают.

При этих словах Тукдильон, не стерпев, выхватил меч и пронзил им Гастиво повыше левого соска, отчего тот немедленно умер. Вытащив оружие из тела убитого, он сказал смело:

– Так да погибнет всякий, кто осмелится клеветать на честных слуг.

Пикрошоль внезапно пришел в ярость при виде обагренного кровью меча и воскликнул:

– Разве тебе дали это оружие, чтобы ты в моем присутствии вероломно убил моего доброго друга Гастиво?

И он приказал своим стрелкам разорвать Тукдильона на куски, что и было исполнено тотчас же, с такою жестокостью, что вся комната была залита кровью. Потом он приказал с почетом предать земле тело кстиво, а труп Тукдильона сбросить со стен замка в ров.

Весть обо всех этих жестокостях стала известна всему войску, и многие стали роптать на Пикрошоля, так что Гриппино сказал ему:

– Я не знаю, государь, каков будет исход этого дела. Я вижу, что люди ваши мало тверды в своем мужестве. Они рассуждают, что мы здесь плохо обеспечены припасами, и они уже очень уменьшились в числе после двух ила трех вылазок. Сверх того, к вашим врагам подходит большое подкрепление. Если мы будем осаждены, то я ясно вижу, что для нас это будет полный разгром.

– Ну, к чорту, – сказал Пикрошоль, – вы похожи на мелюнских угрей: начинаете кричать раньше, чем с вас сдирают кожу. Пусть только они придут!

ГЛАВА XLVIII. Как Гаргантюа напал на Пикрошоля в Ла-Рош-Клермо я разбил его армию

Гаргантюа было поручено командование всей армией. Отец его остался в своей крепости и, придавая войскам мужества всякими хорошими словами, обещал великие дары тем, кто совершит какой-либо подвиг.

Войска достигли брода де-Вед и на лодках и по легким, быстро наведенным мостам перешли на другую сторону. Потом, рассмотрев положение города, который был раскинут на высоком и выдающемся месте, Гаргантюа решил, что следует предпринять в эту ночь.

Но Гимнаст сказал ему:

– Господин, природа и комплекция французов таковы, что они сильны только при первом натиске. Тогда они хуже дьяволов; но при промедлении они становятся слабее женщин. Я того мнения, что сейчас же, как только ваши люди немного передохнут и поедят, вы дадите приказ к нападению.

Далее следует рассказ про гибель – сначала вылазки Пикрошоля, а потом главной массы осажденного войска, которое, правда, нанесло некоторый урон и войскам Гаргантюа.

Монах явился, по обыкновению, главным героем: он, увидев, что та сторона города, где он был со своими людьми, никем не защищается, бесшумно влез на городскую стену, перебил стражу и, напав на врага с тылу, заставил оставленный в городе гарнизон и жителей сдаться на милость победителей.

ГЛАВА XLIX. Как Пикрошоль попал в беду во время бегства, и что сделал Гаргантюа после сражения

Пикрошоль от отчаяния бежал к острову Бушар. По дороге к Ривьере лошадь его споткнулась и упала, на что он так вознегодовал, что в гневе убил ее своим мечом. Не находя потом никого, кто бы ему дал на смену коня, он хотел взять осла с мельницы, которая была неподалеку; но мельники избили его и ограбили у него всю одежду, дав ему чтобы прикрыться, какой-то жалкий балахон. Так и шел бедный холерик; потом, перейдя реку у Пор-Гюо и рассказывая о своих злоключениях, он был предупрежден какой-то старой колдуньей, что его королевство будет ему возвращено, когда прилетят из-за моря яйцееды.

С тех пор неизвестно, что с ним сталось. Однако мне говорили, что теперь Пикрошоль работает поденщиком в Лионе, и, сердитый по-прежнему, все жалуется всем иностранцам, что не летят яйцееды, надеясь, конечно, согласно предсказанию старухи, быть восстановленным, по их прилете, в своем королевстве.

По уходе врагов Гаргантюа прежде всего пересчитал своих людей и убедился, что в сражении погибли только немногие, а именно несколько пехотинцев из отряда капитана Тольмера, да не было Понократа, в которого попал выстрел из пищали в упор. Тогда Гаргантюа, после того как все подкрепились и отдохнули по своим отрядам, приказал казначеям заплатить за еду и не причинять никаких обид в городе, ибо город был его.

Всем войскам велел он после обеда явиться на площадь перед замком, где им будет уплачено за шесть месяцев, что и было исполнено. После чего на той же площади он приказал собраться всем, кто остался из людей Пикрошоля, которым, в присутствии всех принцев и капитанов, сказал следующее:

ГЛАВА L. Речь, с которою Гаргантюа обратился к побежденным

(Так как нарушение цельности этой речи повествованию не наносит существенного ущерба, то она пересказана вкратце.)

Все предки наши, – говорил Гаргантюа, – отличались гуманностью к побежденным врагам и совсем не походили на королей и императоров, которые величают себя католиками, и засаживают своих пленников в тюрьмы, требуя за них громадный выкуп.

Альфабрал, царь Канарский, был (до пленения его моим отцом) отчаянным пиратом. Отец мой отпустил его на родину, осыпав милостями и подарками. И тот, в благодарность за этот великодушный поступок, по соглашению со всеми приближенными своими и с выборными от сословий, послал моему отцу в дар огромный корабль, до краев нагруженный редчайшими драгоценностями.

Мало того, по прибытии к отцу Альфабрал представил документ о закрепощении себя самого со всем потомством моему отцу – и другой, подписанный сословными представителями, о передаче всех земель королевства ему же.

Отец отказался от того и другого; взамен этого канарцы заставили признать себя вечными данниками моего отца и добровольно обязались ему выплачивать 2 000 000 золотых монет (каждая в 24 карата) ежегодно. Но уже во второй год уплатили 2 300 000 экю, в третий – 2 600 000, в четвертый – 3 000 000, и ежегодно увеличивали бы свои платежи, если бы мы не воспретили им делать это. Я не желаю быть выродком в своем роде и, следуя традициям своих предков, освобождаю вас безусловно и выдам каждому денег на трехмесячный прожиток с семьею, после чего под конвоем, для защиты от крестьян, направлю вас домой.

Неизвестно, куда скрылся ваш король, и я хочу передать королевство целиком его сыну. Так как ему только пять лет, мой добрый Понократ возьмет на себя руководство его воспитанием вплоть до его совершеннолетия.

По примеру кротчайшего из людей, Моисея, и добрейшего из императоров, Цезаря, я все же требую, чтобы зачинщики мятежа были сурово наказаны. Мне угодно, чтобы вами был выдан мне ваш прекрасный Маркэ, этот источник всех бедствий, а также его товарищи пекаря и, наконец, все советники, капитаны, офицеры и слуги Пикрошоля которые подстрекали его к это му нападению на нас.

ГЛАВА LI. Как были вознаграждены гаргантюисты – победители после битвы

Когда Гаргантюа кончил свою речь, ему были представлены зачинщики возмущения, за исключением Спадассена, Мердайля и Менюайля, которые убежали за шесть часов до сражения, один – к ущелью Леньель, другой – к долине де-Вир, третий – в Логруан, без оглядки, не успевая дух перевести, – и двух пекарей, которые погибли. Гаргантюа ничего дурного им не сделал, а только приставил их к машинам в своей печатне, которую он только что основал.

Потом тех, которые умерли, он велел с почетом предать земле в долине Нуарет и на поле Брюльвьей. Раненых он приказал перевязать и лечить в своем главном госпитале.

Затем он навел справки об убытках, нанесенных городу и его обитателям, и велел удовлетворить последних согласно их заявлению в клятве. Велел построить крепкий замок, назначив туда караул и гарнизон, чтобы на будущее время быть лучше защищенным против внезапных нападений.

Уходя, он милостиво благодарил всех солдат своих легионов, которые были в этом деле, и отослал их на зимние квартиры, по их стоянкам и гарнизонам, за исключением некоторых из десятого легиона, которые совершили подвиги в этот день, а также начальников отрядов, которых он повел с собою к Грангузье.

Увидев их, добрый человек так обрадовался, что невозможно описать. Он устроил им великолепнейший праздник, самый обильный, самый вкусный, какого не видали со времен царя Агасфера. По выходе из-за стола он распределил между всеми всю посуду своего буфета, весившую в общем 18 000 014 золотых безантов и состоявшую из больших античных ваз, больших кувшинов, чаш, кубков, кувшинчиков, канделябр, чашек, цветочных ваз, всякой другой посуды – все из массивного золота и украшенное каменьями, эмалью и резьбою, которые, по мнению всех, стоили даже дороже самого золота.

Затем каждому велел отсчитать из своих сундуков по 1 200 000 экю и, сверх того, каждому из них отдал в вечное владение (кроме случаев смерти без наследников) их замки и соседние земли, наиболее Удобные для них: Понократу подарил Ла-Рош-Клермо, Гимнасту – Удрэ, Эвдемону – Монпансье, Тольмеру – Ле-Риво, Итиболу – Монсоро и т. д.

ГЛАВА LII. Как Гаргантюа велел построить для монаха Телемскую обитель¹²⁹

Осталось только обеспечить монаха, которого Гаргантюа хотел сделать аббатом в Севилье, но тот отказался. Он хотел ему дать аббатство де-Бургэй или Сен-Флоран, какое из них понравится, или оба, если он хочет. Но монах дал ему решительный ответ, что не хочет иметь никаких монашеских должностей и управлений.

– Как буду я, – говорил он, – управлять другим, когда не умею управлять собою? Если вы думаете, что я вам оказал и в будущем могу оказать полезные услуги, так уж позвольте мне основать аббаство, какое мне хочется.

Такая просьба понравилась Гаргантюа, и он предоставил ему для этого всю Телемскую область – до реки Луары – в двух милях от большого леса Пор-Гюо. Монах просил у Гаргантюа учредить свой монастырь, противоположный всем другим.

– Тогда, прежде всего, – сказал Гаргантюа, – не надо строить стен вокруг, так как все остальные аббатства сурово окружено стенами.

– Конечно, – сказал монах, – и понятно почему: где и сзади и спереди стены, там застенок, и зависть, и ропот, и взаимные ковы.

– Кроме того, так как в иных монастырях существует обычай, если в них войдет женщина (я говорю о целомудренных и стыдливых) чистить место, по которому она прошла, то у нас будет установлено, что если в аббатство случайно зайдет монах или монашка, то будут тщательно очищать все места, по которым они прошли. И так как в монастырях все размерено, ограничено и распределено по часам, у нас указом будут воспрещены всякие часы, и все дела будут распределиться соответственно удобствам и надобностям, потому что самая настоящая потеря времени, какую он знает, – говорил Гаргантюа, – это считать часы. Какая от этого польза? И нет ничего глупее – как руководствоваться звоном колокола, а не указаниями здравого смысла и разумения. Также: так как в наше время в монашество допускались из женщин только кривые, хромые, горбатые, уродливые, некрасивые, безумные, тупые, хворые, порченые, а из мужчин – только хилые, худородные, бездельники и никчемные дома…

– Кстати, – сказал монах, – куда годится женщина ни добрая, ни красивая?

– В монастырь, – сказал Гаргантюа.

– Правда, – сказал монах, – и рубашки шить.

– Поэтому, – продолжал Гаргантюа, – будет установлено, что в их монастырь будут приниматься только красивые, хорошо сложенные и с хорошим характером женщины и мужчины. Также: так как в женские монастыри мужчины входят только украдкой и тайком, то будет издан указ, воспрещающий женщинам быть там, когда нет мужчин; а мужчинам – когда нет женщин.

«Также: так как мужчины и женщины, раз принятые в монастырь, после годового послушничества насильно принуждаются оставаться в нем на всю жизнь, то будет установлено, что как мужчины, так и женщины, принятые к ним, имеют право уйти, когда им вздумается, вполне свободно и безусловно.

«Также: так как обычно монахи дают три обета – целомудрия, бедности и послушания, – у них будет установлено, что каждый может состоять в честном браке, быть богатым и жить на свободе. Что касается узаконенного возраста, то женщины будут приниматься с десяти до пятнадцати лет, а мужчины – с двенадцати до восемнадцати».

ГЛАВА LIII. Как была построена и чем снабжена Телемская обитель

На постройку и устройство обители Гаргантюа велел выдать наличными 2 700 831 длинношерстого барана и ежегодно, пока все не будет закончено, ассигновал доход с реки Див – 1669 000 экю с солнцем и по столько же экю с изображением плеяд.¹³⁰

На содержание обители он пожаловал в вечное владение 2369514 английских нобилей и гарантированной поземельной ренты, Оплачиваемой каждый год казне обители, о чем сделал дарственную Грамоту.

Здание имело шестиугольную форму, и на каждом углу была выстроена большая круглая башня, диаметром в шестьдесят шагов. Все они были одинаковы по величине и по форме.

Река Луара протекала с севера. У реки была расположена одна из башен, называемая Артис, а к востоку была другая, называемая Калаэ. Следующая башня называлась Анатолия, за нею – Мезембрина, пятая – Гесперия, и последняя – Криэр.

Пространство между каждой башней равнялось 312 шагам.

Здание было в шесть этажей, считая подземные погреба за первый. Второй этаж был сводчатый, в виде ручки от корзины. Прочие этажи были оштукатурены фландрским гипсом. Крыши были аспидные, на карнизах красовались фигуры людей и животных, великолепно сделанные и покрытые позолотой. С них спускались водосточные трубы, рас писанные по диагонали золотом и лазурью, доходившие до земли, где кончались большими желобами, ведущими под зданием в реку.

Описываемое здание было в сто раз великолепнее дворцов Бонивэ, Шамбор и Шантильи.¹³¹ Ибо в нем было 9 332 комнаты, и при каждой – уборная, кабинет, гардеробная, часовня; все комнаты выходили в большой зал. В каждой башне посреди жилого корпуса была винтовая лестница, ступени которой были частью из порфира, частью из нумидийского камня, частью из мрамора-змеевика, длиною в двадцать два фута толщиною в три пальца, по двенадцати ступеней от площадки до площадки. На каждой площадке были две античные арки в ширину лестницы, через которые проникал свет и через которые входили в кабинет. Лестница поднималась до самой кровли и кончалась павильоном. По этим лестницам с каждой стороны был ход в зал и из зала в комнаты. Между башнями Артис и Криэр находились прекрасные книгохранилища, с книгами на греческом, латинском, еврейском, французском, тосканском и испанском языках, распределенные по этажам соответственно этим языкам.

Посередине поднималась чудесная лестница, ход на которую был снаружи здания, в виде арки в шесть туазов ширины. Эта лестница была таких размеров и вместимости, что шестеро вооруженных людей, с копьями у бедра, могли в ряд подняться на самый верх здания.

Между башнями Анатолией и Мезембриной помещались прекрасные галереи, расписанные изображениями подвигов древности, исторических событий и картами земли. В середине была такая же лестница и с таким же входом, как и со стороны реки. Над этим входом крупными античными буквами было написано следующее:

ГЛАВА LIV. Надпись на главных дверях Телемской обители

В подлиннике идет длинное стихотворение (100 строк), содержащее перечисление лиц (профессий), которым запрещен вход в обитель, и таких, которые наоборот, туда приглашаются.

В первую очередь из обители изгоняются лицемеры, ханжи, святоши, чванные болтуны, нищие, ябедники, кляузники, сутяги и так далее: нет места злобе и притворству там, где льется песня от полноты души.

Нет входа в обитель чиновникам, прислужникам власти, искателям дешевой популярности, стряпчим, писакам, судьям старого толка, так называемым хорошим прихожанам и прочего вида фарисеям: привычка к таким занятиям не должна отравлять живущих в Телеме.

Равно запрещен вход хапугам, блюдолизам, низкопоклонникам, трусам и подлецам: поношению человеческого образа. Права на вход не имеют: глупцы, нытики, завистники, смутьяны, всякие гадины, развратники и развратители, шелудивые венерики… В обители все здоровы телом, и оттого счастливы…

Наоборот, добро пожаловать, благородное рыцарство великих и малых орденов, все веселые, учтивые, умеющие шутить, ясные душой люди, хорошие товарищи…

Приглашаются входить все, кто толкует евангелие не по мертвой букве: в обители они найдут крепкое убежище против своих врагов, отравителей народа…

Входите в обитель также и высокие происхождением и красотою женщины, прямые станом, целомудренные… За подвиги ждет и мужчин и женщин высокая награда в этом святом месте.

ГЛАВА LV. Жилище телемитов

Посреди двора был великолепный фонтан из прекрасного алебастра, с тремя Грациями наверху, держащими рог изобилия; из их грудей, изо рта, ушей, глаз и других отверстий тела лилась вода.

Внутреннее помещение на указанном дворе поддерживалось толстыми колоннами из халцедона и порфира, с прекрасными античными арками. Внутри под арками были прекрасные галереи, длинные и широкие, украшенные живописью, оленьими рогами, а также рогами единорогов, носорогов, клыками гиппопотамов и слонов и другими замечательными вещами.

Дамы занимали помещение между башнями Артис и Мезембриной, мужчины – остальное.

Перед помещением дам, для их развлечения, между двумя первыми башнями находились: стадион, ипподром, театр, бассейны для плавания и великолепные трехъярусные бани, прекрасно снабженные всем нужным, в том числе и благовонной смолистой водой. У реки был красивый парк для прогулок, с прекрасным лабиринтом середине. Между двумя другими башнями находились манежи для игры в мяч и другие. Со стороны башни Криэр был фруктовый сад, полный всяких плодовых деревьев, рассаженных косыми рядами. В конце был большой парк, кишащий всевозможными зверями.

Между третьими башнями помещался тир, где стреляли из лука, пищали и арбалета. За башней Гесперией шли службы, в один этаж за службами – конюшни. Около конюшен – соколиная служба, которой заведовали сокольничьи, очень опытные в своем деле. Охота ежегодно пополнялась из Кандии, Венеции, из Сарматии лучшими образцами всякой птицы: орлами, ястребами, коршунами, кречетами, соколами, стер, вятниками, воронами, сапсанами и другими.

Птицы были так приручены и обучены, что, вылетая из замка порезвиться в поле, они ловили все, что им попадалось навстречу. Псарня была немного дальше к парку.

Все залы, комнаты и кабинеты были убраны коврами, различными в зависимости от времени года. Полы были покрыты зеленым сукном постели – в кружевах. В каждой уборной было хрустальное зеркало в раме из чистого золота, отделанной жемчугом. Зеркало было такой величины, что отражало человека во весь рост.

При выходе из зал, на дамской половине расположены были помещения парфюмеров и цирюльников, через чьи руки обязательно проходили мужчины, посещавшие дам. Парфюмеры доставляли каждое утро в дамские комнаты розовую, миртовую и апельсинную воду и в каждую комнату вносили драгоценную курильницу, дымящуюся всевозможными ароматическими снадобьями.

ГЛАВА LVI. Как были одеты монахи и монахини Телемской обители

Дамы в начале существования монастыря одевались по своему выбору и желанию. А затем по собственной доброй воле ввели реформы, о чем ниже следует. Они носили алые или красные чулки, которые заходили на три пальца выше колена – кайма была из вышивки или прошивками. Подвязки были цвета рукавчиков и охватывали колено сверху и снизу. Башмаки, бальные ботинки и туфли – яркого лилового или красного бархата. Сверх рубашки надевали корсет из шелкового камлота, поверх которого надевали кринолин из белой, красной, серой или каштанового цвета тафты, сверху – юбку из серебряной, с золотыми прошивками тафты в рубчиках, или, по желанию и в соответствии с погодой, из атласа, из шелка, дама, или оранжевого, коричневого, зеленого, пепельного, синего, желтого, светло-желтого, красного, кирпичного, белого бархата, из парчи золотой и серебряной, с канителью и вышивкой, ответственно праздникам. Далее, смотря по сезону, плащи из того материала или сукна и т. д.

Летом иногда вместо плащей – короткие мантильи из вышеназваного материала или мавританские курточки лилового бархата с золотым шитьем, серебристым бисером, или же, наконец, с золотыми витыми шнурами, по швам украшенные индийскими жемчужинами.

На шляпе всегда красовался султан из перьев, под цвет рукавчиков, с золотыми блестками. Зимою верхние одежды украшались драгоценными мехами, как-то рысью, черным енотом, калабрийской куницей, соболем и т. д.

Ожерелья, четки, запястья блистали драгоценными камнями: карбункулами, рубинами, сапфирами, адамантами, александритами, смарагдами, опалами, гранатами, агатами, бериллами, жемчугами.

Головной убор соответствовал погоде. Зимою носили французские, весною испанские, летом тосканские шляпы. Кроме воскресений и праздников, когда все строго следовали французской моде, ибо она солиднее других и целомудреннее.

Мужчины одевались на свой образец: штаны суконные или шерстяные, темно-красного, розового, белого или черного цвета; верхняя часть – из бархата такого же цвета, или подходящего оттенка, вышитая и опушенная по свободной фантазии. Камзол – золотой или серебряной парчи, или бархатный, атласный, тех же цветов, расшитый по тому же образцу; на нем шелковые шнуры тех же цветов и золотые пряжки с эмалью. Кафтаны парчовые или суконные, или же бархатные. Плащи столь же изящные, как и у дам. Шелковые пояса под цвет камзолов; чудесные шпаги с позолоченной рукоятью и в бархатных ножнах под цвет панталон; наконечник ножен – золотой ювелирной работы; такие же кинжалы.

Шапочки – черного бархата, с кольцами и золотыми пуговицами. Сверху – тщательно пригнанное к шляпе белое перо, в золотых блестках и со свисающими сверху рубинами, смарагдами и другими драгоценными камнями.

Мужчины и дамы так симпатизировали друг другу, что те и другие ежедневно одевались одинаково. Чтобы не ошибиться насчет одеяния, несколько молодых людей были приставлены специально для того, чтобы каждое утро осведомляться, как именно одеты будут сегодня дамы. Ибо все делалось согласно воле дам. Не думайте, что они тратили сколько-нибудь лишнего времени на то, чтобы богато и изящно наряжаться, – нет, особые гардеробщики держали наготове любой костюм каждое утро; горничные же были обучены в одно мгновение одевать дам с ног до головы.

А чтобы они имели все эти наряды своевременно, около Телемского леса тянулось на добрые полмили здание, чистое и светлое, в котором проживали все ювелиры, гранильщики, швецы, золотошвеи, портные ткачи обоев и ковров, бархатники. Каждый занимался своим ремеслом, все для монахов и монахинь.

Некий сеньор Наузиклэт посылал им ежегодно по семи кораблей, нагруженных золотом, шелком-сырцом, жемчугом и драгоценными камнями с принадлежавших ему островов Жемчужных и Каннибальских.

Если жемчужины старели и начинали менять свою чистую белизну, искусники-мастера кормили ими петухов и тем восстановляли их Первоначальный цвет.

ГЛАВА LVII. Какой порядок был установлен в жизни телемитов

Вся их жизнь распределялась не законами, статутами и правилами, но доброю и свободною волей. С постели вставали, когда заблагорассудится; пили, ели, работали, спали, когда приходила охота. Никто их не будил, никто не принуждал ни пить, ни есть, ни делать что другое. Так постановил Гаргантюа.

В их регламенте значилась лишь одна статья:

«ДЕЛАЙ, ЧТО ЗАХОЧЕШЬ»!

Ибо люди, свободные, благородные, образованные, вращаясь в порядочном обществе, уже от природы обладают инстинктом и побуждением, которые их толкают на поступки добродетельные и отвлекают от порока: этот инстинкт называют честью. Но те же люди, когда они подавлены и порабощены низкоподчинением и принуждением, отворачиваются от благородной склонности в силу которой они свободно стремились к добродетели, – для того чтобы скинуть с себя и сокрушить иго рабства; ибо мы всегда стремимся к тому, что запрещено, и жаждем того, в чем нам отказывают.

Благодаря этой свободе установилось похвальное соревнование делать всем то, чего хотелось кому-нибудь одному. Если кто-нибудь – мужчина или дама – говорил: выпьем! – все выпивали. Если говорил: сыграем! – все играли. Скажет кто-нибудь: пойдем, порезвимся в поле! – все соглашались идти. Шло ли дело об охоте, – дамы садились на прекрасных иноходцев и сажали сокола, кречета, ястреба или другого хищника на руку, обтянутую перчаткой. Мужчины держали других птиц.

И все они были так благородно образованы, что не было между ними таких, кто не умел бы читать, писать, петь, играть на музыкальных инструментах, говорить на пяти-шести языках, и на каждом языке писать как стихами, так и обыкновенной речью.

Никогда не видали таких храбрых, таких сильных, таких ловких в ходьбе и верховой езде кавалеров. Никто лучше их не владел оружием; не было людей бодрее и веселее, чем они.

Не видывали никогда и таких пригожих, таких милых дам, менее скучных, более искусных рукодельниц, как в шитье, так и во всякой честной и свободной женской работе, какие были там.

И потому-то, когда приходило время, что кто-нибудь должен был выйти из обители или по желанию родителей, или по какой другой причине, то он увозил с собою одну из дам, – ту, которая избрала его своим поклонником; и они вступали в брак. И если в Телеме они жили в преданности и дружбе, то продолжали еще лучшую жизнь в браке и до конца своих дней любили друг друга так же, как в день свадьбы.

Я хочу не забыть описать вам загадку, которая была найдена на фундаменте обители, на большой бронзовой доске. В ней говорится следующее:

ГЛАВА LVIII. Пророческая загадка

В длинных и темных стихах, заимствованных, за исключением двух первых и пятнадцати последних стихов, из сочинения Мелэна де-Сен-Желэ, предсказывается наступление смутных времен, когда сын восстанет на отца, и спасутся только те, кто до конца останется верным своим убеждениям.

В этих стихах видят намек на преследование реформатов. Вообще же оригинальность их только в форме, на чужой язык трудно передаваемой.

Мы оставляем без перевода и остроумное толкование этого пророчества, сделанное в самом конце этой заключительной в книге главы братом Жаном, который находит в этих апокалиптических строках вовсе не предсказание, но «В темных выражениях описанную игру в мяч».

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ И ГАРГАНТЮА

ПАНТАГРЮЭЛЬ, КОРОЛЬ ЖАЖДУЩИХ, В ЕГО НАТУРАЛЬНОМ ВИДЕ,
С ЕГО УЖАСАЮЩИМИ ДЕЯНИЯМИ И ПОДВИГАМИ
СОЧИНЕНИЕ ПОКОЙНОГО МЭТРА АЛЬКОФРИБАСА, ИЗВЛЕКАТЕЛЯ КВИНТЭССЕНЦИИ

1542 г.

ПРОЛОГ АВТОРА

Автор выражает уверенность, что все порядочные люди с увлечением зачитывались «Хрониками об огромном гиганте Гаргантюа», и считает их за это достойными великой похвалы и вечной памяти. Но его желание идет дальше: он советует всем забросить всякие дела и, не отвлекаясь ничем, выучить эти хроники наизусть, чтобы, в случае прекращения книгопечатания, быть в состоянии устно передать их потомкам, в виду их огромного значения для жизни. Эти хроники утешают охотников в их неудачах, облегчают зубную боль (если, обернув их в согретое полотно, приложить к больному месту), они помогают венерикам и подагрикам и т. д. Нет книги, равной хроникам по интересу и приносимой пользе. И публика доказала это, так как за два месяца этой книги было продано больше, чем библии за девять лет.

Побуждаемый успехом «Хроник Гаргантюа», автор, желая дать людям новую возможность для полезного времяпрепровождения, предлагает им другую книгу в таком же роде, но еще несколько лучше, в которой он рассказывает о великих подвигах Пантагрюэля. И пусть его поразят всякие болезни, если в его рассказе найдется хоть одно слово неправды; равно как пусть поразят всякие болезни того, кто не поверит безусловно тому, что он рассказывает в предлагаемых хрониках.

ГЛАВА I. О происхождении и древности рода великого Пантагрюэля

В начале главы рассказывается о том, что вскоре после убийства Каином Авеля наступил такой год, когда пропитанная кровью праведника земля была необыкновенно урожайна, особенно же на кизил, который был крупен, красив и вкусен, но обладал свойством заставлять каждого, кто его съест, распухать: у кого вздувался живот, у кого – плечи, и получались горбуны, из рода коих вышел впоследствии Эзоп; у кого вытягивались ноги, у кого нос, у кого уши, так что они могли из одного уха сшить себе полный костюм, а другим накрываться как плащом.

Иные же вырастали во всех измерениях, и от них произошли великаны. Первым из них был Шальброт, который родил Сараброта, который родил Фариброта, который родил Гюртали, любителя супа, царствовавшего во время потопа который родил Немврода, который родил Атласа, подпиравшего плечами небо, чтобы оно не упало, который родил Голиафа, который родил Эрикса, изобретателя фокусов.

Далее следует более пятидесяти имен знаменитых великанов.

В числе их встречаем известные имена: Полифема, Тифона, Бриарея Сторукого, Адамастора, Антея, Пора, «с которым воевал Александр Великий», еше раз Голиафа, Геммагога, Сизифа, «который родил Титанов, от которых произошел Геркулес», который родил Энея, который родил Фьерабраса, побежденного пэром Франции Оливье, другом Роланда, который родил Моргана который «первый в мире играл в кости с очками на носу»… В конце списка стоят имена: Грангузье, Гаргантюа и, наконец, «благородного Пантагрюэля, моего господина».

Закончив список, Раблэ высказывает от имени читателя недоумение: каким образом сохранились великаны во время потопа? В числе заключенных Ноев ковчег людей великана Гюртали не было; но он сидел верхом на ковчеге, как маленькие дети на деревянных лошадках, или как «большой бернский бык, убитый при Мариньяне» (т.-е. трубач, прозванный быком за то, что пользовался вместо трубы рогом быка; с ним мы встретимся в конце четвертой книги), скакал верхом на пушках. Именно он, Гюртали, спас ковчег, так как правил ногами вместо руля. Из недр ковчега ему подавали в трубу съестные припасы…

«Вы все хорошо поняли? Ну, так выпейте, только не разбавляйте вина водой. Если же вы не верите, – ну, и я не верю».

ГЛАВА II. О рождении грозного Пантагрюэля

В возрасте пятисот двадцати четырех лет Гаргантюа родил сына своего Пантагрюэля от своей жены, по имени Бадэбек, дочери короля аморотов в Утопии. Мать умерла от родов, ибо ребенок был столь чудесно громаден и тяжел, что не мог появиться на свет, не задушив своей матери.

Чтобы вполне понять, почему при крещении дали ему такое имя, надо вспомнить, что в этом году по всей Африке была такая великая засуха, что тридцать шесть месяцев три недели четыре дня и тринадцать с лишним часов и даже немного больше не было дождя, а солнце пекло так, что вся земля пересохла. Даже во времена Илии не было такого зноя, как тогда: на этот раз не было дерева на земле, на котором остался бы хоть лист или цветок; травы пожелтели, реки высохли, источники иссякли; несчастные рыбы, лишенные их родной стихии, в ужасе подпрыгивали и кричали на голой земле. От недостатка росы птицы падали замертво; волки, лисицы, олени, кабаны, козули, кролики, зайцы, ласки, куницы, барсуки и другие звери валялись повсюду на полях мертвые, с разинутыми пастями.

Жалко было смотреть на людей! Они ходили высунув язык, как борзые собаки после шестичасового бега. Иные бросались в колодцы, другие залезали в брюхо коровы, чтобы укрыться в тень. Гомер таких называл алибантами. Жизнь в стране замерла. Жалостно было видеть человеческие усилия, чтобы избавиться от этой страшной жажды. Настоящим подвигов было спасти святую воду для церквей, чтобы она не была уничтожена. Но советом господ кардиналов и святого отца было приказано, что каждый мог получать ее только раз. Несмотря на это, когда кто-нибудь входил в церковь, то можно было всегда видеть до двадцати несчастных страдальцев, теснившихся вокруг того, кто раздавал воду пришельцам, с разинутыми ртами, чтобы получить хоть капельку, точно злой богач в притче о Лазаре. О, как счастлив был в этот год тот, у кого был холодный и хорошо снабженный погреб!

Философ, обсуждая вопрос – отчего морская вода солона, – говорит, что в те дни, когда Феб позволил управлять своею светозарной колесницей сыну своему Фаэтону, – последний, несведущий в этом деле, не сумел проехать по линии эклиптики, проходящей между двумя тропиками солнечной сферы, сбился с дороги и настолько приблизился к земле, что засушил все лежащие под ним страны и прожег значительную часть, которую философы зовут Млечным Путем, а лифрелофры¹³² называют Путем Иакова, хотя наиболее хитроумные поэты говорят, что Млечным Путем называется то место, куда пролилось молоко Юноны во время кормления ею Геракла.

Как бы там ни было, земля нагрелась до того, что неимоверно вспотела, отчего вспотело и море и стало соленым, потому что всякий пот солон. Вы убедитесь в этом, когда попробуете ваш собственный пот или пот больных венериков, которых заставляют потеть – мне все равно.

Нечто подобное произошло и в описываемом году. В одну из пятниц все отправились крестным ходом, с многочисленными молебнами и литиями, умоляя всемогущего бога соблаговолить воззреть на их бедствие милостивым своим оком… И вдруг молящиеся увидели, как из пор земли выступают крупные капли воды, точь-в-точь как пот у сильно потеющего человека. Бедняги обрадовались, так как считали возможным извлечь из этого для себя пользу, ибо иные объясняли это явление тем, что в воздухе не осталось ни капли влаги, от которой можно было бы ждать дождя и что земля восполняет этот недостаток. Иные же ученые говорили, что это идет дождь у антиподов, как рассказывает Сенека, в четвертой книге «Натуральной истории», говоря о происхождении и истоках реки Нила. Однако они ошибались, потому что когда кончился крестный ход и каждый захотел вволю напиться этой росы, то оказалось, что это рассол, – солонее и хуже, чем морская вода. И вот в этот самый день родился Пантагрюэль. Потому отец его и дал ему это имя. Ибо «Панта» по-гречески означает «все», а «грюэль» на языке агарян¹³³ – «жаждущий». Этим отмечалось, что в год, день и час его рождения все в мире жаждало. Это было как бы пророчество: отец младенца предвидел, что некогда тот будет властителем жаждущих. То же самое в тот же час было возвещено еще более очевидным знамением. Когда царица Бадэбек разрешалась младенцем и повитуз готовились его принимать, прежде всего из живота выскочило шестьдесят восемь погонщиков мулов, и каждый держал за уздцы лошак нагруженного солью; за ними последовали девять дромадеров, навьюченных тюками с ветчиной и копчеными языками, семь верблюдов, нагруженных угрями, и затем двадцать пять возов с луком-пореем, чесноком и зеленым луком. Это ужаснуло повитух; но некоторые из них сказал:

– Доброе предзнаменование, чудесная еда: мало мы, значит, пили. После такой пищи много надо вина.

И пока они болтали друг с другом, вылез сам Пантагрюэль, мо натый как медведь. При виде его одна повитуха сказала в пророческом вдохновении:

– Он родился весь в волосах – значит, совершит замечательные подвиги, и если будет жив, проживет долго.

Глава ІІІ. О скорби Гаргантюа по случаю смерти жены его Бадэбек

Когда Пантагрюэль родился, кто был смущен и угнетен, так это его отец Гаргантюа. Видя, с одной стороны, умершую жену Бадэбек с другой – родившегося сына Пантагрюэля, такого красивого и такого большого, он не знал, что ему говорить и что делать. Сомнение, смущавшее его разум, состояло в том, что он не знал, должен ли он плакать от горя по своей жене или смеяться от радости при виде сына. В пользу того и другого у него были софистические доводы, которые подавляли его, потому что хотя он рассуждал in modo et figura, но не мог их разрешить. Под тяжестью сомнения он оцепенел как мышь в мышеловке, как коршун в силках. Он говорил сам с собою:

– Должен ли я плакать? Да! Отчего? Оттого что скончалась моя добрая жена, которая была и такая и сякая, больше чем всякая другая. Никогда я ее не увижу! Никогда-то не найду подобной! Это для меня потеря непоправимая. Боже мой, боже! Что сделал я такого, чтобы ты так меня наказывал? Отчего не послал ты смерти мне раньше, чем ей? Жизнь без нее для меня мука… О, Бадэбек, моя милочка, моя маленькая крошка! (А в ней было в квадратных мерах три арпана с лишним.) О, моя голубка, башмачок мой, туфелька моя родная, никогда-то я тебя более не увижу! О, бедный мой Пантагрюэль, ты потерял свою добрую маму, ласковую свою кормилицу, возлюбленную свою воспитательницу! Злодейка-смерть, сколь ты злобна и жестока, похитив у меня ту, которой бессмертие принадлежало по праву!

Говоря это, Гаргантюа ревел как корова. И вдруг начинал смеяться как теленок, вспомнив про Пантагрюэля:

– О, мой маленький сынок, – говорил он, – мой п…чик, какой хорошенький! Как я благодарен богу за то, что он дал мне такого веселого, такого прекрасного и радостного сына. Выпьем! Бросим печаль! Принеси-ка вина получше, сполосни стакан, положи скатерть, гони собак вон, раздуй огонь, зажигай свечу, закрывай дверь, нарежь хлеб! Гони нищих вон, подай им то, что они просят! Возьми мой плащ; я надену камзол, чтобы лучше отпраздновать крестины.

Но при этих словах он услышал литию и панихиду, которую служили священники, хоронившие его жену, прервал себя на полуслове и, как исступленный, закричал:

– Господи боже, неужели горе мое не кончится никогда! Я не могу примириться с этим: ведь я уже не молод и старею с каждым днем; погода опасная, я могу схватить лихорадку, – чего доброго, сойду с ума. Честное слово, лучше плакать поменьше, а пить побольше. Супруга моя умерла; хорошо! Но, клянусь богом, слезами мне ее не воскресить. Ей теперь хорошо! Она, по крайней мере, в раю, если еще не лучше! Она молит бога за нас, она блаженствует, и ни несчастия, ни бедствия наши не тревожат ее.

«Бог хранит живущих; мне надо подумать о том, чтобы найти другую. Но вы вот, – обратился он к повитухам, – да где же вы? Добрые люди, я не вижу вас… Идите на похороны, а я тут понянчусь с сыном, – я очень расстроен и могу заболеть. Идите, да сперва выпейте как следует. Вы будете лучше себя чувствовать, верьте моему честному слову.

Те повиновались и отправились на похороны, а бедняга Гаргантюа остался в своем жилище. И написал эпитафию в стихах для надгробного памятника покойной своей супруге:

«Она скончалась, благородная Бадэбек, казавшаяся мне всегда такой милой и наивной, скончалась от родов. Лицом – Ревекка, телом – испанка, а дородством – швейцарка. Молите бога, да будет милостив к ней и да простит ей, если она в чем преступила его заповеди! Здесь покоится тело ее, беспорочно жившее и умершее в год и день, как она скончалась».

ГЛАВА IV. О детстве Пантагрюэля

У древних историков и поэтов я нахожу, что многие в этом мире рождаются самым необыкновенным образом, о чем долго было бы рассказывать; почитайте об этом Седьмую книгу Плиния, если у вас есть время.

Но вы никогда не слышали о чем-либо более чудесном, чем младенчество Пантагрюэля. Трудно поверить, в какой короткий срок он вырос и окреп! Это совсем не Геркулес, который убил, будучи в колыбели, двух змей, потому что эти змеи были очень маленькие и слабенькие! А Пантагрюэль в колыбели совершил действительно страшные вещи. Я не буду говорить о том, как за один раз он высасывал молоко из 4 600 коров, и как для того, чтобы построить печь для варки кашицы, были заняты все печники из Сомюра в Анжу, из Вильдье в Нормандии. И эту кашицу ему подавали в огромном колоколе – и теперь этот колокол показывают в Бурже, близ дворца. Но зубы у него были и тогда такие крепкие и сильные, что он отломил ими от посудины порядочный кусок, как это и видно. Однажды утром, захотев пососать одну из коров (кормилиц, как говорит история, у него никогда не было), он освободил одну из рук, которые были привязаны к колыбельке, ухватил корову за ноги и отъел у нее и вымя и полживота, вместе с печенью и почками, – он пожрал бы ее всю, не зареви она благим матом, точно схватили ее за ноги. На этот крик сбежались люди и отняли корову Пантагрюэля, но не удалось отнять у него ногу, и она осталась у него, и он съел ее, как вы съели бы сосиску. А когда у него хотели отобрать кость, он проглотил ее, как баклан рыбешку, – да еще приговаривая: – Хор!., хор!.. – Хорошо говорить он еще не умел, но хотел дать знать, что это вкусно и что только этого ему и надо.

Видя это, прислуживавшие ему привязали его к колыбели такими прочными канатами, какими привязан в Нормандской гавани огромный корабль «Француженка».

Но когда громадный медведь, вскормленник его отца, вырвался и стал облизывать его личико, так как кормилицы не обтерли ему губ как следует, то он освободился от названных канатов с такою легкостью, как Самсон, связанный филистимлянами, схватил господина медведя, разорвал его в клочки, как цыпленка, и сделал из него хорошую теплую закуску.

Тут Гаргантюа, опасаясь, как бы сын не причинил себе вреда, велел привязать его четырьмя железными цепями, а над колыбелью воздвигнуть целый свод. Одну из этих цепей можно видеть сейчас в Ла-Рошели, она висит между двумя большими башнями в гавани. Другая находится в Лионе, ьтретья – в Анжере, а четвертую украли дьяволы, чтобы связать Люцифера, который в ту пору освободился от цепей, так как его страшно мучили колики в животе, потому что он съел за завтраком фрикасе из души какого-то сержанта.

Поэтому можно поверить тому, что говорит Николай Лира относительно одного места в псалтыре, где сказано: «Будучи еще малолетним, Ог, царь басанский, был столь силен и крепок, что понадобилось в колыбели сковать его железными цепями»¹³⁴.

После этого Пантагрюэль был мирен и спокоен, так как не мог легко порвать цепей, да и негде было в колыбели размахнуться рукой.

Но вот однажды отец его Гаргантюа в день большого праздника устроил прекрасный пир для принцев своего двора. Я думаю, что все придворные чины настолько были заняты прислуживанием на пиру, что о бедном Пантагрюэле совсем позабыли, и он был оставлен в полном одиночестве.

Что же он сделал? А вот слушайте, добрые люди, что он наделал, начала он пытался разорвать цепи руками, но не смог, потому что они были слишком крепки. Тогда он забрыкал ногами так, что сломал край своей колыбели (который все-таки был сделан из толстого бревна в семь квадратных ампанов, и таким образом спустив ноги, он коснулся ими земли. Тогда он поднялся, неся люльку на спине, как черепаха свою коробку, когда она лезет на стену. А спереди казалось, что встал на дыбы целый корабль. И в таком виде вошел он к ужинающим, да с такой отвагой, что напугал всех присутствующих.

Но так как руки его были привязаны, он не мог ими схватить ничего съестного, а, сильно изогнувшись, старался захватить языком что-нибудь со стола.

И, увидев это, его отец сразу понял, что младенца оставили сидеть голодным, и велел его расковать, по совету присутствовавших принцев и гостей, да и врачи Гаргантюа были того мнения, что если Пантагрюэля продолжать держать в колыбели, он всю жизнь будет страдать каменной болезнью.

Освободив от цепей, мальчика посадили и хорошо накормили, а он ударом кулака в середину своей люльки раздробил ее на сто тысяч кусочков, сделав невозможным свое возвращение туда.

ГЛАВА V. Деяния знаменитого Пантагрюэля во дни его молодости

Так рос Пантагрюэль, со дня на день развиваясь, на глазах отца, чему тот радовался в силу естественной любви. Гаргантюа велел сделать для сына, пока он был маленьким, самострел, чтобы бить птичек. Тепер этот самострел называют большим шантельским арбалетом.

Затем, отец послал его в школу учиться и проводить отроческие и юношеские годы. Мальчик отправился в Пуатье, чтобы учиться, и преуспел. Там он, видя, что школьники не знают, на что тратить досуги, стал жалеть их.

И вот однажды он взял да отломил от большой скалы, называвшейся Паслурдэн, камень в двенадцать квадратных туазов и толщиной в четырнадцать ампанов и свободно положил его на четыре подпорки среди поля, чтобы школьники, когда им нечего было делать, могли забраться на этот камень с бутылками, ветчиной и пирожками и пировать и вырезать ножиком свои имена на камне. Камень этот и сейчас называют «Вознесенным Камнем». В память этого события, никто не вносится в матрикулы университета в Пуатье, пока не напьется из Конского источника в Крустель, не пройдет по Паслурдэну и не слазает на «Вознесенный Камень».

Как-то, читая прекрасные хроники о своих предках, Пантагрюэль нашел, что Жоффруа де-Люзиньян, прозванный Жоффруа Большой Зуб, дед троюродного брата старшей сестры тетки зятя дяди невестки его тещи, был погребен в Мальезэ. Поэтому он однажды взял отпуск, чтобы навестить могилу, как подобает порядочному человеку. Отправившись из Пуатье с несколькими товарищами, они прошли через Лэгюже, навестив благородного аббата Ардильона, через Люзиньян, Сансэ, Сэль, Колонж, Фонтенэ ле-Конт, где приветствовали ученого Тирако, и оттуда прибыли в Мальезэ, где он посетил могилу старого Жоффруа Большой Зуб. Он немного испугался, увидя его изображение в виде свирепого человека, наполовину обнажившего свой меч из ножен, и спросил причину этого.

И местные каноники объяснили ему, что единственной причиной было то, что «Pictoribus atque poetis»¹³⁵, т.-е. что художники и поэты пользуются свободой рисовать, что им угодно, как им заблагорассудится. Он, однако, не удовлетворился их ответом и сказал:

– Он изображен так не без причины. И я подозреваю, что перед смертью ему нанесли оскорбление или обиду, и вот он требует у родственников отмщения. Я уж доищусь, в чем дело, и поступлю, как надо.

Он захотел побывать в других французских университетах. Поэтому, минуя Ла-Рошель, Пантагрюэль сел на корабль и приехал в Бордоге, где он не видел особых занятий, кроме того, что корабельщики играли в лунки на песке.

Оттуда он поехал в Тулузу и там изучил танцы, а также искусство фехтования обеими руками, как это в обычае у студентов местного университета. Он не остался там после того, как увидел, что студенты поджаривали живьем своих профессоров, как копченых сельдей, и сказал по этому поводу:

– Да не будет угодно богу, чтобы я умер на костре. К чему мне греться, когда я от природы охотник до выпивки!

Потом он отправился в Монпелье, где нашел хорошиё вина из Мирво и веселую компанию. Он собирался было там изучать медицину, но рассчитал, что врачевание – беспокойное дело и грустное, и что доктора воняют клистиром как старые черти. Захотел был изучать законы, но, увидев, что этому обучались всего трое шелудивых мальцов да один плешивый, уехал.

От Моста Стражей через Луару до амфитеатра в городе Ниме¹³⁶ он употребил на путь менее трех часов, что кажется делом скорее божеским чем человеческим. Он прибыл в Авиньон и не провел в этом городе и трех дней, как влюбился: потому что женщины в этих местах очень любят играть в жмурки с объятиями, ибо это папская земля. Видя это, его наставник, Эпистемон, увез его в Баланс, в Дофинэ. Но и там тоже занимались не слишком, а вдобавок городские озорники колотили школяров. Это не понравилось Пантагрюэлю, и однажды в воскресенье, когда все танцовали и один школьник собирался потанцовать, а драчуны его не пустили, Пантагрюэль напал на последних и погнал их прямо на берег Роны, где и намеревался потопить их всех, но они попрятались, как кроты, под землю. Отверстие можно видеть и сейчас.

Отсюда в три шага и один прыжок он достиг Анжера, где е было очень не дурно, и он прожил бы там подольше, если бы не выгнала их чума. Тогда он поехал в Бурж, где долго учился, много работая на факультете права. Он говаривал впоследствии, что юридические сочинения ему напоминают блестящий плащ, вышитый золотом и чудесными драгоценностями, а по краям обшитый сухим г…м.

– Так как, – говорил он, – на свете нет более красивых, изукрашенных и изящных произведений, чем тексты Пандектов, но их толкования, то есть глоссы Акдурса, столь грязны, подлы и вонючи, как навоз и гадость.

Из Буржа он приехал в Орлеан, где нашел множество неотесанных парней – студентов, которые устроили хорошее угощение при его приезде. Он научился в короткий срок игре в мяч так хорошо, что прослыл великим мастером. В этом городе студенты только и делают, что упражняются в этой игре.

Они возили его иногда на острова, где отличались в состязаниях стенка на стенку.

Что же касается того, чтобы там ломать голову над книгами, то этого он избегал из боязни испортить зрение. Даже некий профессор из тамошних не раз утверждал в своих лекциях, что ничто так не вредно для зрения, как болезнь глаз.

ГЛАВА VI. Пантагрюэль встречает лимузинца, коверкающего французский язык

Эпизод с хорошеньким школьником, с которым встретился Пантагрюэль и который только что приехал из Парижа и рассказал ему про тамошние дома терпимости. Язык его трудно переводим, он представляет собой пародию на тогдашний язык парижан. Студент выражался высокопарным штилем, в котором Пантагрюэль не без основания подметил общую тенденцию «обдирать» латынь¹³⁷.

Пантагрюэль схватил его за горло, и лимузинец заорал во всю глотку на обыкновеннейшем местном языке. Он умер через несколько лет «смертью Роланда», то есть от жажды (по народному преданию, Роланд погиб от жажды в Ронсевальском ущелье): юноше постоянно казалось, что Пантагрюэль держит его за горло; и ему хочется пить.

«Божественное возмездие за стремление к вычурной речи, – поучает Раблэ, – доказывает нам, что непонятных и выдуманных слов следует избегать, как моряку – подводных скал».

ГЛАВА VIII. Как Пантагрюэль, будучи в Париже, получил от своего отца Гаргантюа письмо. Копия этого письма

Вы уже заметили, что Пантагрюэль учился усердно и с большой пользой для себя. Ум его напоминал вместилище с двойным дном, объем его памяти равнялся двенадцати бочкам оливкового масла.

Однажды он получил следующее письмо от отца:

«Дорогой мой сын! Из числа даров, милостей и преимуществ, которыми всемогущий господь-создатель одарил и разукрасил природу человека от начала веков, представляется особенно замечательным мне то, благодаря чему смертная природа человека приобретает нечто от бессмертия и в преходящей жизни земной увековечивает имя и семя свое. Это достигается через потомство, рождаемое нами в законном браке. Правда, что оно никоим образом не восстанавливает в нас того, что отнято у человека за грех наших прародителей, коим было сказано, что за то, что они не повиновались заповедям бога-создателя, они должны умереть, – каковою смертию будет уничтожено великолепие первозданного человека.

«Но, благодаря распространению семени, в детях живет то, что теряется в родителях, а во внуках – то, что погибает в детях, и так последовательно продолжится вплоть до часа страшного суда, когда Иисус Христос возвратит богу-отцу царство свое мирным, не подверженным никакой опасности и незапятнанным грехом, ибо тогда кончатся и поколения и искушения; элементы стихий прекратят свое вечное превращение, и настанет вожделенный и совершенный мир, и все дойдет до своих границ.

«Посему не без основательной причины воздаю я хвалу богу, моему хранителю, за то, что дал он мне возможность видеть дряхлость и старость мою расцветающей в твоей юности, ибо когда, по желанию его, который размеряет все и управляет всем, душа моя покинет свое человеческое обиталище, – я не вовсе умру, но лишь перейду из одного места s Другое, поскольку в тебе и через тебя я пребуду в видимом моем образе в этом мире живых, вращаясь в обществе честных и хороших друзей, Как я к тому привык. Жизнь моя, благостью и милостью божьею, протекла хотя и не без греха, в чем я сознаюсь (ибо все мы грешим и неустанно молим бога оставить нам прегрешения наши), но, могу сказать без упрека.

«И вот почему, хотя в тебе и пребывает телесный образ мой, но если равным образом не будет сиять твое душевное благонравие, то тебя не будут считать стражем и хранителем бессмертия нашего имени, и то удовольствие, которое я получил бы, созерцая это, приуменьшится. Ибо я видел бы, что осталась меньшая моя часть, то есть плоть, а лучшая, душа, из-за коей имя наше пребывает на устах людей и в их благословении, – что часть эта выродилась и стала как бы незаконнорожденной.

«И говорю я это не от недоверия к твоей добродетели, которую не раз я имел случай испытать, но ради того, чтобы сильнее побудить тебя к постоянному самосовершенствованию. И то, что я сейчас тебе пишу, имеет целью не столько даже заставить тебя идти стезею добродетели, сколько внушить тебе радость от мысли, что ты живешь и жил, как надо, – и ободрить тебя, внушить тебе мужество на будущее.

«В заключение и завершение всего сказанного достаточно напомнить тебе, как никогда я ничего не жалел для тебя, как отдавал себя всего делу твоего воспитания, |точно и не было у меня другого сокровища в мире, чем видеть тебя при жизни достигнувшим совершенства «как в доблести, чести и благоразумии, так и в области свободного и честного знания, – и таким именно оставить тебя после моей смерти, чтобы ты, как зеркало, отражал во всем личность твоего отца, – и если и не столь совершенным, как я желаю, то, по крайней мере, стремящимся к этому.

«Но несмотря на то, что доброй памяти мой покойный отец, король Грангузье, все старания и все свое умение приложил к тому, чтобы я вполне усовершенствовался в государственных науках, и чтобы труды и старания мои не только соответствовали, но даже и превосходили его желания, – несмотря на это, как ты прекрасно понимаешь, то время, когда я воспитывался, было благоприятно для наук менее нынешнего, и у меня не было стольких наставников, как у тебя. То время было еще темное, еще сильно было злосчастное влияние варваров, готов, кои разрушили всю хорошую письменность. Но, по доброте божьей, на моем веку свет и достоинство были возвращены наукам, и произошла такая перемена, что сейчас я едва ли принят был бы. даже в первый класс низшей школы, – я, который в моем зрелом возрасте считался (и не без основания) ученейшим человеком своего века.

«Говорю это не из пустого хвастовства, хотя в письме к тебе я мог бы и хвалиться вполне безнаказанно, ибо сие позволяется и одобряется такими авторитетами, как Марк Туллий (в его книге «О старости») и Плутарх (в его произведении, озаглавленном: «О похвальбе, не вызывающей зависти»), но исключительно для того, чтобы выразить тебе всю мою нежность. Теперь все науки восстановлены, а также языки: греческий, без знания которого стыдно называть себя ученым, еврейский, халдейский, латинский. Теперь в употреблении печатание, столь изящное и правильное, изобретенное в мое время благодаря божественному вдохновению, как, наоборот, благодаря внушению дьявольскому изобретены пушки. – Мир ныне полон учеными людьми, образованнейшими преподавателями, обширнейшими книгохранилищами, так что, по моему мнению, никогда – ни во времена Платона, ни Цицерона, ни Папиньяна – не было таких удобств для учения, как видим теперь. Отныне не найдет себе места в обществе человек, который не очистится предварительно у жертвенника богини Минервы. Я вижу, что нынешние разбойники, палачи, авантюристы и конюхи более образованы, чем доктора и проповедники моего времени.

«Да что говорить! Женщины и девушки ныне стремятся к науке, этой манне небесной. Даже я, в моем возрасте, вынужден учиться греческому языку, который я не презирал, как Катон, но не имел досуга усвоить себе в юном возрасте. И вот я охотно услаждаюсь чтением «Нравов» Плутарха, прекрасных диалогов Платона, описаний Павзания и древностей Атэнэя, в ожидании часа, когда богу-создателю будет угодно призвать меня к себе и приказать покинуть землю. Поэтому, сын мой, увещеваю тебя использовать юные годы свои для упражнения в науках и добродетели.

«Ты живешь в Париже, с тобою наставник твой Эпистемон: один изустными и живыми наставлениями, а другой похвальными примерами – могут научить тебя. Я стремлюсь и хочу, чтобы ты в совершенстве изучил языки: во-первых – греческий, что указывается Квинтилианом; во-вторых – латинский, и потом – еврейский, ради священного писания, а равно халдейский и арабский. В греческом подражай стилю Платона; в латинском – Цицерону. Ты должен сохранять в своей памяти все исторические события, в чем тебе поможет космография различных авторов. К свободным искусствам, как-то геометрии, арифметике и музыке, я вложил в тебя некоторую склонность, когда ты еще был совсем маленьким – лет пяти-шести, – продолжай их изучение; знай все законы астрономии, астрологию же и искусство Люллия¹³⁸ оставь, как науки пустые и лживые. Выучи наизусть прекрасные тексты гражданского права, ты мне их изложишь с разъяснениями.

«Что касается познания явлений природы, я хотел бы, чтобы ты отдался ему с любознательностью, чтобы не было ни моря, ни реки, ни родника, коих рыб ты бы не знал; и всех птиц в воздухе, все деревья, кусты и кустики лесов, все травы на земле, все металлы в недрах ее, все драгоценности Востока и Юга, – все это изучи; пусть ничто не будет тебе неизвестно. Тщательно перечитай книги греческих, арабских и латинских врачей, не презирая ни талмудистов, ни каббалистов; при помощи анатомии приобрети совершенное познание другого мира, каков есть человек.

«Несколько часов в день отдавай на чтение священного писания. Сначала на греческом прочти «Новый завет» и «Послания апостолов», а потом на еврейском – «Ветхий завет».

«Словом, как видишь – бездна премудрости! Ибо, когда ты станешь взрослым мужчиной, тебе надобно будет выйти из спокойного течения занятий, и учиться ездить верхом, владеть оружием для защиты моего дома и для помощи нашим друзьям, в случае нападения на них со стороны каких-либо злодеев.

«И я желаю, чтобы ты вскоре испытал себя, насколько ты пре. о успел, для чего лучший способ – публичные диспуты со всеми, а также – посещения литераторов и ученых, которых в Париже больше, чем где бы то ни было.

«Соблазны мира сего пусть не имеют над тобою власти, да бежит сердце твое суеты: ибо жизнь наша преходит, слово же божие пребывает вечно. Будь услужлив по отношению ко всем ближним твоим и люби их, как самого себя. Уважай наставников, избегай общества тех, на которых походить тебе бы не хотелось, дабы оставаться достойным великих и богатых божьих милостей.

«Когда же ты увидишь, что приобрел все знания, какие могли теба дать в той стране, возвращайся ко мне, чтобы перед смертью я мог увидеть и благословить тебя. Аминь.

«Утопия, семнадцатый день месяца марта.

Твой отец Гаргантюа».

Получив и прочитав это письмо, Пантагрюэль преисполнился мужества и загорелся желанием преуспеяния во всех науках. Так что при виде того, как он занимается и преуспевает, вы бы сказали, что дух его среди книг напоминает огонь среди сухого вереска: до того был он горяч и неутомим.

ГЛАВА IX. Как Пантагрюэль нашел Панурга, которого полюбил на всю жизнь

Однажды Пантагрюэль, прогуливаясь за городом по пути к аббатству св. Антония, рассуждая и философствуя с друзьями и кое с кем из студентов, встретил человека прекрасного роста и прекрасно сложенного, но раненного в разные места и такого изодранного, точно он вырвался от собак.

Пантагрюэль, как только его заметил, еще издали сказал товарищам:

– Посмотрите на этого человека, переходящего Шарантонов мост. Честное слово, он беден только по капризу фортуны, потому я вас уверяю, по его физиономии, он – богатого и знатного происхождения, но страсть к приключениям, свойственная любознательным людям, довела его до такого упадка и нищеты.

И как только он подошел поближе к ним, Пантагрюэль обратился к нему с вопросом:

– Друг мой, прошу вас, соблаговолите на минутку остановиться и ответить на мой вопрос! Вы не раскаетесь в этом, о нет, – у меня большое желание посильно помочь вам, поскольку я вижу вас в несчастье, потому что вы внушаете мне большую жалость. Друг мой, скажите мне, – кто вы? Откуда и куда идете? Что ищете, и как ваше имя?

Прохожий ответил на немецком языке:

– Юнкер, Готт геб эйх глюк унд хейль цуфор. Аибер Юнкер, ихь ласс эйх внесен, дасс да ир мих фон фрагт, ист айн арм унд эрбармлих динг, унд вэр филь дарфон цу заген, вельхес эйх фердруслихь цу хёрэн, унд мир цу эрцелен вер; вифоль ди поэтен унд ораторн форцэйтен хабен гезагт ин ирен шпрюхен унд зентенцен, дасс ди гедэхтнис дес элендс унд армутс форлангст эрлиттен ист айн гроссер люст¹³⁹.

Пантагрюэль возразил незнакомцу:

– Друг мой, я совсем не понимаю этой тарабарщины; если вы хотите, чтобы вас поняли, говорите на другом языке.

На это товарищ отвечал ему:

– Альбарильдим готфано дешмин брин алабо дордио фальброт рингвам альбарас. Нин рортзадикин альмукатин милько прин альэльмин эн тот дальхебен энзуим: кутим аль дум алькатим ним брот дешот порт мин микай им эндот, пруш дальмайзулюм голь мот данфрильрим лупальдас им вольдемот…¹⁴⁰

– Понимаете что-нибудь? – обратился Пантагрюэль к присутствующим.

На это Эпистемон отвечал:

– Думаю, что это язык антиподов, сам черт в нем ногу сломит.

Пантагрюэль сказал:

– Милый кум, эти стены, может быть, вас и поймут, но из нас никто ничего не понял.

На это незнакомец сказал:

Синьор, вой видэтэ пэр экземпло ке ла корнамуза нон суона Май сэлла нон а иль вентрэ пьено. Кози ио паримэнтэ нон ви сапрэи кон Тарэ ле миэ фортунэ, сэ прима иль трибулато вентрэ нон а ла солита Рефекционэ. Аль куале э адвизо, кэ ле мани э ли денти аббуи персо иль ординэ натуралэ э дэль тутто анничилятй¹⁴¹.

Эпистемон ответил:

– Ну, одно другого стоит.

На что Панург сказал:

– Лард, гефт толб бэ суа виртус бе интэлидженс: ас ий бодч шальмис би нечурал рэльют толб сулд оф мэ пэти гау фор нечур хас улс эгвали майд: бот фортюн сем екзалтит нон йе лес виойс ноу вирчу дэпреэвит: энт вирчуз мэн дэскривис фор анэн е лад энд ис нон гуд¹⁴².

– Еще меньше, – отвечал Пантагрюэль.

В дальнейших разговорах Панург, прерываемый все более нетерпеливыми возгласами путников, хвастнул перед ними знанием, после баскского, еще рядом языков: сикимунским (такого никогда не существовало), голландским, испанским, старо-датским, еврейским, греческим, утопийским (тоже несуществующим), латинским. Наконец, на вопрос Пантагрюэля:

– Не умеете ли вы говорить по-французски? – незнакомец отвечал:

– Слава богу, это мой родной и материнский язык, я родился и вырос в зеленом саду Франции, в Турени.

Его собеседники нисколько не удивились последнему обстоятельству, так как они не понимали ни одной из его предыдущих речей, из которых некоторые, как, например, баскская или старо-датская, встречались остроумными замечаниями, иногда не совсем приличного свойства. Смысл Панурговых речей сводится к жалобам на пренебрежение мира к добродетельным людям, просьбам пищи и питья и, наконец, к просьбам не утомлять его расспросами.

– Ну, так, – сказал Пантагрюэль, – расскажите, как вас зовут, откуда вы направляетесь. Честное слово, вы мне так полюбились, что если вы только согласны, я не пущу вас от себя ни на шаг, и вы и я – мы составим отныне такую же неразрывную пару друзей, как когда-то Эней с Ахатом.

– Сударь, – говорит ему на это незнакомец, – мое истинное имя, данное мне при крещении, – Панург. Сейчас я из Турции, где был в плену со времени несчастного похода на Митилены¹⁴³. Я с охотой вам рассказал бы о моих злоключениях, более удивительных, чем «Одиссея»¹⁴⁴. Но раз вы хотите меня взять с собой, – это предложение я принимаю охотно и утверждаю, что никогда вас не покину, хотя бы вы пошли ко всем чертям, – так у нас будет еще время на досуге рассказать обо всем… А сейчас мне крайне необходимо подкрепиться пищей: зубы щелкают, брюхо пустое, аппетит пронзительный, в гортани сухо, – все готово. Хотите меня сделать пригодным для дела, так, ради бога, прикажите меня накормить. Сами порадуетесь, глядя, как я буду уписывать за обе щеки.

Пантагрюэль приказал своего нового друга отвести к себе в дом и принести ему побольше еды.

Приказание было исполнено, Панург славно поужинал в этот вечер и улегся спать вместе с курами, а проснулся на следующий день только к самому обеду и в три прыжка, прямо с кровати, очутился за столом.

Как Пантагрюэль правильно разрешил один удивительно темный и трудный вопрос, и так справедливо, что его решение было признано прямо замечательным.

Отлично помня письма и наставления своего отца, Пантагрюэль в один прекрасный день вздумал проверить свои знания. И вот он велел вывесить на всех городских перекрестках свои тезисы, числом до 9764, по всем научным вопросам, касаясь в них наиболее сомнительных во всех областях знания.

Прежде всего на улице дю-Ферр он выступил против всех деканов, магистров и ораторов и посадил их всех.

Второй диспут, в Сорбонне, против богословов, длился шесть недель, ежедневно с четырех утра до шести вечера (только два часа полагалось среди дня на обед). На этом диспуте присутствовали: много придворных, начальники канцелярий для приема прошений, президенты, советники, счетоводы, секретари, адвокаты и другие, а также старшины города, врачи и каноники.

Заметьте, что большая часть из них в споре с ним закусили удила, но, несмотря на все их ухищрения и выдумки, он всех их посрамил и доказал с очевидностью, что они перед ним просто телята.

Поэтому все зашумели и заговорили о его изумительных познаниях, – Все, включая прачек, сводней, кухарок, судомоек, которые, когда он проходил по улицам, говорили: «Это он!» Это доставляло ему удовольствие, как Демосфену, князю греческих ораторов, когда одна сгорбленная старуха, указывая на него пальцем, сказала: «Это он самый!»

И вот в это-то самое время как раз шел в суде процесс – тяжба двух крупных вельмож: одного звали де-Безкюль – истец; другого – Гюмвен – ответчик. Тяжба их была такая запутанная и трудная с точки зрения права, что парламентский суд разбирался в ней не легче, чем верхне-немецком языке. По этой причине король приказал собрать комиссию из четырех самых ученых и самых жирных членов из всех французских судов, и сверх того – большой совет, в который вошли все важнейшие профессора университетов, и не только французских, но и английских и итальянских, как, например, Язон, Филипп Дэче, Пэтрус де-Петронибус и масса других старых раббанистов. И комиссия и большой совет заседали сорок шесть недель, и все-таки не могли разгрызть орешка, ни понять предмета их спора, чтобы подвести его под существующее узаконение. Это в конце концов так их раздосадовало, что они от стыда обмарались.

Однако один из них, по имени Дю-Дуэ, более знающий, умный и опытный, чем все остальные, однажды – когда у всех уже ум зашел за разум – сказал:

– Господа, уж очень долго мы заседаем, никак не оправдывая расходов на нас, и не можем найти ни дна, ни берега в этом деле. Чем больше мы занимаемся им, тем меньше его понимаем, к нашему стыду и отягчению нашей совести; по моему мнению, не выйти нам из этого дела с честью, потому что мы только бредим в наших консультациях. Но вот что я придумал: вы, наверно, слышали об этой великой личности, о магистре Пантагрюэле? Его ведь признают ученейшим из людей нашего времени, по тем диспутам, которые он так блистательно провел перед всеми. Мое мнение, что нам следует вызвать его и побеседовать с ним по данному вопросу. Ибо нет человека, который бы мог придти к правильному выводу, если Пантагрюэль к нему не придет.

Все доктора и советники охотно согласились на это предложение и тотчас же послали за Пантагрюэлем, с просьбой соблаговолить принять участие в рассмотрении дела, обсудить вопрос со всех сторон и сделать вывод, который ему покажется правильным с точки зрения истинной науки о праве. Они передали ему в руки все бумаги и документы, что составляло в общем воз, свезти который было по силам не менее как четверке здоровых ослов.

– Господа, – спросил Пантагрюэль, – двое вельмож, тяжущихся между собой, еще живы?

Ему было отвечено, что да.

– Так на кой же черт, – сказал он, – столько изводить бумаги и плодить такое количество копий? Не лучше ли выслушать от них самих их спор, вместо того чтобы читать всю эту ерунду, которая есть не что иное, как натяжки, дьявольские ухищрения и всякие извращения права? Я уверен, что и вы, и все, через чьи руки прошло дело, запутывали его, как только могли, всякими там про и контра, затемняя нелепыми и преглупыми доводами, со ссылками на всех этих Бартолей, де-Кастро, де-Имола, Ипполитов, Панормов, Александров, Курциев и прочих древних приказных, которые никогда и не слыхали ни о каких наших уложениях и, в сущности, были молочными телятами, круглыми невеждами в законах и, наверно, не знали ни латинского, ни греческого, а только готский и варварский языки. Во всяком случае, законы первоначально были заимствованы у греков, как вы знаете из свидетельства Ульпиана (кн. «О происхождении права»), и все законы полны греческих слов и выражений. А затем они были написаны по-латыни, на самом изящном и изысканном латинском языке, с которым не может сравниться даже язык Варрона, Саллюстия, Цицерона, Сенеки, Тита Ливия и Квинтиллиана. И как же могли понять тексты закона эти старые пустомели, не видевшие никогда хорошей книги на латинском языке, как это очевидно из их собственного стиля, – стиля печников, поваров и поварят, а не юрисконсультов? Больше того, так как все законы выросли на почве нравственной и натуральной философии, – как могли бы понять их эти глупцы, которые, ей-богу же, менее обучены в философии, чем мой мул? Что же касается гуманитарных наук, изучения древностей и истории, то они снабжены всем этим столько же, как жаба перьями. А между тем всякое право зиждется на основе указанных знаний, и без них не может быть понято, как я когда-нибудь докажу в особом сочинении. Поэтому, если вы хотите познакомить меня с данным процессом, то, во-первых, сожгите все эти бумаги, а во-вторых – велите явиться сюда этим двум дворянам; и когда я их выслушаю, я сообщу вам свое мнение без утайки.

Некоторые на это возражали, – вы знаете лучшую часть, как сказал, говоря о Карфаген упомянутый Дю-Дуэ мужественно держался противного мнения, доказывая, что Пантагрюэль говорит правильно, и что все их реестры, вопросы, больше глупых, чем умных, и что вся эта чертовщина не что иное, как извращение законов и затягивание процесса, и черт их всех побери, если они сейчас не пойдут по другому пути, согласно евангельской и философской справедливости.

Словом, все бумаги были сожжены, и оба дворянина приглашены лично. И тут Пантагрюэль им сказал:

– Вы – те, между которыми идет эта великая тяжба?

– Да, сударь, – сказали они.

– Кто из вас истец?

– Я, – сказал господин де-Безкюль.

– В таком случае, друг мой, расскажите мне по пунктам все ваше дело по всей правде. Ей-богу, если вы солжете хоть в одном слове, я сниму вам голову с плеч и докажу вам, что на суде должно говорить только правду. Поэтому берегитесь прибавлять что-нибудь или чего-нибудь не договаривать. Говорите!

ГЛАВА XI. Как господа де-Безкюль и Гюмвен тягались перед Пантагрюэлем без адвокатов

И вот Безкюль начал нижеследующую речь:

– Господин мой, правда в следующем: одна из женщин, принадлежащих к моему дому, пошла на рынок продавать яйца.

– Наденьте шляпу Безкюль, – сказал Пантагрюэль.

– Благодарю вас сударь, – сказал де-Безкюль. – В дальнейшем ей пришлось пройти между двумя тропиками, по на правлению к зениту, шесть серебряных бланков¹⁴⁵, поскольку Рифэйские скалы в этом году оказались бесплодными на фальшивые камни по причине возмущения, имевшего место между баррагуэльцами¹⁴⁶ и аккурсийцами из-за бунта швейцарцев, которые восстали и собрались в числе немалом, желая Новый год встретить под омелой и провести этот первый день года в раздаче супа быка а ключей от кладовых девкам, – чтобы те кормили овсом собак. Всю ночь, руку держа на горшке, только и делали, что рассылали депеши, пешие да конные эстафеты, дабы задержать корабли. Ибо портные собирались из краденых отрезков сделать трубу, чтобы покрыть ею море-океан, которое в этот момент, по мнению уборщиков сена, было брюхато, собираясь разродиться горшком щей. Однако физики говорили, что можно в урине его распознать признаки того, что оно наелось топоров с горчицей, – с тою же уверенностью, с какой можно выследить дрофу по ее повадке. Разве что господа судьи бемольным декретом запретят дурной болезни преследовать медников, – так как бездельники уже потрудились, протанцовав в такт песенки доброго Раго:

 
В огонь ногою лезь
И голову повесь.
 

«Ах, господа, божья воля неисповедима, и против дурного глаза возница пускает в ход хлыст. Когда Андроны приехали, как раз происходило очень пышное чествование магистра Антитюс де-Крессоньер. Но пост был перед этим, – ведь каноники говорят: «Beati lourdes, quoniam ipsi trebuchaverunt»¹⁴⁷, – пост был, клянусь святым Фиакром Брийским, такой строгий, только оттого, что

 
Не бывает троицы
Без того, чтобы хозяйству не расстроиться…
Но – «небольшой ветер прогоняет большой дождь».
 

«Принимая во внимание, чтобы сержант не так высоко ставил цель, стряпчий и подъячий не грызли ногтей на пальцах и своих гусиных перьев… Мы ясно видим, что каждый берется за нос, чтобы вглядеться и в перспективе рассмотреть место у камина, куда вешают питейный флаг с сорока змеями, необходимыми для двадцати поводов к отсрочке. Во всяком случае, кому не хотелось бы выпускать птицу «на поваров, так как, когда штаны наденешь навыворот, становишься беспамятным? Храни бог от зла Тибо Митэна».

Тогда Пантагрюэль сказал:

– Прекрасно, друг мой, прекрасно! Продолжайте не торопясь и без раздражения. Все ясно, говорите дальше.

– Так вот, милостивый государь, справедливо говорят: ум хорошо, а два лучше. Женщина, о которой я говорю, читая свои акафисты и паремии, никак не может укрыться под сенью университетских привилегий, – разве что по-евангельски погружаясь в воду, покрываясь семеркой бубен, извлекая метательное копье близ места продажи старых хоругвей, которыми пользуются живописцы фламандской школы, когда они хотят ловко подковать кузнечика. Очень удивляюсь, как это мир не кладет яиц, раз он так хорошо высиживает их.

На этом месте г-н де-Гюмвен намеревался его прервать и что-то оказать, но Пантагрюэль запретил:

– Клянусь животом святого Антония, кто позволил тебе вступать в разговор? С меня сходит седьмой пот, когда я слушаю речь вашего противника, а ты еще мне подбавляешь жару. Тише, чорт побери! Твой черед настанет, когда этот окончит. Продолжайте, – обратился он к Безкюлю, – не торопитесь.

Безкюль продолжал:

– Принимая во внимание, что

 
В прагматической санкции
Ничего об этом не упоминается,
 

и что папа разрешил всем испускать газы совершенно свободно, в случае, если сукно не исцарапано, какая бы нищета ни царила в мире, лишь бы только не подписывались левою рукою под развратом. Только что отточенная в Милане радуга для выводка жаворонков пришла к соглашению относительно упомянутой особы женского пола, дабы она разбила себе ноги выше колен, и с протестом против метания икры рыбками, которые с тех пор признаны необходимыми для понимания конструкций старых башмаков.

«Однако, Иван Теленок, троюродный ее брат, отодвинувшись от костра, посоветовал ей не вмешиваться в эту историю и вымыться щелоком для стирки, не зажигая предварительно бумаги.

«Господа счетоводы не будут иметь мнения относительно суммы немецких флейт, пошедших на сооружение очков для принцев, только что изданных в Антверпене. И вот, господа, таким-то образом плохая отчетность может послужить к выгоде противной стороны. Повинуясь желанию короля, я вооружился с ног до головы четырехугольными латами, чтобы поглядеть, как наши сборщики винограда подрезали свои высокие шапки, чтобы лучше играть в чурки. Ибо стояло несколько опасное время, пора ярмарки, и иные из вольных стрелков отказались от испытания, не потому, чтобы трубы не были достаточно высоки, но из-за подседов и трещин у нашего друга Бодишона. Благодаря этому во всем Артуа раковин было в этом году в изобилии, что составляло немалое подкрепление для господ дровоносов, раз без особого удовольствия обжирались турусами на колесах. Мое желание, чтобы у каждого был красивый голос, – тогда игра в мяч пойдет лучше, и те маленькие тонкости, что служат для этимологизирования высоких ботинок, легче будет спускать в Сену для обслуживания Моста Мельников, как это уже давно предписано указом Канарского короля, и указ этот все еще находится там в капитуляции.

«Посему-то, милостивый государь, я и настаиваю, чтобы ваше превосходительство высказались по этому делу вполне, с уплатой судебных издержек и возмещением проторей и убытков»¹⁴⁸.

Тогда заговорил Пантагрюэль.

– Друг мой, – сказал он, – к этому вы ничего не имеете прибавить?

– Ничего, – ответил Безкюль. – Я изложил все подробно и точно и без всяких изменений, клянусь честью.

– Ну так вы, – сказал Пантагрюэль, – вы, г-н де-Гюмвен, изложите, со своей стороны, содержание дела, хотя бы вкратце, но отнюдь не упуская ничего, что могло бы послужить материалом для приговора.

ГЛАВА XII. Как защищался перед Пантагрюэлем господин де-Гюмвен

Читатель достаточно ознакомился с образчиками судебного красноречия в пародии Раблэ, поэтому мы опускаем речь Гюмвена.

Пантагрюэль не нашел дела трудным, сделал два-три круга по зале в глубоком размышлении, производя впечатление осла, у которого чересчур затянули подпруги: его занимала мысль, как бы удовлетворить обе стороны, не «дав ни одной предпочтения».

Приговор его своим бессмыслием вполне отвечал речам обеих сторон.

ГЛАВА XIII. Как Пантагрюэль решил тяжбу двух вельмож Невероятная вещь, но обе стороны на состязательном судоговорение были вполне удовлетворены и одинаково довольны окончательным приговором

Что касается советников, а равно ученых, присутствовавших на суде, то последние в течение по меньшей мере трех часов пребывали в настоящем экстазе: до такой степени были они восхищены сверхчеловеческою мудростью Пантагрюэля, который так блестяще разрешил столь запутанное и щекотливое дело. Их удалось вывести из экстатического оцепенения, и привести в обычное состояние только с помощью уксуса и розовой воды, пролитых на них в значительном количестве.

ГЛАВА XIV. Рассказ Панурга о том, как ему удалось вырваться рук турок

Все сейчас же узнали и услышали о приговоре Пантагрюэля; он был отпечатан в большом количестве и внесен в архивы суда, так что все начали говорить:

«Соломон, которому только по догадке удалось вернуть ребенка матери, никогда не проявлял такой совершенной мудрости, как добрый Пантагрюэль. Мы счастливы, что он принадлежит нашей стране».

В самом деле, его хотели сделать докладчиком и председателем суда, но он отказался от всего, милостиво поблагодарив их.

– В этих должностях, – сказал он, – слишком много рабского, и слишком трудно спастись тем, кто занимает их; имея в виду человеческую испорченность, я думаю, что если свободные кресла ангелов не буду заполняться людьми другого сорта, то и через тридцать семь юбилейных лет не наступит последний суд, и Кузанус¹⁴⁹ обманется в своих предположениях. Но если у вас найдется несколько бочек доброго вина, я охотно приму их в подарок.

Они охотно это сделали и послали ему лучшего вина, что был в городе, и он хорошо выпил.

Но бедный Панург выпил здорово, так как был сух, как копченая селедка, оттого и двигался, как драная кошка.

Кто-то ему сделал замечание, когда он одним духом осушил большой кубок с красным вином, сказав:

– Потише, куманек, слишком вы неистово глотаете!

– К чорту, – сказал Панург, – здесь тебе не парижские жалкие питухи, что пьют точно зяблики и глотают корм только тогда, когда их, как воробьев, похлопаешь по хвосту. Ох, приятель, если бы я так же поднимался вверх, как я спускаю вино вниз, я был бы уже с Эмпедоклом выше лунной сферы! Но что за дьявол! Что это значит: это вино прекрасно, восхитительно, но чем больше я его пью, тем больше хочу пить. Я думаю, что тень господина Пантагрюэля порождает жаждущих, в роде как луна – простуду.

Все присутствующие рассмеялись. Пантагрюэль же, видя это, сказал:

– Панург, чему это вы смеетесь?

– Ах, сударь, я им рассказывал, как эти дьяволы-турки несчастны оттого, что они не пьют ни капли вина. Если бы в Магометовом Коране не было другого зла, кроме этого, – и то я ни за что бы не стал мусульманином.

– Но расскажите же мне, – сказал Пантагрюэль, – как вам удалось от них вырваться?

– Хорошо, сударь, – сказал Панург, – расскажу и не совру ни слова.

Разбойники-турки посадили меня на вертел, обернув салом как кролика; ведь я был таким поджарым, что без этого из меня вышла бы преплохая еда. Итак, когда они поджаривали меня, я поручил себя божественной благодати, памятуя о святом Лаврентии и надеясь на господа, что он освободит меня от мучений, что и случилось самым необыкновенным способом. От глубины сердца взывал я к господу богу: «Помоги мне, господи боже, спаси меня, господи боже! Господи боже, избавь меня от мучений, причиняемых мне предателями этими и собаками за приверженность твоему закону!» Тогда тот, кто меня поджаривал, заснул по воле божьей, – или, быть может, по воле некоего доброго Меркурия, ловко усыпившего стоглавого Аргуса. Заметив, что он больше не ворочает вертела, на котором я жарюсь, я посмотрел и увидел, что он спит. Тогда я схватил зубами головешку с того конца, где она еще не загорелась, и бросил ее в мучителя, а другую, размахнувшись, закинул под походную кровать с сенником господина моего поджаривателя, стоявшую возле камина.

«Огонь сейчас же охватил солому, с соломы перескочил на кровать с кровати на пол из сосновых досок, – материал горючий. Что особенно удачно, так это то, что головешка, кинутая мною в моего палача-разбойника, прожгла ему венерин бугорок и т. д. Но не будь он таким вонючим, он бы до утра этого не почувствовал… А тут он, ошалев, вскочил и закричал во всю глотку в окно:

«– Даль барот, даль барот! – что означает: «Пожар, пожар!»

«Он побежал прямо ко мне, чтобы окончательно бросить меня в огонь, и уже разрезал веревки, которыми были связаны мои руки, и стал резать веревки на ногах. Но тут хозяин дома, заслышав крик: «Пожар!» и завидя дым на улице, где он как раз гулял с несколькими пашами и муфтиями, бросился со всех ног к дому, чтобы помочь спасти свои драгоценности. Прибежав, он схватил вертел, на котором я был посажен, и убил им наповал моего мучителя, отчего тот и умер за недостатком ухода: он пронзил его вертелом несколько правее и выше пупка, проткнув третью долю печени, а также диафрагму. Через сердечную сумку вертел вышел наружу у плеча, между левой лопаткой и позвоночным хребтом.

«Когда он выдернул из меня вертел, я упал на землю, близ тагана, и ушибся, хотя не сильно, потому что сало смягчило удар.

«Мой паша, видя, что дело безнадежно и что дом его неминуемо сгорит и все имущество погибнет, взмолился всем дьяволам, призывая по девяти раз Грильгота, Астарота, Раппала и Грибуйля.

«При виде этого страх мой удесятерился: дьяволы сейчас сюда явятся за этим безумцем: будут ли они настолько порядочными, чтобы захватить и меня? Я наполовину изжарен, и сало, которым я нашпигован, будет причиной моего несчастья. Ведь здешние дьяволы – большие охотники до сала, о чем есть авторитетные указания в сочинениях философ Ямвлиха, и у Мюрмо в «Апологии калек и горбатых, посвященной великим учителям». Я сотворил крестное знамение и возопил: «Хагиос, атанатос, го тэос», и никто не пришел. Видя это, мой противный страж собирался себя убить, проткнув свое сердце моим вертелом. Он приставил его к своей груди, но недостаточно острый вертел не протыкал. Паша давил изо всей силы, но все было бесполезно. Тогда я подошел к нему и сказал:

«– Господин басурман, напрасно теряешь время: так ты себя никогда не убьешь, только ранишь, и всю жизнь будешь страдать. Хочешь, я тебя убью очень легко, так что ты ничего почувствуешь? И поверь, я уж многих так приканчивал, и все они великолепно чувствовали.

«– Друг мой, – говорит паша, – прошу тебя, я подарю тебе за это мой кошелек; вот он: в нем шестьсот серафов, и несколько бриллиантов и рубинов чистейшей воды».

– Где же они? – сказал Эпистемон.

– Клянусь святым Иоанном, очень далеко! – отвечал Панург. – Где прошлогодний снег? Вот главный вопрос, которым мучил Вильона, парижского поэта.

– Ну, кончай, – сказал, Пантагрюэль, – прошу тебя, чтобы мы знали, как ты нарядил своего пашу.

– Честное слово порядочного человека, – сказал Панург, – я не вру ни слова. Я его затянул полуобгоревшим, ни на что не годным гульфиком от штанов, руки и ноги связал ему накрепко, чтобы он не мог лягнуться; просунул вертел ему в горло, подвесил его, прицепив вертел к двум крюкам, поддерживавшим алебарды, разжег хорошенько огонь и стал поджаривать моего милорда, как коптят сельдей в камине. Потом, взяв его кошелек и висевший тут же на крюке кинжал, убежал во всю прыть. Бог знает, как болело у меня поджаренное плечо! Когда я вышел на улицу, я увидел, что все сбежались на пожар и тащат воду, чтобы его тушить. Видя меня, полузажаренного, надо мной, естественно, сжалились и вылили на меня всю воду, освежив меня, что мне было очень полезно. Потом дали мне немного подкрепиться, но я почти не ел, потому что для питья, по своему обычаю, они подали только воду.

«Другого зла они мне не причинили, кроме того, что один маленький негодяй турок, с горбом спереди, пытался потихоньку содрать с меня сало – я так его ударил по пальцам копьем, что он больше не посмел.

«Заметьте, однако, что поджариванье вылечило меня от ломоты в бедре, которой я был подвержен больше семи лет, с того бока, на котором оставил меня жариться мой мучитель, когда заснул.

«И вот, пока они занимались мною, огонь распространился, не спрашивайте как, и охватил тысячи две с лишком домов, так что кто-то из них заметил это и закричал:

«– Клянусь чревом Магомета, весь город в огне, а мы тут прохлаждаемся!

«И каждый побежал к своему дому, а я направился к воротам.

«С холма около ворот я обернулся назад, как жена Лота, и увидел весь город в огне, чем был так доволен, что от радости чуть не обмарался. Но бог покарал меня».

– А как? – спросил Пантагрюэль.

– Вот как. Когда, в великой радости, я смотрел на этот прекрасный огонь и кричал: «Ага, бедные блошки, ага, несчастные мышки! Вам предстоит дурная зима! В ваших норах огонь!» – из города выбежали, спасаясь от огня, шестьсот, – да нет, тысяча триста одиннадцать, если не больше, – собак, и больших и маленьких. Почуяв запах моего поджаренного мяса, они помчались прямо ко мне, и съели бы меня, если бы ангел-хранитель не вдохновил меня, научив прекрасному средству от зубной боли.

– А почему ты, – говорит Пантагрюэль, – боялся зубной боли? Ведь от ревматизма ты уже вылечился.

– Pasques de soles¹⁵⁰! – отвечал Панург. – Разве зубная боль хуже, чем собаки, которые тянут вас за икры? Так вот – я вспомнил о своем сале и стал бросать его в середину кучи. Собаки стали грызться между собой из-за сала, а меня оставили. Я их тоже оставил. Так я вырвался, веселый и радостный. Да здравствует жаркое на вертеле!

ГЛАВА XV. Как Панург учил строить стены вокруг Парижа по совершенно новому способу

Однажды Пантагрюэль, чтобы отдохнуть от занятий, прогуливался у предместья Сен-Марсо, желая посмотреть фабрику гобеленов. С ним был и Панург, у которого всегда под плащом была фляжка и кусок ветчины: без этого он никогда не выходил; он шутил, что это его телохранители. Другой шпаги он не носил. Когда Пантагрюэль хотел подарить ему настоящую шпагу, он ответил, что она ему будет греть селезенку.

– Хотя бы и так, – сказал Эпистзмон, – но если на тебя нападут, чем ты будешь защищаться?

– Ударами сапога, – ответил он, – пускать в дело оружие запрещено.

На возвратном пути Панург рассматривал стены, окружавшие город, и с насмешкой сказал Пантагрюэлю:

– Вот прекрасные стены! Они как раз крепки настолько, чтобы защищать гусей, когда те линяют! Клянусь бородой, для такого города, как этот, такие стены никуда не годятся, потому что звука одной коровы достаточно, чтобы повалить брасов шесть.

– Друг мой, – сказал Пантагрюэль, – знаешь ли ты, что сказал Агезилай, когда у него спросили, почему столица лакедемонян не окружена стенами? Он показал на жителей и граждан города, столь опытных в военной науке, столь сильных и хорошо вооруженных, и сказал: «Вот стены города», указывая этим, что стены должны быть только из кости, и что для городов нет стен более верных и более крепких, чем доблесть их граждан и обитателей. Так и Париж настолько крепок большим количеством воинственного населения, что ему не нужно заботиться о постройке других стен. А кроме того, кто хотел бы окружить его стенами, наподобие Страсбурга, Орлеана или Феррары, не смог бы этого сделать, – столь велики были бы расходы и издержки.

– Пожалуй, – сказал Панург, – но все-таки недурно иметь, когда нападает неприятель, так сказать, каменное лицо, хотя бы для того, чтобы успеть спросить: «Кто там?» Что же касается огромных издержек, которые, вы говорите, необходимы на то, чтобы поставить стены, – Так я научу горожан постройке по совершенно новому и очень дешевому способу, – если они захотят угостить меня хорошей кружкой вина.

– А какому способу? – спросил Пантагрюэль.

– Я вас научу, – отвечал Панург, – только никому не говорите об этом. Я вижу, что в этом городе женщины дешевле камней: так вот из женских частей и следовало бы строить стены, при чем расставлять их в полной архитектурной симметрии: большие ставить в первые ряды; дальше – поднимая на два ската – средние, и наконец – маленькие. Потом прошпиговать – как большая башня в Бурже – затвердевшими шпагами, населяющими монастырские гульфики. Какой дьявол разрушит такие стены! Нет металла, который мог бы так сопротивляться ударам, и потом пусть выстрелы трутся об эти стены – вы увидите, как благословенный плод…¹⁵¹ черт возьми! И к тому же молния никогда не ударит в них, потому что они святы и благословенны! Только я вижу одно неудобство.

– Ой! Ой! А какое? – сказал Пантагрюэль.

– То, что мухи до этого удивительно лакомы, – налетят и нагадят, и тогда все испорчено. Но против них тоже средство: надо хорошенько вымести их лисьим хвостом.

ГЛАВА XVI. О характере и обычных занятиях Панурга

Панург был среднего роста, ни высок, ни низок; его несколько орлиный нос был с изгибом, как ручка от бритвы. В то время ему было лет тридцать пять или около того; охотник до чужого, учтив и любезен, – только что несколько похотлив и с предрасположением от природы к одной особой болезни, в то время называвшейся «фот д’аржан», причинявшей боль ни с чем не сравнимую. «Faulte d’argent; c’est douleur non pareille»¹⁵².

Тем не менее у него было шестьдесят три способа добывания денег, из которых самым честным и самым обычным была простая кража. При этом он был озорник, шулер, пьяница, гуляка и забулдыга, каких мало в Париже. «А в остальном – чудесный человек»¹⁵³.

Он всегда измышлял что-нибудь против полицейских и караульных. Бывало, соберет троих или четверых парней, напоит их, как тамплиеров, к вечеру и ведет их к св. Женевьеве или к Наваррскому коллежу. Когда подходил обход, – а это он узнавал, кладя шпагу на мостовую, а ухо – рядом: если он слышал, что шпага дрожит, то это был верный знак, что обход близко, – тогда он и его товарищи брали какую-нибудь тележку, раскачивали ее и сталкивали со всей силой вниз: весь караул валился на землю, как куча свиней, а они убегали в другую сторону. За два дня он знал все улицы, переулки и перекрестки Парижа, как «Deus det»¹⁵⁴. Другой раз рассыпал по пути, где должен был проходить патруль, порох и – как только патруль проходил – поджигал порох и развлекался, смотря, с какой грацией те убегают, думая, что огонь святого Антония охватывает их ноги.

Что же касается несчастных «магистрои искусств», то, встретив кого-нибудь из них на улице, никогда не пропускал случая сделать им какую-нибудь гадость: либо кинет навозу к ним на шляпы, либо привяжет сзади лисий хвост или заячьи уши, или сделает еще какую-нибудь неприятность.

Однажды, когда всем богословам было предписано отправиться в Сорбонну, он приготовил так называемую бурбонскую смесь, из чесноку, камеди, вонючей смолы, касторки, свежего, еще горячего навоза и развел ее в гное злокачественных язв. Ранним утром он жирно намазал этой смесью всю мостовую, так что сам дьявол не захотел бы прогуляться по ней, и всех этих добрых людей стало рвать при всем народе, будто они ободрали лису. Десять или двенадцать из них умерли от чумы, четырнадцать – заболели проказой, восемнадцать – нарывами, наконец – более двадцати семи схватили венерическую болезнь. А ему и горя мало.

Под плащом обыкновенно носил он хлыст, которым и хлестал без пощады, чтобы их подогнать, пажей, попадавшихся ему навстречу с вином, которое они несли своим господам. В его кафтане было больше двадцати шести кармашков и карманов, всегда полных всякой всячиной. В одном – пузырек со свинцовой водой и острый, как игла скорняка, ножичек, которым он отрезал чужие кошельки; в другом – флакончик виноградного сока, которым он прыскал в глаза встречным, в третьем – головки репейника с воткнутыми в них гусиными или петушьими перышками: он кидал их на платье и шляпы честных граждан, и часто устраивал им рожки, которые они и носили по всему городу, а иной раз и всю жизнь.

Тоже и дамам всаживал сзади на шляпу украшения, иной раз в виде мужских…

В одном из карманов у него была куча рожков с блохами и вшами (он собирал их на паперти св. Иннокентия с нищих). Через маленькие полые тростинки или перья, которыми пишут, он сбрасывал их на воротники наиболее жеманных барышень, которых встречал, он никогда не ходил на хоры, но всегда помещался внизу, между женщинами, как за обедней, так и за вечерней и за проповедью.

Был у него карман, полный крючков и крюков, которыми он любил сцеплять мужчин и женщин, пользуясь теснотой, – а особенно тех, которые носили платье из тонкой тафты. Расходясь, они рвали себе платья.

В другом кармане держал огниво, трут, кремень и все прочее в этом роде. Еще в одном – два-три зажигательных стекла, при посредстве которых приводил в бешенство мужчин и дам и заставлял их терять всякую сдержанность в церкви.

Еще в одном – у него был запас ниток и иголок, которыми он проделывал тысячи чертовщин. Как-то при выходе из Суда, он, увидев, что в большом зале монах-францисканец собирается служить мессу, предложил ему помочь облачиться. И пока его облачал, пришил стихарь к ризе и подряснику, и потом удалился, когда судейские расположились слушать богослужение. При словах: «Ite, missa est»¹⁵⁵, когда бедный монах хотел снять облачение, он с ним стащил и платье и рубашку, хорошо сшитые вместе, оголившись перед всеми до плеч и обнаружив свои органы – внушительных размеров, само собой разумеется. Чем больше он тянул, тем больше открывался, пока один из судейских не сказал:

– Что это, батюшка хочет заставить нас целовать его зад? Антонов огонь его поцелуй!

С тех пор было предписано святым отцам не разоблачаться при народе, а в своей ризнице, особенно не в присутствии женщин, так как они могут впасть в грех похоти.

Часто слышишь вопрос – почему это у отцов монахов такие длинные…?

Панург нашел прекрасный ответ:

– У ослов длинные уши, потому что матки их не покрывают головы новорожденных ослят чепчиком. От той же причины и это, ведь монахи не носят подштанников…¹⁵⁶

Затем у него еще был карман, набитый пухом, который он бросал под платье на спину чопорным женщинам, заставляя их или раздеваться при всех, или плясать, как курица на углях, или кататься, как биллиардный шар; другие убегали вперед, он бежал за ними сам; а тем, кто раздевался, он тут же набрасывал на спину плащ, как вежливый и любезный кавалер.

Еще в одном кармане у него была склянка с деревянным маслом; Встретив нарядную даму или господина, он, как будто пробуя материю, замасливал и портил наиболее красивые части платья, приговаривая:

– Вот прекрасное сукно! Прекрасный атлас! Превосходная тафта, сударыня! Пошли вам боже исполнение ваших желаний: новое платье, нового друга, помоги вам боже.

И при этих словах клал руку им на воротник, так что пятно оставалось навсегда, так въедаясь в душу, тело и репутацию, что и дьяволу его было не вывести.

И под конец говорил своей жертве:

– Сударыня, берегитесь, не упадите, потому что здесь большая грязная яма.

Кроме того, у него был карман, набитый мелко натертым молочаем. В этот же карман он клал прекрасной работы носовой платок, который он стащил у придворной кастелянши, снимая с ее груди вошь (которую сам же и посадил туда).

Находясь в дамском обществе, он заводил речь о белье, клал руку на грудь и спрашивал:

– Голландское полотно, или из Эно?

А затем вытаскивал свой носовой платок и говорил:

– Посмотрите, вот это так работа! Это шитье Футиньяна или Фонтараби! – И встряхнув его у самого носа дамы, заставлял ее чихать без отдыху часа четыре.

А он в это время… как жеребец, а прочие дамы со смехом говорили ему:

– Что с вами, Панург? Ну и звуки!

– А это я контрапунктом вторю музыке носа этой дамы, – отвечал он.

В остальных карманах у него были наложены: щипцы, ключи для вырывания зубов, отмычки и другие инструменты, благодаря чему не было ни двери, ни сундука, которых он не сумел бы взломать.

Был у него карман и с бирюльками. Он играл в бирюльки так искусно, что казалось, пальцы у него прямо с руки Минервы или Арахнеи. И когда он менял тэстон или какую-нибудь другую монету, то, будь меняющий проворнее самого магистра Муша, Панург делал так, что пять или шесть бланков исчезали открыто, явно, безболезненно, и меняющий слышал только их запах.

ГЛАВА XVII. Как Панург приобретал индульгенции, как он выдавал замуж старух и какие процессы вел в Париже

Однажды Панург показался мне каким-то жалким и более молчаливым, чем обыкновенно. Подозревая, что у него нет ни су, я спросил его:

– Панург, вы больны, насколько я вижу это по вашему лицу, и я понимаю, чем вы больны: у вас воспаление кармана; но не беспокойтесь: у меня найдется шесть с половиною су, не видевших ни отца, ни матери, которые вам пригодятся.

На это он отвечал мне:

– Деньги – что! Когда-нибудь у меня их будет больше, чем надо, потому что у меня есть философский камень, который притягивает деньги из кошельков, как магнит – железо. А вот не хотите ли вы приобрести индульгенцию¹⁵⁷? – спросил он меня.

– Ей-богу, – ответил я, – в этом мире я не особенно стараюсь замаливать грехи. Что будет в другом – не знаю. Ну, хорошо, идет: но за один денье¹⁵⁸ – ни больше ни меньше…

– Но только дайте мне денье, – говорит он, – взаймы, за проценты.

– Ни за что, – говорю я, – даю вам от полноты сердца.

– «Grates vobis dominos»¹⁵⁹, – сказал он.

Мы отправились, и начали с церкви св. Гервасия, где я купил индульгенциию только у первого прилавка, так как в таких делах я довольствуюсь малым. Потом я прочитал несколько коротких молитв св. Бригитте. А он накупил индульгенций повсюду, у каждой колонны, и каждому продавцу совал деньги.

Из этой церкви мы перешли в Нотр-Дам, церковь св. Иоанна, св. Антония и во все остальные, в которых только продавались индульгенции.

Я не покупал, впрочем, больше ни одной. Но он прикладывался к мощам у каждой раки и раздавал деньги направо и налево.

Словом, когда мы возвращались, он завел меня по дороге в кабачок (близ Замка) и показал мне десять или двенадцать кошельков, полных денег.

Я перекрестился и сказал:

– Откуда вы набрали столько денег в такое короткое время?

Он отвечал мне, что с блюд с индульгенциями.

– Кладя на блюдо один денье, я это делал с такой ловкостью, что сборщику денег казалось, что я клал крупную монету. Потому одной рукой я брал с дюжину денье, а другой – еще три-четыре дюжины, и так во всех церквах, где мы были.

– В самом деле? – сказал я. – Но ведь вы губите свою душу, вы – вор, святотатец.

– Да, по-вашему. А по-моему – нет. Ведь продавцы индульгенций сами давали мне их каждый раз, когда, подставляя мощи, чтобы я приложился, говорили: «Centuplum accipies»¹⁶⁰, то-есть предлагали мне брать за один денье сто. Ведь, «accipies» употреблено как у евреев, которые будущее время употребляют вместо повелительного наклонения. Следовательно, когда продавец индульгенций мне говорит: «Получишь сторицею», – он хочет сказать: «Получай сторицею», как в законе сказано: «Diliges dominum», что значит: «Возлюбиши господа», то-есть – возлюби.

«Так толкуют этот текст все массореты, раввины Кими, Абен Эзра и сам Бартолюс.

«Больше того – папа Сикст пожаловал мне полторы тысячи франков ежегодной ренты из своей церковной казны за то, что я вылечил ему Злокачественную опухоль, мучившую его до того, что он боялся остаться хромым на всю жизнь. Так я эту ренту выплачиваю себе сам, собственными руками, из этой церковной казны.

«Ах, друг мой, если бы ты знал, – продолжал он, – как я жирно попостничал во время Крестового похода, ты бы очень удивился. Он мне стал больше шести тысяч флоринов».

– А куда ж они ушли, чорт возьми? – говорю я. – Ведь у тебя нет ни денье!

– Туда, откуда пришли, – ответил Панург, – только переменил хозяина. Больше трех тысяч из них употребил я на устройство браков. Но я выдавал замуж не молодых девиц (у тех женихов хоть отбавляй!), – нет, глубоких старух, у которых нет ни одного зуба, находя, что эти добрые женщины употребили с пользой свою молодость, отдаваясь каждому встречному-поперечному до тех пор, пока их уже никто не хотел. Ей-богу, я заставлю их попрыгать еще разок, перед смертью. Для этого я дарил одной, сто флоринов, другой сто двадцать, третьей триста, в зависимости от безобразия и отвратительности каждой: потому что чем они были ужаснее и противнее, тем больше им нужно было давать, иначе и сам чорт не захотел бы их. Подарив деньги, я шел к какому-нибудь жирному толстяку и сам устраивал брак.

«Но раньше, чем показать старуху, я ему показывал экю и говорил: «Вот, куманек, получишь денежки, если хочешь порезвиться как следует!» Я заказывал хорошее угощенье, лучшие вина и много пряностей, чтобы разжечь и возбудить старух. В конце концов они действовали как все грешные. Очень же безобразных и уродливых я заставлял закрывать лицо мешком.

«Затем я много денег потерял на судебные процессы».

– Какие судебные процессы мог ты иметь? – спрашивал я. – Ведь у тебя ни кола ни двора.

– Друг мой, – говорил он, – городские модницы этого города – по внушению дьявола – придумали такие высокие воротники или шали, которые закрывают им всю грудь, так что нельзя даже руку просунуть, потому что застежка сзади, а спереди все закрыто, чем любовники и вздыхатели и созерцатели не были довольны. В один прекрасный вторник я вчинил иск против указанных дам, изложив суду справедливую претензию на нарушение моих интересов, заявив, что с таким правом я могу пришить свой гульфик сзади, если суд не отдаст сооветствующего распоряжения… В конце концов барышни образовали союз, показали свои основания и отстаивали свое право. Но я, однако, не отступился и добился того, что суд окончательно воспретил ношение высоких воротников, без хотя бы малого разреза спереди.

«Но это дело много мне стоило.

«Другой процесс, прегрязного свойства, вел я против магистра Фифи и его приверженцев, добиваясь того, чтобы им воспретили по ночам и украдкой заниматься чтением своих боченков и бочек, «Сентенциями»¹⁶¹, – а только днем на улице дю-Ферр, пред лицом всех ученых софистов. По этому делу меня приговорили к уплате судебных издержек из-за какой-то формальности в отношении полицейского.

«Другой раз я подал в суд жалобу на мулов председателей, советников и других, клонившуюся к тому, чтобы заставить советниц сшить хорошенькие нагруднички для этих мулов, дабы они не пачкали слюною мостовой заднего двора в здании Суда, в том месте, куда их ставили на день грызть свои удила, и дабы на означенной мостовой пажи свободно могли играть в кости или «ренигдье»¹⁶², не пачкая своих штанов на коленках. Приговор последовал в мою пользу, но стоил мне порядочно.

«А потом сосчитайте, во что обходятся мне ежедневные угощения судейских пажей!»

– А зачем они? – сказал я.

– Друг мой, у тебя ведь нет никаких развлечений в этом мире. А у меня их больше, чем у любого короля, и, если хочешь развлекаться вместе, мы чорт знает что наделаем!

– Нет, нет, – говорю, – клянусь святым Адорасом! Ведь когда-нибудь тебя повесят!

– А тебя когда-нибудь похоронят, – говорит он. – А что почетнее: воздух или земля? Эх ты, телятина! Разве Христос не был повешен в воздухе?

«Пока пажи угощаются, я сторожу их мулов, и у некоторых подрезаю ремень у стремени, так что он держится только на ниточке. И когда какой-нибудь надутый советник или кто другой вскакивает, чтобы сесть на коня, – то падает плашмя, как кабан, при всем народе и вызывает смеху больше, чем на сто франков.

«А я еще больше смеюсь, потому что, когда такой советник вернется домой, он прикажет вымолотить своего пажа, как хлеб на току. Так что мне отнюдь не приходится жалеть денег, что стоит их угощение».

В итоге у него было, как сказано выше, шестьдесят три способа добывать деньги. Но зато целых двести четырнадцать способов их тратить.

ГЛАВА XVIII. Как один очень ученый англичанин захотел вести диспут с Пантагрюэлем, но был побежден Панургом

В эти самые дни один ученый муж, по имени Таумаст, до которого дошла громкая молва о несравненной учености Пантагрюэля, приехал из Англии с единственным намерением повидать Пантагрюэля, познакомиться с ним и убедиться, такова ли его ученость, как о ней идет слава.

И вот, прибыв в Париж, он направился к дому Пантагрюэля, жившего в гостинице Сен-Дени и в это время прогуливавшегося по саду с Панургом, философствуя по образцу перипатетиков.

Англичанин задрожал от страха, увидя, что Пантагрюэль так велик и так толст. Затем поздоровался, как следует, и вежливо сказал:

– Платон, князь философов, говорит правильно, что если бы наука и мудрость приняли телесный образ, видимый людям, – весь мир повергся бы в величайшее изумление; потому что даже только слух о ней, если дойдет до ушей ученых, любителей знания, которых зовут философами лишает их сна и покоя и возбуждает в них горячее желание стремиться собственными глазами увидеть человека, в котором наука воздвигла свой храм и устами которого она вещает.

«Это было нам показано царицею Савской, которая от крайних пределов Востока и Персидского моря пришла, чтобы увидеть своими глазами, как Соломон ведет свой дом, и услышать слова его мудрости. Также в Анахарсисе, который пришел из Скифии в Афины, чтобы видеть Солона; в Пифагоре, посетившем мемфисских прорицателей; в Платоне, который посетил египетских магов и Архита Тарентского; в Аполлонии Тианском, который дошел до Кавказских гор, прошел Скифию, землю массагетов, Индию, проплыл по великой реке Физону до Брахманов, чтобы видеть Гиархаса, проехал Вавилонию, Халдею, Мидию, Ассирию, землю парфян, Сирию, Финикию, Аравию, Палестину и через Александрию до Эфиопии, чтобы увидеть гимнософистов. Подобный пример имеем мы и в лице Тита Ливия; много ученых людей съезжалось в Рим из отдаленных уголков Франции и Испании для того, чтобы повидать и послушать его. Себя я не смею считать принадлежащим к числу и разряду людей, столь совершенных; но и я все же хочу считаться человеком усердным и поклонником не только учености, но и самих ученых.

«И вот, услышав молву о неоценимых твоих познаниях, я оставил родину, родных и дом свой и переправился сюда, не ставя ни во что и длительность пути, и неприятности морской переправы, и новизну стран, для того только, чтобы видеть тебя и побеседовать с тобой по некоторым вопросам философии, геомантии и каббалы, которые для меня сомнительны и которыми я не удовлетворен. Если ты сможешь разрешить их, то отныне я и все мое потомство будем твоими рабами: так как я не имею другого дара, который считал бы настолько ценным, чтобы отблагодарить тебя.

«Все вопросы я изложу в письменной форме и завтра же поставлю в известность всех местных ученых, чтобы мы публично, в их присутствии, могли оспаривать эти вопросы.

«Но вот каким способом я предполагаю вести диспут. Не «рro» и, contra» будем мы произносить речи, как делают глупые софисты этого и других городов; равным образом я не хочу вести диспут в академической манере, в виде декламации, ни посредством чисел, как делал Пифагор и как хотел делать в Риме Пико-делла-Мирандола.

«Я хочу диспутировать только посредством знаков, ничего не говоря, потому что предметы нашего спора так трудны, что слова человеческие не были бы достаточны для их изъяснения, как мне нужно. Поэтому да будет угодно твоему великолепию явиться туда. Это будет в Большом Наваррском зале в семь часов утра».

В ответ на это Пантагрюэль с достойным видом произнес:

– Милостивый государь, из милостей, дарованных мне богом, я не хотел бы отказать уделить никому, сколько могу, ибо всякое благо исходит от него, и ему угодно, чтобы оно приумножалось среди людей, достойных и способных воспринять эту небесную манну благородных знаний. В числе таких людей, как я хорошо вижу, ты занимаешь первое место. Поэтому объявляю тебе, что в любой час ты найдешь меня готовым повиноваться всякому твоему вопросу, в соответствии с малыми силами моими, хотя мне от тебя надлежит учиться более, чем тебе от меня; но, как ты заявил, мы совместно побеседуем о твоих сомнениях и будем искать их разрешения на дне неисчерпаемого колодца, где, как сказал Гераклит, скрыта истина. И я весьма одобряю предложенный тобой способ диспута, т.-е. посредством знаков, а не слов, ибо, поступая так, мы поймем друг друга и избавимся от рукоплесканий, которыми праздные софисты любят сопровождать речи, когда аргументация удачна. Итак, завтра я не премину явиться в назначенный час на указанное тобою место, но я прошу тебя о том, чтобы между нами не было особого спора и шума, так как ведь мы не ищем ни почестей, ни аплодисментов, но исключительно одной истины.

Таумаст ответил на это:

– Бог да благословит тебя своими милостями, прими мою благодарность за то, что столь высокому великолепию угодно снизойти к моему ничтожеству. Итак, прощай, до завтра.

– Прощай! – сказал Пантагрюэль.

Вы, господа, читающие то, что здесь написано, не представляете себе, чтобы люди могли так высоко витать мыслью, как Таумаст и Пантагрюэль в течение всей этой ночи. Таумаст сказал привратнику отеля Клюни, в котором остановился, что он за всю жизнь никогда еще не испытывал такой жажды, как в эту ночь.

– Мне кажется, – говорил он, – что Пантагрюэль держит меня за горло. Распорядитесь, пожалуйста, подать вина, а также свежей воды, чтобы я мог прополаскивать горло.

Пантагрюэль, со своей стороны, всю ночь просидел над горою книг, так что Панург ему в конце концов заметил:

– Сударь, бросьте все эти мысли, идите спать. Я чувствую, что ум ваш так взволнован, что вы можете схватить горячку от чрезмерного напряжения мысли. Но прежде выпейте двадцать пять или тридцать хороших глотков, а потом идите и спите на здоровье, потому что завтра утром я отвечу за вас и буду спорить с англичанином: если я на приведу его acj metam non loqui, вы можете меня выругать!

– Что ты, Панург, друг мой! – сказал Пантагрюэль. – Ведь он изумительно знающий человек, как же ты сможешь удовлетворить его?

– Очень хорошо, – ответил Панург, – прошу вас, больше ни слова об этом, и предоставьте мне действовать. Может ли человек быть более знающим, чем черти?

– Ну, конечно, нет, – сказал Пантагрюэль, – разве по особой милости божьей.

– А вот я, – сказал Панург, – я не раз выступал на диспуте против чертей и оставлял их посрамленными и сажал на зад. Поэтому будьте уверены, завтра с этим англичанином я сделаю так, что его прослабит при всем народе.

Панург провел ночь в попойке с пажами и в игре с ними, на крючки и застежки своих штанов, в primus и secundus и в палочку.

Когда наступил назначенный час, он проводил своего господина Пантагрюэля к установленному месту. Вы смело поверите, что во всем Париже не осталось никого, от мала до велика, кто бы не был там.

Все думали: этот черт Пантагрюэль, разбивший на диспуте всех болтунов и желторотых софистов, на этот раз получит свою порцию, – потому что этот англичанин – как сам чорт из Вовера. Посмотрим, кто победит.

Итак, все собрались, и Таумаст поджидал наших друзей. Как только в залу вошли Пантагрюэль с Панургом, все эти писаки, магистры искусств, школьники принялись хлопать в ладоши, по своему глупому обычаю.

Но Пантагрюэль закричал громким голосом, точно выпалил из пушки:

– Тише, черт возьми! Бога ради, тише, вы, бездельники! Если будете шуметь, я снесу вам головы всем без исключения.

При этих словах все разинули рот от удивления и не посмели даже кашлянуть, словно кто засунул им в рот по пятнадцати фунтов перьев каждому, и от этого крика вдруг все так захотели пить, что на полфута высунули язык, как будто Пантагрюэль насыпал им в горло соли.

Тогда начал говорить Панург, обращаясь к англичанину:

– Милостивый государь! Пришел ли ты сюда, чтобы препираться по поводу выставленных тобой положений, или же чтобы научиться и познать истину?

Таумаст ответил:

– Милостивый государь, ничто, кроме искреннего желания поучиться и познать то, в чем я сомневаюсь всю жизнь, не приводит меня сюда. Я не встречал еще ни одной книги, ни одного человека, который мне дали бы удовлетворительное разрешение этих сомнительных вопросов. Что же касается моего желания, якобы, препираться, – такового у меня нет: это было бы слишком низко, и я оставляю это всяким мошенникам софистам, ищущим на диспутах не истины, но только противоречий и споров.

– Итак, – сказал Панург, – если я, скромный ученик своего учителя, господина Пантагрюэля, смогу удовлетворить тебя всем, то было бы недостойно затруднять его. Поэтому предпочтительнее, чтобы он был председательствующим, который будет судить наши мнения, и он удовлетворит тебя с избытком, если тебе покажется, что я не удовлетворил твоей любознательности.

– Правильно, – сказал Таумаст. – Превосходно сказано… Начинай же.

Заметьте, что Панург к концу своего длинного гульфика прицепил пучок из красного, белого, зеленого и синего шелка, а в гульфик положил прекрасный апельсин.

ГЛАВА XIX. Как Панург посрамил англичанина, который аргументировал на диспуте посредством жестов

Итак, в присутствии слушавших в полном молчании зрителей, англичанин поднял на воздух обе руки отдельно, сложив концы пальцев в форме, которую по-шиннонски называют куриный зад, затем провел ногтями по каждой руке четыре раза, потом разжал пальцы и ладонью одной руки ударил с сухим треском по другой; снова соединил их, как выше описано, снова дважды ударил и четырежды открыл; потом соединил одну с другой и протянул вперед, как будто в благоговейной молитве.

Панург внезапно поднял на воздух правую руку, вложил большой палец себе в нос с правой же стороны, а четыре остальных протянул параллельно кончику носа и, прижав их друг к другу, закрыл ими левый глаз совсем и прищурился правым, опустив вниз веко и бровь. Затем высоко поднял левую руку, сильно сжав и вытянув четыре пальца и подняв большой наверх, и держал ее по линии, точно соответствующей положению правой руки, на расстоянии от последней локтя в полтора. После этого он опустил обе руки вниз и наконец поднял их до середины, как бы нацеливаясь прямо в нос англичанину.

– А если Меркурий, – сказал англичанин…

Панург перебил его:

– Вы заговорили!

Тогда англичанин сделал такой знак: поднял высоко в воздух раскрытую левую руку, сжал в кулак четыре пальца и приставил вытянутый большой палец к кончику носа. Сейчас же затем поднял раскрытую правую руку и опустил ее, приставив большой палец к мизинцу левой и тихонько поводя по воздуху четырьмя пальцами последней. Затем наоборот, то есть правой сделал то, что левой, а левой то, что правой. Панург, не удивившись этому, поднял свой превеликий гульфик левой рукой, а правой извлек из него кусок бычьего ребра и две деревяшки одинаковой формы, одну черного дерева, другую палисандрового, положил их симметрично между пальцами и, ударяя друг о дружку, произвел звук в роде того, который брэтонские прокаженные производят своими погремушками, – впрочем, более музыкальный и звонкий, – и при этом прищелкнул во рту языком, весело посматривая на англичанина.

Богословы, медики и хирурги подумали, что таким знаком Панург давал понять, что англичанин – прокаженный. А советники, юристы и приказные думали, что этим он хотел выразить, что и в положении прокаженного есть своего рода счастье, – как утверждал некогда господь. Англичанин не испугался этого и, подняв обе руки, держал их так, что три первых пальца каждой сжал в кулак, причем пропустил большой палец между указательным и средним, мизинцы же вытянул и поднес к лицу Панурга, затем соединил их так, что большой палец правой руки касался левого, а мизинец левой – правого.

Панург, ни слова не говоря, поднял руки и сделал следующий знак: на левой руке большой и указательный пальцы приставил друг к другу ногтями, образовав таким образом отверстие, а все пальцы правой, кроме указательного, сжал в кулак и стал то вставлять, то вынимать указательный из этого отверстия. Потом раздвинул, как мог, указательный и средний пальцы правой руки и протянул их к Таумасту. Дальше приложил большой палец левой руки к углу левого глаза и, вытянув всю эту руку в виде крыла птицы либо рыбьего плавника, тихонечко двигал ею туда и сюда. То же самое стал делать правою рукою и у правого глаза.

Таумаст побледнел и задрожал и сделал следующий знак: средним пальцем правой руки ударил по бугру, который выступает под большим пальцем, а потом указательный палец правой вложил в такое же кольцо левой, как Панург, но поместил этот палец снизу, а не сверху.

Тогда Панург хлопнул руками и подул на ладонь; после чего снова положил указательный палец правой руки в кольцо левой и опять задвигал им часто-часто. Потом вытянул подбородок, пристально смотря на Таумаста.

Ничего вообще не понимая в этих движениях, присутствовавшие догадались, что этим он спрашивает: «Ну-ка, что вы на это скажете?»

И в самом деле, Таумаст сильно вспотел и казался человеком, погруженным в глубокое созерцание. Потом он сообразил – и все ногти левой руки приставил к ногтям правой, раскрыл пальцы как бы полукругом и обе руки в этом положении поднял как можно выше.

В ответ на это Панург положил большой палец правой руки под челюсти, а правый мизинец в середину кольца левой руки и при этом очень мелодично стал стучать нижними зубами о верхние.

Таумаст от напряжения встал, но, встав, издал громкий звук и навонял как тысяча чертей. Присутствовавшие стали зажимать себе носы от вони, потому что он обмарался от волнения. Потом он поднял правую руку, сложив пальцы таким образом, что их концы были вместе, а левую руку положил себе на грудь.

На это Панург потащил свой длинный гульфик с шелковым пучком и вытянул его на полтора локтя, придерживая конец в воздухе левой рукой, а правой взял апельсин и подбросил его в воздухе семь раз, а на восьмой спрятал в кулак правой, которую он держал высоко и неподвижно в воздухе. Затем он стал трясти своим гульфиком, показывая его Таумаету.

После этого Таумаст стал надувать обе щеки, как волынщик, и дуть, так, как будто надувал пузырь. На это Панург одним из пальцев левой руки ткнул себя в зад и ртом втянул воздух на манер того, как высасывают устриц из раковин или едят суп. Затем открыл немного рот и хлопнул по нему ладонью правой руки, издав при этом громкий глубокий звук, который показался выходящим с поверхности диафрагмы, по трахейной артерии, и повторил это шестнадцать раз; Таумаст все время дышал как гусь.

После этого Панург засунул указательный палец правой руки в рот, сильно сжимая его мускулами рта, а затем вытащил его с громким звуком, напоминающим звук выстрела, когда дети стреляют из деревянной пушки. И это он проделал девять раз.

Тогда Таумаст закричал:

– Ах, господа! Вот в чем секрет: руку-то он просунул до локтя!

Потом англичанин вытащил свой кинжал, держа его острием книзу.

В ответ на это Панург схватил свой гульфик и стал трясти им изо всей силы на уровне бедер, затем положил на голову обе руки, соединенные в виде гребня, изо всей силы вытянув язык и вращая глазами, как умирающая коза.

– Ага! Я понимаю, – сказал Таумаст. – Ну, что? – И он приставил рукоять кинжала к груди, а к острию приложил ладонь и отогнул немного концы пальцев.

На это Панург опустил голову налево, приставил третий палец к правому уху и поднял кверху большой палец; затем скрестил обе руки на груди, пять раз кашлянул, на пятом разу ударив правой ногой об землю; затем поднял левую руку и, сжав пальцы в кулак, большой палец приставил ко лбу и хлопнул шесть раз в грудь правой рукой.

Таумаст, недовольный этим, приложил большой палец левой руки к кончику носа, плотно сложив остальные пальцы.

Тогда Панург приложил оба указательных пальца ко рту с обеих сторон, растянув его, насколько мог, и показав все зубы, двумя большими пальцами глубоко вдавил свои веки, сделав очень скверную гримасу, как показалось присутствующим.

ГЛАВА XX. Рассказ Таумаста об учености и добродетелях Панурга

Тогда Таумаст встал и, сняв с головы шапочку, вежливо поблагодарил Панурга. Потом громким голосом сказал всему собранию:

– Милостивые государи, сейчас я могу кстати сказать евангельские слова: «Et ессе plus quam Salomon hic»¹⁶³. Вы имеете в своей среде несравненное сокровище: это – господин Пантагрюэль, молва о котором привлекла меня сюда из глубины Англии, чтобы побеседовать о неразрешимых проблемах магии, алхимии, каббалы, геомантии, астрологии и философии, занимавших мой ум. Но теперь я раздражен этой молвой, которая, кажется мне, завидует ему, ибо она не соответствует и тысячной доле того, что есть в действительности. Вы видели, как не он сам, но только его ученик вполне удовлетворил меня и даже сказал больше, чем я спрашивал, и сверх того открыл и даже разрешил мои другие невыразимые сомнения.

«Поэтому я могу заверить вас, что он разверз передо мной истинный кладезь и бездну энциклопедического знания, притом такого рода, что я никогда не думал найти человека, который был бы знаком с основными элементами этого знания – я разумею наш диспут посредством знаков без слов.

«Со временем я изложу в письменной форме все, о чем мы переговорили и что решили, дабы не думали, что это была нелепость, и все это я напечатаю, дабы каждый, подобно мне, мог вынести из этого учение.

«Поэтому вы можете судить, что мог бы сказать учитель, раз ученик его проявил такую доблесть, ибо «несть ученик больше учите своего».

«Итак, восхвалим господа! Я же смиренно благодарю вас за оказанную мне вами честь. Бог воздаст вам за это в жизни вечной!»

Подобным же образом поблагодарил все собрание и Пантагрюэль и, уходя, увел с собой Таумаста, пообедать вместе с ним, – и поверьте, пили они так, что пришлось распоясаться, – ибо в то время животы носили застегнутыми, как теперь воротники; пили до того, что стали заговариваться: «Откуда вы?»

Дева святая! Как хлопали пробки, как ходили бутылки, и каким трубным гласом они орали:

– А ну-ка, паж, тащи, откупоривай, наливай, черт тебя возьми, наливай!

Не было никого, кто бы выпил меньше, чем двадцать пять – тридцать бочек. Пили они «sicut terra sine aqua»¹⁶⁴; потому что было жарко, и кроме того их мучила жажда.

Что же касается объяснения положений, выставленных Таумастом, и значения жестов, употребленных ими на диспуте, – я бы вам объяснил их на основании собственных их показаний.

Но мне сказали, что Таумаст напечатал об этом в Лондоне целую большую книгу, в которой изложено все без всяких пропусков; поэтому я пока воздержусь от этого.

ГЛАВА XXI. Как Панург влюбился в одну знатную парижанку

Панург начал входить в славу в городе Париже, благодаря диспуту, и котором он превзошел англичанина, и с того времени он очень ценил свой гульфик и отдал его вышить в римском стиле. Панурга хвалили всюду и везде и сложили про него песню, которую распевали даже маленькие дети, собирая в поле горчицу. Он был желанным гостем во всяком дамском обществе, отчего стал настолько тщеславен, что даже задумал одержать победу над одной из важных городских дам.

И действительно, оставив всякие длинные предисловия и заявления, которые проделывают обыкновенно жалкие созерцатели, влюбленные постники, которые не трогают мяса, он в один прекрасный день сказал этой особе:

– Сударыня, было бы очень полезно для всего государства, усладительно для вас, почетно для вашего рода и необходимо для меня, чтобы вы произвели от меня потомство; и верьте этому, потому что опыт докажет вам это.

Дама при этих словах отскочила от него за сто лье, говоря:

– Скверный дурак, пристало ли вам делать мне такие предложения? Подумайте, кому вы это говорите! Убирайтесь и никогда не показывайтесь мне больше, потому что, не будь вы такое ничтожество, я велела бы отрубить вам руки и ноги.

– Быть с отрубленными руками и ногами, – сказал он, – мне все едино, при условии, что мы весело попируем вместе, вы и я. Вот – он показал свой знаменитый гульфик, – вот господин Жан-Жеди, он сыграет вам штучку, которую почувствуете до мозга костей. Он очень учтив, и в его распоряжении столько способов проникать в мышеловку, что после него остается только одно: хорошенько вычиститься.

Дама ответила:

– Убирайтесь, негодяй! Если вы мне скажете еще хоть слово, я позову слуг и заставлю вас избить.

– О, – сказал он, – вы не так дурны, как говорите, или ваше лицо меня обманывает. Скорее земля вознесется на небо, а небо низвергнется в бездну, и весь строй природы перевернется, чем в такой красоте и изяществе, как ваши, окажется хоть капля желчи и коварства. Правда, говорят, что трудно

 
Встретиться с прекрасной дамой,
Чтоб не была она упрямой.
 

«Но ведь это касается вульгарных красавиц. А вы так исключительно, замечательно, божественно красивы, что, я думаю, природа одарила вас такой красотой, чтобы дать нам понять, что она может сделать, когда захочет приложить все свое могущество и уменье. Все, что исходит от вас, – это мед, сахар, манна небесная. Это вам Парис должен был присудить золотое яблоко, а не Венере, не Юноне или Минерве: никогда не было у Юноны столько величественности, у Минервы ума, а у Венеры изящества, как у вас.

«О, небесные боги и богини, как будет счастлив тот, кому вы дозволите обнять ее, поцеловать и потереться об нее! Клянусь богом, этим счастливцем буду я, это я вижу, потому что она уже любит меня. Я знаю это, и феи предназначили мне это. И поэтому не будем терять времени и приступим».

Он хотел обнять ее, но она сделала вид, что бросается к окну, чтобы позвать соседей на помощь.

Тогда Панург быстро вышел и сказал ей, убегая:

– Сударыня, подождите меня здесь, я сам схожу за ними, не трудитесь.

И он ушел, не особенно беспокоясь полученным отказом.

На следующий день он оказался в церкви, в тот час, когда приходила к обедне. Низко поклонившись, он подал ей святой воды, потом стал на колени рядом с ней и сказал:

– Знайте, сударыня, что я так влюблен в вас, что не могу ни мочиться, ни… Вы понимаете? Если со мной случится что-нибудь дурное, кто будет виноват?

– Уходите! – отвечала она. – Уйдите же, что мне за дело до того! Дайте мне молиться.

– Помолитесь о том, чтобы бог дал мне то, чего желает ваше благородное сердце, и дайте мне, пожалуйста, эти четки.

– Берите, – сказала она, – и не мешайте мне.

Сказав это, она хотела дать ему свои четки, которые были из цестринового дерева, с золотыми марками; но Панург проворно вытащил один из своих ножиков, ловко срезал четки и стянул их, говоря ей:

– Хотите мой ножичек?

– О нет! – сказала она.

– Кстати, – сказал он, – oн в полном вашем распоряжении, так же как тело и имущество, со всеми потрохами и кишками.

Однако дама не очень была довольна судьбой своих четок, потому что они были ей нужны для церкви. Она думала:

«Этот болтун – несколько ветрен, он чужестранец. Мне никогда не вернуть своих четок. Что скажет мой муж? Он на меня рассердится; но я ему скажу, что какой-то вор срезал у меня их в церкви, и он легко поверит этому, видя конец ленты на моем поясе».

После обеда Панург направился к ней, спрятав в рукаве большой кошелек, полный жетонов, и начал говорить:

– Кто из нас двоих больше любит – вы меня, или я вас?

На это она ответила:

– Что касается меня, я вовсе не ненавижу вас, потому что я всех люблю; как бог велит.

– А кстати, – сказал он, – не влюблены ли вы в меня?

– Я уже не раз вам говорила, чтобы вы не обращались ко мне с подобными речами. Если вы еще будете говорить об этом, я покажу вам, что ко мне нельзя обращаться с такими бесчестными словами. Уходите прочь и верните мне четки, а то мой муж у меня их спросит.

– Как, сударыня, ваши четки? – сказал он. – Нет, не верну. Но я вам с удовольствием дам другие. Какие вам больше нравятся: золотые с эмалью, в виде больших шаров, или красивые «озера любви»? Или массивные зерна, как слитки? Черного дерева? Гиацинтовые? Гранитовые с бирюзой? Или из топазов пополам с сапфирами? Из бледных рубинов впрорезь с бриллиантами по двадцать восемь каратов? Нет, все это слишком мало. А вот я знаю четки так четки: из замечательных изумрудов, вперемежку с серыми янтарями, а в застежке пермская жемчужина величиной с апельсин. Они стоят только двадцать пять тысяч дукатов. Я хотел преподнести их вам в подарок; деньги у меня есть.

При этих словах он позванивал своими жетонами, как будто это были экю.

– А не пожелаете ли вы принять в дар кусок лилового бархата»? Отрез вышитого атласа? Цепочку? Золотые вещи? Кольца? Скажите только – да! До пятидесяти тысяч дукатов для меня пустяки.

От этих слов у нее потекли слюнки, но она ответила:

– Нет, благодарю вас, от вас я ничего не хочу.

– Но, клянусь, – сказал он, – я от вас хочу. И хочу вещь, которая вам ничего не будет стоить, и вас от этого не убудет. Вот, – он показал свой длинный гульфик, – вот господин Жан Шуар, который ищет помещения.

Он хотел обнять ее, но она начала кричать, хотя не очень громко. Тогда Панург сказал ей:

– Так вы решительно не позволяете мне ничего? Пустяки! Ни чести ни добра от этого вам не прибавится. Но, клянусь богом, я заставлю вас поездить на собаках.

Сказав это, он пустился в бегство, из страха побоев, которых естественно опасался.

ГЛАВА XXII. Как Панург сыграл с парижанкой злую шутку, которую нельзя вменить ему в достоинство

Заметьте, что на следующий день был большой праздник Тела господня, когда все женщины стараются превзойти друг друга нарядами. Указанная дама в этот день была одета в прелестную робу из малинового атласа и платье из драгоценного белого бархата. Накануне Панург целый день искал повсюду и наконец нашел собаку – суку в поре, привязал ее к своему поясу, привел к себе в комнату и кормил ее досыта день и ночь, а утром убил, вынул из нее то, что предписывают греческие геоманты¹⁶⁵, и изрезал на мельчайшие кусочки. Спрятав их хорошенько, он отправился к тому месту, где должна была проходить его дама, следуя за процессией, обычной в этот праздник.

Как только она подошла, Панург подал ей святой воды, чрезвычайно учтиво поздоровался с ней, а через некоторое время, когда она произнесла свои молитвы, подошел, чтобы сесть рядом с ней на скамью, подал ей следующее признание, написанное в форме «рондо»: ¹⁶⁶

«На этот раз вы, о прекрасная дама, слишком были упрямы и выгнали меня без надежды на возвращение… Конечно, вы без всяких посредников имели право это сделать, раз вам так не нравилось мое домогательство… Без обмана: сердце мое не скрывает, как жжет его молния вашей красоты, и я не требую ничего иного, как только того, чтобы вы позволили мне весело перекувырнуть вас – на этот раз»…

В то время как она открыла бумажку, чтобы посмотреть, что там было, Панург быстро насыпал ей крошева из собаки в складки платья, рукавов, а затем сказал ей:

– Бедные влюбленные, сударыня, не всегда бывают счастливы. А что меня касается, то я надеюсь,

 
Что бессонные ночи мои,
И труды и тоска от любви,
 

от любви к вам, выведут меня из мук чистилища. Во всяком случае, молите бога, дабы даровал он мне терпение в моем страдании…

Не успел Панург произнести эти слова, как все собаки, что находились в церкви, сбежались к даме, почуяв запах крошек, которыми он ее посыпал: маленькие и большие, толстые и тощие – все сбежались, стали ее обнюхивать и мочиться на нее со всех сторон.

Это была величайшая подлость в свете! Панург немного отогнал их, а потом попрощался с ней и удалился в часовню, чтобы посмотреть на потеху: гнусные собаки обмочили все ее платье, а одна большая борзая намочила на голову, другие на рукава, третьи на спину, а маленькие на башмаки. Так что всем бывшим тут дамам было много хлопот, чтобы спасти ее! А Панург стал хохотать и сказал одному из местных важных горожан:

– Я думаю, что эта дама в поре.

Когда он увидел, что все собаки, огрызаясь друг на друга, кружатся около нее, как вокруг суки в поре, он ушел звать Пантагрюэля. Встречая на всех улицах собак, он угощал их пинками ноги и говорил:

– Что ж вы не идете на свадьбу вместе с товарищами?

Ну, вперед, вперед, дьявол побери, скорей!

Придя домой, он сказал Пантагрюэлю:

– Прошу вас, учитель, посмотрите, как все здешние собаки собрались вокруг одной дамы, первой красавицы в городе: хотят с ней поиграть.

Пантагрюэль охотно согласился, и нашел зрелище забавным и новым. Самое интересное было во время крестного хода, когда вокруг дамы оказалось 600 014 собак, причинявших ей тысячи мучений. И где бы она ни проходила, все новые и новые собаки увеличивали свору и сейчас же пускали лужи на том месте, которого касалось ее платье.

Все останавливались при виде такого зрелища, обмениваясь замечаниями по поводу поведения собак, которые вскакивали к даме на шею и портили ее прекрасный наряд. Единственным средством спасения было бегство домой.

Но собаки – за ней, она от них – прислуги хохочут. Когда она вбежала домой и закрыла за собой дверь, то все собаки сбежались, и около двери они столько наделали луж, что потек настоящий ручей, в котором могли плавать утки. Это тот самый ручей, который нынче течет у Сен-Виктора, и в котором Гобелен красит алую рию, пользуясь свойствами собачьей мочи, как об этом говорил мэтр Дорибус. На ручье можно было построить и мельницу – конечно, не такую, как известная Базакль в городе Тулузе.

ГЛАВА XXIII. Как Пантагрюэль выехал из Парижа, получив известие, что дипсоды вторглись в страну аморотов, и о причине того, почему во Франции такие маленькие мили

В скором времени Пантагрюэль услышал, что отец его Гаргантюа был перенесен феей Морганой в царство фей, как некогда Ожье и Артур, и что вслед за тем, как распространился слух о его перенесении, дипсоды перешли границу, нанесли вред великой стране Утопии и держали в осаде столицу аморотов. Поэтому Пантагрюэль уехал из Парижа, ни с кем не попрощавшись, так как дело требовало спешки, и прибыл в Руан.

И вот, едучи, он заметил, что французские мили гораздо короче миль других стран, и спросил о причинах и основаниях этого у Панурга, который рассказал ему историю, приведенную Маротусом-монахом в «Деяниях королей канарских». Он говорил, что в древнее время страны не различались ни в отношении миль, ни стадиев, ни парасангов, пока король Фарамонд не установил этого различия, сделав это следующим образом: он выбрал в Париже сотню прекрасных, изящных и очень смелых молодых кавалеров и столько же прекрасных девушек пикардиек. Каждому из молодых людей он дал по девушке, снабдив деньгами на расходы и приказав парам отправляться в разные страны, а на том месте, где молодые люди будут ласкать своих девушек, он велел класть камень, что обозначало бы милю.

Посланные пары весело отправились в путь, и, так как они были молоды, здоровы и свободны, они забавлялись то и дело.

Вот почему французские мили такие короткие.

Но когда они проделали длинную дорогу, и уже устали как дьяволы, и масла в лампах им не хватало, они уже не так часто останавливались и довольствовались (я говорю про мужчин) каким-нибудь счастным разочком в день.

Boт почему в Бретани, в Ландах, в Германии и в других, более отдаленных странах такие длинные мили. Другие приводят иные объяснения, но это мне кажется наилучшим. С этим Пантагрюэль охотно согласился.

Из Руана они прибыли в Омфлер, и тут Пантагрюэль, Панург, Эпистемон, Эстен и Карпалим сели на корабль. Здесь, пока они ожидал попутного ветра и занимались оснасткой судна, Пантагрюэль получил письмо от одной парижской дамы (которую он довольно долго содержал). На письме была надпись:

Наиболее любимому красавицами и наименее верному из храбрых.

П. Н. Т. Г. Р. Л.

ГЛАВА XXIV. Письмо, которое привез Пантагрюэлю посланец одной парижской дамы, и объяснение одного слова, написанного на золотом кольце

Когда Пантагрюэль прочел надпись, то был страшно изумлен, и, спросив у посланного имя той, которая послала его, раскрыл письмо, но не нашел в нем ничего написанного, только золотое кольцо с бриллиантом. Тогда Пантагрюэль позвал Панурга и показал ему посылку.

А Панург сказал, что на листе бумаги что-то написано, но так тонко, что не видно. Чтобы узнать это, он поднес лист бумаги к огню, чтобы посмотреть, не было ли письмо написано раствором соли нашатыря; затем положил его в воду, чтобы узнать, не было ли написано молочайным соком. Потом приблизил его к свечке, на случай, если оно написано луковым соком; потер его ореховым маслом – не написано письмо соком фигового дерева; потом потер молоком женщины, кормящей перворожденную дочь, чтобы посмотреть, не написано ли кровью жабы; потом один уголок письма потер пеплом от гнезда ласточек, не писали ли росой из яблок Аликакабю. Другой конец он потер серой из уха, чтобы посмотреть, не было ли написано вороновой желчью. Вымочил письмо в уксусе – не написано ли оно соком подорожника. Потом помазал жиром летучих мышей, чтобы посмотреть, не было ли оно написано китовой спермой – серым янтарем. Затем тихонько опустил его в таз со свежей водой и быстро вынул, чтобы посмотреть, не написано ли оно квасцами.

Видя, что ничего не может узнать, он позвал посланного дамы и спросил у него:

– Товарищ, та, что тебя послала, не дала тебе с собой еще какой-нибудь палки?

Он думал, что дама, может быть, прибегла к хитрости Авла Геллия.

– Нет, господин, – ответил тот.

Тогда Панург хотел обрить посланцу голову, чтобы узнать, не написала ли дама того письма, что хотела послать, на выбритой голове.

Но увидав, что волосы у посланца очень длинны, он отказался от своего намерения, сообразив, что в такое короткое время они не смогли бы так отрасти.

Тогда он обратился к Пантагрюэлю:

– Господин, как бог свят, не знаю, что сказать и что подумать. Чтобы узнать, не написано ли здесь что-нибудь, я употребил часть тех приемов, что описаны у мессира Франческо ди-Нианто из Тосканы, для чтения тайнописи, а также то, что писано у Зороастра и Кальфурния Басса, в их сочинениях о невидимых письменах, но ничего не вижу и думаю, что кроме кольца ничего нет. Поэтому хорошенько посмотрим его.

Рассматривая кольцо, они нашли изнутри надпись на еврейском языке: «Лама хазабтани»; тогда, призвав Эпистемона, спросили у него, что это значит.

Эпистемон ответил, что это – еврейские слова, означающие: «Зачем ты меня покинул?» На это Панург тотчас заметил:

– Ага, понимаю! Вы видите этот бриллиант? Он фальшивый. Так вот и объяснение того, что хочет сказать дама: «Скажи мне, неверный любовник, зачем ты меня покинул?»

Объяснение было тотчас же понято Пантагрюэлем. Он вспомнил, что перед отъездом не попрощался с дамой, и очень опечалился этим. И он охотно вернулся бы в Париж, чтобы помириться с ней. Однако Эпистемон напомнил ему расставание Энея с Дидоной, а также совет Гераклида Тарентского: в случае настоятельной необходимости в быстром отъезде лучше перерезать канат, если корабль стоит на якоре, чем терять время на п°дъем последнего, и что Пантагрюэлю нужно оставить такие мысли и спешить добраться до родного города, который находится в опасности.

В самом деле, час спустя подул ветер, называемый норд-норд. Они поставили под ветер все паруса и вышли в открытое море. Через несколько дней, миновав Порто-Санто и Мадеру, пристали к Канарским островам. А оттуда двинулись дальше, мимо Капо-Бланко, Сенег, мимо Зеленого мыса, Гамбрии, Сагры, Мелли, мимо Мыса Доброй Надежды, сделав остановку в королевстве Мелинда. Выехали оттуда с северным ветром, миновав Меден, Ути, Удем, Геласим, острова фей и королевство Ахория; в конце концов прибыли к гавани Утопии отстоявшей всего на три лье с небольшим от столицы аморотов.

Немного отдохнув на суше, Пантагрюэль сказал:

– Друзья, город отсюда недалеко. Но прежде чем идти дальше следовало бы хорошенько обсудить, что мы будем делать, – чтобы не походить на афинян, которые собирали совет только после того, как что-нибудь сделали. Решились ли вы жить и умереть вместе со мной?

– О да, господин, – сказали они все, – будьте уверены в нас, как в собственных своих пальцах!

– Так вот, – сказал он, – только одно занимает мой ум и тревожит меня: я не знаю, в каком порядке и в каком числе враги осадили наш город. Если бы я это знал, я вышел бы с большей уверенностью. Поэтому давайте подумаем вместе о том, как бы нам это узнать.

На что все отвечали в один голос:

– Отправьте нас на разведки и подождите нас здесь. Сегодня же мы принесем вам достоверные сведения.

– Я, – сказал Панург, – попробую проникнуть в их лагерь, минуя часовых и караулы, попировать с ними и подраться на их счет, никем, не будучи узнан. Осмотрю орудия, палатки командиров, поважничаю, перед солдатами, не будучи открытым. О, сам чорт меня не перехитрит, – потому что я из рода Зопира.¹⁶⁷

– А я, – сказал Эпистемон, – я знаю все стратегемы и подвиги храбрейших капитанов и героев прошедших времен, все хитрости и тонкости военной науки. Я пойду, и даже если буду открыт и разоблачен, я вырвусь от них, причем сумею уверить и убедить их относительно нас во всем, что мне заблагорассудится, так как я происхожу от Синона.¹⁶⁸

– А я, – заявил Эстен, – я проберусь через их траншеи, несмотря на часовых и стражу, переломаю им руки и ноги, будь они сильны как сам черт, потому что веду свой род от Геркулеса.

– А я, – сказал Карпалим, – я туда проникну, если туда проникали птицы. Я так проворен, что перескочу через их окопы и пройду через весь их лагерь раньше, чем они меня заметят. Я не боюсь ни копья, ни стрелы, ни самого быстрого коня: будь то Персеев Пегас Паколе, я удеру от них цел и невредим. Берусь пройти по луговой траве, не примяв ни колоса, ни травинки, так как я из рода амазонки Камиллы.

ГЛАВА XXV. Как Панург, Карпалим, Эстен и Эпистемон, товарищи Пантагрюэля, посредством тонкой хитрости побили вчетвером шестьсот шестьдесят рыцарей

Когда они говорили это, они заметили шестьсот шестьдесят рыцарей, которые ехали на легких конях, посмотреть, какой это корабль причалил к гавани. Они мчались во весь опор, чтобы, если можно, захватить прибывших.

Тогда Пантагрюэль сказал:

– Друзья, возвращайтесь на корабль, – видите приближающихся неприятелей! Я перебью их всех как скотов, будь их хоть десять раз столько. А вы тем временем уйдите на корабль и скоротайте время, как сумеете.

Но Панург ответил:

– О нет, господин! Это неправильно, чтобы вы так делали. Напротив, вы уйдите на корабль, – и вы и все прочие. С ними управлюсь я один. Только не следует медлить. Идите.

На это все другие сказали:

– Хорошо сказано! Государь, вы уйдите! А мы тут поможем Панургу, и вы узнаете, что мы умеем делать.

Пантагрюэль на это ответил:

– Ну, что ж, я согласен. Но в случае, если вы окажетесь слабее неприятеля, я вас не оставлю.

Тогда Панург снял с корабля два больших каната и, прикрепив их к кабестану на палубе корабля, закинул их на землю, сделав из них два круга, один побольше, другой поменьше, внутри первого, и сказал Эпистемону:

– Войдите на корабль и, когда я вам позвоню, поверните как можно поспешнее кабестан на палубе, таща к себе оба каната.

Затем он сказал Эстену и Карпалиму:

– Друзья, ждите здесь и смело предстаньте перед неприятелем, окажите ему повиновение и сделайте вид, что сдаетесь. Остерегайтесь только попасть в круг этих канатов и постоянно держитесь вне их.

Непосредственно вслед за этим он вошел на корабль, забрал оттуда сноп соломы и ящик пушечного пороха, разбросал последний в кругах канатов и стал возле, держа в руках гранату.

Рыцари внезапно нагрянули, и их передовые доскакали почти до корабля, но так как берег был скользкий, упали вместе с лошадьми на землю, в числе сорока четырех. Видя это, остальные приблизились, думая, что им было оказано сопротивление. Однако Панург сказал:

– Господа, надо полагать, вы ушиблись. Просим извинения, но это не по нашей вине, а по вине морской воды, которая всегда бывает маслянистой и скользкой. Мы сдаемся на вашу милость.

То же повторили оба его товарища и Эпистемон, который был на палубе. Тем временем Панург отошел и видя, что все неприятели уже внутри канатных кругов, а его товарищи отступили, дав место рыцарям, которые шли толпою посмотреть корабль и кто в нем был, вдруг крикнул Эпистемону:

– Тяни, тяни!

Эпистемон принялся натягивать канат на кабестан, и оба каната обмотались вокруг лошадей и легко опрокинули их на землю вместе с всадниками. Те, видя это, схватились было за мечи и хотели перерубить канаты, однако Панург поджег фитиль, порох вспыхнул и сжег их всех, как грешные души в аду. Люди и лошади – никто не уцелел, за исключением одного, сидевшего на турецком скакуне, благодаря которому ему удалось бежать; но Карпалим, заметив это, побежал вслед за ним с такой поспешностью и легкостью, что догнал его меньше чем в ста шагах и, вскочив на круп его коня, обхватил его сзади и привел на корабль. Пантагрюэль очень обрадовался поражению неприятеля и восхвалял удивительную ловкость своих соратников. Он велел им отдохнуть и хорошенько поесть на берегу – да и выпить малую толику, растянувшись на земле, – и их пленнику вместе с ними. Только бедняга не совсем был уверен, что Пантагрюэль не проглотит его целиком, что тот мог бы сделать, так широка была его глотка; он сделал бы это так же легко, как вы проглотили бы дробинку, и места у него во рту занял бы человек не больше, чем зерно проса в пасти осла.

ГЛАВА XXVI. Как Пантагрюэлю и его товарищам надоело есть солонину, и как Карпалим пошел на охоту за дичью

Когда они угощались, Карпалим сказал:

– Клянусь чревом святого Кенета! Неужели мы никогда не поедим дичи? От этой солонины вечная жажда. Я принесу сейчас ляжку одной из поджаренных нами лошадей: будет недурное жаркое.

И только он встал, чтобы сделать это, как заметил на опушке леса большую красивую козулю, которая выбежала из своего убежища, увидев, как я думаю, костер Панурга. Он тут же кинулся вслед за ней с такой быстротой, как стрела из лука, и в один миг поймал ее, на бегу схватив руками в воздухе:

Четырех больших дроф,

Семь стрепетов,

Двадцать шесть серых куропаток,

Тридцать две красных,

Шестнадцать фазанов,

Девять бекасов,

Девятнадцать цапель,

Тридцать два диких голубя.

А ногами убцил:

По дюжине зайцев и кроликов, выбежавших из нор,

Восемнадцать штук коростелей, подвернувшихся тут же,

Пятнадцать вепрят,

Двух барсуков,

Трех больших лисиц.

Ударив мечом по голове козулю, убил ее и, принеся ее, собрал своих зайцев, коростелей и вепрят. Очень издалека, откуда только его могли слышать, закричал во весь голос:

– Панург, дружище! уксусу! давай уксусу!

Добрый Пантагрюэль подумал, что у него сердечный припадок, и приказал дать ему уксусу. Но Панург отлично понял, что тот зацепил зайца, и, действительно, показал благородному Пантагрюэлю, что Карпалим несет на шее козулю, и его пояс весь увешан зайцами. Эпистемон сейчас же принялся строгать во имя девяти муз девять новеньких деревянных вертелов на античный образец. Эстен принялся помогать сдирать кожу, а Панург поставил два седла таким образом, что они образовали род тагана; поваром сделали пленника, и на том же костре, на котором были изжарены рыцари, велели жарить дичь. А затем начали пир на весь мир. К черту притворщиков! Тогда Пантагрюэль сказал:

– Хорошо бы во славу божию каждому из нас подвязать к подбородку по две пары церковных колокольчиков, а мне бы колокол с колоколен Пуатье, Тура и Камбрэ, чтобы посмотреть, какую бы задали обаду¹⁶⁹, двигая нашими челюстями.

– Но, – сказал Панург, – лучше немного подумать о делах и о том, как одолеть неприятеля.

– Умно сказано, – молвил Пантагрюэль, и спросил пленника: – Друг мой, скажи нам всю правду и не солги ни в одном слове, если не хочешь быть ободранным живьем: я ведь глотаю детей. Расскажи нам все о численности, о расположении и о силах вашей армии.

Пленник ответил:

– Государь, скажу вам сущую правду: в нашей армии триста великанов в каменных латах, на диво огромных, но все же далеко не таких как вы, – кроме одного, их начальника, именуемого Вурдалаком, который в доспехах из циклопических наковален. Затем в ней 163 000 человек пехоты, в броне из кожи домовых – все люди сильные и отважные, 11 400 латников, 3 600 полевых орудий, и мушкетов без счета, 94 000 саперов, 150 000 женщин легкого поведения, красивых как богини.

– Вот это по мне! – прервал Панург.

– Одни из них – амазонки, другие – уроженки Лиона, третьи – парижанки, есть из Тюрени, Анжу, Пуату, есть нормандки, немки, – словом, представлены все государства и все языки.

– Ну, а король, – сказал Пантагрюэль, – тоже там?

– Да, государь, – сказал пленник, – он самолично в армии. Мы называем его Анархом, королем дипсодов, что значит: «жаждущие». Никогда не было людей, столь жаждущих и столь охотно пьющих, как они. Палатку короля стерегут наши великаны.

– Этого достаточно, – сказал Пантагрюэль. – Ну, дети, готовы ли вы идти со мной?

Панург ответил:

– Бог накажет того, кто покинет вас. Я уже придумал, как я представлю вам их всех перебитыми как свиней, и ни один от меня не ускользнет, черт возьми! Но одно меня немного беспокоит.

– Это что же? – говорит Пантагрюэль.

– А вот что, – говорит Панург, – как мне управиться со всеми девицами за один вечер, так чтобы ни одна от меня не ускользнула, пока я не поиграю на ней, как полагается.

– Ха, ха, ха! – засмеялся Пантагрюэль.

– К черту! – сказал Карпалим. – Ей-богу! И я разделаю какую-нибудь из них.

– А я? – сказал Эстен. – Я, который не устраивался ни разу, с самого отъезда из Руана, хотя стрелка поднималась до десяти, одинадцати и двенадцати!

– Ну что ж, – сказал Панург, – тебе достанутся самые жирные и белые.

– Как так, – сказал Эпистемон, – другие будут кататься, а я буду вести осла? Нет, дьявол побери! Мы воспользуемся правом войны: qui capere capiat.

– Да нет же, – сказал Панург, – привяжи своего осла и езди, как все.

Добрый Пантагрюэль смеялся, а потом сказал:

– Вы считаете без хозяина. Я очень боюсь, что, прежде чем наступит ночь, я увижу, что у вас не будет большой охоты забавляться и что на вас поездят копья и пики.

– Баста, – сказал Эпистемон. – Я предоставлю вам их для жаренья или для варки, для начинки пирога или фрикасе. Их не так много, как было у Ксеркса, у которого было триста тысяч бойцов, если верить Геродоту и Трогу Помпею; и все-таки Фемистокл с горстью людей их разбил! Не унывайте, ради бога!

– К черту, – сказал Панург, – я одним гульфиком смету с дороги всех мужчин, а святой Бальтру, который находится внутри, почистит всех женщин.

– Ну, друзья, – молвил Пантагрюэль, – отправимся в путь.

ГЛАВА XXVII. Как Пантагрюэль воздвиг в память подвигов триумфальный столб, а Панург – другой, в память зайцев, и как Пантагрюэль породил из своих ветров маленьких мужчин, а из газов маленьких женщин, и как Панург разбил толстое древко на двух стаканах

– Однако, прежде чем мы уйдем отсюда, – сказал Пантагрюэль, – в память подвига, ныне нами совершенного, я хочу воздвигнуть здесь красивый трофей.

Тогда с великой радостью и деревенскими песенками поставили большой столб, к которому привесили седло, чепрак, латы, стремя, шпоры, кольчугу, железную перчатку, нагрудник, топор, рапиру, стальные ботфорты и др. – словом, все, что требуется для сооружения триумфальной арки или памятника славы. А Пантагрюэль написал следующую победную песнь для увековечения события:

«Здесь проявилась доблесть четырех выдающихся своею храбростью рыцарей, которые, будучи вооружены здравым смыслом, а не тяжелыми латами, подобно Фабию и обоим Сципионам, сожгли, как древесную кору, шестьсот шестьдесят отъявленных силачей-разбойников. Поучайтесь, короли, ферзи, ладьи и пешки, тому, что хитростью можно сделать больше, чем силой.

«Ибо победа, как известно, зависит от счастья: из той консистории, которою правит во славе великой господь, она дается не сильнейшему и величайшему, но как почетный дар тому, кто ему угоден, и где с верою уповает на него».

Пока Пантагрюэль писал вышесказанные стихи, Панург посадил большой столб рога, кожу и правую переднюю ногу козули; кроме того, уши от трех зайцев, кроличью спинку, челюсти одного русака, крылья с пары дроф, лапки с четырех лесных голубей, скляночку с уксусом, рожок с солью, деревянный вертел, шпиговку, дырявый котел соусник, глиняную солонку и стакан из Бовэ.

И в подражание похвальной оде Пантагрюэля написал следующее.

«На этом вот месте превесело расселись когда-то четыре лихих бражника и в честь Бахуса перепились как карпы в пруду… При этом господин Заяц лишился спинки и крестца, над которым каждый из пировавших потрудился. Соль и уксус загнали беднягу, этакие скорпионы.

«В жару следует не только пить честно и много славного вина, но и помнить, что есть зайца, не вымочив его в уксусе, не годится. Уксус – душа его и вкус, – запомните навсегда».

Тогда Пантагрюэль сказал:

– Ну, друзья, мы слишком занимались едой. Очень трудно допустить, чтобы большие обжоры совершали великие военные подвиги. Нет слаще тени, чем тень от знамени, пара – чем пар коня, звона – чем бряцание оружия.

Эпистемон улыбнулся на такую речь и сказал:

– Нет лучше тени, чем тень от кухни, пара – чем пар от пирога, звона – чем звон столовой посуды.

А Панург на это сказал:

– Нет лучше тени, как от занавесок, лучше пара – чем испарение от женской груди…

Вскочив, он дернул, прыгнул, свистнул и крикнул громким, веселым голосом:

– Живи вовеки, Пантагрюэль!

Пантагрюэль хотел проделать то же самое. Но от его звука на девять миль кругом задрожала земля, а от испорченного воздуха произошло на свет более 53 000 карликов и уродов, и столько же произошло от газа маленьких горбуний, как вы можете видеть повсюду. Они не растут выше коровьего хвоста или лимузинской редьки.

– А что, – сказал Панург, – неужели ветры ваши так плодоносны.

Ей-богу, замечательные уродцы и уродицы, их надо поженить! От них родятся слепни.

Пантагрюэль так и сделал. Он назвал их пигмеями и отправил жить на остров поблизости, где они с тех пор весьма размножились, журавли ведут с ними постоянную войну, хотя те и храбро защищаются, потому что эти маленькие человеческие огрызки, которых в Шотландии называют «ручками от скребков», – очень вспыльчивы. Физическая причина этого в том, что сердце у них недалеко от заднего прохода.

Панург сейчас же взял два бывших там стакана, одинаковой величины и наполнил их до самого верху водой. Один из них поставил на одну скамью, а другой – на другую на расстоянии пяти футов от первой. Затем взял древко копья пяти с половиной футов длины и положил его на стаканы, так что концы его касались только краев стаканов.

А потом взял толстый кол и сказал Пантагрюэлю и другим:

– Посмотрите, господа, как легко мы одержим победу над врагами. Точно так же, как я разломаю пополам это древко, не разбив и не повредив стаканов и, больше того, не пролив ни капли воды из них, – точно так же мы разобьем головы нашим дипсодам, при чем ни один из нас не будет ранен и вообще никому не будет никакого ущерба. Но чтобы вы не думали, что здесь какое-нибудь колдовство, возьмите, – обратился он к Эстену, – ударьте этим колом по самой середине древка.

Эстен так и сделал и разломил древко на две равные части, при чем ни одной капли воды не пролилось из стаканов. А Панург сказал:

– Я знаю и многое другое. Идем: бояться нам нечего.

ГЛАВА XXVIII. Каким странным способом Пантагрюэль одержал победу над дипсодами и гигантами

После всех этих разговоров Пантагрюэль подозвал к себе пленника и отослал его домой, сказав:

– Возвращайся в лагерь к своему королю и расскажи обо всем, что здесь видел. Пусть он приготовится завтра в полдень угостить меня. Как только прибудут мои галеры, что будет не позже завтрашнего утра, я ему докажу, при помощи миллиона восьмисот тысяч воинов и семи тысяч гигантов, которые все больше меня ростом, что, напав на мою страну, он поступил глупо и неразумно.

Пантагрюэль выдумывал, что у него есть морская армия.

Но пленник ответил, что он стал его рабом и что он был бы доволен никогда не возвращаться к своим, и предпочел бы сражаться против них с Пантагрюэлем, и просил, чтобы, ради бога, он ему это позволил.

Пантагрюэль не хотел на это согласиться, но приказывал немедленно отправиться и исполнить, как он ему сказал, при чем передал ему ящичек с молочаем и зернами красного перца, велев снести этот ящичек своему королю и сказать ему, что если он в состоянии съесть унцию этого вещества, не запивая, то сможет без страха противостать ему, Пантагрюэлю.

Тогда пленник, воздев руки, умолял пощадить его в час сражения, однако Пантагрюэль сказал ему:

После того как ты сообщишь все это своему королю, возложи надежды на бога, и он тебя не оставит: потому что и я, хотя Гаргантюа и Пантагрюэль и могуществен, как ты можешь видеть, и имею огромные армии так и не надеюсь на свои силы и свое искусство, но все мое упование на бога, моего покровителя, который никогда не оставляет тех, чьи мысли и надежды свои обращает к нему.

Пленник стал просить, чтобы Пантагрюэль взял с него умеренный выкуп. Пантагрюэль на это ответил, что он ставит себе целью не грабить и требовать выкупа от людей, а обогащать их и возвращать полную свободу.

– Ступай же с богом, – сказал он, – избегай только дурного общества, чтобы с тобой не приключилось несчастья.

Когда пленник ушел, Пантагрюэль сказал своим:

– Дети, я дал понять пленнику, что у нас на море есть войска и что мы не нападем раньше завтрашнего полудня. Я это сделал с той целью, чтобы враги, в ожидании нападения множества людей, этой ночью стали приводить в порядок лагерь и окапываться; но я намерен напасть на них сегодня, в час первого сна.

Теперь оставим Пантагрюэля с его апостолами и скажем о короле Анархе и его войске. Когда пленник прибыл, он явился к королю и рассказал ему, как пришел огромный великан, по имени Пантагрюэль, который разбил на-голову и велел сжарить живьем всех 659 рыцарей, и что он один спасся, дабы известить об этом короля. Что он, кроме того, имеет от названного великана поручение сказать ему, чтобы он приготовил завтра в полдень обед, ибо великан решился напасть на него в указанный час. Затем передал королю ящичек с. настоем. Но едва Анарх проглотил ложечку, как почувствовал такое страшное воспаление в горле, что на язычке образовался нарыв, а язык облупился. И он не находил облегчения ни в каком лекарстве, кроме беспрерывного питья: едва он отнимал стакан от губ, как язык начинал нестерпимо гореть. Тогда ему стали вливать вино в глотку через воронку. При виде этого его капитаны, паши и телохранители попробовали этого снадобья, чтобы убедиться в свойстве его вызывать такую жажду и с ними случилось то же, что с королем. И они так здорово все перепились, что по всему лагерю прошел слух, что вернулся откуда-то бывший в плену рыцарь, что завтра на них будет нападение, и что к этому король и командующие, вместе со стражей, уже готовятся путем заправской выпивки. Поэтому все в лагере принялись бражничать и глотать вино точно таким же манером. Словом, они пили столько, что заснул как свиньи, в беспорядке посреди лагеря.

Теперь вернемся к доброму Пантагрюэлю и расскажем, как он вел себя в данном случае.

При уходе с места трофея Пантагрюэль взял в руку, вместо посоха, мачту с корабля, положил в марс 237 боченков белого анжуйского вина, вывезенного из Руана, привязал к поясу барку, нагруженную солью, и понес ее с такой легкостью, как ландскнехт свою корзиночку, и пустился в путь со своими товарищами.

Неподалеку от неприятельского лагеря Панург сказал ему:

– Хотите вы, господин, сделать хорошее дело? Выгрузите это анжуйское белое из марса, и выпьем его на бретонский манер.

Пантагрюэль на это охотно согласился. И они выпили дочиста, так что не осталось ни капли из 237 боченков, кроме кожаной фляжки, которую Панург отлил для себя (это он называл своим Vademecum), да немного подонок для уксуса.

Когда все упились, Панург угостил Пантагрюэля черт знает каким снадобьем, составленным из литонтрипона, нефрокатартикона, кудиньяка со шпанской мушкой и других мочегонных средств.

После этого Пантагрюэль сказал Карпалиму:

– Идите в город, заберитесь, точно крыса по стене, как вы это умеете, и скажите им, чтобы сейчас же они вышли и ударили на врага как возможно быстрее; сказав это им, сойдите, возьмите зажженный факел, которым подожгите все палатки и шатры в лагере. Затем вопите во весь голос и бегите из лагеря.

– А не хорошо ли будет, – сказал Карпалим, – если я сперва заклепаю дула у их артиллерии?

– Нет, нет, – сказал Пантагрюэль, – лучше подожгите в пушках порох.

Повинуясь этому, Карпалим сейчас же отправился и исполнил все, как велел Пантагрюэль. Из города вышли все воины, бывшие там. Когда он поджигал шатры и палатки в лагере, то проходил осторожно по спящим людям, так что те ничего не чувствовали, настолько глубоко они спали и храпели. Он дошел до места, где была артиллерия, и поджег все снаряды (но это было опасно). Огонь вспыхнул так внезапно, что мог бы спалить беднягу Карпалима, и если бы не его изумительное проворство, то он изжарился бы как свинья… Он выскочил быстрее, чем стрела летит из лука. Очутившись за траншеями, Карпалим так страшно закричал, что можно было подумать, что все дьяволы сорвались с цепи. При его крике враги проснулись. Но знаете как? Ошеломленные, как при утреннем звоне, который называют в Люссонэ…¹⁷⁰

Пантагрюэль в это время стал сыпать из своей барки соль, а так как враги спали разинув рты, он наполнил им солью всю глотку, и бедняги закашляли, как лисицы, завопив:

– Ах, Пантагрюэль, как ты нас подогреваешь!

Вдруг Пантагрюэлю захотелось облегчиться; благодаря снадобью, данному ему Панургом, он стал поливать лагерь так обильно, что утопил всех, и на десять миль кругом в окружности был настоящий потоп. История повествует, что если бы огромная кобылица его отца была там и сделала то же самое, то потоп был бы более значительным, чем при Девкалионе, так как каждый раз, когда она мочилась, получалась река больше Роны или Дуная.

При виде этого вышедшие из города сказали:

– Все они умерли жестокою смертью: посмотрите, как бежит кровь.

Но они ошибались, принимая мочу Пантагрюэля за кровь, потому что они смотрели при свете горящих шатров и слабом свете луны. Неприятели, проснувшись и увидев с одной стороны огонь в лагере, а с другой – наводнение и потоп, – не знали, что думать и что сказать… Одни говорили, что наступил конец мира и страшный суд и что все должно быть сожжено огнем; другие – что это морские боги Нептун, Протей, Тритоны и другие их преследуют. И действительно, вода была морская и соленая.

О, кто сможет теперь рассказать, как справился Пантагрюэль с тремя сотнями гигантов!

О моя муза, моя Каллиопа, моя Талия! Вдохнови меня в этот час!

Воздвигни мой дух! Вот где препоны, со стороны логики непреодолимые! Вот где настоящий тупик! Вот где трудность! Как рассказать об этой страшной бойне?

Как бы мне хотелось, по крайней мере, держать в руках бокал лучшего вина, какое будут пить те, кто будет читать эту правдивую историю!

ГЛАВА XXIX. Как Пантагрюэль уничтожил один три сотни великанов в каменных латах, а также их капитана Вурдалака

Гиганты, увидев, что весь их лагерь затоплен, вынесли, как могли лучше, короля Анарха на плечах из крепости, как Эней вынес отца своего Анхиза из горящей Трои.

Когда Панург увидел гигантов, он сказал Пантагрюэлю:

– Видите, господин, вышедших великанов? Хватите их вежливо вашей мачтой, по старому способу. Как раз в этот час требуется показать себя порядочным человеком; а мы со своей стороны не отстанем, и, смело скажу, я тоже перебью их немало. Почему нет? Давид ведь легко убил Голиафа. Да и вот этот толстый распутник Эстен, – сильный, как четыре быка, он тоже не станет себя беречь. Ну, смелей! Ударим на них!

Пантагрюэль сказал:

– Храбрости у меня наберется побольше, чем на пятьдесят франков. В одной ли в ней дело? И Геркулес никогда не решался сражаться один против двоих.

– Как, – сказал Панург, – вы себя сравниваете с Геркулесом? Да у вас, ей-богу, в зубах больше силы и в заду больше смысла, чем у Геркулеса во всем его теле с душою вместе. Человек стоит столько, сколько сам себя ценит.

Пока они обменивались такими речами, подошел Вурдалак со своими гигантами и, увидав, что Пантагрюэль – один, проникся самоуверенной наглостью, в надежде убить этого бедного человека. Поэтому он обратился к товарищам-гигантам:

– Клянусь Магометом, бездельники, если кто-нибудь из вас задумает биться вот с этим, – убью без пощады. Оставьте меня с ним один на один. А вы развлечетесь, смотря на нас.

Тогда все гиганты вместе со своим королем отошли к бутылкам, что стояли вблизи, и Панург и его товарищи – с ними, при чем Панург прикинулся, будто болен венерическою болезнью, вертел шеей, дергал пальцами и хриплым голосом сказал им:

– Я отказываюсь, товарищи! Мы не воюем. Дайте нам подкрепиться вместе с вами, пока будут драться наши вожди.

На это король и гиганты охотно согласились и допустили их угощаться вместе с ними. В это время Панург рассказывал им басни Турпина, чудеса св. Николая и сказку об аисте.

Вурдалак пошел на Пантагрюэля со своей стальной палицей, весившей девять тысяч семьсот квинталов, из калибской стали; палица оканчивалась тринадцатью остриями из алмазов, наименьший из которых был больше самого большого колокола с собора Парижской богоматери (может быть, меньше на толщину ногтя, или, самое большее, на толщину ножичков, которые зовут ухорезками). Она была заколдована, так что никогда не могла сломаться, но, наоборот, ломала все, до чего ни касалась.

И вот когда великан стал приближаться с великой гордостью, Пантагрюэль, возведя глаза к небу, поручил себя богу всем сердцем и произнес следующий обет:

– Господи боже, спаситель мой и покровитель! Ты зришь всю тягость положения, в котором я ныне нахожусь. И сюда привела меня, только моя естественная ревность, ибо ты сам заповедал людям охранять и защищать себя, жен своих, детей, родину и семью, кроме тех случаев, когда это является твоим собственным делом, каковое есть – вера: ибо в этом деле ты не хочешь себе помощников, за исключением добрых католиков, служителей слова твоего. И ты запретил нам всякое оружие и всякую защиту, ибо ты – всемогущ, и в твоем собственном деле или там, где твое право затронуто, ты можешь защититься больше, чем можно себе представить, – ты, у которого тысячи тысяч сотен миллионов ангельских легионов, малейший из которых может уничтожить все человечество и повернуть небо и землю как ему угодно как это некогда было проявлено в войске Сеннахериба! Поэтому, если тебе угодно быть в этот час мне в помощь, так как на тебя одного вся моя надежда и упование, – то я обещаю тебе, что во всех землях, как в Утопии, так и в других, над которыми я буду иметь власть, я повелю проповедовать твое святое евангелие в чистоте, в простоте и целости, так что злоупотребления кучи папеляров и лжепророков, которые отравили весь мир человеческими установлениями и извращенными вымыслами будут вокруг меня искоренены.

Тогда с небес был услышан голос: «Нос fac et vinces», то есть: «Сделай так – и победишь».

Увидев, что Вурдалак приближается, разинув пасть, Пантагрюэль смело пошел против него и крикнул во весь голос:

– Смерть тебе, злодей, смерть! – чтобы, согласно учению лакедемонян, испугать его своим страшным криком.

Потом он бросил в него из той барки, которую носил у себя за поясом, восемнадцать с лишком бочек соли, которой наполнил ему горло и глотку, нос и глаза.

Раздраженный этим, Вурдалак замахнулся на него своей палицей, намереваясь разбить ему череп. Но Пантагрюэль, ловкий, зоркий и проворный, отступил на шаг левой ногой, но не сумел уберечь от удара свою барку, которая разлетелась на 4 086 кусков, и остаток соли рассыпался по земле.

При виде этого Пантагрюэль широко взмахнул руками и, действуя как секирой, ударил концом мачты великану в грудь повыше соска. И, отклонив оружие влево, ударил его между шеей и колетом, а затем, сделав выпад правой ногой, ткнул его верхним концом мачты промеж ног; при этом он сломал марс и пролил три-четыре бочки вина, которые оставались.

Вурдалак подумал, что Пантагрюэль пробил ему пузырь и что вино, которое потекло, – его моча.

Не довольствуясь этим, Пантагрюэль намеревался повторить удар, но Вурдалак, подняв палицу, стал наступать на него и хотел изо всей силы ударить Пантагрюэля. И в самом деле ему удалось так сильно ударить, что, не приди к доброму Пантагрюэлю на помощь господь, он бы разом рубил его от макушки головы до самой селезенки. Но, благодаря внезапному прыжку Пантагрюэля в сторону, удар пришелся вправо, при чем палица вошла в землю на 73 фута с лишком, пройдя сквозь скалу, из которой появился огонь больше чем из 9 006 бочек. Увидев, что Вурдалак принялся вытаскивать свою палицу из каменной глыбы, Пантагрюэль набежал на него и собирался уже сбить ему голову; но мачта его, к несчастью, немного задела за древко Вурдалаковой палицы, которая была заколдована (как мы уже говорили). Поэтому его мачта сломалась на расстоянии трех пальцев от его кулака, чему Пантагрюэль удивился более, чем литейщик колоколов, и закричал:

– Га, га, Панург! Где ты?

Панург, услыхав это, сказал королю и гигантам:

– Ей-богу, им обоим плохо придется, если их не разнимут.

Но гиганты чувствовали себя прекрасно, как на свадьбе. Тогда Карпалим хотел встать, чтобы помочь своему господину. Но один гигант сказал ему:

– Клянусь Гольфарином, племянником Магомета, если ты шевельнешься, я засуну тебя в штаны вместо клистира. У меня, кстати запор, и я не могу сходить без зубовного скрежета.

Оставшись без дубины, Пантагрюэль схватил конец своей мачты и стал колотить им, как попало, по Вурдалаку, но тому это было так же больно, как наковальне, если по ней щелкать пальцем.

Между тем Вурдалак вытащил из земли свою палицу и стал размахивать ею, чтоб нанести удар Пантагрюэлю, который изворачивался и уклонялся от ударов, в то время как Вурдалак угрожающе кричал:

– На этот раз, злодей, я тебя изрублю как начинку для пирога. Не придется тебе больше мучить жаждой бедных людей.

Тогда Пантагрюэль нанес ему такой страшный удар ногою в живот, что сбросил его навзничь на землю, схватил за ноги и протащил по земле на расстоянии выстрела из лука.

Вурдалак, у которого из горла пошла кровь, все кричал:

– Магомет! Магомет! Магомет!

При этом крике все гиганты вскочили, собираясь к нему на помощь. Но Панург сказал им следующее:

– Не ходите, господа, туда, верьте мне: наш господин сошел с ума и бьет, не глядя, куда попало. Вам от него плохо придется.

Но гиганты не послушались, видя, что Пантагрюэль остался без Дубины.

Как только Пантагрюэль увидел, что они приближаются, схватил Вурдалака за обе ноги и поднял его тело, будто пику, на воздух, и так как Вурдалак был в доспехах из наковален, то он им стал побивать гигантов в каменных латах, расколотил их всех, как каменщик щебень, так что ни одного не осталось не повергнутого на землю.

При крушении каменного снаряжения раздался такой ужасный грохот, что мне вспомнилось, когда растаяла на солнце масляная башня собора св. Стефана в Бурже.

Панург с Карпалимом и Эстеном тем временем прирезывали упавших на землю. Надо думать, что в живых никого не осталось; а посмотреть на Пантагрюэля, так он походил на косца, который косою, т.-е. Вурдалаком, косил траву на лугу (т.-е. гигантов). При этом фехтовании Вурдалак потерял голову. Это произошло, когда Пантагрюэль ударил некоего, по имени Рифландуйя, бывшего в тяжелом вооружении, т.-е. из камней песчаника, один осколок которого перерезал горло Эпистемону. Большая же часть гигантов были в легком вооружении – из туфа, некоторые – из аспидного камня.

Наконец, видя, что все мертвы, Пантагрюэль бросил труп Вурдалака изо всей силы в сторону города, и он упал плашмя, как лягушка, животом прямо на главную площадь, и, падая, убил драного кота, мокрую кошку, ощипанную утку и гуся лапчатого.

ГЛАВА XXX. Как Эпистемон с отсеченной головой был искусно вылечен Панургом и об известиях о дьяволах и осужденных

Когда избиение гигантов было закончено, Пантагрюэль удалился к месту бутылок, позвав туда Панурга и прочих. Все собрались к нему целы и невредимы, за исключением Эстена, которого один из гигантов слегка царапнул по лицу, и Эпистемона, который совсем не явился. Пантагрюэль был так опечален этим, что хотел даже лишить себя жизни. Но Панург сказал ему:

– Ради бога, сударь, подождите немного. Мы отыщем его среди мертвых и узнаем всю правду.

Принялись искать и нашли его мертвым, с окровавленной головой в руках.

Эстен вскричал:

– О злодейка смерть! Ты лишила нас лучшего из людей!

При этом крике Пантагрюэль поднялся в величайшей скорби, какую когда-либо видели на свете, и сказал Панургу:

– Ах, друг мой, ваше знамение с колом, двумя стаканами и древком копья было ложным знамением.

Но Панург ответил:

– Не плачьте, дети, он еще совсем теплый, я его вылечу, и он будет здоров, как никогда.

Говоря это, Панург взял голову и держал ее на своем гульфике, чтобы не застудить. А Эстен с Карпалимом снесли тело к месту, где они пировали, не в надежде, что он выздоровеет, но чтобы Пантагрюэль его увидел. Однако Панург утешал их, говоря:

– Если я не вылечу его, я готов потерять голову (это заклад дураков). Перестаньте плакать и помогайте мне.

И вот он промыл хорошенько прекрасным белым вином шею и потом голову, присыпав порошком из алоэ, который всегда носил с собой в одном из карманов, затем смазал голову и шею, не знаю какою, мазью – и приставил голову к туловищу: вену к вене, нерв к нерву, позвонок к позвонку, дабы он не стал кривошеим (таких Панург ненавидел до смерти). После этого он сделал вокруг пятнадцать-шестнадцать стежков, – чтобы голова снова не упала. Наконец помазал вокруг мазью, которую называл, «воскрешающей». И вдруг Эпистемон начал дышать, приоткрывать глаза, зевать, чихать и, наконец, как следует дернул.

Тогда Панург сказал:

– Теперь он наверняка выздоровел, – и дал ему выпить стакан крепкого белого вина со сладким сухарем. Таким манером Эпистемон был искусно вылечен, только больше трех недель после того хрипел и получил сухой кашель, от которого смог вылечиться только благодаря хорошей выпивке.

Он тотчас стал говорить и сказал, что он видел чертей, запросто говорил с Люцифером и хорошо покушал в аду и в Елисейских Полях, и уверял, что черти – прекрасные товарищи. Что же касается осужденных грешников, то тут он заявил, что весьма огорчен тем, что Панург так поспешно призвал его к жизни.

– Ибо, – говорил он, – мне было весьма любопытно их получше разглядеть.

– Вот как? – спросил Пантагрюэль.

– С ними, – говорил Эпистемон, – обращаются вовсе не так дурно, как вы думаете. Только положение их странно меняется. Я видел Александра Великого за починкою старых сапог, чем он и добывал себе средства к жизни.

Ксеркс – торговал горчицей,

Ромул – стал солеваром,

Нума Помпилий – слесарем,

Тарквиний Гордый – старьевщиком,

Сулла – перевозчиком на пароме,

Кир – царь персидский – скотником,

Фемистокл – стекольщиком,

Эпаминонд – гранильщиком зеркал,

Брут и Кассий – землемерами,

Демосфен – виноделом,

Цицерон – истопником,

Фабий – нанизывает четки,

Артаксеркс – стал сучильщиком веревок,

Царь Эней – мельником,

Ахиллес покрылся вшами,

Агамемнон стал блюдолизом,

Улисс – косцом,

Нестор – бродягой,

Дарий – чистильщиком отхожих мест,

Сципион Африканский – босой – орет: «Дрожжи, дрожжи!»,

Газдрубал сделался фонарщиком,

Ганнибал – торговцем яйцами,

Приам – тряпичником,

Ланселот обдирает шкуры с околевших лошадей.

Все рыцари Круглого Стола сделались несчастными поденщиками и служат гребцами на перевозах через Коцит, Флегетон, Стикс, Ахерон и Лету, когда господа дьяволы желают прокатиться по воде, как лодочники в Лионе или гондольеры в Венеции. Плата же за перевоз – только щелчок по носу, а вечером – кусок черствого хлеба.

Траян – занимается ловлей лягушек,

Антонин – служит лакеем,

Лукулл – поваром,

Юстиниан – делает игрушки,

Гектор – стал поваренком,

Парис – оборванцем-нищим,

Ахиллес – занимается уборкой сена,

Камбиз – погонщик мулов,

Нерон – дудит на флейте,

Фьерабрас – служит у него лакеем, но причиняет ему всякие неприятности, кормит его серым ситником, поит кислым вином, а сам пьет и ест на славу,

Юлий Цезарь и Помпей – смолят суда,

Жоффруа Большой Зуб – торгует огнивами,

Язон – служит счетчиком,

Пирр – царь эпирский – кухонным мужиком,

Октавиан-Август – стал архивною крысой,

Ромул – штопальщиком,

Папа Бонифаций VIII – лудильщиком,

Папа Александр – крысоловом,

Папа Сикст – лекарем в венерической клинике.

– Как? – удивился Пантагрюэль, – на том свете есть венерики?

– Разумеется, – сказал Эпистемон, – нигде я не видал такого их множества, как там. Их там больше ста миллионов, потому что, представьте, – те, кто не имел дурной болезни здесь, получают ее там.

– Господи, – молвил Панург, – значит, я в расчете!

– Мелюзина прекрасная – служит судомойкой,

Клеопатр а – торгует луком,

Елена – в горничных,

Семирамида – питается тем, что вычесывает вшей у оборванцев,

Дидона – торгует грибами,

Лукреция – хозяйка на постоялом дворе,

Гортензия – пряха.

«Таким образом, те, кто были важными господами на этом свете, с трудом зарабатывают себе на жалкое существование в другой жизни. Наоборот, философы и те, кто в этом мире терпел нужду, стали на том свете, в свою очередь, важными господами.

«Я видел Диогена, который чванно красовался в пурпуровой тоге, со скипетром в правой руке, и приводил в бешенство Александра Великого, когда бил его палкой за то, что он плохо чинил ему штаны.

«Я видел Эпиктета, нарядно одетого по французской моде, под развесистым деревом, который со множеством девиц выпивал, танцевал, пировал по каждому поводу, и около него кучу экю. На виноградной беседке, как его девиз, были написаны следующие стихи:

 
Скакать, плясать, ухаживать,
Пить белое и красное вино,
И целыми днями ничего не делать,
А только считать золотые экю.
 

«Когда он увидел меня, он вежливо пригласил меня выпить с ним, на что я согласился охотно, и мы клюкнули по-богословски. А в это время пришел Кир и попросил у него, ради Меркурия, денье, чтобы купить несколько луковиц на ужин.

«– Нечего, нечего, – говорит Эпиктет, – я не подаю денье. На, разбойник, экю, и будь порядочным человеком.

«Кир обрадовался такой добыче. Но другие тамошние мошенники – цари Александр, Дарий и прочие – обокрали его ночью.

«Я видел Пателэна, казначея Радаманта, который торговался из-за пирожков, продаваемых на улице папой Юлием. Пателэн спросил:

– Почем дюжина?

«– Три бланка! – отвечал папа.

«– Получай, – сказал Пателэн, три удара палкой; получай, получай, негодяй, да ступай получать от других то же.

«Бедняга-папа ушел с плачем и пожаловался своему хозяину-пирожнику, что у него отняли пирожки. А тот отхлестал его за это так, что кожа его не годилась бы и на волынку.

«Я видел мэтра Жана Лемера, как он передразнивал папу и заставлял всех этих несчастных царей и пап этого мира целовать ему ноги, и с важным видом, раздавая им благословения, говорил:

«– Покупайте индульгенции, плуты, покупайте! Они дешевы. Разрешаю вас от хлеба и супа и позволяю вам так и оставаться бездельниками.

«Он подозвал к себе Кальета и Трибуле и сказал им:

«– Господа кардиналы, отпустите им по булле: каждому по удару палкой по пояснице.

«Что и было сейчас же исполнено.

«Я видел мэтра Франсуа Вильона, который спросил у Ксеркса:

«– Почем горчица?

«– Один денье, – сказал Ксеркс.

«На это Вильон сказал:

«– Ах, лихорадка тебя забери! Ты запрашиваешь за съестные припасы! – и он намочил в его пакет, как это делают торговцы горчицей в Париже.

«Видел я вольного стрелка де-Беньоле, который стал инквизитором еретиков. Встретил он Персефоре, который мочился у стены, на которой был нарисован огонь святого Антония. Он объявил Персефоре еретиком и уже готов был приказать сжечь его живьем, если бы не Моргант, который подарил ему девять бочек пива».

– Прибереги эти россказни, – молвил Пантагрюэль, – до другого раза. Скажи только, как там поступают с ростовщиками?

– Я видел, – молвил Эпистемон, – что все они занимаются тем, что ищут среди уличной грязи старые гвозди и ржавые булавки, как делают и здесь бездельники. Но за квинтал этого лому дают не больше куска хлеба, да и на него не скоро наберешь, и несчастные неудачники иной раз там по три недели и больше сидят не евши ни крошки, а работают день и ночь, в ожидании будущего товара. Но об этой работе и о своем несчастье они забывают, до такой степени, проклятые, они деятельны, – только бы к концу года заработать несколько жалких денье.

– Ну, теперь, – сказал Пантагрюэль, – пора нам угоститься и выпить. Прошу вас, дети, потому что весь этот месяц хорошо пить. Тогда они вынули гору бутылок и устроили пир из походных припасов.

Но бедный король Анарх не мог развеселиться, почему Панург сказал:

– А к какому ремеслу приставим мы здесь господина короля, чтобы он уж изучил свое ремесло досконально, когда отправится на тот свет ко всем чертям.

– Ты правильно сказал, – молвил Пантагрюэль, – так делай с ним, что хочешь, дарю его тебе.

– Очень вам благодарен, – сказал Панург, – от подарка не отказываюсь, от вашего в особенности.

ГЛАВА XXXI. Как Пантагрюэль вступил в столицу аморотов, и как Панург женил короля Анарха и сделал его уличным продавцом зеленого соуса

После этой чудесной победы Пантагрюэль послал Карпалима в столицу аморотов, известить жителей о пленении короля Анарха и о полном поражений их врагов. Услышав эту новость, все обитатели города вышли ему навстречу в добром порядке и с пышной торжественностью и с величайшей радостью проводили его в город. Всюду были зажжены по городу, в знак веселья, огни, и на улицах расставлены прекрасные круглые столы, уставленные всякими кушаньями. Казалось, возобновились времена Сатурна – такое было устроено пиршество.

Но Пантагрюэль перед собранием сената сказал:

– Господа, надо ковать железо, пока горячо. И вот я, прежде чем продолжать пировать, хочу взять приступом все королевство дипсодов. Поэтому пусть те, кто хочет пойти со мной на это дело, приготовятся завтра, после попойки, потому что я начну поход. Не то чтобы мне нужно было больше людей, чтобы помочь мне в завоевании, – тех, что со мной, вполне достаточно, – но я вижу, что этот город столь переполнен жителями, что им негде повернуться на улицах. Поэтому я выведу их в качестве колонистов в Дипсодию и подарю им всю эту страну, прекрасную, плодоносную, здоровую, приятнейшую из всех стран мира, как многие из вас, кто бывал там когда-нибудь, знают это. Всякий из вас, кто пожелает отправиться туда, пусть, как я сказал, будет готов.

Весть об этом плане и решении разнеслась по городу, и на следующее утро на дворцовой площади столпилось 1 856 011 человек, не считая женщин и детей. И тотчас выступили в поход прямо в Дипсодию в таком хорошем порядке, что напоминали сынов Израиля, когда те вышли из Египта, чтобы перейти Чермное море.

Но раньше чем рассказывать об этом походе, я хочу сказать вам, как Панург поступил со своим пленником, королем Анархом. Он припомнил, что ему рассказывал Эпистемон о том, как обращались с королями и богачами из этого мира в Елисейских Полях, и как они добывали себе пропитание каким-нибудь низким и грязным ремеслом. Поэтому в один прекрасный день он одел своего короля в нарядный камзол из полотна, с вырезами, как у албанской шапки, и в штаны морского фасона, без обуви: «башмаки, – сказал он, – испортят вид». На голову дал ему зелено-синюю шапочку с большим каплуньим пером, – ах, нет, ошибаюсь: кажется, перьев было два, – и красивый пояс – зеленый с синим. «Такая ливрея, – говорил он, – очень пойдет королю, у которого извращенные вкусы».

В таком наряде он привел короля к Пантагрюэлю и сказал:

– Узнаете ли этого мужика?

– Конечно, нет, – сказал Пантагрюэль.

– Это господин король, трижды пережженный. Я хочу его сделать порядочным человеком, а то эти черти, здешние короли, как телята, ничего не знают и ни на что не годны, кроме того, чтобы делать зло своим подданным и, ради своего гнусного удовольствия, возмущать весь мир войной. Я хочу его приставить к делу и сделать из него уличного продавца зеленого соуса. Ну, кричи: «Не нужно ли вам соуса зеленого?»

Бедняга-король стал кричать.

– Так слишком тихо, – сказал Панург и взял короля за ухо, говоря: – Пой погромче, в тоне соль-ре-до! Так! У тебя хорошая глотка, черт!

Ты никогда не был так счастлив, как теперь, перестав быть королем. Пантагрюэлю все это доставляло большое удовольствие. Смею сказать, это был добрейший человек в наших краях.

Так Анарх сделался недурным продавцом зеленого соуса.

Два дня спустя Панург женил его на старой фонарщице и сам справил свадьбу, с бараньими головами, бужениной с горчицей и потрохами с чесноком. Панург послал пять возов Пантагрюэлю, который съел все: таким он нашел угощенье аппетитным.

Подавали также вина из виноградных выжимок и прекрасную рябиновку. Чтобы устроить танцы, он нанял слепого музыканта, который играл на флейте.

После обеда Панург отвел новобрачных во дворец и представил их Пантагрюэлю. Пантагрюэль подарил им небольшой домик на задворках и каменную ступку, чтобы толочь лук для соуса. Так они завели маленькое хозяйство, и бывший король сделался славным уличным торговцем, не хуже других в Утопии.

Однако впоследствии мне говорили, что жена его бьет без пощады, но бедный дурень не смеет защищаться, настолько он глуп.

ГЛАВА XXXII. Как Пантагрюэль покрыл языком целую армию, и о том, что автор увидел у него во рту

Когда Пантагрюэль вошел со всем своим войском в земли дипсодов, все обрадовались этому и тотчас же сдались ему и добровольно принесли ему ключи от всех городов, где он шел. Только альмироды вздумали сопротивляться ему и ответили герольдам Пантагрюэля, что они сдадутся лишь на хороших гарантиях.

– Как? – говорит Пантагрюэль. – Каких гарантий от меня они хотят, кроме неприкосновенности их домашних хозяйств? Идем – и пусть их разорят.

Тогда все стали строиться в боевой порядок, так как решено было нападать. Но по дороге, проходя по большому полю, они были застигнуты сильным ливнем, отчего начали трястись и жаться друг к другу. Пантагрюэль, видя это, велел им сказать через капитанов, что это пустяки, и что он хорошо видит над облаками, что это только небольшая роса. Но пусть на всякий случай солдаты выстроятся, потому что он хочет их покрыть. Тогда все стали в порядке, вплотную друг к другу.

Пантагрюэль высунул язык наполовину и закрыл их, как наседка цыплят.

Я, рассказывающий вам эту правдивую историю, спрятался под листом лопуха, который был не меньшей величины, чем арка моста в Монтрибле. Но, увидев, как хорошо они закрыты, я пошел к ним под их кров – но не мог туда попасть, потому что они, как говорится, набились как сельди в бочке.

Лучшее, что я мог сделать, – это забраться наверх и пройти хороших два лье по его языку, пока не вошел в его рот.

Но – о боги, о богини! – что я там увидел! Порази меня Юпитер своим молниеносным трезубцем, если я вру! Я путешествовал во рту, как внутри святой Софии в Константинополе, и видел большие скалы, величиной с датские горы – это, я думаю, были его зубы – и обширные луга, большие леса, укрепленные города – не меньше Лиона и Пуатье.

Первый, с кем я там встретился, был человек, сажавший капусту.

Весьма пораженный, я спросил у него:

– Друг мой, что ты здесь делаешь?

– Сажаю капусту, – сказал он.

– Зачем капусту? – сказал я.

– Ах, сударь, – сказал он, – не всем даны такие тяжелые ядра, как у мортиры, – не всем дано быть богатым. Так я зарабатываю себе на жизнь и ношу капусту продавать на рынок в город, вот здесь, позади.

– Иисусе! – воскликнул я. – Здесь целый новый мир!

– Совсем не новый, – сказал он, – но говорят, что не здесь, а там есть новая земля, с солнцем и луной и множеством хороших дел. Но наша земля – древнее.

– Пускай так, мой друг, – сказал я. – А как называется город, куда ты носишь продавать капусту?

– Он называется Асфаражем. Там живут христиане, хорошие люди. Они вас прекрасно угостят.

Одним словом, я решил туда пойти.

По пути я встретил молодца, который охотился на голубей. Я спросил у него:

– Друг мой, откуда эти голуби?

– Сударь, – сказал он, – они с другого света.

Тогда я подумал, что, когда Пантагрюэль зевал, голуби целыми стаями влетали к нему в глотку, принимая ее за голубятню. Потом я вошел в город, который оказался прекрасным, отлично защищенным и очень красивым. У городских ворот сторожа потребовали у меня пропуск, и я очень изумился этому и спросил их:

– Господа, нет ли здесь опасности чумной эпидемии?

– О, сударь! – сказали они. – Здесь поблизости столько умирает народу, что повозки разъезжают по улицам за трупами.

– Боже правый! – воскликнул я. – А где это?

На что был ответ, что это в Ларингии и Фарингии¹⁷¹ – в двух городах, больших, как Руан и Нант, богатых и очень торговых. А причиной чумы являются постоянные вонючие и заразные испарения, которые с недавних пор стали подниматься из пропасти, и от которых умерло уже больше двух миллионов двухсот шестидесяти тысяч шестнадцати человек в течение недели.

Тогда я подумал, сообразил и понял, что эта вонь шла из желудка Пантагрюэля с тех пор, как он съел столько чесночной подливки, о чем мы говорили выше.

Я ушел оттуда, и проходя между скал, то есть его зубов, я взобрался на одну из них и там нашел самые красивые места в мире: великолепные манежи для игры в мяч, галлереи, отличные луга, множество виноградников и бесконечное число мыз в итальянском вкусе, посреди полей, полных отрады: я там прожил месяца четыре, и никогда гак превосходно не питался.

Потом я спустился по задним зубам, чтобы добраться до нижней губы; но по дороге был ограблен разбойниками в большом лесу, тянувшемся до ушей. После, этого я нашел небольшое местечко, расположенное в долине (забыл его имя), где меня кормили, как никогда, и я даже заработал немного денег на прожиток. И знаете как? Тем, что спал. Здесь нанимают людей на день для спанья и платят по пяти-шести су; а те, кто громко храпит, зарабатывают по семь с половиной су.

Я рассказал сенаторам, как меня раздели в долине, и они мне сказали, что, действительно, люди с той стороны – большие негодяи и прирожденные разбойники.

Из этого я заключил, что как у нас различаются жители «по ту» «по сю» сторону гор, так и там по ту и по сю сторону зубов; но по сю сторону – все гораздо лучше, и воздух чище.

И я начал думать, как это верно, когда говорят, что половина человечества не знает, как живет другая, если принять во внимание еще никто не описывал этих краев, в которых более чем двадцать населенных королевств, не считая пустынь и большого морского залива. Но я сочинил большую книгу, под заглавием «История глотчан», – так звал их потому, что они живут в глотке моего господина Пантагрюэля.

В конце концов я захотел вернуться и, пройдя по бороде, перескочил на его плечи, а оттуда скатился на землю и упал перед ним ниц.

Заметив меня, он спросил:

– Откуда ты, Алькофрибас?

Я ответил ему:

– Из вашей глотки, государь.

– А с каких пор ты там? – спросил он.

– С тех пор, – сказал я, – как вы выступили на альмиродов.

– Так ведь это больше шести месяцев. Чем же ты жил это время? Что ты ел, что пил?

Я отвечал:

– То же самое, сударь, что и вы: с наиболее лакомых кусков отправлявшихся через ваш рот, я брал себе дань.

– Хорошо, – сказал он, – но куда же ты справлял свои нужды?

– В ваше горло, сударь, – сказал я.

– Ха, ха, ха! Ты забавный малый, – сказал он. – С помощью божьей мы покорили теперь всю страну дипсодов; я жалую тебе поместье Сальмигонден.

– Большое спасибо, сударь, – говорю я, – вы меня жалуете не по заслугам.

ГЛАВА XXXIII. Как Пантагрюэль заболел, и как он вылечился

Спустя недолгое время добрый Пантагрюэль заболел: у него так схватило живот, что он не мог ни пить, ни есть, – а так как беда никогда не приходит одна, то к этому прибавилось еще мочеизнурение, мучившее его так, что вы и представить себе не можете. Но его врачи помогли ему, и очень хорошо, – при помощи мочегонных и слабительных средств выгнали болезнь мочеиспусканием. Его моча была до того горячей, что до сих пор она еще не остыла. В разных местах Франции, там, где она текла, образовались так называемые горячие купанья:

В Кодере,

В Лимоне,

В Дасте,

В Бальрюке,

В Нерике,

В Бурбонензи и в других местах.

В Италии: В Монс-грот,

В Аппоне,

В Сан-Пьетро в Падуе,

На Св. Елене,

В Казанова,

В Сан-Бартоломео.

В графстве Булонском, в Поррете и в тысяче других мест.

Я весьма изумляюсь, что целая куча глупых философов и докторов тратят время на споры, отчего происходит теплота вышесказанных вод: от буры? от серы? от селитры, находящейся в шахтах? Они просто бредят, и лучше уж терли бы себе зад перекати-полем, чем терять время на споры о том, происхождение чего им неизвестно. А решение вопроса очень легко, и доискиваться нечего: воды теплые, потому что произошли: от горячей мочи Пантагрюэля!

Итак, чтобы рассказать, как он вылечился от своей главной болезни, я сообщаю вам, что он принял в качестве болеутолительного: четыре квинтала колофонского скаммония, семьдесят восемь возов кассии, одиннадцать тысяч девятьсот фунтов ревеню, – и это не считая остальных лекарств.

Надо вам сказать, что, по совету докторов, было решено очистить желудок от веществ, причинявших ему боль. Для этого приготовили семнадцать больших медных шаров, как те, что на памятнике Вергилия в Риме, которые открывались и закрывались изнутри при посредстве пружины. В один из этих шаров вошел человек с фонарем и зажженным факелом. И Пантагрюэль проглотил шар как маленькую пилюлю.

В пять других вошли другие дюжие парни, каждый из них имел заступ на плече. В три следующих шара вошли три крестьянина с кирками.

В семь остальных вошли семь человек с корзинами.

Всех их он проглотил как пилюли.

Когда они очутились в желудке, все открыли свои пружины и вышли из своих хижин. Первым вышел человек с фонарем. Им пришлось бродить больше полумили по ужасной, вонючей пропасти, более зловредной, чем Мефитис, чем Камаринское болото, чем зловонное Сорбонское озеро описанное Страбоном. И если бы они не предохранили сердца, желудка и винного кувшина (именуемого башкой), все бы они задохлись и погибли от этих ужасных испарений.

Ощупью и принюхиваясь, они приблизились к испражнениям и очагу дурного воздуха и наконец нашли гору нечистот. Тогда саперы-землекопы стали ее разрушать, а другие наполняли заступами корзины. Вычистив все как следует, каждый вернулся в свой шар. После этого Пантагрюэль постарался, чтобы его вырвало, и шары выскочили наружу.

Тут они весело вышли из своих пилюль. Мне вспомнилось, как греки вышли из Троянского коня.

Благодаря этому средству Пантагрюэль вылечился, и его здоровье восстановилось.

Одну из этих медных пилюль вы можете видеть в Орлеане, на колокольне церкви св. Креста.

ГЛАВА XXXIV. Заключение сей книги и извинение автора

В заключительной главе первой части «Пантагрюэля» Раблэ говорит, что он решает на время прекратить на этом месте начатую им страшную историю Пантагрюэля. На следующей Франкфуртской ярмарке обещается продолжение истории, – как то: рассказ о женитьбе Панурга и о рогах, наставленных ему в первый же месяц после свадьбы; рассказ о нахождении Пантагрюэлем философского камня; плавание великана по Атлантическому океану; победа его над каннибалами (людоедами); женитьба его на дочери индийского царя; сражение его с чертями; поджог пяти адских камер и захват в мешок большой черной камеры ада; путешествие на луну, с целью разузнать, верно ли, что ущерб ее происходит от того, что три четверти ее прячут себе в голову женщины. И еще обещается тысяча других правдоподобных и веселых рассказов.

Раблэ называет их текстами французского евангелия. Считает, что писать и читать такие рассказы гораздо лучше, чем, наподобие ханжей и лицемеров или распущенных монахов, переряжаться в святош для того, чтобы обманывать людей.

На их красных мордах и толстых животах написано крупными буквами, что они притворяются богомольными, а на самом деле почитают только бога чревоугодия да пьянства.

А хорошие пантагрюэлисты, то есть люди, живущие радостной, мирной и здоровой жизнью, никогда не должны доверять обманщикам.

На этом кончается первая часть «Пантагрюэля».

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ О ПАНТАГРЮЭЛЕ

ТРЕТЬЯ КНИГА ГЕРОИЧЕСКИХ ДЕЯНИЙ И СКАЗАНИЙ ДОБРОГО ПАНТАГРЮЭЛЯ
СОЧИНЕНИЕ МЭТРА ФРАНСУА РАБЛЭ ДОКТОРА МЕДИЦИНЫ
ВЫШЕСКАЗАННЫЙ АВТОР УМОЛЯЕТ БЛАГОСКЛОННЫХ ЧИТАТЕЛЕЙ ПОБЕРЕЧЬ СВОЙ СМЕХ
ДО СЕМЬДЕСЯТ ВОСЬМОЙ КНИГИ

1552 г.

Книга предваряется двумя стихотворениями. Одно посвящено «духу наваррской королевы», – Франсуа Раблэ предлагает покойной покинуть свою божественную обитель и спуститься на землю для того, чтобы «посмотреть третью часть веселых деяний доброго Пантагрюэля».

Второе стихотворение – Жана Фавра, в котором он рекомендует эту книгу читателю.

Затем идет

ПРОЛОГ АВТОРА

Вначале рассказывается история про осаду Филиппом, царем македонским, Коринфа. Жители последнего, предупрежденные шпионами о нашествии неприятеля, всемерно заботились об укреплении города и ни минуты не теряли даром. Один Диоген был невозмутим до поры до времени. Но вдруг и он словно вышел из себя и заразился воинственностью сограждан. Он препоясал свой плащ, оделся сборщиком яблок и передал свои книги на хранение товарищу. А затем покатил свою знаменитую бочку на высокий холм, поблизости от стен города.

Там он с большой яростью стал поворачивать бочку во все стороны, опрокидывать ее, толкать, пихать, трясти, колотить, сбрасывать вниз, снова вкатывать наверх и т. д., совсем как Сизиф со своим камнем.

При виде этой возни, один из друзей спросил Диогена, чем вызвано такое варварское обращение его с бочкой. Философ отвечал, что так как государство не использовало его ни для какого труда, то он трудится над бочкой, дабы не оставаться единственным праздным человеком среди столь сильно занятых сограждан.

Себя Раблэ отнюдь не считает негодным к работе в то время, как все заняты посильною защитою родины. Но служить отечеству оружием он не может; однакоже его работа над Диогеновской бочкой не представляется писателю бесполезной, неважной. Он пишет. Подобно Эннию, он «пишет за питьем, пьет за писанием». И Эсхил, по Плутарху, творя выпивал и выпивая творил; и Гомер никогда не писал натощак, и Катон писал всегда только после выпивки. В своем лице Раблэ обещает воинам певца их подвигов.

Пантагрюэлизм, благодаря которому люди принимают все в хорошую сторону, – избавит автора этих похвал доблестным воинам от неудовольствия с их стороны в случае какой-либо неловкости в его изложении.

Раблэ приглашает читателей выпить. Пусть все мастера выпивки, все жаждущие пьют из его бочки полными стаканами, если хотят. А не хотят – не надо. Платы он никакой не берет. Пусть пьют не стесняясь.

И пусть не боятся, что вина не хватит, как это случилось на браке Кане Галилейской. Бочка его неисчерпаема. В ней бьет живой источник. Она настоящий рог изобилия и веселья.

– Только хорошенько заметьте, – продолжает Раблэ, – каких я приглашал людей: лишь первоклассных пьяниц и знатоков вина. Всякие паразиты и любители туманов пускай идут мимо; им тут нечем поживиться.

Разные спорщики и придиры пусть не разговаривают с автором. Также трусы и негодяи, как бы они ни были надуты, чванны, как бы они ни мучились жаждой и ни страдали от ненасытного аппетита.

Раблэ кончает пролог сильнейшей бранью:

– Долой, собаки! Прочь с дороги! К дьяволу! Ты, каналья, что застишь мне солнце!

«Как, вы явились сюда, чтобы украсть мое вино и мочиться в мою бочку!

«Назад, святоши! Вон, лицемеры!

«Прочь отсюда вы, пустосвяты, ко всем чертям!

«Как! Вы еще здесь!

«Я отказываюсь от своей доли в Папимании, если буду с вами иметь дело!»

ГЛАВА I. Как Пантагрюэль основал в Дипсодии колонию утопийцев

Окончательно покорив Дипсодию, Пантагрюэль переселил в нее колонию из утопийцев, числом 9 876 543 210 человек, не считая женщин и детей, мастеров всех ремесел и профессоров всех свободных наук, чтобы освежить, населить и украсить страну, мало обитаемую и в большей своей части пустынную.

Он переселил их не только из-за чрезвычайного многолюдия Утопии, в которой расплодились мужчины и женщины, как саранча. Вы понимаете сами, и нет нужды распространяться подробнее, что у утопийцев и утопиянок были такие плодоносные органы, так ладно устроенные, что через каждые девять месяцев от каждого брака у них рождалось по меньшей мере по семи ребят как мужского, так и женского пола – наподобие народа иудейского в Египте, если не бредит Лира.

А также не столько из-за плодородия почвы, здорового климата и изобилия угодий в Дипсодии, сколько из-за того, чтобы удержать зареванную страну в долге и повиновении, переселив в нее своих старых и верных подданных, которые не знали на своей памяти и не признавали и не служили другому господину, кроме него, и которые, со дня рождения и вхождения в этот мир, вместе с молоком кормилиц всосали сладость и доброту его правления, и в них были вскормлены и воспитаны. Поэтому была верная надежда на то, что они скорее расстанутся с жизнью телесной, чем откажутся от покорности, которой они обязаны своему государю, – где бы они ни были рассеяны и куда бы ни были переселены. И таковы будут не только они сами и дети, преемственно Родившиеся от них, – но в такой же верности и повиновении они будут поддерживать и вновь присоединенные к его империи народности.

Так, действительно, и случилось, и Пантагрюэль в своем решении отнюдь не обманулся. Если утопийцы до переселения были преданнейшими его верноподданными, то дипсоды, после общения с ними в течение нескольких только дней, стали такими еще более, в силу неизвестно какого, естественного для всех людей, пыла при начинании всякого дела, приходящегося по душе. Единственно, на что жаловались они, призывая в свидетели небеса, это – что раньше до них не доходило никаких известий о славном Пантагрюэле.

Замечайте же вы, бражники, что лучший способ для того, чтобы подчинить и удержать в повиновении завоеванную страну, вовсе не в том (как ошибочно думали некоторые тиранические умы, к своему же ущербу и бесчестию), чтобы грабить, насиловать, разорять и мучить население и править при помощи железных прутьев, – короче говоря – глотать и пожирать народ, на манер того царя, которого Гомер называет неправым Демовором, что значит «народоглот».

Не буду приводить вам по этому поводу примеров из древней истории, а только напомню о том, чему свидетелями были ваши отцы, да и вы сами, если не были слишком молоды.

Как новорожденного младенца, народ надо питать молоком, убаюкивать и развлекать. Как вновь посаженное деревцо, его нужно подпирать, беречь и защищать от всяких повреждений, обид и несчастий. Как человека, спасенного от тяжелой и продолжительной болезни и выздоравливающего, следует лелеять народ и беречь и помогать восстановлению его сил, чтобы он пришел к убеждению, что на свете нет другого короля или принца, которого он хотел бы меньше иметь своим врагом, а больше желал бы иметь своим другом.

Так Озирис, великий царь египтян, покорил всю землю не столько силою оружия, сколько помощью угнетенным, учением, как следует здраво и хорошо жить, разумными законами, милостями и благодеяниями. За это ему было дано прозвание: «великий царь Эвергет», то есть «благодетель», о чем сам Юпитер дал повеление некоей Памиле.

Действительно, Гезиод в своей «Иерархии» помещает добрых демонов (называйте их, если хотите, ангелами), как посредников и передатчиков между богами и людьми: выше людей, ниже богов. И так как через их руки получаем мы сокровища и дары неба, и так как они по отношению к нам всегда благодетельны и оберегают нас от всякого зла, – то он, Гезиод, говорит, что они несут царскую службу: ибо всегда творить благо и никогда не творить зла есть деяние исключительно царское.

Таким был повелитель вселенной Александр Македонский. Так владел всем материком Геркулес, помогая людям против чудовищ, спасая их от угнетения, насилий и тиранств, управляя ими милостиво, справедливо и правосудно, издавая законы, соответствующие особенностям различных областей, добавляя то, чего недоставало, и сокращай то, что было излишним, великодушно прощая прошлое, предавая вечному забвению обиды, как было, например, с амнистией афинян, когда, благодаря доблести и ловкости Тразибула, была искоренена тирания; затем в Риме, как изложено Цицероном, и при императоре Аврелии.

Таковы любовные напитки и волшебные чары, при помощи которых можно мирно и спокойно удержать в руках то, что покорено с большим трудом. И счастливо царствовать может завоеватель, будь он король, или князь, или философ, только если заставит храбрость уступить свое место справедливости. Храбрость его проявилась, когда он побеждал и завоевывал. Справедливость проявится в том, что он сумеет издать законы, в согласии с волею и склонностями народа: обнародует законы, установит вероисповедания, даст права каждому, как благородный поэт Марон говорит про Октавиана Августа:

Он победитель был, и он в своих законах считался с волею народов покоренных.

Вот почему Гомер в своей «Илиаде» называет добрых и великих царей «красою народов». Таковы были соображения Нумы Помпилия, второго царя римлян, справедливого политика и философа, когда он, устанавливая праздник в честь бога Терма, названный «Терминалиями», – повелел, чтобы в этот праздник не приносилось в жертву то, что было убито, этим как бы уча нас, что в пределах своего государства, а равно и соседних с ним, следует хранить мир, дружбу и благоволение и править, не пачкая рук кровью или грабежом. А кто поступает иначе, тот не только потеряет приобретенное, но навлечет на себя стыд и позор и осуждение: и все будут считать, что он приобрел это нечестным путем, вследствие того, что его завоевание уплыло из рук. Дурным путем приобретенное бесславно теряется. И пусть он сам всю жизнь покойно наслаждается своею добычею: если даже наследники его потеряют приобретенное им, – позор все-таки падет на покойного, и память его будет предаваться проклятию, как завоевателя несправедливого. Вы сами говорите пословицу: «Дурно приобретенное третий наследник не получит».

И вы, записные подагрики, заметьте, что таким способом Пантагрюэль из одного ангела сделал двух: случай, противоположный тому, что вышло из замысла Карла Великого, который из одного дьявола сделал двух, когда переселил саксонцев во Фландрию, а фламандцев в Саксонию. Не будучи в состоянии удерживать в таком повиновении саксонцев, присоединенных им к империи, чтобы они не возмущались при каждом случае, когда он отвлекался событиями в Испании или в какой-нибудь другой отдаленной стране, – он переселил саксонцев в верную ему страну – во Фландрию, а ганноверцев и фламандцев, природных своих подданных, переселил в Саксонию, не сомневаясь в их верности и после переселения в чужие страны.

А случилось так, что саксонцы на новом месте продолжали упорствовать в своих мятежах и неповиновении, а фламандцы, поселившись в Саксонии, впитали в себя характер и свойства саксонцев.

ГЛАВА II. Как Панургу был пожалован замок Сальмигонден в Дипсодии, и как он поедал там свой хлеб на корню

Данным правительству всей Дипсодии указом Пантагрюэль назначил Панургу во владение замок Сальмигонден, дававший 6 789 106 789 реалов¹⁷² ежегодного верного дохода, не считая неопределенной прибыли от жуков и улиток, которая, в зависимости от хорошего или плохого года, колебалась между 2 435 768 и 2 435 769 длинношерстых баранов¹⁷³. Иногда же доход повышался до 1 234 554 321 серафов¹⁷⁴, – когда добыча улиток и жуков была обильна. Однако это не каждый год.

И так хорошо и разумно управлял своим замком новый его владелец, что меньше чем в две недели он промотал и верный и неверный доход со своих владений вперед за три года. Собственно, не промотал, как вы могли бы подумать, на основание монастырей, созидание храмов, постройку учебных заведений и больниц, или бросанием сала собакам. Нет, он растратил свой капитал на тысячу маленьких угощений и веселых пиров, открытых для первого встречного: для весельчаков, молоденьких девочек и галльских милочек. Леса срубались, толстейшие деревья сжигались, чтобы продавать золу; деньги брались вперед, все покупалось дорого, а продавалось дешево, – словом, хлеб поедался на корню.

Пантагрюэль, извещенный об этом, нисколько не рассердился, не раздражился и не огорчился.

Я уже вам говорил – и повторяю еще раз, – что это был лучший из всех малых и великих человечков, когда-либо носивших шпагу. Он все принимал с хорошей стороны и всякий поступок истолковывал к лучшему. Он никогда не терзался, никогда не приходил в негодование. Не был бы он божественным светильником разума, если бы когда-нибудь огорчился или возволновался. Ибо все блага, которые покрывает небо и которые содержит земля, во всех измерениях – в высоту, в глубину, в длину и ширину, – не стоят того, чтобы волновать наши чувства и смущать наш разум.

Он только отозвал Панурга в сторону и мягко указал ему, что если он так хочет жить и не будет бережливее, то будет невозможно – или, по меньшей мере, очень трудно – сделать его когда-нибудь богатым.

– Богатым? Так ли я понял вашу мысль? Вы взяли на себя заботу сделать меня богатым на этом свете? Думайте о том, чтобы прожить весело, клянусь богом и добрыми людьми. А другой заботы и другого попечения в святое-святых небесного вашего мозга проникать не должно. Ясность его никогда да не затемняется тучками мелочных забот и раздражений. Пока вы будете жить весело, радостно и бодро, и я буду богат с избытком. Все кричат: хозяйство!.. хозяйство!.. Но кричит об этом тот, кто ничего в хозяйстве не понимает. У меня надо спросить совета. А относительно меня сейчас вы узнаете, что то, что мне ставят в порок, было только подражанием Парижскому университету и парламенту – местам, в которых находится истинный источник и живая идея пантеологии¹⁷⁵ и всякой справедливости. И еретик тот, кто в этом сомневается и нетвердо в это верит. Так вот они в один день съедают своего епископа, или доход с епископата (что одно и то же) за целый год, а иной раз и за два, – именно в тот самый день, в который епископ вступает в должность. Он не может уклониться от этого, если не желает быть немедленно побитым камнями.

«Такой образ действий в духе четырех главных добродетелей:

«Благоразумия, потому что деньги берутся вперед. Ибо неизвестно, кто умрет, кто проживет. Кто знает, будет ли мир существовать еще три года? И даже если бы мир просуществовал и долее, то найдется ли столь безумный человек, который посмел бы обещать себе прожить три года?

 
Богами правит ли свободный человек?
И знает ли, когда скончает он свой век?¹⁷⁶
 

«Затем справедливости в отношении мены – я покупаю дорого (т.-е. в кредит), продаю дешево (т.-е. на чистые деньги). Что говорит Катон, в своем учении о хозяйстве, по этому поводу? Отцу семейства, – говорит он, – надо быть постоянным продавцом. Благодаря этому, невозможно ему в конце концов не разбогатеть, если только он, так сказать, не закроет лавочки.

«Справедливости в отношении распределения. Я даю возможность подкормиться хорошим (заметьте, хорошим!) и любезным товарищам, которых судьба, как Улисса, закинула на скалу голода без всяких средств к пропитанию; также милым (заметьте, милым!) и молоденьким француженкам (заметьте, молоденьким!), потому что, согласно мнению Гиппократа, молодежь трудно переносит голод, особенно если она живая, бойкая, стремительная, подвижная, ветреная молодежь.

А такие француженки с охотой и радостью доставляют удовольствие порядочным людям; они платонички и цицеронианки до того, что считают, что рождены на свет не только для себя самих, но что они составляют часть своего отечества, часть своих друзей.

«Акт третьей добродетели – силы – проявляется в том, что я срубаю толстые деревья, как второй Милон, и уничтожаю темные леса, убежища волков, вепрей и лисиц, убежища разбойников и убийц, мастерские фальшивомонетчиков, пристанища еретиков; выравниваю почву – и леса превращаются в открытые пустоши с прекрасным кустарником.

«Последняя добродетель – воздержания – проявляется в том, что я съедаю свой хлеб на корню, как отшельник, питающийся салатом и корешками; я освобождаю себя от чувственных стремлений и таким образом сберегаю пищу для калек и убогих. Ведь таким путем я не трачусь на косцов, которым нужны денежки; на арендаторов, которые любят выпить вина, и без воды; на жнецов, которым подай пирога; на молотильщиков, которые, ссылаясь на авторитет Вергилия, обрывают в садах весь чеснок, лук и шарлотку; на мельников, порядочных мошенников, как известно; на булочников, что не лучше их. Что же, все это разве маленькие сбережения? Я уже не считаю убытков от полевых мышей, усушки хлеба в амбарах, съеденного крысами, долгоносиками и т. д.

«Из стеблей хлеба у вас выходит прекрасный зеленый соус, не отягощающий желудка и легко переваривающийся, от которого проясняется ваш мозг, жизненные силы возбуждаются, зрение становится лучше, возбуждается аппетит, укрепляется пульс, и языку щекотно, цвет лица свежеет, мускулы крепнут, кровь течет ровнее, диафрагма менее давит, печень освежается, селезенка расширяется, почкам становится легче, все члены тела делаются более гибкими, позвонки укрепляются, мочеточные проходы опустошаются, тоже и семенные. Желудок ваш хорошо варит, прекрасно очищается, изобилует ветрами; кровь выходит без затруднения: вы кашляете, плюете, вас рвет, вам зевается, сморкается, дышится, вдыхается, выдыхается и передыхается легко. Вы храпите, потеете, и еще тысячу других преимуществ представляет для вас пища такого рода»¹⁷⁷.

– Я прекрасно понимаю, – сказал Пантагрюэль, – вы хотите сказать, что люди небольшого ума даже и не сумеют много истратить за короткий срок. Вы не первый, придерживающийся подобной ереси. Нерон был ее приверженцем, и он превыше всех людей ставил своего дядю Кая Калигулу, который в несколько дней, обладая удивительной изобретательностью, сумел растратить все наследственное имущество, оставленное ему Тиверием. Но вместо того, чтобы соблюдать установленные римлянами законы против роскоши, которыми строжайше запрещалось каждому гражданину тратить в год сумму, превышающую его годовой доход, – вместо этого вы совершили «протервию». Так называлась у римлян жертва, подобная пасхальному жертвенному агнцу у евреев, когда полагалось съедать все съедобное, а остатки бросать в огонь, ничего не оставляя на завтра. Я могу про вас справедливо сказать то же, что Катон про некоего Альбидия, который проел и промотал все, чем владел, и когда у него остался только один дом, он поджег его, чтобы сказать: «Consummatum est»¹⁷⁸, так же, как впоследствии сказал святой Фома Аквинский, когда съел целую миногу.

ГЛАВА III. Как Панург восхвалял и должников и заимодавцев

– Но, – спросил Пантагрюэль, – когда же у вас больше не будет долгов?

– Это дело откладывается ad calendas graecas¹⁷⁹, до того времени, когда весь свет будет доволен, и вы будете наследником после себя самого. Боже упаси выйти из долгов! Тогда я не найду никого, кто бы дал мне взаймы хоть один денье. Кто с вечера не положит дрожжей, у того утром тесто не поднимется. Если вы постоянно у кого-нибудь в долгу, – ваш кредитор неустанно будет молить господа о ниспослании вам хорошей, долгой и счастливой жизни; из боязни потерять свой долг, он всегда и во всяком обществе будет говорить о вас только хорошее и подыскивать вам новых кредиторов, чтобы вы могли через них сделать оборот и чтобы вы, так сказать, чужой землей засыпали его ямы.

«Когда, в былое время, в Галлии, по закону друидов, на похоронах хозяев сжигались живьем все их рабы и слуги, – разве последние не боялись, что их хозяева и господа умрут? Ибо им самим нужно было умирать вместе с ними. И разве не молились они непрестанно Меркурию и Дису, отцу золота, о сохранении их господ в добром здравии? Не старались ли изо всех сил беречь своих хозяев и им служить? Ведь до их смерти могли жить и они.

«Так вот, поверьте, и ваши кредиторы будут горячо молить бога о продлении вам жизни и будут бояться вашей смерти, поскольку они любят рукава больше самой руки, а деньги больше жизни.

«Пример – ландерусские ростовщики, которые чуть не повесились, узнав, что хлеб и вино падают в цене и что вновь наступает хорошая погода».

Так как Пантагрюэль ничего не отвечал, Панург продолжал говорить:

– И то сказать, как подумать хорошенько, вы меня ставите в неловкое положение, попрекая долгами да кредиторами. Клянусь, именно только в этом отношении я считаю себя святым, почтенным и грозным человеком: вопреки мнению философов (которые утверждают, что из ничего не сделать ничего), я, ничего не имея, никакой первичной материи, стал творцом и создателем. Я создал! Что создал? Столько добрых и прекрасных кредиторов.

«Кредиторы (буду настаивать на этом вплоть до костра исключительно) суть прекрасные и добрые создания. Кто не дает в долг, тот – уродливая и злая тварь, адское порождение великого мерзавца дьявола.

«И я сделал. Что сделал? Долги. О редкая, антикварная вещь! Я сделал долгов больше, чем число слогов, получающееся в результате сочетаний всех гласных со всеми согласными, – число, высчитанное некогда благородным Ксенократом. Если вы по количеству кредиторов будете оценивать достоинство должников, вы не сделаете ошибки в практической арифметике.

«Думаете ли вы, как мне приятно видеть каждое утро вокруг себя моих заимодавцев, столь смиренных, услужливых, рассыпающихся в реверансах? А когда я замечаю, что стоит мне взглянуть на одного из них поласковее, или угостить получше, чем других, – плут уже воображает, что его получка будет первой, что его срок наступит раньше других, – вижу, что моя улыбка считается чистыми деньгами. Тогда мне представляется, что я играю роль божества в сомюрской мистерии, окруженного ангелами и херувимами. Это мои клиенты, мои паразиты, мои поздравители, мои постоянные хвалители. И я в самом деле думаю, что из долгов построена описанная Гезиодом Гора Геройской Доблести, на которой мне принадлежит диплом первой степени, к которому все человечество, по-видимому, влечется и стремится, но которого, из-за трудностей пути, достигают лишь немногие, как это видно из того, что весь свет охвачен пылким желанием и острым аппетитом делать долги и новых кредиторов. Однако не всякий бывает должником, кто им хочет быть; и может делать кредиторов не всякий, кто хочет.

«И вы хотите меня лишить этого высшего благополучия? Вы меня спрашиваете, когда я выйду из долгов?

«Гораздо хуже – призываю в свидетели святого Баболена – если бы я всю свою жизнь не считал долгов связующим звеном между землей и небом, единственной поддержкой рода человеческого, без которой люди скоро бы погибли: долги – та самая великая мировая душа, которая, по утверждению академиков, живит все. Что это именно так, – представьте себе ясно в уме идею и форму некоего мира (возьмите, если вам угодно, хоть тридцатый мир, воображаемый философом Митродором), в котором не было бы ни должников, ни заимодавцев. Мир без долгов! В таком мире не может быть никакого правильного течения светил небесных. Все будет в полном беспорядке. Юпитер, не считая себя должником Сатурна, лишит его орбиты и, внеся путаницу во все умы, перепутает все отношения между богами, небесами, демонами, гениями, героями, дьяволами, землями, морями и стихиями. Сатурн соединится с Марсом, и они приведут весь этот мир в сотрясение. Меркурий не пожелает служить другим и не будет больше их Камиллом, как его называют на этрусском языке: ведь он не будет их должником. Не будет почитаема Венера, так как она не будет ничего одолжать.

«Луна останется кровавой и темной. С какой стати солнце будет давать ей свой свет? К этому его ничто не будет обязывать. Солнце не будет светить на землю; небесные светила не будут оказывать доброго влияния, потому что земля перестанет, в свою очередь, питать их своими испарениями и выделениями, которыми, как говорил Гераклит, доказывали стоики, и утверждал Цицерон, питаются звезды. Между стихиями прекратится соответствие, обмен и взаимное превращение, потому что ни одна из стихий не станет считать себя обязанной другой, – ведь та ничего ей не одолжила. Земля не будет производить воды, вода не будет обращаться в воздух, воздух – в огонь, а огонь перестанет согревать землю. Земля будет производить только чудовищ: титанов, гигантов, алоидов. Дождь не будет дождить, свет – светить, ветер – веять; не будет ни лета ни осени. Люцифер освободится от оков и, выйдя из адских глубин вместе с фуриями, эринниями и рогатыми бесами, захочет изгнать с небес всех богов как великих, так и малых народов. На этом свете, где никто никому не будет одолжать, останется только свинство; интриги, похуже происков ректора Парижского университета; чертовщина более путанная, чем игрища в Дуэ. Люди перестанут помогать друг другу; тщетно будет кто-нибудь взывать о помощи при пожаре, при наводнении, при убийстве: никто не придет помочь ему. А почему? Он ничего никому не одолжил, и никто ему ничего не должен. Никому нет дела до его пожара, до его кораблекрушения, до его разорения, смерти. Ведь он ничем не ссужал, и поэтому и ему никто ничего не ссудит.

«Словом, из такого мира будут изгнаны вера, надежда и любовь. А ведь люди рождены, чтобы помогать себе подобным. Их место займут недоверие, презрение, злопамятство, вместе с тучей всяких других зол, несчастий и проклятий. Вы подумаете, что Пандора вылила свою бутылку. Люди станут волками людям, и вурдалаками, и упырями, как были Ликаон, Беллерофон, Навуходоносор: разбойниками, убийцами, отравителями, злодеями, злоумышленниками, недоброжелателями, ненавистниками; каждый против всех, как Измаил, Метабус, Тимон Афинский, прозванный по этой причине «мизантропом». Так что для природы было бы легче кормить рыб в воздухе, пасти оленей на дне океана, чем переносить такой сброд, который ничего не дает в долг. Клянусь, что я его ненавижу.

«Если же вы, по подобию этого жалкого и плачевного мира, в котором не дают в долг, представите себе другой «малый мир», то есть человека, – вы найдете там тоже ужасную сумятицу. Голова откажется ссужать дарение своих глаз, чтобы двигать ноги и руки; ноги не удостоят носить голову, руки перестанут для нее работать. Сердце восстанет против того чтобы биться ради пульсации остальных органов, и перестанет одолжать свое биение для них. Легкие откажутся снабжать сердце воздухом печень – посылать ему кровь для поддержки. Мочевой пузырь не захочет быть должником почек, и моча перестанет течь. Мозг, созерцая такой неестественный порядок вещей, предастся грезам и перестанет сообщать чувствительность нервам, движения – мускулам.

«Вообще в этом расстроенном мире, где ничего не должают и ничего не дают взаймы, вы увидите возмущение более опасное, чем то, которое изобразил в своей басне Эзоп.

«Без сомнения, такой мир погибнет; и не только погибнет, но гибель его последует вскоре, хотя бы это был сам Эскулап¹⁸⁰. Тело сразу сгниет, а душа в негодовании отправится ко всем чертям, вслед за моими деньгами».

ГЛАВА IV. Продолжение речи Панурга в похвалу заимодавцам и должникам

– Наоборот, представьте себе другой мир, в котором каждый дает взаймы, каждый берет в долг: все – должники, и все – заимодавцы. О, какая будет гармония среди правильного движения небесных сфер! Мне кажется, я слышу эту музыку сфер так же явственно, как некогда Платон.

«Какое сочувствие между стихиями! О, как природа будет утешаться своими делами и произведениями!

«Церера – тучная злаками, Вакх – винами, Флора – цветами, Помона – плодами! И Юнона – ясная, здоровая, веселая.

«Я теряюсь при созерцании этого!

«Между людьми – мир, любовь, взаимная склонность, верность, покой, пиры, праздники, радость, веселье, золото, серебро, мелкая монета, цепочки, кольца, товары – все будет переходить из рук в руки. Никаких процессов, войн, споров. Не станет ростовщиков, скупердяев, скряг.

«Боже истинный! Не наступит ли тогда золотой век, царство Сатурна, воплощенная идея олимпийских стран, где исчезают все добродетели, и одна любовь к ближнему царствует, правит, повелевает и торжествует? Все будут добры, прекрасны, справедливы! О счастливый мир! О счастливые жители этого счастливого мира! Вы трижды, четырежды блаженны!

«И мне кажется, что я уже там. Истинно, истинно клянусь вам, что если бы в этом мире имелся свой папа с сонмом кардиналов и в сообществе со своей святой коллегией, то через немного лет вы бы увидали в нем больше святых, и при этом более чудотворных, больше проповедей, обетов, посохов и свечей, чем сейчас во всех девяти епископатах Бретани, за исключением только Сент-Ива.

«Прошу вас принять во внимание, что благородный Пателэн, желая обоготворить и путем божественных восхвалений вознести до третьего неба отца Гильома Жуссома, ничего о нем не сказал другого, кроме того, что:

 
…он ссужал
Товаром всех, кто только ни желал.
 

«О, какое прекрасное слово!

«И вот по такому образцу вообразите и наш микрокосм, – все члены которого занимают, одолжают и должают, – то есть в его естественном состоянии. Ибо природа создала человека исключительно для того, чтобы давать и брать взаймы.

«Сама гармония небес не будет гармоничнее его благоустройства.

«Намерением основателя сего микрокосма было поддерживать душу, вложенную им туда в качестве гостьи, и жизнь. Жизнь состоит из крови: кровь – пребывание души; и поэтому единственный труд в этом мире – это непрестанно ковать кровь. В этой кузнице все органы исполняют свойственную им службу, и их иерархия такова, что один у другого беспрестанно занимает, один другому дает в долг. Материя и металлы, подходящие для превращения в кровь, даны природой: это хлеб и вино. Все виды пищи заключены в этих двух. Отсюда произошло готское слово: «компанейство». Чтобы найти, приготовить и сварить пищу, работают руки, шествуют ноги и носят всю эту машину, глаза же – ведут. Аппетит в устье желудка, посредством кисловатой желчи, проходящей в него из селезенки, напоминает нам о необходимости заправить его едой. Язык пробует, зубы жуют, желудок принимает, переваривает и извергает. Брыжеечные вены всасывают все хорошее и пригодное, – выделяют экскременты, которые выталкивающей силой изгоняются по специальным проходам. Питательные части идут в печень, которая снова преобразует их и делает из них кровь.

«Подумайте теперь о той радости, которой предаются эти служебные органы, когда они видят этот золотой ручей, благодаря которому они восстанавливаются.

«Не больше радость алхимиков, когда они после долгих трудов, стараний и трат видят, как металлы видоизменяются в их печах. Итак, каждый орган приготовляется и старается заново очистить и улучшить это сокровище. Почки с помощью своих вен извлекают из него ту жидкость, которую вы называете мочой, и через каналы спускают ее вниз. А внизу находится особый приемник, мочевой пузырь, который своевременно ее выделяет наружу.

«Селезенка извлекает из крови землистые части и желчь, которую вы называете черной кровью. Желчный пузырь извлекает излишнюю желчь. Потом кровь переносится в другую лабораторию, для еще более тонкой обработки – в самое сердце, которое диастолическими и систолическими движениями утончает и воспламеняет ее, так что в правом желудочке доводит ее до совершенства, а затем через вены рассылает ее по всем членам. Каждый орган тянет ее к себе и питается ею на свой лад: ноги, руки, глаза, все; теперь они становятся уже должниками, между тем как ранее были кредиторами. В левом же желудочке сердце делает кровь столь тонкой, что ее называют духовной и по артериям кровь рассылается по всем органам тела для того, чтобы согреть и проветрить другую, венозную кровь.

«Легкие не перестают освежать ее в своих дыхательных долях. В признательность за это благо, сердце отправляет к легким лучшую часть крови через артерию.

«И, наконец, в этой удивительной сети кровь становится до такой степени утонченной, что в ней образуются духовные силы, при посредстве которых она воображает, разговаривает, размышляет, решает, выбирает, делает умозаключения и вспоминает. Клянусь добродетелью, я тону, теряюсь и блуждаю, когда вхожу в глубокую бездну подобного мира, где так дают и берут в долг. Давать ссуду, верьте мне, нечто божественное, должать – геройская доблесть.

«Это еще не все. Этот мир, ссужающий, должающий и одолжающий так хорош, что, закончив круг своего питания, он уже начинает думать о ссуде тем, которые еще не родились, – и ссудою этою, если возможно, продолжить себя, умножить себя себе подобными, то есть детьми.

«Для этой цели каждый орган выделяет из самого ценного в своем питании некоторую часть и отсылает ее вниз. А там природа приготовила сосуды и удобные приехники, через которые длинными окольными и извилистыми путями кровь, опускаясь в детородные органы, принимает соответственную форму и отыскивает удобные места – у мужчин, а равно и ’ у женщин, – предназначенные для продолжения и сохранения рода человеческого. И все это делается взаимными ссудами и долгами: оттого-то и есть выражение: «брачный долг». Естественное наказание налагается на лиц, отказывающихся от этого долга: острая боль в теле, смятение в чувствах.

«А тому, кто не отказывается от этого долга, – тому награда: удовольствие, наслаждение и страсть».

ГЛАВА V. Как Пантагрюэль честит должников и заимодавцев

– Я понимаю, – ответил на речь Панурга Пантагрюэль, – и, по-моему, вы хороший аргументатор и увлечены вашим делом. Но проповедуйте, ораторствуйте вплоть до Троицына дня, – к вашему изумлению, вы увидите, что не убедили меня ни в чем, и что я ни за что не войду в долги, как бы прекрасно вы ни говорили. В «Послании» сказано: «Никому ни в чем не должайте, кроме взаимной любви и милости».

«Вы употребляете прекрасные обороты и образы, которые мне очень нравятся. Но говорю вам: если вы представите себе бесстыдного нахала и наглого заемщика, вторично входящего в город, где уже знакомы с его нравами, – вы увидите, что по его прибытии жители города придут в смятение и ужас не в меньшей степени, чем при появлении чумы в таком образе, как ее видел в Эфесе Тианский философ. Я того мнения, что персы не ошибались, считая ложь вторым из пороков, а долги – первым. Ибо долги и ложь идут обыкновенно рука об руку.

«Я не хочу, однако, настаивать, что никогда не следует делать долги или давать в долг. Нет такого богача, который никогда бы не был должен, нет и такого бедняка, у которого иной раз нельзя было бы занять. Но это будет тот случай, о котором Платон упоминает в своих «Законах», когда приказывает не позволять соседям черпать воду из вашего колодца, если они раньше не пороются хорошенько в своей собственной земле и не найдут слоя глины (из которой лепят горшки) и не наткнутся на источник или иной водяной слой. Глина по своему составу такова, что, будучи жирной, гладкой и плотной, удерживает влагу, и последняя не легко испаряется. Поэтому великий стыд – всегда и всюду занимать, вместо того чтобы работать и зарабатывать. Только тогда должно давать взаймы, – по моему мнению, – когда человек, работая, не может заработать своим трудом, или когда он внезапно лишается своего добра.

«Однако оставим наш разговор; вперед не цепляйтесь за кредиторов; от прошлого я вас избавляю».

– Самое меньшее из большего, что я могу сделать, – сказал Панург, – это поблагодарить вас, и если благодарность должна измеряться любовью к благодетелям, то моя будет бесконечна и вечна. Ибо любовь, которую, по вашей милости, вы питаете ко мне, – неоценима; она превосходит всякий вес, всякое число и всякую меру; она бесконечна и вечна, но если измерять благодарность размером благодеяний и удовлетворением тех, кому они оказываются, – то она будет довольно жалкой. Вы мне оказываете много милостей, гораздо больше, чем следует; больше, чем я заслужил; больше, чем допускают мои достоинства. В этом я вынужден сознаться. Вообще – да, но в этой статье – отнюдь нет. Не это у меня болит, не это грызет меня и мучит. Расквитавшись с долгами, – как я буду себя держать? Поверьте, что я буду в скверном положении первые месяцы: потому что не так я воспитан, не к этому я привык, и я этого очень боюсь. Во всем Сальмигондене отныне кто ни п… – попадет непременно мне в нос. И все п…уны при этом будут приговаривать: «Вот тебе за то, что у тебя нет долгов».

«Жизни моей, я предвижу, скоро наступит конец; эпитафию поручаю написать вам. Умру, можно сказать, весь зап…ый. Если какой-либо женщине не помогут принятые в медицине средства для выделения ветров при сильных желудочных коликах, – пусть врачи прописывают порошок из моей мумии. Это будет действительное средство. От самой малой дозы они зап…т больше, чем надо.

«Вот почему я очень просил бы вас оставить за мной сотни две-три долгов. Король Людовик XI, освободив от процесса Миля д’Илье, епископа Шартрского, получил от него в ответ просьбу оставить ему хоть несколько дел – для упражнения. Я предпочту отдать им доходы с жуков и улиток, – не трогая, однако, основного капитала, – чем оставаться никому ничего не должным…»

– Оставим, – сказал Пантагрюэль, – этот разговор. Я уже вам рассказал об этом.

ГЛАВА VI. О том, почему новобрачные освобождаются от повинности идти на войну

– Но в каком законе, – спросил Панург, – стоит, что те, кто сажает новый виноградник, кто строит новое жилище, и новобрачные – в первый год – освобождаются от призыва на войну?

– В законе Моисея, – отвечал Пантагрюэль.

– А почему, – сказал Панург, – новобрачные? О виноградарях заботиться мне не приходится: слишком я стар для этого. Да строители из мертвого камня в мою книгу жизни не вписаны. Я строю только живые камни, то есть людей.

– По моему суждению, – ответил Пантагрюэль, – это установлено для того, чтобы они первый год насладились вволю своей любовью, заботились бы о потомстве и запаслись наследниками. Таким образом, если на второй год они будут убиты на войне, их имя и герб останутся у их детей. Вместе с тем следует наверное узнать, бесплодны или плодовиты их жены (опыта одного года казалось тогда достаточным – в виду зрелости возраста, в котором тогда вступали в брак), чтобы в случае смерти первого мужа можно было выдать вдову вторично замуж: плодовитую – за такого, кто хотел бы детей, бесплодную – за того, кто к этому не стремится, а ищет и берет жену за ее добродетель, ум, женственность – ради домашнего уюта и ведения хозяйства.

– А проповедники из Варенны, – сказал Панург, – хулят второй брак, считая его безумием и бесчестьем.

– Да, – отвечал Пантагрюэль, – это для них как перемежающаяся лихорадка.

– А ведь даже, – сказал Панург, – даже и брат Ангэннан¹⁸¹ в своих «словах», проповедуя в Парилье и порицая вторичные браки, клялся всеми дьяволами ада, что он предпочитает лучше лишить невинности сто девиц, чем спутаться с одной вдовой. Я лично нахожу ваш довод хорошим и весьма основательным. Но что бы вы сказали, если бы освобождение новобрачных давалось по той причине, что весь этот первый год они так предаются любовным утехам (что, впрочем, справедливо и законно), так истощают свои семенные сосуды, что изнуряются и истощаются и слабеют совсем, и в день битвы предпочтут скорее нырнуть, как утки, в обоз, чем сражаться рядом с воинами и храбрецами в том месте, где происходят битвы и раздаются удары? И под знаменем Марса не смогут наносить сильных ударов, потому что лучшие удары их были нанесены под занавесью Венеры, их друга. Что это так, можно видеть из того, что и теперь еще, среди других остатков и пережитков древности, во всех хороших домах существует обычай посылать молодоженов – не знаю, на который день после свадьбы – навестить какого-нибудь дядюшку, чтобы разлучить их на время с женами, успокоить их немножко и снова снабдить жизненными силами, для новых сражений по возвращении, хотя часто ни дяди ни тетки у них нет.

«Подобно тому как король Пэто после битвы при Корнабоне не то чтобы вытолкал нас – меня и Куркалье, – но отослал нас домой собраться с силами. Тот, кстати, еще до сих пор ищет свой дом.

«Крестная мать моего дедушки, когда я был маленьким, говаривала:

 
«Богородицы» и «Отче»
Хороши, но не для всех.
Путь на жнитво покороче,
Чем обратный путь – для всех.
 

«Что меня наводит на эту мысль, так это то обстоятельство, что виноградари почти не едят винограда и не пьют вина своей выделки в продолжение первого года, а застройщики первый год не живут в своих новосделанных жилищах: боятся задохнуться от недостатка воздуха, согласно компетентному мнению Галена (см. кн. 2-ю сочинения «О затруднительности дыхания»)…

«А спросил я это не без основания, не без уважительных причин. Так что не сердитесь».

ГЛАВА VII. Как Панург, начав носить блоху в ухе, перестал носить свой великолепный гульфик

На следующий день Панург велел себе проткнуть по-еврейски правое ухо и прикрепил к нему золотое с мозаикой колечко, в которое была вправлена блоха. Блоха была черная – это я говорю, чтобы вы не сомневались ни в чем: прекрасное дело – быть хорошо осведомленным во всем. Затраты на нее, по отчетам его канцелярии, не превосходили за четверть года того, что стоила свадьба одной гирканской тигрицы, то есть приблизительно 609 000 мараведисов¹⁸². Такие чрезвычайные траты стали его раздражать с той поры, как он разделался с долгами, и вот он начал кормить ее, на манер тиранов и адвокатов, потом и кровью своих подданных. Взял четыре локтя шерстяной ткани, нарядился в нее, как в длинный плащ простого покроя, перестал носить штаны, прицепил очки к шляпе и в таком виде предстал перед Пантагрюэлем; тот нашел его наряд весьма странным, – особенно, не видя чудесного и прелестного гульфика, на котором тот утверждал, как на якоре спасения, последнее свое убежище от всяких крушений и козней судьбы. Добрый Пантагрюэль не понимал этой тайны и спросил Панурга, – что собственно хочет он сказать новой своей просопопеей¹⁸³.

– У меня блоха в ухе, – сказал Панург. – Я хочу жениться.

– Что же? В добрый час, – сказал Пантагрюэль. – Рад за вас. Но так влюбленные себя не ведут: не ходят со спущенными штанами или вовсе без них, закрывая рубашкой голые колени, в драном плаще необычного для порядочных людей цвета. Если какие-нибудь еретики или сектанты иной раз так одевались, то многие приписывали это их ханжеству и обману и желанию потиранствовать над простым народом, – все-таки я не стану бранить их за это и произносить над ними суровый приговор. Каждый поступает по своему разуму, – а особенно в делах внешних, поверхностных или безразличных, которые сами по себе ни хороши, ни дурны, потому что они не идут ни от сердца, ни от мысли, – не из этих лабораторий всякого добра и зла: хорошо, если они хороши и если чувство управляется чистым духом; худо, если чувство извращено духом злым. Но только мне не нравится стремление к новшествам и презрение к общепринятым обычаям.

– Я с этого времени хочу держаться этого порядка и вникать в свои дела попристальней. Раз уж я чист от долгов, то впредь вы никогда мрачнее меня человека не увидите, если бог мне не поможет.

«Посмотрите на мои очки; увидев меня издали, вы скажете, что это брат Жан-Буржуа¹⁸⁴. Я уверен, что в ближайшем году я еще раз буду проповедовать крестовый поход. Бог да сохранит от зла наше воинство.

«Видите вы эту грубую шерсть? Поверьте, в ней особая скрытая сила, мало известная людям. Надел я этот плащ только сегодня утром, но уже бешусь, корчусь: как бы жениться и дьявольски работать над женой, не опасаясь палочных ударов. О, каким я буду великим хозяином!

После моей смерти меня сожгут на великом костре, чтобы сохранить мой пепел как память и образец совершенного хозяина. Черт возьми! Посмотрите на меня и спереди и сзади: это покрой древней тоги, одеяния римлян в мирное время. Я его заимствовал с колонны Траяна в Риме, а также с Триумфальной арки Септимия Севера. Я устал воевать, устал и от коротких воинских одежд. Плечи истомились от лат и панциря. Долой оружие, да здравствуют тоги! По крайней мере, весь этот ближайший год, если я женюсь, как вы говорили вчера, согласно Моисееву закону.

«А что касается штанов, то моя двоюродная бабушка Лоренса когда-то говорила мне, что они существуют только ради гульфика. И я так думаю, заключая это подобно милому забавнику Галену, который говорит в книге 9-й, «Об употреблении органов тела», что голова существует ради глаз, потому что природа могла бы поместить нам голову на коленах или на локтях; но, создав глаза, чтобы те смотрели вдаль, она воткнула их в голову, как на палку, на самом верху нашего тела; как мы видим, маяки и высокие башни в гаванях воздвигаются на возвышенном Месте, чтобы свет был виден издали. А так как я желал бы на некоторое время – по крайней мере, на год – отдохнуть от военного ремесла, то есть жениться, я не ношу больше ни гульфика, ни, следовательно, штанов. Гульфик – наиважнейшая часть доспехов у воинов, и я утверждаю вплоть до костра (понятно, исключительно), что турки не вооружены соответственно, – в виду того, что носить гульфик запрещено их законом».

ГЛАВА VIII. Почему гульфик – наиважнейшая часть доспехов воина

– Кажется, вы хотите утверждать, – сказал Пантагрюэль, – что гульфик в военных доспехах – важнейшая часть? Парадоксальная и новая теория, потому что мы говорим, что вооружаться начинают со шпор.

– А я утверждаю это, и утверждаю не без основания. Взгляните на природу, которая, желая растения, деревья, кусты и травы и зоофиты, созданные ею однажды, сохранить на все времена, так чтобы виды оставались, хотя бы отдельные особи и погибали, – любопытно вооружила их зародыши и семена, в которых и заключается это постоянство видов, и снабдила и покрыла с удивительным искусством шелухой, костяной оболочкой, скорлупой, шипами, корой, колючими иглами, которые для растения то же, что прекрасные крепкие естественные гульфики. Пример этого очевиден на горохе, бобах, фасоли, орехах, персиках, лимонах, каштанах, на зерновом хлебе – на всех растениях вообще. Мы на них ясно видим, что зародыши и семена более тщательно закрыты, защищены и вооружены, чем любая другая часть растения.

«Но о сохранении человеческого рода подобным образом природа не позаботилась. Наоборот: она создала человека голым, нежным и хрупким, не снабдила его ни наступательным, ни оборонительным оружием, в состоянии невинности, в золотом веке; создала его как существо одушевленное, а не растение, как существо, рожденное для мира, не для войны, рожденное для радости и наслаждения всеми плодами и растениями, для мирного владычества над всеми животными. Но когда среди людей, при наступлении железного века и царствования Юпитера, умножилось зло, – земля начала производить крапиву, репейник, чертополох и всяких других бунтовщиков среди растительного мира против человека. С другой стороны, почти все животные, по роковому предопределению, отдалились от человека и молчаливо составили заговор не служить ему больше, не повиноваться, но, поскольку они в силах, противиться ему и вредить. Человек, желая удержать возможность первоначального наслаждения и власти в своих руках и в то же время не будучи в состоянии обходиться без услуг многих животных, должен был заново вооружиться».

– Клянусь святым гусем святого Женэ¹⁸⁵, – воскликнул Пантагрюэль. – После последних дождей ты сделался настоящим лифрелофром и даже, можно сказать, философом.

– Посмотрите, – сказал Панург, – как природа внушила ему вооружиться, и какую часть тела он вооружил сначала.

«Начал он вооружаться с господина Приапа. Так свидетельствует еврейский вождь и философ Моисей, утверждающий, что человек вооружился славным и изящным гульфиком, весьма искусно сделанным из фиговых листьев. Эти листья просты и вполне удобны, по своей твердости, гладкости, величине, цвету, запаху и прочим достоинствам, для закрытия соответствующих мест…»¹⁸⁶.

ГЛАВА IX. Как Панург советовался с Пантагрюэлем о своей женитьбе

Так как Пантагрюэль ничего не отвечал, Панург продолжал свою речь. Глубоко вздохнув, он сказал:

– Вы, государь, слышали о моем решении, то есть о моей женитьбе, если только благодаря неблагоприятным обстоятельствам все ходы к тому для меня не будут закрыты и наглухо заколочены. Заклинаю вас давнишней вашей любовью ко мне, скажите мне об этом ваше мнение!

– Раз вы, – отвечал Пантагрюэль, – бросили жребий и приняли твердое решение, – больше говорить нечего, а остается только привести свое намерение в исполнение.

– Пусть так, – сказал Панург, – но я не хотел бы исполнять его без вашего совета и согласия.

– Я, – ответил Пантагрюэль, – согласен с вами и советую вам это.

– Но, – сказал Панург, – если вы думаете, что лучше мне было бы остаться в теперешнем моем положении, как я есть, и не искать новизны, – так я бы предпочел не жениться.

– Ну, так и не женитесь, – отвечал Пантагрюэль.

– Так вы хотите, – сказал Панург, – чтобы я так оставался всю жизнь одиноким, без супружеского сообщества? Вы ведь знаете, что написано: «Горе одинокому!» Одинокий человек никогда не имеет таких утех, как женатый.

– Ну, так женитесь, ради бога, – ответил Пантагрюэль.

– Но если, – сказал Панург, – если жена мне наставит рога, в этом году, вы знаете, особенно много рогоносцев, – ведь этого будет довольно, чтобы окончательно вывести меня из терпения. Правда, я очень люблю рогоносцев, они люди славные, и я охотно вожу с ними компанию. Но лучше умереть, чем самому им стать. Это обстоятельство меня весьма беспокоит.

– Ну, так и не женитесь, – ответил Пантагрюэль. – Ведь мнение Сенеки правильно всегда, без исключения: «Как ты поступишь с другим, так, будь уверен, другой поступит с тобой».

– Вы говорите, – спросил Панург, – это – правило без исключения?

– Сенека говорит: без исключения, – ответил Пантагрюэль.

– О-го-го! – сказал Панург. – Черта с два! А какой свет он разумеет, – этот или тот? Пусть даже так, – но если я не могу обойтись без жены, как слепой без клюки (мне ведь надо наслаждаться, иначе я не могу жить), так не лучше ли мне соединиться с какой-нибудь честной и целомудренной женщиной, чем менять каждый день женщин, подвергаться постоянной опасности быть избитым, или, что хуже всего, заболеть?… А честных женщин у меня не было: пусть не прогневаются их мужья.

– Ну, так женитесь, ради бога, – ответил Пантагрюэль.

– Но если, – сказал Панург, – богу будет угодно, и случится так, что я женюсь на порядочной женщине, а она будет меня бить, – ведь я буду несчастнее Иова, если не взбешусь сейчас же. Мне говорили, что порядочные женщины обыкновенно сварливы, а потому несносны в семейной жизни. Я с ней буду поступать еще хуже, – изобью ее всю, ноги, руки, голову, легкие, печень и селезенку, раздеру ей на клочки платье, так что сам великий дьявол не заждется ее души! Без таких дрязг я хотел бы обойтись, – хоть на этот год, а хорошо бы и навсегда.

– Ну, так не женитесь, – отвечал Пантагрюэль.

– Хорошо, – сказал Панург, – но когда я чист от долгов, как теперь» и не жениться?! Заметьте, я говорю, чист от долгов, к несчастью. Будь у меня много долгов, – мои кредиторы слишком позаботились бы, чтобы я стал отцом. Но без долгов – и не женат, у меня нет никого, кто бы так заботился обо мне, питал бы ко мне такую любовь, которую называют супружескою любовью. А если случайно я заболею, меня будут лечить только наоборот. Мудрец говорит: «Там, где нет жены, – я разумею, матери семейства, законной супруги, – больному тяжко приходится». Я имел достаточно опыта в этом отношении, наблюдая пап, легатов, кардиналов, епископов, разных аббатов, приоров, священников и монахов. Ну, в таком положении вы никогда меня не увидите.

– Ну, так женитесь, ради бога, – ответил Пантагрюэль.

– Но что если, – сказал Панург, – я буду болен и не буду в состоянии исполнять супружеские обязанности, а жена моя, не вытерпев моей слабости, отдастся другому, и не только не будет помогать мне в беде, а еще и насмеется над моим несчастьем и (что еще хуже) обберет меня, – что, как я видел, часто случается? Тогда для меня конец, только и останется бежать, куда глаза глядят.

– Ну, так не женитесь, – сказал Пантагрюэль.

– Хорошо, – сказал Панург, – но ведь в таком случае у меня никогда не будет законных сыновей и дочерей, которым бы я мог надеяться передать имя свое и герб, и которым я бы мог оставить состояние, наследственное и благоприобретенное (а ведь я приобрету его в одно прекрасное утро, можете не сомневаться: я буду иметь большие доходы). С детьми я мог бы порадоваться, когда меня постигли бы неприятности со стороны посторонних, как я ежедневно вижу в отношении вашего славного и доброго отца и всех порядочных людей в их домашнем кругу. Без долгов и холостой, – если меня постигнет какая-нибудь неудача, то, вместо того чтобы меня утешить, вы же надо мной посмеетесь.

– Ну, так и женитесь с богом, – ответил Пантагрюэль.

ГЛАВА X. Как Пантагрюэль доказывает Панургу, что давать советы в брачных делах – очень трудная вещь, – и о гаданиях по Гомеру и Виргилию

В ряде следующих глав идет продолжение этого разговора, остроумного в начале, но в конце концов скучного. Раблэ заимствовал содержание этих глав отчасти из ходячих в его пору произведений, в роде трактата Тирако «О брачных узаконениях» (1513 г.), на латинском языке, или проповеди Раулина «О вдовстве», тоже на латинском. В главе десятой Пантагрюэль между прочим говорит, что в брак следует вступать с завязанными глазами, и что недурно гадать по Виргилию о будущей брачной судьбе. Дальше идут примеры из древности, вроде того, что Брут перед битвою при Фарсале (в которой он был убит) раскрыл Гомера и напал на 849-й стих XVI песни «Илиады». (Между прочим, Раблэ в этом не точен, так как Брут был убит в сражении при Филиппах.) Далее идут примеры гаданий по «Энеиде» Вергилия. Все эти примеры взяты Раблэ из сочинений Лампридия, Спартиана, Поллиона и Капитолина, за исключением последнего примера, из жизни некоего друга Раблэ, монаха Пьера Лами, которому попался стих: «Heu! fuge crudeles terras, fuge litus avarum», когда он гадал о том, спасется ли от сетей демона. Стих советовал ему «бежать этих жестоких краев и скупых берегов», – и Лами после этого «ускользнул из дьявольских рук цел и невредим». Глава десятая кончается признанием Пантагрюэля, что предсказанная таким гаданием судьба «не неотвратима».

ГЛАВА XI. Как Пантагрюэль доказывает непозволительность гадания: на костях

Когда Панург предложил вместо гадания на поэтах погадать на костях, Пантагрюэль ответил, что такое гадание постыдно и богомерзко. Отец его Гаргантюа сжег шрифт проклятой книги: «Passe-temps des dez» («Времяпрепровождение с помощью костей»). Не лучше этого гадания и другое – на косточках «талес».

Тем не менее друзья выбросили кости, взяв их из Панургова кошелька, который был ими битком набит: Выпали очки: 5, 6, 5. Посмотрели на шестнадцатую страницу Вергилия; прежде чем прочесть ее, еще поболтали о том, что Панург обыграет свою жену в первую же ночь шестнадцать раз, – в чем, впрочем, Пантагрюэль не сомневался.

ГЛАВА XII. Как Пантагрюэль расследует, гадая по Виргилию, каков будет брак Панурга

Первый выкинутый костями стих Виргилия: «Nec deus hune mensa, dea пес dignata cubili est», то есть: «Он не был достоин сидеть за столом бога, я не имел места на ложе богини», был истолкован Пантагрюэлем в том смысле, что жена Панурга будет развратницей, а он сам – рогоносцем. Богиня, по мнению его, это – девственница Минерва; бог – Юпитер-громовержец.

ГЛАВА XIII. Как Пантагрюэль советует Панургу гадать о том, будет ли его брак счастливым или нет, по снам

Пантагрюэль советует Панургу обратиться еще к одному способу узнать будущее, – к снам. И объясняет значение снов следующим образом.

Когда ребенок вымыт и накормлен, он спит глубоким сном, и кормилица может уйти на время, так как ее присутствие не является необходимым. Так и наша душа, когда тело спит и до пробуждения ни в чем не нуждается, – отлетает на свою родину, то есть на небо. Там она приобщается к созерцанию не только прошедшего, но и будущего, и по возвращении на землю сообщает об этом через телесные органы друзьям. Это и называется предсказанием или пророчеством.

– Правда, что она передает их не с такой точностью, как видела, чему препятствует несовершенство и хрупкость телесных чувств, подобно тому как луна, получая свет от солнца, не передает нам его столь ясным и чистым, столь ярким и пламенным, как она его получила. Поэтому-то необходимы для толкования снов мудрые, разумные и искусные в толкованиях «онирокриты» и «онирополы», как их называли древние греки. Вот почему Гераклит говорил, что сны ничего перед нами не раскрывают, а равно ничего от нас и не утаивают. Они посылаются нам только как знамение и указание на грядущие события, на то счастье или те беды, что ожидают нас самих, или на чужое счастье или несчастье.

И священное писание и светские истории удостоверяют тысячи случаев, происшедших согласно снам как самого сновидца, так и другого лица.

«Жители Атлантики и острова Фасоса, одного из Цикладских островов, лишены этого преимущества, так как у них никто никогда не видит снов. Так было и с Клеоном Давлийским, Фрасимедом, а в наши дни с ученым Вилланованом, французом, которые никогда не видали снов.

«Итак, завтра в тот час, когда веселая розоперстая Аврора прогонит ночную тьму, – поглубже засните. Но только освободите себя от всяких человеческих склонностей: любви, ненависти, надежды и страха. Как некогда великий прорицатель Протей, превращаясь в огонь, в воду, в тигра, в дракона и принимая другие странные личины, не мог предсказывать будущее: для этого было необходимо, чтобы он был восстановлен в своем собственном первоначальном виде; так и человек не может воспринять божество и получить дар прорицания, если наиболее божественная часть его, то есть разум и дух¹⁸⁷, не будет находиться в полном мире и спокойствии и будет занята и отвлечена страстями и внешними чувствами».

– Мне бы хотелось этого, – сказал Панург. – Но как надо сегодня поужинать: побольше или поменьше? Я спрашиваю об этом не без причины. Потому что – если я обильно и вкусно не поужинаю – сон мой ничего не стоит. Всю ночь мне лезут в голову разные бредни, такие же пустые, как и мой желудок.

– Вовсе не ужинать, – отвечал Пантагрюэль, – было бы лучше всего, принимая во внимание вашу дородность и привычки. Амфиарай, древний прорицатель, требовал от тех, кто получал его предсказания во сне, весь тот день ничего не есть, а вина не пить три предыдущих дня. Но мы к такой суровой и крайней диете прибегать не будем.

«Я хотя и считаю, что человеку объевшемуся и опившемуся трудно получить какое-нибудь знамение из области духа, но во всяком случае не разделяю мнения тех, кто полагает, что путем продолжительного и упорного поста можно скорее достичь созерцания вещей небесных.

«Достаточно вспомнить, как отец мой Гаргантюа (чье имя произношу я с почтением) говаривал часто, что писания отшельников-постников столь же бледны, вялы и постны, как были худы их тела, когда они сочиняли. Трудно допустить, чтобы дух оставался здоровым и ясным, когда истощено тело, – имея в виду, что, по утверждению философов и медиков, духи животных сил вздымаются, рождаются и действуют в нас благодаря артериальной крови, которая очищается, утончается и совершенствуется, проходя через удивительную сетку, которая лежит под желудочками мозга.

«В пример приведем некоего философа, который считал, что в одиночестве и вдали от толпы ему будет удобнее сочинять, размышлять и комментировать, а между тем всякий раз вокруг него лаяли собаки, выли волки, рыкали львы, ржали лошади, ревели слоны, шипели змеи кричали ослы, трещали цикады, ворковали горлицы. И это ему мешало больше, чем мешал бы шум на ярмарке в Фонтенэ или в Ниор, – потому что тело его чувствовало голод, а для того, чтобы заглушить его желудок урчит, в глазах темнеет и жилы высасывают субстанцию из мясистых частей тела и тянут вниз блуждающий дух, который пренебрегает своим кормильцем и хозяином, то есть телом. Подобно тому как птица, прикрепленная у ловчего к руке, пытается взлететь на воздух, но тотчас же, благодаря бечевке, вынуждена снизиться вновь.

«Тут кстати будет сослаться на авторитет Гомера, отца всякой философии, который говорит, что греки только тогда, а не раньше, прекратили свой плач по Патрокле, великом друге Ахилла, когда голод дал себя знать, и желудки их отказались снабжать их слезами. Ибо в телах, изнуренных долгим постом, не остается чем плакать и откуда брать слезы. Золотая середина всегда похвальна; а потому и в этом случае придерживайтесь ее.

«Не ешьте на ужин ни бобов, ни зайца, ни другого мяса, ни полипов, ни капусты, ни какой-либо другой еды, которая могла бы смутить и расстроить духов ваших животных сил. Потому что, как зеркало не может представить образов стоящих перед ним предметов, если поверхность его затуманена от дыхания или от дурной погоды, так и дух не воспринимает во сне предзнаменований, если тело обеспокоено и смущено испарением и дымом ранее съеденных кушаний, по причине симпатии, неразрывной между телом и духом.

«Вы съедите несколько хороших груш: крустумийских и бергамотов, яблок с коротким черенком, турских слив и вишен из моего сада. Вам тогда нечего будет бояться, что ваши сны будут сомнительными или обманчивыми и подозрительными, – как утверждали иные перипатетики¹⁸⁸ относительно осенних снов, будто они носят такой характер оттого, что люди тогда больше питаются плодами, чем в другое время года. А древние пророки и поэты мистически поучают нас тому, что пустые и обманчивые сны лежат на земле, прикрытые опавшими листьями, потому что осенью листья опадают с деревьев. Естественное брожение, столь обильное в свежих плодах, которое путем испарения с легкостью передается животным частям, уже давно прекратилось.

«Выпьете также прекрасной воды из моего источника».

– Условия ваши, – сказал Панург, – для меня тяжеловаты. Но все-таки я соглашаюсь на них. Это стоит того; но я требую раннего завтрака, сразу после сновидений. А затем поручаю себя двум Гомеровым вратам, Морфею, Ицелону, Фантазусу и Фобетору. Если они помогут мне в моем деле, я воздвигну им веселый алтарь, весь из тонкого пуха. Если бы я в Лаконии посетил храм Ино и постоял там между изображениями Этила и Таламэса, – вся сложность моего положения, наверно, разрешилась бы в чудесных и радостных сновидениях.

Затем он спросил у Пантагрюэля:

– А не хорошо ли будет положить под подушку несколько лавровых ветвей?

– Не нужно, – отвечал Пантагрюэль, – это суеверие, и то, что об этом писали Серапион Аскалонит, Антифон, Филохор, Артемон и Фульгенций Планкиад, – было шарлатанством. То же самое приходится сказать и о левом плече крокодила и хамелеона, не к чести старика Демокрита. Да и о бактрианском камне «Добромере». И про рог Аммона: так эфиопы называют один драгоценный камень с золотым отливом, по форме в роде бараньего рога, как рог у Юпитера Аммонского. Они утверждают, что сны людей, носящих такой камень, непогрешимо истинны, как божественный оракул. А вот, к случаю, что пишут Гомер и Вергилий о двух вратах к сновидениям, про которые вы вспомнили. Одни врата из слоновой кости, и через них входят сны смутные, недостоверные и обманчивые, – так как через слоновую кость, как бы вы ее ни утончали, ничего нельзя видеть – плотность и непрозрачность ее мешают проникновению духов зрения и восприятию видимых предметов. Другие врата – роговые; через них проходят сны верные, истинные и непреложные, так как через рог, благодаря его прозрачности, все предметы различаются вполне точно.

– Вы хотите этим сказать, – сказал брат Жан, – что сновидения господ рогоносцев – каким будет и Панург (с помощью бога и своей жены) – всегда верны и не обманчивы?…

ГЛАВА XIV. Сон Панурга и его истолкование

К семи часам утра на следующий день Панург явился к Пантагрюэлю. В комнате находились Эпистемон, брат Жан, Понократ, Эвдемон, Карпалим и другие. Когда пришел Панург, Пантагрюэль сказал им:

– Вот и наш сновидец!

– Это слово, – сказал Эпистемон, – когда-то дорого стоило сыновьям Иакова и дорого было продано.

Тогда заговорил Панург:

– А со мною было то же, что со сновидцем Гильо. Мне столько снилось, но я не понял ничего, кроме того, что, по моим сновидениям, у меня есть жена, молодая, любезная и совершенной красоты, которая обращается со мной нежно и ласково, как с балованным младенцем. Никогда не было человека счастливее и радостнее меня. Она меня ласкала, щекотала, чесала, щупала, целовала, обнимала – и в шутку приставляла ко лбу пару маленьких хорошеньких рогов. Я, дурачась, убеждал ее, что она должна поместить их мне под глаза, чтобы лучше видеть, куда ее бодать, и чтобы Момус не нашел в них чего-нибудь незаконченного и требующего исправления, как он сделал это в расположении бычьих рогов. Моя дурочка, несмотря на мои увещания, втыкала их еще выше. При этом мне совсем не было больно, – случай, достойный удивления. Немного спустя мне показалось, что я – уж не знаю, каким чудом – превратился в тамбурин, а она – в сову. Тут мой сон прервался и я проснулся и вскочил – сердитый, угнетенный и негодующий.

«Ну, вот целое блюдо снов; угощайтесь и толкуйте, как понимаете. Карпалим, пойдем завтракать!»

– Я так понимаю, – сказал Пантагрюэль, – если только имею некоторое понятие в искусстве отгадывания снов, – что ваша жена не приставит вам, так сказать, настоящих, снаружи заметных рогов ко лбу, какие носят сатиры. Но она не будет хранить по отношению к вам супружеской верности, будет отдаваться другим, и сделает вас рогатым. Артемидор, как я уже сказал, дает ясное толкование по этому пункту. Точно так же вы никогда не превратитесь в тамбурин сами, но она вас будет бить, как бьют тамбурин на свадьбах.

И она не станет настоящей совой, но она вас будет обкрадывать, как свойственно совам. Вы видите, что ваш сон вполне совпал с гаданием по Вергилию: вы будете рогаты, вас будут бить и обирать.

Тогда брат Жан воскликнул:

– Ей-богу, он говорит правду: будешь ты, добрый человек, рогат, уверяю тебя – с прекрасными рогами.

Ха-ха-ха! Учитель наш рогатый! Храни тебя бог, скажи нам что-нибудь в поучение, а я пойду по приходу со сбором.

– Наоборот, – сказал Панург. – Сон мой предсказывает, что мой брак будет полон счастья, как рог изобилия. Вы говорите, что будут рога сатира. «Amen, amen, fiat, fiatur, ad differentiam papae»¹⁸⁹. Значит, я буду неутомим и стараться вовсю, как сатиры: вещь, которой все желают, и лишь немногие получают от небес. Следовательно, я никогда не буду рогоносцем. Ибо такой недостаток у мужа есть необходимая и единственная причина того, что ему наставляют рога. Что заставляет бездельников просить милостыню? То, что дома им нечем наполнить свой мешок. Что заставляет волка выходить из леса? Недостаток в пище. Что заставляет женщину развратничать? Понимаете сами!

«Спрашиваю у господ ученых, у господ президентов, советников, адвокатов, прокуроров и у других толкователей почтенной статьи «О холоде и голоде».

«Кажется, – извините, если я ошибся, вы заблуждаетесь, когда толкуете рога в смысле рогоносца. Диана носит на голове рога в виде красивого полумесяца: что же она – рогата? Как же, черт возьми, она может быть рогата, если она никогда не была замужем! Пожалуйста, выражайтесь правильнее, – а то она с вами сделает то же, что некогда с Актеоном! Добрый Вакх носит рога, Пан, Юпитер Аммонский – и столько других. Что же они – рогоносцы? Юнона, по-вашему, – распутница? А ведь по фигуре «Металепсис»¹⁹⁰ следовало бы вывести такое заключение.

«Ведь при наличии отца и матери назвать ребенка «подкидышем» или «ублюдком» – это то же, что молча и прилично назвать его отца рогоносцем, а мать распутницей. Скажем лучше: рога, что приставила мне во сне жена, – рога изобилия и всяких благ. Уверяю вас.

«Вдобавок я буду весел, как тамбурин на свадьбе, – вечно звенеть, вечно шуметь, всегда жужжать, всегда п… Верьте, что это мое счастье. Моя жена будет чистенькой и миленькой, как маленькая совушка. А кто этому не верит, пусть убирается к черту».

– Я отмечаю, – сказал Пантагрюэль, – последний пункт того, что вы сказали, и сравниваю его с первым: сначала вы были упоены своим сном, а под конец проснулись, внезапно вскочив, в сердцах и в негодовании и угнетении.

– Конечно, – сказал Панург, – ведь я же не ел ничего!

– Все пойдет к худу, я предвижу. Узнайте же за верное, что когда просыпаются внезапно, в негодовании и гневе, – то сон означает или предсказывает какое-нибудь зло. Означает зло, то есть болезнь злокачественную, скрытую, коварную, заразительную, таящуюся в недрах тела; она, благодаря сну, который, согласно медицинским опытам, всегда усиливает действие пищеварения, начинает проявляться и подниматься к поверхности тела. Благодаря этому неприятному движению ваш покой нарушается, и чувствительность ваша предупреждается к принятию мер. Как говорится в пословице: это все равно, что раздразнить осу или разбудить спящую кошку. Или странное пробуждение предвещает зло. Это значит, что когда душа находится в состоянии предвещающего сна, то пробуждение предупреждает о том, что вам предназначено и готовится какое-нибудь несчастье, которое в скором времени обнаружится в своем Действии.

«Примеры: сон и внезапное пробуждение Гекубы. Или сон супруги Орфея, Эвридики. Обе они, по рассказу Энния, вскочили от сна в ужасе; Потом, действительно, Гекуба увидала собственными глазами смерть своего мужа Приама и своих детей и гибель своей родины. Эвридика же вскоре после сна умерла тяжелой смертью. Или – Эней, увидев во сне, что разговаривает с покойным Гектором, вскочил, внезапно проснувшись. И в эту самую ночь Троя была разорена и сожжена. В другой раз он же видел во сне своих богов-покровителей и пенатов. Он проснулся в ужасе, и в тот же день ему пришлось перенести ужасную бурю на море. Турн, понуждаемый во сне фантастическим видением адской фурии начать войну против Энея, вскочил в негодовании, внезапно проснувшись: и потом он был убит, испытав многие мучения, тем же Энеем.

«И тысячи других снов. Раз я завел речь об Энее, так вспомните что Фабий Пиктор говорит, как он никогда не предпринимал ничего и вообще с ним ничего не случалось такого, чего бы он предварительно не узнал или не предвидел, благодаря сонным откровениям.

«В этих примерах нет ничего противоречащего разуму, потому что сон и покой суть дары и особые благодеяния богов, как утверждают философы и свидетельствует поэт, говорящий:

 
Когда на утомленных жизнию людей
Нисходит сон, сей дар небес…¹⁹¹
 

«Такой дар не может приводить к негодованию и гневу без того, чтобы великое несчастье не предвещалось им. Иначе покой не был бы покоем, а дар – даром.

«Допустим, что за обильным столом сидит какой-нибудь отец семейства с хорошим аппетитом, и вдруг, в начале трапезы, он вскакивает в испуге. Не знающий причины этого очень бы изумился. Но в чем же дело? А он слышит, как где-то вдалеке слуги кричат: «Пожар!», или служанки кричат: «Разбой!», или дети кричат: «Убийцы!»

«Конечно, надо бросить обед, бежать, чтобы помочь и навести порядок. В самом деле, я припоминаю, что каббалисты и масореты, истолкователи священного писания, рассказывая, что часто ангелы сатаны принимают личины ангелов света, указывают способ, каким можно доподлинно узнать истину: какие ангелы появляются. Разница между этими видами ангельских сил, по их словам, заключается в том, что доброжелательный ангел-утешитель появляется к человеку сначала в грозном виде, а потом дает ему утешение и оставляет его довольным и радостным. Между тем как злой ангел-соблазнитель сначала радует человека, а под конец оставляет его расстроенным, разгневанным и смущенным».

ГЛАВА XV. Извинение Панурга и изложение монастырской каббалы по вопросу о солонине

– Бог хранит от зла, – сказал Панург, – того, кто хорошо видит и ничего не слышит. Вас я, например, хорошо вижу, но вовсе не слышу вашего голоса и не знаю, что вы говорите. У голодного брюха нет слуха. Ей-богу, я зареву от голодного бешенства. Это после такой непосильной работы! Тот будет похитрее магистра Муши, кто еще раз сумеет меня в этом году заставить видеть сны. Как, черт возьми! Не ужинать? К дьяволу! Пойдем, брат Жан, пойдем завтракать! Когда я вовремя позавтракаю и желудок мой очищен и выкачан, то в случае нужды и необходимости я, пожалуй, обойдусь без обеда. Но не ужинать! К дьяволу! Это ошибка, это извращение природы! Природа создала людей для того, чтобы упражнять свои силы, работать и заниматься каждому своими делами, а чтобы это удобнее было делать, она снабдила нас свечами, то есть веселым и радостным солнечным светом. А вечером она у нас отнимает свет, молча говоря этим: «Вы, дети, – хорошие люди. Будет вам работать! Подходит ночь: надо прекращать работу и подкрепиться хорошим хлебом, хорошим вином, хорошими яствами, а затем немного повеселиться, лечь и уснуть, чтобы наутро встать свежими и работоспособными, как накануне».

«Отлично понимал это и тот славный папа, что первый установил посты. Он приказал поститься только до девятого часа, – остаток дня был предоставлен для свободного насыщения.

«В прежнее время мало кто обедал, как монахи и каноники. Да у них и нет другого занятия: каждый день у них праздник, и они старательно соблюдают монастырскую поговорку: «de missa ad mensam» (от обедни к обеду). Только, пожалуй, они своего аббата не станут ждать, не садясь за стол; вот сидя за столом, они его подождут, сколько ему угодно, – но не иначе и не в другом положении.

«Все люди ужинают, кроме разве каких-нибудь мечтателей-сновидцев. Потому-то ужин и называется «coene», то есть нечто всеобщее. Ты знаешь это прекрасно, брат Жан. Ну, пойдем, дружок, черт побери, пойдем! Желудок мой урчит от голода как собака. Бросим же ему в пасть побольше супа, чтобы усмирить его, по примеру Сивиллы в отношении Цербера.

«Ты любишь овощные похлебки, а мне больше нравятся с лавровым листом, с прибавкой даже куска земледельца, в девятый час просоленного».

– Я тебя понимаю, – отвечал брат Жан, – ты извлек эту метафору из монастырского котла. Земледельцем называешь ты быка, что пашет или пахал. Просолить в девятый час – это значит: проварить вполне. Наши добрые духовные отцы, руководясь известным древним каббалистическим установлением – не писанным, но передававшимся из уст в уста, – в мое время, встав к заутрени, прежде чем войти в церковь, делали известные знаменательные приготовления. Плевали в плевательницы, блевали в блевательницы, мечтали в мечтательницы, мочились в писсуары. Все для того, чтобы не принести чего-нибудь нечистого с собой на богослужение. Совершив это, благочестиво входили в священную часовню (так называли они на своем жаргоне монастырскую кухню) и благочестиво заботились, чтобы тогда же был поставлен на огонь бычок для завтрака братьев господа нашего. Они сами под котлом частенько разводили огонь. А так как на заутрене читается девять часов, то они поднимались утром раньше, а следовательно, вместе с числом часов увеличивались аппетит и жажда больше, чем если бы на заутрене читался только один или три часа. Чем раньше вставали, как говорит каббала, тем раньше и бык ставился на огонь; чем дольше он там стоит, тем больше варится; чем больше варится, тем становится нежнее, легче для зубов, для нёба вкуснее, тем менее отяготителен для желудка и тем питательнее для добрых монахов.

«А это и было единственной целью и первейшей задачей основателей монастыря, принимая в соображение, что они вовсе не едят для того чтобы жить, а живут для того, чтобы есть, и только для того и живут в этом мире. Пойдем же, Панург!»

– Теперь, – сказал Панург, – понял я тебя. Вот она в чем каббала.

Ну, проценты твои ростовщические я прощаю тебе; довольствуюсь одними издержками, после того как ты так изложил нам любопытную главу кулинарной монастырской каббалы. Идем, Карпалим! Брат Жан, мой друг, идем! А вам, господа, всяких благ. Я довольно повидал снов, чтобы выпить. Идем!

Не успел кончить Панург, как Эпистемон громко воскликнул:

– Самое обыкновенное дело у людей – это понимать, предвидеть, знать и предсказывать чужую беду. Но как редко бывает, когда предвидят, узнают, предсказывают и понимают собственную беду! Эзоп очень остроумно изобразил это в своих притчах, говоря, что каждый человек, рождаясь в этот мир, несет на шее суму, в одном кармане которой, висящем спереди, наложены всякие чужие ошибки и беды, которые всегда на виду; а в заднем кармане находятся собственные наши ошибки и несчастья, которых никому не видно, кроме тех, к кому небо особенно благоволит.