Kitobni o'qish: «Эпидемии и общество: от Черной смерти до новейших вирусов»

Переводчики Мария Багоцкая, канд. биол. наук; Павел Купцов, канд. биол. наук

Научный редактор Станислав Мереминский, канд. ист. наук

Редактор Анна Шкуридина

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта И. Серёгина

Ассистент редакции М. Короченская

Корректоры О. Петрова, Е. Сметанникова

Компьютерная верстка А. Фоминов

Дизайн обложки и макет Ю. Буга

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Frank M. Snowden, 2019

Originally published by Yale University Press

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

* * *

Клэр и Джессике

Предисловие ко второму изданию

Уже после того, как вышло первое издание книги «Эпидемии и общество», началась пандемия коронавирусной инфекции, вызывающей тяжелое острое респираторное заболевание. Хотя болезнь COVID-19 пока еще слишком нова и плохо изучена, чтобы можно было оценить ее последствия, в общих чертах уже многое ясно, и некоторые особенности заболевания тесно связаны с темами, нашедшими отражение в этой книге.

Пандемия COVID-19, как и любая другая, не была случайной или неожиданной. Человеческие общества страдают от эпидемий из-за повышенной уязвимости, которую люди создали сами своим отношением к окружающей среде, другим видам и друг к другу. Пандемии вызывают микроорганизмы, эволюционно приспособившиеся заполнять те экологические ниши, которые мы им обеспечили. Вспышка и распространение COVID-19 произошли потому, что этому вирусу подходит выстроенное нами общество. Мир, где почти 8 млрд человек, большинство из которых живут в густонаселенных городах, доступных благодаря быстрым авиаперелетам, создает бесчисленные возможности для распространения легочных вирусов. В то же время из-за демографического роста и бурной урбанизации мы вторгаемся в среду обитания животных и разоряем ее, при этом изменяются взаимоотношения между людьми и природой. Особое значение имеет умножение числа контактов с рукокрылыми, которые являются естественным резервуаром для множества вирусов, способных преодолеть видовой барьер и проникнуть к людям.

Такие переходы происходят все чаще, но обычно без дальнейшего широкого распространения. Однако некоторые непредвиденные обстоятельства могут благоприятствовать переносу вируса от первого заразившегося человека к другим, как произошло с вирусом Эбола в декабре 2013 г. Тогда все началось в Гвинее, с ребенка, решившего поиграть в дупле дерева, стоящего близ семейного сада, неподалеку от дома. Из-за безудержных вырубок в таких деревьях тысячами скрывались крыланы, изгнанные из уничтоженного полога близлежащего леса. Этому четырехлетнему мальчику не повезло: он вдохнул вирусы из испражнений переселившихся крыланов. Все последующие жертвы Эболы во время западноафриканской эпидемии 2014–2016 гг. составляли непрерывную цепочку передачи от этого исходного, или нулевого, пациента.

Вероятно, такая же последовательность событий, только уже в городских условиях, повторилась в декабре 2019 г. в китайском Ухане на так называемом мокром рынке, где торгуют мясом диких животных. Там узкий лабиринт тесно расположенных прилавков без холодильников превратился в гигантскую чашку Петри. Главными факторами, способствовавшими межвидовому переносу инфекции, были плотное расположение клеток с разными видами домашних и диких животных, в том числе с летучими мышами, смешение их фекалий и крови после разделки тушек, загрязнение продуктов и скопление покупателей. В этих условиях нулевым пациентом стал, скорее всего, обычный покупатель, который заразился новым коронавирусом и передал его тем, с кем контактировал. Вирус начал быстро распространяться среди населения, поскольку у людей нет коллективного иммунитета к только что появившемуся возбудителю. Иначе говоря, у нас отсутствовала защита, которая возникает, когда у достаточного количества населения есть иммунитет (например, в результате вакцинации) и инфекция не может передаваться по цепочке.

Среди всех вопросов, которые поднял COVID-19, самый важный – вопрос нашей подготовленности к подобным эпидемическим событиям. Согласно известному утверждению нобелевского лауреата Джошуа Ледерберга, в борьбе с микробами люди могут рассчитывать только на свою смекалку – это наша единственная защита. К смекалке, упомянутой Ледербергом, можно добавить нашу способность к сотрудничеству, если мы этого захотим. К сожалению, когда появилось заболевание COVID-19, мир оказался не готов к этому давно предсказанному испытанию. Со времен Второй мировой войны мы жили в эпоху все увеличивающегося числа новых заболеваний. Уже в 2008 г. исследователи выявили 335 заболеваний человека, появившихся в период с 1960 по 2004 г., большинство из них перешли к нам от животных. Их названия сейчас охватывают все буквы английского алфавита от A до Z, начиная от птичьего гриппа (Avian flu) и заканчивая лихорадкой Зика (Zika), и ученые предупреждают, что потенциально опасных патогенов существует гораздо больше, чем описано сейчас. В частности, медицинское сообщество постоянно бьет тревогу после вспышки гриппа H5N1 в 1997 г. Ученые говорят, что будущие вспышки неизбежны, особенно вспышки вирусных легочных заболеваний, перед которыми наше общество очень уязвимо. Нет сомнения, что они будут происходить, вопрос только – когда. Как сказал вирусолог Брайан Бёрд, «сейчас мы живем в эпоху хронической чрезвычайной ситуации». Кроме того, вирусологи уверяют, что есть все основания уже в ближайшем будущем ожидать чудовищную пандемию, сопоставимую со вспышкой гриппа «испанки» в 1918 г. Анализируя научную литературу в 2012 г., Дэвид Куаммен в своей книге «Зараза» (Spillover)¹ спрогнозировал следующую пандемию, которая должна обрушиться на человечество.

Как и было предсказано, вспышки периодически возникали. Их можно рассматривать как генеральные репетиции, во время которых нам срочно требовалось использовать свою смекалку для организации и финансирования адекватного ответа. В период с 2003 по 2016 г. имели место вспышки птичьего гриппа, тяжелого острого респираторного синдрома (SARS), ближневосточного респираторного синдрома (MERS), лихорадок Марбург и Эбола.

К сожалению, вспышки заболеваний неизбежно заканчивались социальной амнезией. После каждого испытания инфекцией следовал период лихорадочной активности на всех уровнях, международных и национальных, но затем он завершался провалом в забвение. Показателен промежуток между кризисом, вызванным SARS в 2003 г., и эпидемией Эболы. Сразу же после истории с SARS Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) представила «Глобальный план по подготовке к борьбе с гриппом» (2005), утвердив рекомендуемые меры для разных стран, пересмотрела «Международные медико-санитарные правила», обязав уведомлять о появлении новых заболеваний, оценила собственные возможности быстрого реагирования. В том же году правительство США опубликовало «Государственную стратегию борьбы с пандемией гриппа» и выделило финансирование на эти цели. Аналогичные планы были разработаны Министерством обороны США, администрацией по делам ветеранов, пятьюдесятью штатами и рядом крупных частных компаний.

Но, когда чрезвычайная ситуация закончилась и страх поутих, граждане и правительство вернулись к обычным делам. Было сокращено обещанное финансирование, предназначенное для реагирования на чрезвычайные ситуации через посредничество ВОЗ, Центров по контролю и профилактике заболеваний (ЦКЗ) в США, а также через родственные зарубежные организации, департаменты здравоохранения, правительства и частные лаборатории. Учреждения, отвечающие за координацию ответных мер на международном, федеральном и местном уровнях, были расформированы, а их руководители уволены.

Как и следовало ожидать, эта картина вновь повторилась после вспышки лихорадки Эбола в Западной Африке. В 2018 г., в тот самый день, когда в Демократической Республике Конго началась новая вспышка лихорадки Эбола, президент Трамп уволил руководителя отдела здравоохранения Совета национальной безопасности США и распустил его сотрудников. Как отметил генеральный директор ВОЗ, в борьбе с эпидемиями в мире бывают богатые и бедные времена, и остается надеяться, что заявления о благих намерениях и периодические порывы к поспешным импровизациям помогут нам одержать победу. В этой сфере деятельность ВОЗ особенно важна, поскольку именно эта организация должна координировать международную реакцию на чрезвычайные ситуации в области здравоохранения. В 2018 г. ВОЗ сформировала комиссию, чтобы оценить глобальную готовность к следующей инфекционной угрозе на фоне ослабления мер, которые предпринимались после вспышки SARS. В докладе «Мир в опасности» (A World at Risk), опубликованном в 2019 г., признавалось, что отдельные страны и мир в целом совершенно не готовы к этой давно предсказанной проблеме.

Когда COVID-19 начал распространяться по земному шару, он преуспел в этом отчасти потому, что часовые покинули свои посты, а мировая бдительность была усыплена. Здесь позиция США имеет принципиальное значение: сегодня это сверхдержава и экономический гигант, важнейший источник финансирования ВОЗ, а ЦКЗ США – организация, подающая пример международного реагирования. Важнейшей причиной нынешней ситуации стала позиция американского президента, который, несмотря на неоднократные предупреждения, звучавшие с 1997 г., был удивлен, когда заболевание вышло из-под контроля на трех континентах: «Кто бы мог подумать»? Более уместен вопрос, вернется ли мир к прежней беспечности, когда COVID-19 затихнет, или займется непрерывной долгосрочной оценкой возможных проблем и организацией путей для их решения. Научные исследования, усовершенствованная инфраструктура здравоохранения, тесное международное сотрудничество, санитарное просвещение, защита биоразнообразия и достаточное финансирование – все это необходимо развернуть по всему миру, если мы хотим обеспечить безопасность нашей цивилизации.

Предисловие

Эта книга начиналась как курс лекций для студентов бакалавриата Йельского университета. Первоначально курс создавался, чтобы обсудить те опасения, которые тогда возникали в связи с появлением новых заболеваний, таких как тяжелый острый респираторный синдром (SARS), птичий грипп и лихорадка Эбола, не упоминавшихся в рамках традиционных курсов для бакалавров в Йеле. На спецкурсах для магистров, планирующих заниматься наукой, и для студентов-медиков из Медицинской школы эти заболевания, разумеется, рассматривались, но с точки зрения науки и здравоохранения. Однако там не преследовали цель рассмотреть эпидемии с точки зрения их социального контекста и связи с политикой, искусством и историческими изменениями. Дальше стало очевидно, что изучение истории и влияния эпидемий в целом недостаточно разработанная тема в учебном плане бакалавриата в университетах США. Я создал свой курс, поскольку имелась, на мой взгляд, существенная потребность обсудить, используя междисциплинарный подход, какое влияние оказывают инфекционные заболевания на формирование человеческого общества и какую угрозу для его выживания они представляют.

Готовя эту книгу, многое из первоначального курса я сохранил и предполагаю, что аудитория будет сходной, но станет шире. Другими словами, цель состоит не в том, чтобы привлечь специалистов из соответствующих областей, а в том, чтобы стимулировать дискуссию среди широкого круга читателей и студентов, интересующихся историей эпидемий и беспокоящихся о готовности общества к встрече с новыми инфекционными проблемами.

Способ планирования и написания книги соответствовали ее цели. Как и в исходных лекциях, я старался сохранить доступность материала для читателя, не рассчитывая на наличие предварительных знаний по истории и эпидемиологии. Я попытался обеспечить возможность самостоятельного обсуждения темы для всех, кто интересуется вопросами, рассматриваемыми в книге. Книгу можно использовать как материал для чтения студентам колледжа, интересующимся пересечением гуманитарных и естественных наук. Поэтому я объяснил соответствующую научную терминологию, предоставил дополнительный список литературы для тех, кто заинтересуется или захочет изучить источники высказанных мнений, а в примечаниях указал источники только прямых цитат. Моя главная цель состоит не в том, чтобы внести свой оригинальный вклад в этот предмет, а в том, чтобы поместить уже существующие знания в широкий контекст для осмысления.

С другой стороны, эта книга не учебник. Я не пытаюсь дать исчерпывающее обобщение этой области знаний, а лишь выборочно обращаю внимание на основные проблемы и те эпидемии, которые оказали наиболее глубокое и длительное воздействие на общество. Кроме того, в отличие от учебника, в этой книге есть главы, основанные преимущественно на оригинальных исходных материалах, особенно там, где я чувствовал, что моя точка зрения отличается от общепринятой, или мне казалось полезным заполнить пробелы в существующей литературе. В таких главах передаются личные представления ученого, занимающегося исследованиями в этой области, которому посчастливилось учиться на комментариях и вопросах заинтересованной и вдумчивой аудитории студентов Йельского университета.

Глава 1
Введение

В основу книги лег курс лекций, подготовленный для студентов Йельского университета после серии чрезвычайных ситуаций в области здравоохранения: события начала XXI в. – сперва атипичная пневмония (SARS), затем птичий грипп и лихорадка Эбола – неожиданно выявили, насколько беззащитно современное общество перед внезапными вспышками инфекционных заболеваний. Стремясь разобраться в проблеме нашей уязвимости для болезней и пандемий, я подошел к подготовке курса лекций с точки зрения историка, обратившись к собственным познаниям в истории медицины и личному опыту исследований малярии и холеры. Цель моя состояла в том, чтобы вместе со студентами осмыслить и исследовать тему им незнакомую и практически не представленную в программе бакалавриата, но неожиданно вызвавшую их интерес.

Книга «Эпидемии и общество» сложилась из окончательной версии моего курса лекций, который я ежегодно обновлял с учетом студенческих отзывов и семинарских обсуждений. Это не монография, адресованная историкам медицины или практикующим врачам. Некоторые главы в значительной степени основаны на моих собственных исследованиях первоисточников, но это скорее исключение. Моя главная задача состоит не в презентации новых сведений, а в том, чтобы поместить в контекст уже известные, сделать общие выводы и представить тему широкому кругу читателей. Поскольку лекционные курсы Йельского университета доступны и онлайн, в книге нашли отражение многочисленные отзывы интернет-слушателей, которые делились со мной своими наблюдениями и предложениями. И хотя я не знаком с этими людьми лично, я благодарен им за комментарии, так же как и студентам, посещавшим мои занятия очно.

В книге «Эпидемии и общество» несколько общих тем, и среди них – гипотеза, которую предстоит проверить на множестве очень непохожих заболеваний, в разные времена поражавших разные общества. Согласно этой гипотезе, эпидемии не какой-то особый подраздел знаний, интересный лишь специалистам, а важнейшая часть общей картины исторической динамики и развития общества. Иными словами, для понимания социальных процессов инфекционные заболевания так же важны, как экономические кризисы, войны, революции и демографические изменения. Чтобы проверить свою гипотезу, я рассмотрю влияние эпидемий не только на жизни отдельных людей, но и на религию, искусство, становление современной медицины и общественного здравоохранения, а также на историю идей.

Я рассмотрю лишь самые опасные инфекционные заболевания, которые поражали страны Западной Европы и Северной Америки или несли им серьезную угрозу. Я не буду рассматривать такие хронические заболевания, как рак, болезни сердца, диабет, астма и ожирение. Я также не коснусь заболеваний из числа профессиональных: отравление свинцом, легочные болезни шахтеров, асбестоз и силикоз; не буду рассматривать такие генетические болезни, как гемофилия, серповидноклеточная анемия и муковисцидоз. Не вошел в книгу и целый ряд тропических болезней, не оказавших существенного влияния на индустриальный Запад: сонная болезнь (трипаносомоз), болезнь Шагаса и дракункулез. Все эти группы заболеваний имеют огромное значение, и каждая заслуживает внимания, но рассматривать их вместе – значило бы пытаться объять необъятное в ущерб целостности и логичности. Поэтому в этой книге я сосредоточился на эпидемических заболеваниях.

На то есть три причины. Во-первых, эпидемические заболевания в принципе целесообразно рассматривать как отдельную категорию. Протекают они иначе, чем хронические, порождая особые страхи и тревоги. Тяжелый порок сердца может быть страшным и даже смертельным диагнозом, но воспринимается принципиально иначе, чем диагноз ВИЧ/СПИД, заражение оспой, полиомиелитом или холерой. В свою очередь, распространенные хронические заболевания, например онкологические, оказывают разрушительное влияние на системы здравоохранения, экономику и жизни миллионов людей. Но, в отличие от некоторых эпидемических заболеваний, инфаркты и рак не провоцируют поиски виноватых, массовые истерии, религиозные психозы и не находят широкого отражения в литературе и искусстве. Другим словами, болезни нельзя оценивать по одному только соотношению заражений и смертности. Эпидемические заболевания оставляют особый след. Чем и заслуживают внимания.

Вторая причина моего интереса к эпидемическим болезням – историческая. Поскольку объект нашего исследования – история, важно подчеркнуть, что на всем протяжении существования человечества, вплоть до XX в., инфекционные заболевания уносили гораздо больше жизней, чем любые другие категории болезней. В масштабах земного шара инфекции до сих пор остаются главной причиной страданий и гибели людей. Цель книги «Эпидемии и общество» в том числе – рассказать об этой исторической особенности человеческих недугов.

И последняя, пожалуй, самая убедительная причина, по которой эпидемические заболевания заслуживают отдельного внимания, заключается в том, что их история далека от завершения. Новые инфекции, такие как SARS, вирусы Эбола и Зика, напоминают, что опасность никуда не делась. Мы сжились с разрушительными последствиями ВИЧ/СПИДа и с тем, что старые заболевания, например лихорадка денге, малярия и туберкулез, которые, как считалось раньше, можно искоренить, вновь представляют серьезную угрозу. В зоне риска даже индустриальный Запад, и изменения климата повышают вероятность будущих катастроф. Инфекционная угроза вполне реальна. Насколько она серьезна? Насколько мы защищены? Какие факторы усугубляют нашу уязвимость? Готовы ли мы противостоять опасности? От ответов мирового сообщества на эти вопросы может зависеть выживание нашего общества, а возможно и нашего вида.

Географически книга сфокусирована в основном на индустриальных странах Европы и Северной Америки. Главным образом из практических соображений. Если бы я взялся основательно осветить тему в мировом масштабе, книга вышла бы в несколько раз больше и включала бы в себя обширную группу заболеваний, которые стали бедствием в первую очередь для тропических стран. С другой стороны, на рубеже XX–XXI вв. произошло немало событий, упоминание которых требует расширить заданные границы. Было бы странно рассуждать, например, о ВИЧ, о кампании по ликвидации полиомиелита, о третьей пандемии бубонной чумы, о современной холере или о лихорадке Эбола, не упоминая регионы происхождения их возбудителей, эпицентры заражений и страны, где эти болезни до сих пор приносят много горя и бед. Мы неотъемлемая часть большого мира, а патогены и переносящие их насекомые не признают политических границ, и нам необходимо считаться с этим. Поэтому несколько глав я посвятил ЮАР, Западной Африке, Индии, Гаити и Перу.

Следуя хронологическому принципу, я начну рассказ с эпидемии, которая, бесспорно, развивалась по наихудшему сценарию из возможных, то есть с бубонной чумы, поразившей Европу в XIV столетии, а закончу недавней вспышкой лихорадки Эбола. Проводя параллели между событиями прошлого и сегодняшними новостями, пытаясь взглянуть на происходящее вокруг в свете исторического опыта, я надеюсь вооружить своих читателей знаниями, которые помогут более здраво и компетентно оценивать все то, что творится в сфере общественного здравоохранения.

По каким критериям я отбирал болезни для книги? Вот четыре основных. Во-первых, меня интересовали эпидемии, которые вызвали наибольший социальный, научный и культурный резонанс. Поэтому, например, я не мог пройти мимо туберкулеза, но краткости ради пренебрег брюшным тифом.

Во-вторых, я выбирал заболевания, борьба с которыми стимулировала развитие основных стратегий охраны здоровья населения. Ведь задача книги «Эпидемии и общество» не только в том, чтобы поведать об эпидемиях, но и в том, чтобы рассказать о методах, которые общества разных эпох применяли для борьбы с эпидемическими заболеваниями, для их предотвращения, лечения и даже искоренения. Поэтому особое место в книге занимают болезни, научившие нас противодействовать эпидемиям организованно и сообща. Эти попытки противодействия далеко не всегда были удачными, но уже тогда в их основе лежали те же принципы, что и в стандартах современного общественного здравоохранения.

В-третьих, мне было очень важно подчеркнуть биологическое разнообразие. Причина одних эпидемических заболеваний – бактерии, других – вирусы или паразитические простейшие. Отличаются болезни и способом передачи: заражения происходят воздушно-капельным путем, половым, через грязную воду и необработанную пищу, через экскременты или посредством переносчиков – комаров, вшей и блох. Я приведу примеры из всех перечисленных категорий.

И наконец, в-четвертых, несмотря на то что реакция общественности на инфекционные заболевания далеко не всегда соразмерна обусловленной ими смертности, я решил, что крайне важно поименно назвать главных серийных убийц каждого рассмотренного в книге столетия. Очевидно, что, не поговорив о бубонной чуме, мы не сможем понять, как люди, жившие в эпоху раннего Нового времени, воспринимали смерть; и так же очевидно, что в любом исследовании, посвященном болезням XX и XXI вв., центральное место будет отведено теме ВИЧ/СПИДа.

С учетом всего вышесказанного самого пристального внимания удостоятся чума, холера, оспа, туберкулез, полиомиелит, сыпной тиф, дизентерия, желтая лихорадка, ВИЧ/СПИД и лихорадка Эбола. Этот список нельзя считать ни каноническим, ни исчерпывающим. В него вполне заслуженно можно было бы включить, например, брюшной тиф, грипп и сифилис. Моя выборка просто репрезентативна и не претендует на универсальность. Однако хочу отметить, что для вышеназванных регионов и эпох мой перечень болезней – это минимум того, что должен знать историк, и, вероятно, максимум того, что можно уместить в один том.

«Эпидемии и общество» – это книга по истории, а не по биологии. С другой стороны, эпидемии, безусловно, явления биологического характера. А значит, читателям нужно иметь некоторое представление о соответствующих болезнях: откуда они взялись, какова их этиология, как эти заболевания передаются и какое воздействие оказывают на человеческий организм. Без минимальных медико-биологических знаний понять что-то о болезнях невозможно. Тем более что нам предстоит разобраться в очень важном и сложном вопросе: почему масштабные эпидемии зачастую влекли за собой и значительные изменения в философии медицины. Но все же биология останется на втором плане: главное – выяснить, какое влияние заразные болезни оказывают на общество, историю и культуру.

Я не намерен ограничиться описанием череды ужасных биологических бедствий. Мне интересно разобраться, какое воздействие они оказали на развитие общества в долгосрочной перспективе. Вот наиболее важные аспекты:

● Стратегии общественного здравоохранения. Они включают в себя вакцинацию, карантин и санитарные кордоны, городскую санитарию, изоляторы и такие «чудодейственные средства», как хинин, ртуть, пенициллин и стрептомицин. Сюда же относится политика умалчивания, то есть отрицание факта заболевания. К ней прибегло руководство Китая, когда началась вспышка SARS, и этой же политике не раз отдавали предпочтение многие национальные правительства и муниципалитеты.

● История идей. Эпидемические болезни сыграли важнейшую роль в формировании современной биомедицинской парадигмы, становлении тропической медицины, развитии микробной теории. К этому нужно добавить, что достижения медицины часто находили поддержку не только по причине научной целесообразности, но и потому, что были выгодны определенным сообществам или способствовали усилению власти конкретных государств, а заодно и конкретных элит.

● Спонтанные реакции общества. При определенных обстоятельствах распространение эпидемического заболевания среди населения вызывало крупномасштабные и весьма характерные реакции у людей, оказавшихся в опасности. Среди них стигматизация, поиски козла отпущения, бегство и массовая истерия, бунты и резкий подъем религиозности. Подобные события позволяют взглянуть на затронутое болезнью общество и его устройство под другим углом: человеческие взаимоотношения, моральные приоритеты светских и религиозных властей, отношение людей к естественной и антропогенной среде, абсолютно неприемлемые условия жизни, на которые не обращают внимания в более спокойные времена.

● Война и болезнь. Эра «тотальной войны», начавшаяся с массового призыва во времена Французской революции и правления Наполеона Бонапарта, превратила вооруженный конфликт в столкновение грандиозных военных сил и даже целых народов. Масштабные боевые действия обеспечили благоприятные условия для развития таких эпидемических заболеваний, как сыпной и брюшной тиф, дизентерия, малярия и сифилис. Зачастую страдали от этой заразы не только военные, но и гражданское население, далекое от зоны боевых действий. Причем нередко массовые заболевания оказывали решающее влияние на ход военных кампаний, а значит, и на международную политику, и на судьбы политических режимов.

Чтобы проиллюстрировать связь войн и эпидемий, я рассмотрю два вооруженных конфликта наполеоновской эпохи, которые разворачивались в разных полушариях Земли. В первом случае речь пойдет о многочисленной армии, оправленной Бонапартом в 1802–1803 гг. в колонию Сан-Доминго на Гаити с целью восстановления рабства и французского господства. Свирепая эпидемия желтой лихорадки уничтожила наполеоновскую армию и привела к череде событий, в ходе которых гаитяне обрели независимость, а США купили французские колонии в Северной Америке.

Второй пример – военная кампания 1812 года, когда французский император вторгся в Россию с самой многочисленной армией своей эпохи. Этот колоссальный конфликт в Восточной Европе дает нам возможность поговорить о двух классических военных эпидемиях: дизентерии и сыпном тифе. Объединившись, два этих недуга уничтожили Великую армию, поспособствовали тем самым отречению императора и значительно повлияли на баланс геополитических сил.

Оценка воздействия эпидемий прошлого на социум позволит нам ответить на вопросы, поставленные широкой общественностью в связи с недавними вспышками SARS, птичьего гриппа и лихорадки Эбола. Чему мы как народ научились за четыре века непрестанных смертоносных эпидемий? В 1969 г. главный санитарный врач США, воодушевленный успехами науки и здравоохранения на ниве борьбы с патогенами, поспешил объявить конец эры инфекционных заболеваний. На дворе стояла эпоха буйной самонадеянности: представители международных здравоохранительных организаций заявляли, что к концу XX в. планируют одолеть львиную долю инфекций, начиная с малярии и оспы. На волне триумфальных настроений медицинские школы, в частности Йельская и Гарвардская, упразднили кафедры инфекционных болезней. Царило мнение, что человеческие сообщества, особенно развитых стран, вот-вот станут неуязвимы для новых эпидемий.

К сожалению, ожидания не оправдались. Даже сейчас, в XXI в., единственной успешно искорененной болезнью остается оспа. По сей день во всем мире инфекционные заболевания – основная причина смертности и одно из главных препятствий на пути экономического роста и политической стабильности. Новые заболевания – инфекции Эбола и Ласса, вирус лихорадки Западного Нила, птичий грипп, лихорадка Зика и денге – несут новые проблемы, а старые знакомые – туберкулез и малярия – продолжают навещать нас, и часто в более опасных лекарственно-устойчивых формах. Государственные органы здравоохранения всерьез обеспокоены угрозой повторения катастрофической пандемии гриппа наподобие «испанки», которая охватила мир в 1918–1919 гг.

У современного глобального общества действительно немало специфических черт, которые делают его очень уязвимым для пандемий. Недавние эпидемии SARS и лихорадки Эбола – две важнейшие «генеральные репетиции» нового столетия – послужили отрезвляющим напоминанием того, что в наших системах охраны здоровья населения полно брешей, как и в биомедицинских технологиях защиты от инфекционных заболеваний. Специфические особенности нашей эпохи – это постоянный прирост населения, изменение климата, интенсивное развитие транспорта, расширение мегаполисов, неразумная организация городских инфраструктур, военные конфликты, хроническая бедность и все большее социальное неравенство. Эти факторы существенно повышают риск бедствий. И к сожалению, судя по всему, в ближайшем будущем ни один из них не ослабнет.

Последняя большая тема, которую я намереваюсь раскрыть в этой книге, заключена в утверждении, что эпидемии не случайные события, они не поражают людей просто так, без каких-либо предпосылок. Совсем наоборот – само общество формирует обстоятельства, которые и обуславливают его уязвимость для каких-то явлений. Чтобы понять, как это происходит, нужно изучить структуру конкретного социума, уровень жизни в нем, его политические приоритеты. В каком-то смысле эпидемии – это своеобразный символ, и задача историков медицины – правильно расшифровать послание, которое он несет.

Книга состоит из глав двух типов, отчасти пересекающихся: одни главы раскрывают проблематику заданных тем, другие – рассказывают о конкретных эпидемических заболеваниях. Каждая глава вполне самостоятельна, поэтому книга не требует сквозного чтения, но нужно понимать, что тематические главы описывают контекст, в котором происходили эпидемии тех или иных заболеваний. Возьмем, к примеру, бубонную чуму. Чтобы понять, как европейцы воспринимали эту болезнь в XVII в., полезно ознакомиться с господствующей в тот период медицинской доктриной, в основе которой лежала гуморальная теория – наследие Гиппократа и Галена. Эта теория стала первым воплощением того, что сегодня мы называем научной медициной. Поскольку гуморальная теория была доминирующим учением, именно в рамках ее парадигмы объясняли вспышки бубонной чумы и врачи, и правители, и просвещенные миряне.

Поэтому я и посвятил вторую главу книги наследию двух самых влиятельных фигур в истории медицины. Оба они были греками: Гиппократ жил в V в. до н. э., а Гален – во II в. н. э. Только ознакомившись с их философскими взглядами и представлениями о медицине, можно понять, какое чудовищное психологическое потрясение пережили очевидцы эпидемии. Чумные годы принесли не только смерть и страдания, но и кризис мировоззрения. Бубонная чума подорвала все представления о болезнях, известных в те времена, и привела людей в смятение и ужас. То есть чума стала биологическим прецедентом, разрушительные последствия которого отразились на интеллектуальной и духовной жизни людей.

После знакомства с гуморальной теорией первое заболевание, которое подвергнется нашему пристальному вниманию, – бубонная чума (главы 3–5). Потому что, скорее всего, любой из нас согласится: сложно вообразить что-то хуже чумного мора. Само слово «чума» стало практически синонимом слова «ужас». Она убивала быстро и жестоко, лишая своих жертв человеческого облика. К тому же в отсутствие эффективного лечения подавляющее большинство заболевших неизбежно умирали, так что современники эпидемии небезосновательно опасались гибели всего населения таких больших городов, как Лондон и Париж. Отсюда и ужасающий неизбывный образ: живых осталось так мало, что некому хоронить мертвых.

Разговор и о чуме, и об остальных болезнях, которым посвящена эта книга, я начину с описания воздействия патогена на организм зараженного человека, а затем рассмотрю влияние болезни на общество в целом. Клинические проявления заболеваний объясняют общественную реакцию на происходящее: в частности, на чумной мор граждане отвечали бегством, охотой на ведьм, культом святых и насилием.

Но в то же время бубонная чума стимулировала появление первых стратегий здравоохранения, направленных на борьбу с эпидемическими бедствиями. Суровость принимаемых мер напрямую зависела от масштабов предполагаемой угрозы. Учреждались санитарные комитеты с практически безграничными полномочиями на время чрезвычайных ситуаций, вводился обязательный карантин, принудительная обсервация заболевших, организовывались военные блокады на суше и на море, так называемые санитарные кордоны, назначение которых состояло в изоляции целых городов и даже стран, строились чумные бараки, куда свозили больных и умирающих.

Все заболевания, упомянутые в этой книге, я буду описывать по той же схеме: сначала – мировоззренческий контекст, на фоне которого начиналась эпидемия конкретного заболевания, затем – его этиология и клинические проявления, следом – социальные и культурные последствия, а после – санитарные и здравоохранительные меры по борьбе с этим недугом. Я хочу показать читателям, как по-разному воспринимали эпидемии отдельные индивиды и целые сообщества и как значительно менялись представления об инфекционных заболеваниях с медицинской, социальной и философской точек зрения.

Глава 2
Гуморальная медицина
Наследие Гиппократа и Галена

Одна из немаловажных задач этой книги – исследовать понятие «научная медицина» во всем его многообразии. Начнем с эпохи Античности, когда рациональная медицина впервые обрела воплощение, в котором и продержалась в качестве главенствующей (но не единственной) медицинской парадигмы по меньшей мере с V в. до н. э. до конца XVIII в. н. э. Она сложилась в Греции, и связывают ее с именем Гиппократа (ок. 460 г. до н. э. – ок. 377 г. до н. э.), окрещенного отцом медицины. Сборник трактатов «Гиппократов корпус», состоящий из примерно 60 сочинений, написанных почти наверняка разными авторами, провозглашал радикально новую концепцию медицины.

Некоторые из трактатов широко известны, например «Клятва», «О священной болезни», «О природе человека», «Эпидемии» и «О воздухах, водах и местностях»². Сразу бросается в глаза разножанровость сборника: «Корпус» включает в себя собрание афоризмов, описания клинических случаев, тезисы речей, заметки и трактаты по всем медицинским вопросам, актуальным для той эпохи, в частности о хирургии, акушерстве, диетологии, окружающей среде и лечебно-профилактических средствах. Но главная мысль всех Гиппократовых сочинений состоит в том, что болезнь – абсолютно естественное явление, безо всякой религиозной подоплеки, и лечение требует исключительно рационального подхода. Философия медицины, которую исповедовал Гиппократ, категорична: и макрокосмос Вселенной, и микрокосмос тела подчинены лишь законам природы.

Гиппократ отвергал альтернативную концепцию заболеваний, возникшую до него, существовавшую в его эпоху и сохранившуюся до наших дней. Речь о сверхъестественном истолковании причин болезни, которое принимает в основном две формы: божественную и демоническую.

Концепция божественного происхождения болезней

Божественная теория утверждает, что недуг – это кара, посланная рассерженным божеством за непокорность или прегрешения. Четыре примера божественного истолкования недуга, взятые из четырех разных эпох, наглядно проиллюстрируют, сколь велико влияние этой концепции на западную культуру.

Библия

Книга Бытия повествует о первых людях – Адаме и Еве, которые были бессмертными, жили в саду, не знали ни болезней, ни страданий, а также не испытывали необходимости трудиться. Все изменилось, когда они поддались уговорам змея-искусителя. Ослушавшись Божьего наказа, они вкусили запретное яблоко с древа познания добра и зла. Этот проступок ознаменовал грехопадение человека, утрату благодати и невинности. Разгневанный непослушанием Бог навсегда изгнал Адама и Еву из Эдемского сада и в наказание обрек болеть, тяжело трудиться, рожать детей в муках и в конечном итоге умирать. То есть болезни стали возмездием за грех.

Непосредственно по вопросу эпидемических заболеваний Книга Исход дает то же истолкование, что и Книга Бытия. Много позже грехопадения богоизбранный израильский народ пребывал в рабстве у египтян. Посредством пророков Моисея и Аарона Бог велел фараону освободить евреев, но фараон отказался. В ответ Бог наслал на Египет череду страшных бедствий. То есть эти несчастья были Божьей карой за неповиновение воле Всевышнего.

Рис. 2.1. В Книге Бытия Бог изгоняет Адама и Еву из Эдема и объявляет, что отныне они будут страдать от болезней в наказание за то, что вкусили запретный плод.

Микеланджело. Грехопадение и изгнание из Рая (1509–1510). Сикстинская капелла, Ватикан

Еще один важный пример такого библейского взгляда на эпидемические заболевания представляет собой 90-й псалом, где вновь утверждается мысль, что мор – это наказание, посланное людям разгневанным божеством. У этого псалма особое историческое значение, потому что именно он стал главным чумным текстом, который звучал с кафедр христианских церквей по всей Европе, когда наступали эпидемии. Он объяснял происходящую катастрофу и одновременно внушал надежду:

Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень.

Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится: только смотреть будешь очами твоими и видеть возмездие нечестивым.

Ибо ты сказал: «Господь – упование мое»; Всевышнего избрал ты прибежищем твоим; не приключится тебе зло, и язва не приблизится к жилищу твоему; ибо ангелам Своим заповедает о тебе – охранять тебя на всех путях твоих³.

Послание кристально ясное: зарекись от греха, уповай на Господа – и можешь не бояться заразы, которая поражает только нечестивых.

«Илиада» Гомера

Еще один образчик божественного истолкования болезни в западной культуре представляет собой первая песнь эпической поэмы Гомера «Илиада», посвященной апогею Троянской войны. Поэма начинается с описания разгневанного Ахилла, величайшего греческого воина. Его наложницу присвоил греческий царь Агамемнон. Взбешенный Ахилл отказывается от дальнейшего участия в боях и уходит дуться к себе в шатер. Этому предшествовал визит жреца Аполлона, который умолял Агамемнона вернуть ему похищенную дочь. Но Агамемнон отказал жрецу, унизил его и прогнал, пригрозив напоследок. Дальше следует ужасающая картина мора. Уже в самом начале поэмы нам сообщают, что жрец, покинув греческого полководца, идет молить Аполлона о мести:

 
«Слух преклони, сребролукий, о ты, что стоишь на защите
Хрисы и Киллы священной и мощно царишь в Тенедосе!
Если, Сминфей, я когда-либо храм тебе строил на радость,
Если когда пред тобою сжигал многотучные бедра
Коз и быков, то услыши меня и исполни желанье:
Пусть за слезы мои отмстят твои стрелы данайцам!»
Так говорил он, молясь. И внял Аполлон сребролукий.
Быстро с вершин олимпийских пошел он, охваченный гневом,
Лук за плечами неся и колчан, отовсюду закрытый;
Громко крылатые стрелы, трясясь за плечами, звенели
Вместе с движеньями бога. Он шествовал, ночи подобный.
Сев вдали от ахейских судов, тетиву натянул он;
Страшно серебряный лук зазвенел под рукой Аполлона.
Мулов начал сперва и быстрых собак поражать он,
После того и в людей посыпались горькие стрелы.
Пламя костров погребальных всечасно пылало повсюду⁴¹.
 

Так Аполлон наказал греков чумным мором за то, что они не прислушались к его жрецу.

Перфекционисты

Третий, относительно недавний пример – это история студента-богослова Джона Хамфри Нойеса (1811–1886). В 1830-е гг., во время учебы в Йельской школе богословия, он пришел к логичному выводу, что коль скоро болезни – это расплата за грехи, то понятно, чем их лучше всего лечить. Нойес и его единомышленники решили, что, полностью перестав грешить, они обретут бессмертие и невосприимчивость к болезням. Резонно провозгласив себя перфекционистами, они основали коммуну безгрешных сначала в городе Патни (штат Вермонт), а затем в городе Онайда (штат Нью-Йорк). Их попытки достичь бессмертия оставили заметный след в истории утопических общин Америки, как и необычные социальные практики вроде группового брака, который они называли совокупным, и принципа взаимной критики, заключавшегося в неусыпном надзоре друг за другом и попреках в духовном отступничестве.

Коммуна в Онайде, основанная в 1848 г., исповедовала принципы социализма. Однако в 1890-е гг. она пришла в упадок и реорганизовалась в акционерное общество, которое еще полтора века производило посуду и столовое серебро, но уже не претендуя на исключительную нравственную чистоту. Вопреки всем чаяниям, никто из основателей коммуны бессмертия не обрел, и ее последняя участница умерла в 1950 г. Возможно, потому, что «перфекционисты» понизили собственные стандарты, или потому, что в основе концепта с самого начала лежала ложная предпосылка.

Эксперимент Нойеса в Онайде явно основывался на идее, что болезнь – это наказание Бога за людские прегрешения. Такое представление об эпидемиях подразумевает управляемость мироздания. Логически Нойес был по-своему прав: раз причины заболевания известны, значит, для его лечения нужна соответствующая терапия – покаяние и послушание.

Феномен Джерри Фолуэлла

Пример божественного истолкования болезней посвежее – случай Джерри Фолуэлла. Этот евангелический проповедник Южной баптистской конвенции был одним из основоположников концепции мегацерквей и основателем религиозно-политической организации «Моральное большинство». Фолуэлл приветствовал начало эпидемии ВИЧ/СПИДа тирадой о том, что это Божья кара за грех гомосексуальности. Однако, по его мнению, разгневанный Господь решил покарать не одних только гомосексуалов, но и все общество, согрешившее тем, что мирилось с их присутствием. «СПИД не просто Божья кара гомосексуалистам, это Божья кара всему обществу, которое было снисходительно к гомосексуалистам»².

Теория демонического происхождения болезней

От божественной трактовки заболеваний хоть и веет чудодейством, но подчиняется она логике, обусловленной сверхъестественными предпосылками. Однако существует другой взгляд на болезни, тоже подразумевающий их сверхъестественный источник, но гораздо более прихотливый, произвольный и непредсказуемый. Некоторые называют такой взгляд теорией демонического происхождения болезней. Эта концепция предполагает, что мир населен могущественными, своенравными и злобными существами, которые проявляют свое пагубное влияние, насылая болезни. Среди этих существ могут быть нехорошие люди, например ведьмы или обладатели так называемого дурного глаза, бесплотные духи мертвых, которые возвращаются, чтобы терзать живых, некие сверхъестественные создания или даже сам дьявол. Вы еще увидите, что подобная точка зрения – будто бы причина эпидемических заболеваний не естественные и объяснимые обстоятельства, а дьявольские козни – встретится в книге не раз. В XVII в. вера в возможность таких оккультных преступлений, творимых с помощью ведовства, распространилась по обе стороны Атлантического океана, положив начало поискам козла отпущения и охоте на ведьм с целью выявления и уничтожения виновных. В колонии Массачусетс в 1690-е гг. такие настроения охватили город Салем, о чем красноречиво повествует пьеса Артура Миллера «Суровое испытание» (The Crucible). В Европе та же демоническая концепция была ясно высказана Мартином Лютером в 1530-е гг, когда он заявил: «Не щадите ведьм, я готов жечь их собственноручно»³.

Иногда человека могли счесть не виновным, а временно одержимым нечистой силой. В таких случаях лечение состояло в изгнании дьявола методом экзорцизма. Следуя этой логике, целители прибегали к магии и колдовству, использовали отвары, заговоры, обряды и заклинания. В европейской истории примером той же идеи служит вера в королевское прикосновение, которое исцеляло от болезней. В частности, английский король Карл II в середине XVII в. применил этот метод примерно к сотне тысяч страждущих. Не столь выдающиеся врачеватели распевали заговоры, советовали пациентам жертвоприношения или снабжали волшебными талисманами, изгоняющими нечисть. Случалось, что рекомендовали спасаться бегством, когда болезнь поражала всю общину, или искать поддержки таких влиятельных союзников, как Дева Мария и христианские святые.

Научный прорыв, совершенный Гиппократом

Новая концепция, воплощенная Гиппократом в Греции V в. до н. э., разительно отличалась от идеи сверхъестественного происхождения болезней, как божественного, так и демонического. Натуралистический, нерелигиозный взгляд утвердился в эпоху Перикла (ок. 495–429 гг. до н. э.). Новый подход упомянут в знаменитом труде Фукидида «История Пелопоннесской войны», где описана афинская чума, которая, как показали недавние исследования ДНК, была вспышкой брюшного тифа. Фукидид рассказывает об эпидемии как о природном явлении, в котором нет ничего таинственного, сверхъестественного или сакрального.

Наиболее яркую апологию рационального подхода мы видим в гиппократовском трактате «Священная болезнь», которая, скорее всего, представляет собой то, что современные врачи диагностируют как эпилепсию. Эпилептические приступы, пожалуй, больше, чем что-либо иное, походят на одержимость демоном. Но Гиппократ настаивает, что даже эта, так называемая священная болезнь обусловлена исключительно естественными причинами:

Относительно болезни, называемой священною, дело обстоит таким образом: нисколько, мне кажется, она ни божественнее, ни более священна, чем другие, но имеет такую же природу происхождения, какую и прочие болезни. Природу же ее и причину люди назвали каким-то божественным делом вследствие неопытности и удивления, потому что она нисколько не похожа на другие болезни. И вот, вследствие невежества в том, чего не знают, у них предоставляется ей божественное свойство; вследствие же знания способа лечения божественность отнимается. ‹…› Да, вот именно лихорадки ежедневные, трехдневные, четырехдневные нисколько не менее кажутся мне священными и происходящими от бога, чем эта болезнь, а им, однако, не удивляются. ‹…› Мне кажется, что первые, признавшие эту болезнь священною, были такие люди, какими и теперь оказываются маги, очистители, шарлатаны и обманщики, которые представляются весьма благочестивыми и понимающими больше других. И действительно, прикрывая и оправдывая божественностью свою несостоятельность, они за неимением средств, чем бы действительно могли помочь, из опасения, чтобы не сделалось явным их полное невежество, провозгласили, что эта болезнь священна, и, предложивши годные по их мнению средства, проложили себе путь к безопасному для себя лечению этой болезни, противопоставивши ей очищения и заклинания, предписавши воздерживаться от ванн и употреблять в пищу многие яства, совершенно непригодные для пользы больных… из одежды же запрещают употреблять черную, потому-де, что черный цвет означает смерть, а также ложиться на козьей коже или ее носить, а также не класть ногу на ногу или руку на руку, ибо все это по их уверению препятствует лечению. И все это они предлагают ради божественности, как будто зная нечто большее, а также выдумывая иные предлоги для того, чтобы в случае, если больные выздоровеют, то это приписывалось бы их славе и искусству, а если умрут, то чтобы найти себе верную защиту и приобрести предлог уверять, что не они причиною того, а боги⁴.

Это был масштабный концептуальный прорыв – когнитивный фундамент, на котором началось строительство научной медицины. Под влиянием натуралистического подхода врачеватели отказались от заговоров, заклинаний и жертвоприношений, перестали применять экзорцизм, а потом и вовсе оставили практику умиротворения богов. Этот знаменательный шаг в истории наших представлений о мире был особо отмечен в 1940-е гг. эпидемиологом Чарльзом-Эдвардом Уинслоу: «Если исходить из того, что болезни возникают по воле богов или демонов, то научный прогресс невозможен. А вот предположение, что причина кроется в неких телесных соках, – это уже теория, которую можно проверять и уточнять. Идея, что заболевания имеют естественные причины, стала важнейшим и первым шагом на пути прогресса. Она ознаменовала собой эпохальный рывок в интеллектуальной истории человечества»⁵.

Высказывая явно традиционную точку зрения на заслуги Гиппократа, Уинслоу, бесспорно, склонен к некоторому преувеличению. «Гиппократов корпус» отнюдь не целостное произведение, авторы его 60 дошедших до нас трактатов порой расходятся во мнениях. К тому же историки заметно разнообразили выписанную Уинслоу картину триумфа единой рациональной медицины. Гиппократовские врачеватели, известные как iatroi, или исцелители, на рынке медицинских услуг представляли лишь одно направление и конкурировали со множеством других. Всевозможные врачебные школы исповедовали альтернативные доктрины, а некоторые целители и вовсе практиковали в отсутствие какой-либо единообразной концепции. Историк Вивиан Наттон так описал положение дел: в Древней Греции к вашим услугам были «хирург, который занимался ранениями, костоправ, травник, повитуха, учитель гимнастики, врачея и экзорцист»⁶.

То есть представления о здоровье, болезнях и методах лечения в Древней Греции вступали в коллизию, и пациенты делали выбор из множества вариантов. Поэтому «Гиппократов корпус» следует читать не как официальный итог медицинского консенсуса, а скорее как манифест одного из врачебных направлений, адресованный вниманию клиентуры. В нем не случайно говорится о необходимости завоевывать доверие пациентов и разоблачать шарлатанов, практикующих без опоры на какое бы то ни было учение. Но, несмотря на изрядно ограниченный контекст и весьма традиционные представления об античной медицине, вывод Уинслоу относительно медицинской науки Гиппократа значим и меток. К этому нужно добавить, что именно медицина Гиппократа, а не ее разносортные конкуренты в значительной мере определила дальнейшее развитие врачебного мировоззрения, в том числе и благодаря греческому врачу Галену (о нем далее), который усердно обеспечивал Гиппократу посмертную протекцию.

«Гибельные объятия», в которые Гален, по выражению историка Наттона, заключил Гиппократову доктрину, во многом ее исказили. Изъяв учение Гиппократа из исторического контекста, Гален сильно преуменьшил сложность и противоречивость опыта греческих врачей, но преувеличил значение теории в их работе. В то же время, по мнению Наттона, авторитет Галена сыграл решающую роль в том, что именно его версия Гиппократова концепта на протяжении столетий была наиболее известной в Византии, в исламском мире, а позднее и на латинском Западе.

Неизбежно напрашивается вопрос: почему в V в. до н. э. в Греции случился этот прорыв в направлении нерелигиозной натуралистической медицины? В значительной мере ответ кроется в столь трудноуловимых явлениях, как озарение и Гиппократа, и его сподвижников. Единичные факторы и случайности всегда занимают важное место в исторической череде причин и следствий. Однако очевидно, что в данном случае немаловажную роль сыграли и другие обстоятельства, в частности отсутствие жреческой бюрократии, наделенной властью выявлять и преследовать еретиков. Другие факторы – децентрализованность греческих городов-государств, натурфилософское наследие Древней Греции и особенно влияние Аристотеля, а также царившая культура индивидуализма.

Кроме того, важно не забывать, каким было социальное положение гиппократовских врачевателей и какую нишу они занимали на рынке медицинских услуг. Известно, что иногда они лечили и бедняков, и рабов, но все же, как правило, услуги врачей были недоступны широким массам. Основную клиентуру составляли представители образованных и преуспевающих элит, сначала греческих, а затем и римских. Принципы гуморальной теории как медицинской философии отвечали научным представлениям и врача, и пациента. Они говорили на понятном обоим языке натурфилософии, и методы лечения, которые назначал врач, например диета или покой, людям благополучным и образованным были понятны и доступны.

Принципы гуморальной медицины

Основополагающий постулат гуморальной теории гласит, что макрокосмос Вселенной и микрокосмос человеческого организма подобны друг другу. Оба состоят из одних и тех же элементов, оба подчиняются одним и тем же законам природы – и разлад в первом влечет болезнь во втором.

Согласно Аристотелю и греческим натурфилософам, макрокосмос содержит четыре элемента: землю, воду, воздух и огонь. Каждый элемент соотносится с двумя из четырех «качеств»: сухостью или влажностью, теплом или холодом. В течение следующих столетий последователи Аристотеля, очарованные числом четыре, добавили к концепции четыре времени года, четыре ветра, четыре стороны света, а в христианской версии появились четыре евангелиста.

С точки зрения Гиппократовой медицины микрокосмос тела повторяет основные черты макрокосмоса Вселенной. Он тоже состоит из четырех телесных жидкостей, так называемых гуморов, эквивалентных четырем элементам, – это черная желчь (земля), флегма (вода), кровь (воздух) и желтая желчь (огонь). У всех гуморов, как и у элементов, есть качества: теплота, холод, сухость или влажность. Все четыре жидкости текут по сосудам тела, и каждая из них обладает определенными свойствами и функциями.

Кровь – влажная и горячая, она питает плоть, согревает тело и разносит по нему остальные жидкости. Она вырабатывается печенью, более или менее обильно в зависимости от возраста и времени года.

Флегма – холодная и влажная. Она питает мозг и умеряет жар крови. Она скользкая и смазывает суставы, позволяя телу двигаться.

Желтая желчь – сухая и горячая жидкость. Она накапливается в желчном пузыре и помогает кишечнику выталкивать содержимое.

Черная желчь – сухая и холодная. Она повышает аппетит и питает кости и селезенку.

Различные соотношения этих жидкостей в организме обуславливают четыре разных темперамента и определяют, будет ли человек меланхоликом, флегматиком, холериком или сангвиником. Кроме того, гуморы соотносятся с четырьмя этапами человеческой жизни (детство, юность, зрелость и старость) и с четырьмя главными органами (селезенка, мозг, желчный пузырь и сердце) (см. рис. 2.2).

Имея представления о парадигме гуморальной теории, мы сможем лучше ориентироваться не только в медицине, но также в искусстве и литературе. Прекрасный пример – пьесы Шекспира, в которых характеры главных героев иногда совершенно недвусмысленно зиждутся на гуморальной теории темперамента. К примеру, Офелия в «Гамлете» являет собой хрестоматийную меланхолическую личность, страдающую избытком холодной и сухой черной желчи. Таков и флегматичный Шейлок из «Венецианского купца» – рано постаревший, холодный, памятливый и потому безжалостный. Обратный пример – Катарина из «Укрощения строптивой», человек холерического темперамента. В числе мер по ее укрощению была и основанная на Гиппократовом принципе диета, исключающая мясо, субстанцию теплую и сухую, от которой «желчь разливается, рождая злобу»⁵, еще сильнее распаляя огненный нрав Катарины.

Гуморальная теория аксиоматична и выстроена на дедуктивных рассуждениях, точка отсчета которых – первопричины. Ключевую роль в формировании подобных представлений сыграли два фактора: средиземноморский климат, располагающий к восприятию мира сквозь призму четырех времен года, и специфический контингент пациентов, чаще всего страдавших болезнями, которые мы сегодня навали бы малярией и пневмонией. В текстах Гиппократа идея четырех гуморов и связанных с ними качеств была главенствующей, ее и вобрало в себя учение Галена и его последователей. Однако в «Гиппократовом корпусе» понятие «гумор» встречается в нескольких отличных друг от друга интерпретациях, и, например, в Древней Греции и Риме были практикующие врачеватели, которые придерживались иного мнения относительно количества гуморов или считали их не жидкостями, а газами.

Как бы то ни было, все гиппократовские врачи были убеждены, что основу здоровья составляет эвкразия – устойчивое равновесие гуморов и соответствующих им качеств. В определенных пределах баланс гуморов у разных людей мог быть разным, и у каждого мог колебаться в зависимости от времени года, возраста, образа жизни и пола. Но, если уровень какого-то гумора оказывался выше или ниже допустимого предела, это вело к нарушению общего баланса. Такое гуморальное расстройство называли дискразией и считали болезнью. То есть для Гиппократа заболевание было нарушением баланса, вызванным избытком или недостатком одной или нескольких телесных жидкостей. К тому же любая жидкость могла испортиться, загнить и отравить организм.

В рамках гуморальной теории заболевания не воспринимались отдельными явлениями, как это принято в современной медицине, которая классифицирует, например, тиф, рак, пневмонию или грипп. С точки зрения античной медицины болезнь была комплексным проявлением изменений в телесном балансе. Можно сказать, в представлении Гиппократа существовала лишь одна болезнь, которая могла проявляться по-разному и в разной степени, что зависело от характера и масштаба нарушений в балансе организма. Кроме того, гуморы были изменчивы и могли превращаться из одного в другой. Поэтому болезнь не была неким фиксированным явлением. Напротив, любой недуг мог развиться в другое недомогание. Грипп мог перерасти в дизентерию.

Рис. 2.2. Четыре жидкости, элемента, качества и темперамента в парадигме гуморальной медицины (адаптация Билла Нельсона)

Теперь нам ясно, что Гиппократ понимал под самой болезнью. А что же считалось ее причиной? Если болезнь, в сущности, была одна, то причин у нее могло быть множество. Болезнь возникала из-за того, что сейчас называется негативным влиянием окружающей среды, к которому Гален относит шесть «внешних неестественных воздействий». Первое на человеческий организм мог оказать испорченный, или, выражаясь в терминах гуморальной медицины, «миазматический» воздух. От такого ядовитого воздуха гуморальное равновесие могло нарушиться. Второе воздействие приписывалось движению, что сегодня мы назвали бы физической нагрузкой (или ее нехваткой). Среди прочих влияний были сон (или бодрствование), выделения (или их задержка), пища и питье, душевные переживания.

Стратегия лечения опиралась на естественные механизмы. Иными словами, Гиппократ верил в целесообразность устройства человеческого организма, что нашло отражение в его фразе, ставшей крылатой: vis medicatrix naturae, то есть «целебная сила природы». Согласно этому воззрению, тело стремится поддерживать или восстанавливать гомеостаз, например регулируя для этого температуру, выводя излишки жидкости или избавляясь от «болезнетворных» гуморов посредством потения, чихания, поноса, рвоты или мочеиспускания. Поэтому и лечение ограничивалось лишь поддержкой организма в борьбе с болезнью.

Сперва врачу нужно было распознать признаки, или симптомы, указывающие на глубинную причину заболевания, и составить историю болезни. Чтобы определить природу дисбаланса, гиппократовские врачеватели внимательно обследовали тело пациента: измеряли пульс, пальпировали и прослушивали грудную клетку, осматривали язык, оценивали температуру кожи и исследовали мочу. Ей уделяли особое внимание. Гиппократ огромное значение придавал цвету мочи, ее плотности, запаху и вкусу, а также обращал внимание на присутствие в ней крови или пены. Все это помогало выяснить состояние гуморов пациента. Лечение симптомов не было целью, главная задача состояла в том, чтобы оценить общее состояние больного, тем более что особенности пациента и диктовали выбор лечения. Терапия в каждом случае была сугубо индивидуальной. Болезнь не считалась самостоятельным явлением, ее воспринимали как процесс, который у каждого пациента мог развиваться по-своему.

В общем, гуморальная медицина не слишком заботилась о постановке диагноза. Гораздо важнее было дать ответ на извечный вопрос пациента: «Доктор, скажите, все будет хорошо?» Последователи Гиппократа главной своей задачей считали прогнозирование.

Рис. 2.3. Ланцет Эдварда Дженнера (1720–1800). Такое лезвие использовалось для кровопускания и для введения первых вакцин.

Science Museum, London. CC BY 4.0

Определив причины недуга и тяжесть состояния пациента, врач обращался к терапевтическому принципу «противоположное излечивается противоположным». Если пациент страдал от избытка черной желчи, холодной и сухой, ему назначали теплую влажную пищу и горячие отвары трав. Причем под горячим далеко не всегда подразумевали нечто теплое на ощупь, это могла быть и обжигающе острая еда любой температуры.

Диета была одним из основных средств лечения, доступных врачу, поскольку считалось, что любая еда обладает определенными качествами (теплая, холодная, влажная и сухая) и с ее помощью можно уравновесить в человеческом теле нехватку или избыток противоположного. Но предусматривались и другие терапевтические воздействия. Например, пациенту могли прописать физические нагрузки или покой, что делают и современные врачи, рекомендуя лечение в оздоровительном центре или отдых в санатории. В числе прочих средств были смена обстановки, умеренность в сексуальной сфере и душевный покой. Применялись и травяные препараты, поскольку гиппократовские врачеватели – заядлые приверженцы терапии внутренних болезней. К примеру, было стандартной практикой назначать рвотные, слабительные, потогонные или мочегонные средства для выведения из организма избытка какого-либо гумора. Поскольку считалось, что кровь несет в своем потоке все остальные жидкости, в порядке альтернативы врачи нередко прибегали к столь действенной мере, как венесекция, оно же кровопускание, которое стало визитной карточкой гиппократовской медицины и оставалось столпом врачебных практик более двух тысячелетий, по меньшей мере до конца XIX в. Гуморальная терапия была, по сути, процессом сложения и вычитания. Врачи стремились прибавить недостающее и сократить избыточное.

Современный читатель, скорее всего, сочтет кровопускание сомнительной мерой, но не будем забывать, что, с точки зрения гиппократовских врачевателей, эта процедура имела массу преимуществ. Она оказывала комплексное воздействие, как собственно и сам недуг, эффект давала незамедлительно, а кроме того, врач имел возможность этот эффект контролировать. Если пульс слабел, цвет крови внезапно менялся или пациент терял сознание, доктор мог тут же прекратить кровотечение. Тем более процедура имела стандартные противопоказания: пожилой возраст, малокровие, жаркое время года или сторонние процессы, сопровождающиеся обильной потерей жидкостей иными путями. В итоге кровопускание, польза и границы применения которого были тщательно описаны, заняло центральное место в традиционной медицинской практике, как и ланцет – главный инструмент венесекции.

Гален и главенство текста

В «Гиппократовом корпусе» первое воплощение гуморальной теории в какой-то мере являло собой науку, основанную на доказательствах, однако учение претерпело глубокие изменения, когда за него взялся «второй отец медицины». То был Гален из Пергама (129 – ок. 210 гг.), греческий врач, практиковавший преимущественно в Риме.

Чтобы понять, как возникла доктрина галенизма и почему она оказалась такой живучей, стоит обратить внимание на личностные качества Галена, которыми он заметно отличался от Гиппократа. Поскольку о Гиппократе как об исторической личности нам известно крайне мало, важно не забывать, что галеновский Гиппократ – условный образ, вобравший черты многочисленных авторов «Корпуса». Этот скомпилированный Гиппократ, последователь Аристотеля, был невероятно наблюдательным эмпириком. Гален же, напротив, утверждал свой авторитет на знании текстов Гиппократа и на выводах, сделанных из философских догм. Он буквально обожествлял своего учителя и следовал каждому его слову. Тем самым он назначил себя верховным жрецом или главным толкователем учения Гиппократа, которое превратил в догмат. В одном сатирическом стихотворении эпохи Возрождения Галену приписывается вот такая чванливая тирада:

 
Сравниться с Гиппократом я бы мог.
Обязан многим я ему, но и за ним есть долг.
Довел я до ума что не доделано, невнятно у него –
В моих бесчисленных томах кристально ясно все.
Он уроженец островка, а я –  дитя могучего материка,
Неплодовит в отличие он от меня –  моим трактатам несть числа,
Он камни нам оставил, я же –  воздвиг твердыню
искусства врачевания, медицины⁷.
 

Однако же Гален исполнил знаменательную роль в деле романизации Гиппократа, познакомив с его трудами латиноязычную публику во всех концах Римской империи.

Гален происходил из знатного рода и пользовался всеми преимуществами прекрасного образования и богатства. Путь к славе он начал, когда служил в Пергаме врачом гладиаторов, а продолжил стремительное восхождение, переехав в Рим в 162 г. Там он был назначен личным врачом императора, что во многом и объясняет масштабы галеновского влияния. Будучи человеком самоуверенным, Гален провозгласил себя всеведущим полиматом – безупречным врачом, мыслителем, полиглотом, ученым и единственным достойным преемником Гиппократа. К оппонентам и коллегам Гален не испытывал ничего, кроме глубочайшего презрения, и всех считал дилетантами, ни бельмеса несведущими в Гиппократовой мудрости. Особую неприязнь он питал к двум конкурирующим школам, которые называл эмпиристами и методистами.

Вдобавок ко всему познания Галена были чрезвычайно обширны. Становится понятно, почему он приобрел такое влияние, если учесть, что Гален имел всеобъемлющие представления обо всех научных дисциплинах того времени. К тому же всю свою долгую жизнь он был очень работоспособен и, даже разменяв девятый десяток, продолжал надиктовывать писцам целые тома. До нас дошла лишь половина его сочинений, поскольку часть трудов Галена была утрачена еще при жизни автора, когда в 192 г. его личную библиотеку уничтожил пожар. Но и то, что сохранилось до наших дней, занимает 12 увесистых томов по тысяче страниц каждый. Два этих фактора – исключительная продуктивность и долголетие – тоже возымели значительный эффект на его интеллектуальную карьеру. Вивиан Наттон так описывает место Галена в истории:

Чтобы охарактеризовать влияние Галена на следующие столетия, надо фактически описывать историю медицины после его смерти. Идеи Галена лежали в основе официальной европейской медицины как минимум до XVII века, а возможно, и до XIX века, но больше того… они до сих пор составляют основу медицинской традиции в мусульманском мире. ‹…› Учение Галена о Гиппократе и гиппократовской медицине не просто преобладало в научном восприятии истории медицины вплоть до недавнего времени, но продолжает, хоть и не столь очевидно, влиять на современные представления о том, что такое медицина и какими должны быть врачебные практики⁸.

Тем не менее взгляды Галена на научное знание и прогресс уже значительно отличаются от современных. Для Галена Гиппократ был неиссякаемым источником врачебной науки, и основные постулаты его доктрины были непреложны. В воззрениях Галена новым парадигмам места не было. Он считал, что труды Гиппократа, как и его собственные, никогда не утратят достоверности. Они могут нуждаться лишь в уточнениях и доработке, коим Гален и посвятил всю жизнь.

Этот застывший догмат и составляет суть галенизма. Стараниями Галена Гиппократ превратился в кумира, в объект почитания, а в конечном итоге и поклонения. Забавно, что человеку, о котором не было известно почти ничего, от которого осталось лишь несколько трактатов, задним числом присвоили все мыслимые добродетели. Гален идеализировал Гиппократа, воспевал его как образчик мудрости, решимости, воздержанности, милосердия и честности. Ходили легенды о его благочестии, доблести и трудолюбии. Был даже миф, что по отцовской линии Гиппократ приходился потомком греческому богу врачевания Асклепию, а по материнской – Гераклу. Таким же образом Гиппократ стал великим патриотом, спасшим Афины от чумы, добродетельным и мудрым героем, презиравшим деньги и славу. Так возвеличенный Гиппократ и обрел свое место среди остальных культовых мудрецов Античности: Сократа, Платона и Аристотеля. Однако по ходу дела фундаментальная идея «Гиппократова корпуса» – врач должен наблюдать больного непосредственно, сидя у его ложа, – сменилась идеей необходимости изучать тексты самого Гиппократа и его главного толкователя Галена. И от постели больного медицина переместилась в библиотеку. Источником врачебных знаний теперь служил не организм пациента, а медицинский текст.

Наследие гуморальной теории

Неизбежно встает вопрос об эффективности гуморальной медицины. Сколь бы ни была эта система доступной для понимания, хочется спросить: «А это работало?» Неужели медицинская доктрина могла продержаться несколько тысячелетий, не показывая успешного терапевтического эффекта?

Во-первых, врачи-гуморалисты занимались не только болезнями. Под лечением Гален подразумевал и мероприятия по поддержанию здоровья. Один из его наиболее значимых трактатов называется «О сохранении здоровья» и касается гигиены. Так что врач-гуморалист, следуя заветам Галена, в основном консультировал пациентов по вопросам, которые касались, как сейчас говорят, образа жизни. Античная медицина считала, что правильный образ жизни – лучшая защита от болезней. Вопросы профилактики, которым было посвящено немало объемистых трактатов, касались сна, физических нагрузок, режима питания, сексуальной активности, купаний, вокальных упражнений, а также моральных и психологических установок. Считалось, что все это оказывает воздействие на эмоции, а следовательно, отражается на общем балансе организма, то есть здоровье человека. Греческих и римских врачей не оценивали исключительно (и даже в первую очередь) по результату лечения, во многом их деятельность напоминала работу нынешних тренеров, психологов и диетологов.

Во-вторых, как лечебная стратегия гуморальная теория обладала целым рядом достоинств. От магического мышления ее отделял квантовый скачок. И современников гуморальная доктрина привлекала тем, что была созвучна идеям натурфилософии. К тому же последователи Гиппократа и Галена в лечении придерживались умеренности. Например, не практиковали хирургические вмешательства, кроме вправления костей, вскрытия абсцессов и рассечения вен для кровопускания. Внутренние полости тела считались запретной зоной.

Не будем забывать, что даже в наше время к врачу-терапевту подавляющее большинство пациентов обращается с жалобами на недомогания, которые проходят сами собой и нередко имеют психосоматический характер. Прежде всего эти люди хотят получить подтверждение, что все наладится. И главная особенность гуморальной медицины заключалась в том, что опытный врач, повидавший и полечивший много больных, овладевал искусством прогноза и знал, как обнадежить пациента. Кроме того, последователи Гиппократа не брались за пациента, если считали, что он обречен, а когда сталкивались с тем, в чем не разбирались, направляли пациента к другому специалисту (см. далее).

Но гуморальная теория, особенно в галеновой версии, имела и ряд серьезных недостатков. Во-первых, она представлял собой замкнутую систему. Изначально в основе этой доктрины лежали дедуктивные рассуждения, но в конце концов гиппократовский эмпиризм сошел на нет и учение приобрело черты культа личности – культа Галена, а уже через него – культа Гиппократа. Таким манером гуморальная теория превратилась в культ Античности, а сумма накопленных гуморальных знаний застыла явленной истиной. Галенизм упирал на авторитет и традиции, со временем это привело к появлению медицинской элиты, которую составляли врачи с университетским образованием, обучавшиеся в первую очередь на классических текстах. И ответ на вопрос «Как стать врачом?» теперь звучал так: читать Гиппократа и Галена на языке оригинала.

Медицина в храме

Несмотря на то что именно в Древней Греции состоялся столь значительный прорыв к светской и натуралистической философии медицины, не стоит упускать из виду некоторые трения между натурализмом и религиозностью. И Гиппократ, и Гален жили в мире богов и святилищ, и оба были глубоко верующими. Значение богов для греко-римского общества было огромно, и, в частности, среди античных врачевателей особо почитался греческий бог Асклепий.

Сын бога Аполлона и смертной женщины, Асклепий был великим целителем, и вокруг его имени и храмов сложился популярный культ. Античные врачи называли себя «асклепиады», что значит «сыны Асклепия», и почитали его как небесного покровителя своего ремесла. Во времена Александра Македонского по всей Греции насчитывалось около 300–400 храмов-лечебниц (они назывались асклепионы), посвященных этому богу. Самые большие и известные были в Афинах, Косе, Эпидавре, Трикке (нынешняя Трикала) и Пергаме.

Чтобы объяснить, кем был бог Асклепий для античной медицины, нужно упомянуть, что он никогда не прибегал к магии. Он был всего лишь искусным врачом и исповедовал те же принципы, что и его последователи-асклепиады. Некоторые отмечают, что предания о нем очень напоминают историю Христа, и действительно культ Асклепия составлял серьезную конкуренцию христианству на протяжении нескольких веков.

Для многочисленных странствующих целителей из числа греческих и римских врачей Асклепий был чрезвычайно полезен, поскольку наделял их идентичностью, полномочиями и общностью. В гиппократовских врачах легко угадывались члены одной «гильдии». Целители активно странствовали, и, когда пациенты приглашали их в дом, Асклепий как бы ручался, что врач будет вести себя этично. А практикующим врачам требовалось поручительство кого-то авторитетного. Асклепий мог гарантировать, что они компетентны, порядочны и проявляют особую заботу о бедняках, у которых нет денег на лечение.

В каком-то смысле храмы Асклепия – предшественники современных оздоровительных центров, санаториев и больниц. Там помогали бедным и тяжелобольным. Чтобы прийти в храм, пациенту нужно было подготовиться: совершить омовение, выдержать пост, помолиться и принести жертву. Тогда его оставляли в храме на ночь, и там ему во сне мог явиться Асклепий, чтобы поведать, чем и как следует лечиться. Такая практика называлась «инкубация». Но стратегия лечения всегда предписывала то же, что рекомендовал бы любой опытный врач-гуморалист. Такая инкубация ничуть не мешала натуралистической терапии, к которой тут же и приступали. Асклепий никогда не назначал лечение с помощью магии, не творил чудес и не практиковал ничего такого, чего не мог бы сделать обычный доктор.

Заключение

Различные концепции происхождения болезней, которые мы рассмотрели в этой главе (божественная, демоническая и гуморальная), в истории не сменяли друг друга последовательно. Совсем наоборот, господствующая в медицине научность не вытеснила божественные и демонические концепции. Все они на протяжении тысячелетий существовали бок о бок, иногда даже уживаясь в голове одного человека. Все три взгляда живы по сей день и стали частью нашего культурного наследия. Например, на территории Индийского субконтинента много где до сих пор практикуют гуморальный подход, нашедший отражение в медицинской системе юнани.

Этот обзор медицинских доктрин, господствовавших в Европе до XIX в., подготовил нас к изучению феномена чумы. Общества, пораженные этим заболеванием, воспринимали бедствие в рамках привычных представлений. Невозможно рассматривать историю чумы, не принимая во внимание интеллектуальный контекст, в котором люди переживали ее и осмысляли.

Глава 3
Обзор трех пандемий чумы
541 – ок. 1950

Бубонная чума – неизбежный ориентир в любом обсуждении инфекционных заболеваний и их влияния на общество. Во многих отношениях чума представляла собой наихудшую из мыслимых катастроф, устанавливая тем самым своеобразный критерий, по которому можно судить о других эпидемиях. В более поздние столетия, сталкиваясь со вспышками новых, незнакомых заболеваний, люди всегда опасались, что эти бедствия будут как чума – столь же опустошительными. Такие особенно пугающие события, как эпидемия холеры в XIX в. или «испанки» и СПИДа в XX столетии, нередко называли новой чумой. По той же причине и туберкулез, главный убийца XIX в., получил прозвище «белая чума». Ну а слово «чума» стало именем нарицательным для любых социальных бедствий, даже не связанных с инфекционными заболеваниями, поэтому во многих языках можно встретить обороты вроде «чума несчастных случаев» или «чума банковских ограблений».

Что же такого ужасающего в этой болезни и ее социальных последствиях? Что сделало ее особенной? Одно из самых ярких свойств чумы – необыкновенная вирулентность. Этот фактор определяет, насколько сильный ущерб заболевание причинит организму и сможет ли оно вызвать патологические состояния. Вирулентностью измеряется способность патогена, преодолевшего защиту организма, спровоцировать болезнь, вызвать разного рода недомогания и привести к смерти. В этом смысле чума крайне вирулентна. Она поражает организм в рекордно короткие сроки, вызывает мучительные и страшные симптомы, в отсутствие лечения дает стабильно высокую летальность, которая определяется отношением числа умерших к числу заболевших. Проще говоря, процент погибших от патогена очень высок. До открытия антибиотиков чума убивала больше половины заболевших, а надо сказать, очень немногие заболевания дотягивают по летальности даже до 50 %. Ко всему прочему, чума распространяется по организму чудовищно быстро. Как правило, смерть наступает через несколько дней после появления первых симптомов, а иногда и раньше.

Не менее пугающим обстоятельством чумного поветрия были возраст и социальное положение его жертв. Привычные нам эпидемии в первую очередь угрожают детям и старикам. Это норма для обществ, где встречаются такие инфекции, как паротит, корь, оспа и полиомиелит. Но с чумой все было иначе: она предпочитала мужчин и женщин в расцвете лет. Потому и создавалось впечатление, что эпидемия чумы – событие странное и даже сверхъестественное. За счет такой особенности эта болезнь, в сравнении с другими, наносила куда более тяжелый экономический, демографический и социальный ущерб. Иначе говоря, чума оставляла после себя огромное число сирот, вдов и обездоленных семей. К тому же, в отличие от других болезней, чума не питала особого пристрастия к беднякам. Она атаковала всех подряд, что наводило на мысль: настал день Господень, пробил час Страшного суда.

Еще одна отличительная черта чумы – ужас, который она порождала. Столкнувшись с чумой, общество отвечало на нее массовой истерией, насилием и религиозным возрождением: люди пытались умилостивить разгневанного Бога. Тревожно озираясь, они искали в своих рядах виновников чудовищного бедствия. Те, кто считал чуму Божьей карой, винили в несчастье грешников. Поэтому раз за разом чума провоцировала поиски козла отпущения, гонения и травлю. Те, кто придерживался демонической трактовки эпидемии, искали организаторов бедствия среди смертных. Такие бдительные граждане часто преследовали иноверцев и евреев, охотились на ведьм и выискивали отравителей.

Эта глава представляет собой исторический обзор, посвященный чуме как заболеванию, и расскажет в том числе о мерах, которые общество предпринимало для борьбы с напастью, о последствиях чумных поветрий и о трех пандемиях чумы, случившихся за последние 1500 лет.

Чума и общественное здравоохранение

Историческое значение чумы столь велико еще и потому, что она вызвала крайне важный социальный отклик – развитие общественного здравоохранения. Бубонной чумой вдохновлена политика первых и самых суровых санитарных мер, призванных защитить население и ограничить распространение опасной заразы, – всевозможные способы принудительной изоляции заболевших. Оставим за скобками проказу и лепрозории, где изолировали ее жертв, потому что эти инкурабельные учреждения – для неизлечимо больных – никак не повлияли на развитие здравоохранительных стратегий. Реализация противочумных мер подразумевала привлечение вооруженных сил. В первую очередь предписывалась организация санитарных кордонов. Эти демаркационные линии изолировали население, пресекая любые перемещения людей и товаров. Кроме того, в число мер по защите от заразы входила организация карантинных зон и чумных бараков, известных также как лазареты; органы здравоохранения (различные комитеты и советы) наделялись чрезвычайными полномочиями по надзору за соблюдением санитарных правил. И чтобы народ не забывал, сколь широк круг полномочий этих ведомств, иногда на видном месте появлялись колодки и виселицы.

Рис. 3.1. Три пандемии бубонной чумы (рисунок Билла Нельсона)

Раньше всех противочумные меры начали внедрять итальянские города-государства эпохи Возрождения. Что было более чем резонно в свете их уязвимого расположения на пересечении всех торговых путей Средиземноморья, куда с Ближнего Востока и севера Африки прибывали пассажиры, товары, а заодно и безбилетные крысы. Флоренция и портовые города Венеция, Генуя и Неаполь были пионерами санитарно-гигиенической политики, которая со временем распространилась повсеместно.

В последующие столетия наметилась другая тенденция. Всякий раз с появлением новых смертельно опасных заболеваний, например холеры, желтой лихорадки и СПИДа, органы здравоохранения поначалу сразу пытались вернуться к противочумным мероприятиям. Как говорится, генералы всегда готовятся к прошлой войне, то есть, столкнувшись с новым врагом, применяют устаревшие стратегии. Во многом структуры здравоохранения веками ведут себя точно так же. Соблазн использовать старую противочумную защиту столь велик еще и потому, что такие меры создают впечатление решительного и оперативного реагирования, а это внушает населению чувство защищенности.

Последствия чумы

Главная особенность эпидемий – их обширные социальные последствия. Пример бубонной чумы наглядно показывает, что неправильно рассматривать инфекционные заболевания лишь в узком, специальном контексте. Поражая общество, чума неизбежно становилась частью общей картины, и эта часть так же важна для понимания истории того периода, как важны войны и события в сферах религии, экономики и высокой культуры. Я ни в коем случае не пытаюсь доказать, что историю творят болезни, и не намереваюсь утвердить диктатуру микробов. Моя мысль гораздо проще: некоторые заболевания действительно способны менять общество, и чума как раз из их числа. Другие многочисленные болезни, даже такие смертоносные, как грипп «испанка» или полиомиелит, не оказывали подобного эффекта. И главная задача нашего исследования – разобраться, почему инфекционные заболевания так сильно разнятся по этому аспекту: одни оставляют значительный след в культуре, политике и устройстве общества, а другие нет.

Бубонная чума – один из лучших примеров пандемии, которая отразилась на всех сферах общественной жизни. Это заболевание изменило демографические структуры Европы эпохи раннего Нового времени. Из-за цикличности эпидемического процесса болезнь затрагивала каждое следующее поколение, что сильно замедлило прирост населения в период между XIV и XVIII вв. Чума имела разрушительные последствия для экономической жизни и затормозила развитие общества. Она отразилась на религии и народной культуре: пышным цветом расцвели новое благочестие, поклонение чумным святым и мистерии. Бубонная чума очень сильно повлияла на отношение людей к смерти и, разумеется, к Богу.

Чумной мор привел к тому, что Европу захлестнули бесчисленные проповеди и мистерии, главной темой которых была теодицея – оправдание доброго всемогущего Бога перед лицом зла и страданий. Несложно принять мысль, что Бог может разгневаться и наказать тех, кто отвернулся от него и нарушал его заповеди. Но чем объяснить ужасающие страдания невинных людей, их массовую гибель, тем более когда речь идет о детях? Да, чума действительно привела к всплеску богобоязненности, но она же спровоцировала и мощный откат в противоположном направлении. Были и те, кто, столкнувшись с эпидемией бубонной чумы, пришли к неутешительному выводу, что никакого Бога, по всей видимости, не существует. Не могло же любящее и всемогущее существо истребить половину населения большого города, убивая без разбора мужчин, женщин и детей. В итоге все это привело не столько даже к атеизму, сколько к глухому отчаянию, зачастую невыразимому. То был психологический шок, посттравматический стресс – звучит анахронизмом, но сегодня мы назвали бы эту реакцию именно так.

Чума серьезно повлияла на искусство и культуру. Сложился отдельный жанр чумной литературы, который пополнили произведения Джованни Боккаччо, Даниеля Дефо, Алессандро Мандзони, Альбера Камю. Чума преобразовала иконографию европейской живописи и скульптуры, сильно повлияла на архитектуру, что выразилось в строительстве знаменитых соборов и церквей, посвященных Спасителю, Деве Марии и святым Себастьяну и Роху – защитникам от чумы. В Вене и других городах Центральной Европы появились чумные колонны. Их возводили по случаю окончания эпидемии, чтобы напомнить горожанам, сколь милостив Господь.

Много позже, уже в середине XX в., в 1957 г., та эпидемия чумы вдохновила Ингмара Бергмана на создание фильма «Седьмая печать». В разгар холодной войны режиссер был всерьез обеспокоен возможностью ядерной катастрофы. В попытке вообразить апокалипсис он обратился к истории бубонной чумы, потому что именно она очевиднее всего живописала предел людских бедствий, а потому была наилучшей метафорой атомной катастрофы.

В XVII в., тоже вдохновленные опытом пережитой чумы, жители баварской коммуны Обераммергау впервые исполнили спектакль-мистерию Страстей Господних, что положило начало знаменитой немецкой традиции. Горожане, выжившие в эпидемии 1630 года, дали обет: если Господь сжалится над ними, то городской совет обещает организовать театральное действо, в котором примет участие все население Обераммергау, и это страстное представление будет повторяться на регулярной основе до скончания времен. Так было положено начало непрерывной и неоднозначной череде театрализованных постановок, которые рассказывали о Страстях Христовых, а иногда еще и подстрекали зрителей к насилию в отношении евреев.

Чума подвергла серьезному испытанию и объяснительную силу гуморальной теории, значительно повлияв тем самым на медицинские представления о болезнях. Учение Гиппократа и Галена не могло дать убедительного объяснения распространению бубонной чумы. Разве возможно, чтобы у множества людей разом случилось одинаковое нарушение гуморального баланса? Как и Гиппократ, его последователи видели причину происходящего в том, что мы сегодня называем вредным воздействием окружающей среды. Согласно этой общепринятой версии, воздух в той или иной местности портился, что и приводило к поветрию. А отравляло воздух некое смертоносное брожение какого-то органического вещества, гниющего то ли в почве, то ли в близлежащих болотах и топях. Ядовитые пары попадали в воздух, и после того, как люди вдыхали яд или впитывали его через кожу, многие из числа наиболее уязвимых заболевали.

Средневековую вариацию аналогичной концепции предложили астрологи: по их мнению, и чуму, и остальные эпидемические заболевания обуславливало опасное расположение звезд и планет. Непорядок в космосе приводил к непорядку в микрокосмосе человеческого организма. Даже те, кто не верил, что эпидемия вызвана появлением кометы или определенным «соединением» планет, нередко признавали, что небесные явления могут служить предзнаменованием. Как и природные катаклизмы вроде землетрясений, наводнений или пожаров, все это тоже может предвещать кризис общественного здоровья.

Итальянский врач XVI в. Джироламо Фракасторо взглянул на проблему возникновения эпидемий под принципиально другим углом. Он исключил какое-либо влияние гуморов и предположил, что эпидемическую болезнь вызывает некая вредная субстанция – «заразное начало», которое каким-то образом (каким именно, он не знал) передается от человека к человеку. В XVII в. эту идею развил немецкий иезуит Афанасий Кирхер. Он выдвинул предположение, что чуму разносят некие крохотные существа, по его выражению «маленькие черви», которые как-то перебираются из больного человека в здорового. Фракасторо и Кирхер положили начало теории заразных болезней.

Поначалу идея контагиозности гораздо больший отклик находила в народном воображении, а не в умах ученых мужей, получивших врачебное образование в университетах. Потому что ничего подобного в классических трудах не встречалось. Только в конце XIX в. еретические теории Фракасторо и Кирхера нашли наконец подтверждение благодаря открытиям в области микробиологии, сделанным Луи Пастером (1822–1895) и Робертом Кохом (1843–1910). Подробнее об этом в главе 12.

История трех пандемий чумы

Давайте обозначим различия между следующими тремя понятиями, которые тесно связаны друг с другом. Как правило, при градации инфекционных заболеваний по параметру тяжести учитывают количество заболевших и географический охват заражения. Вспышка – это локальный всплеск инфекции, когда число заболевших относительно невелико. Под эпидемией же, наоборот, подразумевают инфекционное заболевание, которое распространилось на значительной территории и поразило большое число людей. И наконец, пандемия – это транснациональная эпидемия, которая поражает целые континенты и убивает массово. Однако все три понятия довольно приблизительные, границы между ними размыты и часто субъективны. Нередко бывает, что инфекционное заболевание, распространившееся только в пределах одной местности, относят к пандемии, потому что оно достаточно вирулентно, чтобы поразить практически всех, кто на этой территории проживает.

В рамках заданной терминологии можно сказать, что человечество пережило три пандемии бубонной чумы. Каждая представляла собой цикл повторяющихся эпидемических волн, «насланий». Один такой цикл мог растянуться на несколько людских поколений и даже на столетия. Чумные вспышки повторялись настолько часто, что писатели стали использовать их в качестве сюжетных поворотов, вполне логичных и убедительных. Яркий тому пример – трагедия Шекспира «Ромео и Джульетта», действие которой разворачивается на фоне эпидемической вспышки в итальянском городе Верона. Сообщение между Вероной и Мантуей прерывается из-за нагрянувшей чумы, что и приводит к трагической развязке. Монаха Джованни задерживают в пути, когда он пытается доставить Ромео, отосланному в Мантую, спасительное письмо от Джульетты:

 
…городская стража,
Подозревая, что мы были в доме,
Заразою чумною пораженном,
Вход запечатав, задержала нас.
Так в Мантую попасть не удалось нам.
‹…›
Так все боялись роковой заразы⁶.
 

Как видите, вымышленная вспышка бубонной чумы послужила вполне правдоподобным сюжетообразующим поворотом в истории о двух несчастных влюбленных и их двойном самоубийстве. Шекспировской публике было прекрасно известно, что в эпоху раннего Нового времени чума в Европе была непроходящей угрозой и нагрянуть могла без всякого предупреждения в любой момент.

Циклический характер чумы отличался еще и выраженной сезонностью. Очередная волна обычно начиналась весной или летом, а затухала с наступлением холодов. Особенно благоприятные условия для инфекции создавала аномально теплая весна, которую сменяло жаркое и влажное лето. Сейчас это обстоятельство объясняют тем, что блошиные яйца созревают, когда тепло и влажно, а когда сухо и холодно, блохи – переносчики заразы – не особо активны. Но, несмотря на преобладание такой тенденции, необъяснимые вспышки чумы случались и в Москве, и в Исландии, и в Скандинавии в самый разгар зимы. Эти нетипичные подъемы заболеваемости представляли собой серьезную эпидемиологическую загадку.

Первая пандемия: Юстинианова чума

Первой бубонной чумой в мировой истории стала Юстинианова чума, названная в честь византийского императора Юстиниана I, в правление которого она разразилась. По словам историка Прокопия Кесарийского, некоторые граждане считали, что это император навлек гнев Божий своими злодеяниями. Однако современные генетики убеждены, что пандемию спровоцировал зооноз (эпидемиологическое заболевание, передающееся людям от животных), возникший где-то в Африке, в эндемическом очаге. В 541 г. этот зооноз впервые проявился как человеческое заболевание в городе Пелузий, в дельте Нила. После этого поветрие на протяжении 200 лет возвращалось чумными волнами 18 раз, до 755 г., когда вдруг просто исчезло так же внезапно и таинственно, как и появилось.

Тот чумной мор поразил Азию, Африку и Европу, оставив после себя чудовищное, не поддающееся исчислению количество умерших. Непосредственных свидетельств до наших дней сохранилось немного, но все очевидцы тех событий – Григорий Турский, Иоанн Эфесский, Бе́да Достопочтенный и Прокопий Кесарийский – сходятся во мнении, что то было великое бедствие. Прокопий описывает его как «моровую язву, из-за которой едва не погиб весь род людской»⁹. Судя по недавним, очень приблизительным оценкам, общее число погибших составило 20–50 млн человек.

Рис. 3.2. Электронно-микроскопический снимок бактерий Yersinia pestis, вызывающих бубонную чуму, скопившихся в зобу у блохи – переносчика болезни.

Rocky Mountain Laboratories, NIAID, NIH

Высокая смертность и описанная свидетелями классическая симптоматика чумы – твердые уплотнения (бубоны) в подмышках, в паху и на шее – не оставляют сомнений в диагнозе. К тому же в последние годы, исследуя эксгумированные тела из позднеантичных захоронений, палеопатологи все чаще находят в извлеченной из зубной пульпы ДНК следы присутствия чумной палочки (Yersinia pestis), которая и вызывает соответствующее заболевание. Например, в 2005 г. ученые, работавшие в Баварии, обнаружили чумную палочку в скелетных останках с кладбища VI в. в городе Ашхайм, чем убедительно доказали, что общепринятый предполагаемый диагноз «бубонная чума» верен (рис. 3.2).

Вторая пандемия: Черная смерть

Вторая пандемия чумы началась в Центральной Азии в 1330-е гг., а в 1347 г. она добралась до Запада, где задержалась на пять столетий, прежде чем исчезнуть в 1830-е гг. Самую первую ее волну в Европе, длившуюся с 1347 по 1353 г., часто называют Черной смертью, хотя это название появилось лишь в XVIII в. В разнообразных источниках XIV столетия пандемию называют «великим мором», «флорентийской чумой», «повальной болезнью» и «моровой язвой». Отчасти поэтому, а еще потому, что симптомы чумы – это черные бубоны и гангрена, многие ученые продолжают использовать название «черная смерть» в широком значении, как синоним всей второй пандемии.

Принято считать, что ее привезли генуэзские галеры, отчалившие летом 1347 г. из Черного моря и пришвартовавшиеся в городе Мессина на Сицилии. Зараза быстро двинулась вглубь острова, оттуда перекинулась на Сардинию и Корсику, а затем, куда более неспешно, охватила материковую Италию. Там распространению пандемии посодействовали зараженные чумой корабли, стоявшие в порту Генуи. Материковую Италию, как и всю континентальную Европу, охватил повальный мор. И неслучайно именно итальянские города чума опустошила раньше остальных: их уязвимость объясняется расположением Италии – на пересечении всех средиземноморских торговых путей.

Черная смерть нагрянула, когда Европа переживала затяжной период социально-экономических неурядиц, что и поспособствовало распространению заразы. XIII столетие было временем экономического подъема, урбанизации и демографического роста: за период 1100–1300 гг. количество европейцев удвоилось. Множились крупные города с населением более 15 000 человек, где серьезную проблему составляли скученность проживания и антисанитария. А потом, примерно после 1270 г., начался экономический спад, вызванный замедлением производства, что привело к снижению заработной платы и обнищанию. Резко сократились объемы сельскохозяйственного производства, и общество оказалось в классической «мальтузианской ловушке»: рост населения превысил рост производства – и начался голод.

Уже изрядно буксующую систему окончательно подкосила аномально продолжительная непогода. Несколько лет подряд затяжные ливни начинались в самое неподходящее время, а температура воздуха держалась ниже сезонной нормы. Все это укорачивало вегетационный период культурных растений, и в итоге производственный кризис увенчался несколькими катастрофически неурожайными годами. Бедственное положение усугубляли обширные наводнения, бури и суровые зимы: «грядки размокли, поля и пастбища затоплены, зерно гниет, садки для рыбы прохудились, плотины смыло, трава на лугах слишком влажная, чтобы косить, дерн слишком сырой, чтобы снимать, а каменоломни так разбухли от воды, что не добыть в них ни камня, ни известняка»¹⁰. Современники всерьез опасались, что придется призывать нового Ноя с ковчегом.

Великий голод позднего Средневековья вполне мог сравниться с египетским, предсказанным Иосифом в Книге Бытия. Вот только без фараоновых житниц или современных товаропроводящих сетей он с каждым годом усиливался и продлился с 1315 по 1322 г. Истребив миллионы людей, голод поразил всю часть континента к северу от Альп, а затем, между 1345 и 1348 гг., последовал период острой нехватки продовольствия и высоких цен. Помимо этого, в 1319–1320 гг. из-за какой-то тяжелейшей инфекции в Северной Европе начался падеж скота, и его поголовье значительно сократилось, что не могло не сказаться на доступности мяса и молока для большей части населения. Нехватка тягловых животных и навоза парализовала сельское хозяйство. В итоге великий мор скота, случившийся на фоне регулярных неурожаев, сильно отразился на питании, росте и физическом развитии людей.

Сильное неравенство в позднесредневековом обществе усиливало экономическую депрессию и чрезвычайно усугубляло бедность. Палеоэколог Пер Лагерос красноречиво описал положение дел в Швеции того периода, но в целом это соответствует и тому, что творилось в остальной части Западной Европы:

Обнищание населения объяснялось еще и социальным неравенством. Даже в благополучные времена тяжкое бремя налогов, податей, десятин и повинностей не позволяло простому люду хоть что-то накопить. Главная цель высших сословий и центральной власти состояла в том, чтобы обеспечивать собственный уровень потребления и поддерживать роскошный образ жизни, поэтому лишь небольшое количество ресурсов возвращалось обратно в сельскохозяйственную систему. Столкнувшись с падением доходов, вызванным низкой урожайностью, знать пыталась компенсировать недостачу повышением налогов и податей. Такой контрпродуктивный подход отчасти тоже вел к стагнации экономики и лишал сельское хозяйство долгосрочных перспектив. По вине всех этих обстоятельств люди и оказались на грани голодной смерти¹¹.

В итоге у тех, кто родился после 1315 г., здоровье было подорвано и сопротивляемость болезням невысока. С самого детства они питались впроголодь, и их иммунитет был очень слаб к тому моменту, когда у берегов Мессины появились генуэзские галеры, несущие чуму.

Неумолимо наступающая от Сицилии на всю Европу Черная смерть тяжестью последствий превосходила даже Великий голод. Первая волна, накрывшая континент с 1347 по 1353 г., погубила по меньшей мере половину населения и стала, по меткому выражению Лагероса, «самой страшной катастрофой из всех, что знала Европа»¹². Один из наиболее известных трагических эпизодов той поры – эпидемия, опустошившая в 1348 г. Флоренцию. Те события ярко описал Боккаччо в «Декамероне». Известность получили и другие эпидемии: миланская, начавшаяся в 1630 г., – она нашла отражение в повести Алессандро Мандзони «История позорного столба» и в его же романе «Обрученные», – эпидемия в Неаполе в 1656 г. и Великая чума в Лондоне (1665–1666), ставшая темой важного исторического романа Даниеля Дефо «Дневник чумного года».

Затем, с конца XVII в., бубонная чума в Западной Европе пошла на убыль и отступила к середине XVIII в. по причинам, до сих пор довольно спорным, о которых мы поговорим в главе 4. Последние эпидемии вспыхивали в Шотландии в 1640 г., в Англии в 1665–1666 гг., в Нидерландах в 1710 г., во Франции с 1720 по 1722 г. и в Италии в 1743-м. Примечательно, что финальная вспышка второй пандемии случилась в Мессине – черная чума описала круг: этот город в 1347 г. пал ее первой жертвой в Западной Европе, и он же – последней, в 1743 г.

Несложно понять, почему демографическая катастрофа, вызванная началом второй пандемии, так сильно потрясла воображение людей и нашла столь красочное отражение в свидетельствах историков и писателей. Однако важно не забывать, что вирулентность чумы за столетия не ослабла. На излете второй пандемии случились самые сокрушительные и страшные эпидемии, например чума в Лондоне (1665–1666) и Марселе (1720–1722). Но эти финальные атаки, в отличие от первых, остались локализованными и не достигли континентального охвата, как это было вначале.

Третья пандемия: чума Нового времени

Третья и последняя пандемия чумы, как и вторая, началась в очаге на юге Китая и вырвалась оттуда в 1855 г. на фоне социальных волнений и гражданской войны. Внимание мировой общественности чума привлекла, когда поразила Кантон, нынешний Гуанчжоу, а затем, в 1894 г., Гонконг, перекинувшись оттуда на узловые центры международной торговли: Буэнос-Айрес, Гонолулу, Сидней, Кейптаун, Неаполь, Порту и Сан-Франциско. В отличие от своих предшественниц, которые опустошали все на своем пути, третья пандемия оставила принципиально иной, прерывистый след, поскольку во всех странах прошла по линии социального разлома – там, где царили несправедливость, нищета и заброшенность.

Третья пандемия бубонной чумы в основном затронула страны третьего мира и по большому счету пощадила индустриальные государства Европы и Северной Америки. Сильнее всего этот третий раунд чумы ударил по Индии, где за период 1898–1910 гг. погибло от 13 млн до 15 млн человек. Прежде чем окончательно отступить, пандемия, по самым скромным подсчетам, унесла жизни примерно 20 млн человек и затронула пять континентов. Впрочем, даже в Индии и Китае чума не стала всеобщим бедствием, как это было во время второй пандемии. В Индии она предпочитала печально известные доходные дома «чоулы» – общежития квартирного типа в Бомбее (современный Мумбаи) – и трущобы Калькутты «басти», но обходила стороной дома европейцев и богачей.

Европа же в 1899 г. пережила лишь несколько кратковременных вспышек в Неаполе, Порту и Глазго, но при этом за полвека чумы, с 1899 г., потеряла всего примерно 7000 граждан. В Центральной Америке и Южной третья пандемия унесла жизни порядка 30 000 человек. В США в результате небольших вспышек в Сан-Франциско, Нью-Орлеане и Лос-Анджелесе погибшими от чумы числились около 500 человек.

Жители американских континентов почти не пострадали от третьей пандемии, однако она оставила там серьезный экологический след, создав устойчивые резервуары инфекции в популяции лесных грызунов, обитающих на юго-западе США, северо-востоке Бразилии и юге Аргентины. На этих территориях возбудитель чумы присутствует по сей день, периодически провоцируя массовую гибель грызунов и единичные, но регулярные случаи бубонной чумы у людей. Заражаются, как правило, те, кто бывает в зонах риска, и владельцы домашних животных, которые могут подхватить блох от сусликов и песчанок. В США Центры по контролю и профилактике заболеваний (ЦКЗ) с 1900 по 2016 г. зарегистрировали чуть больше тысячи случаев заражения чумой, имевших место в Нью-Мексико, Аризоне, Колорадо и Калифорнии, в основном среди охотников и отдыхающих в кемпингах.

Так что природные резервуары возбудителя чумы, возникшие в Северной и Южной Америках, пополнили число уже имеющихся источников инфекции на других континентах. Всего, по оценкам Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), за период 2010–2015 гг. в мире произошло 3248 случаев заражения чумой, из них 584 – с летальным исходом. Все случаи пришлись на четыре континента, но в Демократической Республике Конго, на Мадагаскаре и в Перу их частота была выше. Однако надо учитывать, что официальная статистика почти наверняка сильно занижена. Причины этого – ошибочная диагностика, сокрытие информации властями и населением, отсутствие во многих регионах необходимого лабораторного оснащения.

Очень важно отметить, что именно в период третьей пандемии бубонной чумы сложная этиология этого заболевания, включающая грызунов, блох и людей, была наконец-то раскрыта. Благодаря этому в начале XX в. система здравоохранения разработала новый подход в борьбе с чумой. Власти, вооружившись инсектицидами, мышеловками и ядом, взялись за истребление блох и крыс. Жесткие противочумные меры, бывшие в ходу во время второй пандемии и в начале третьей, остались в прошлом.

Глава 4
Чума как заболевание

Этиология чумы

Этиология заболевания – это происхождение болезни, тот путь, которым она добирается до человека. У чумы сложная этиология, в которой участвуют четыре действующих лица. Первое – сам патоген, овальная бактерия, первоначально названная Pasteurella pestis, а теперь известная во всем мире как Yersinia pestis. Впервые ее выявили в 1894 г. в Гонконге одновременно двое ученых: швейцарец Александр Йерсен, приверженец школы Луи Пастера, и японский врач Китасато Сибасабуро, протеже Роберта Коха, соперника Пастера.

В 1898 г. биолог Поль-Луи Симон выяснил, что кроме самой бактерии за доставку болезни человеку ответственны еще два переносчика. Ими оказались грызуны, живущие с человеком в симбиозе, особенно крысы, и их паразитарный багаж – блохи. Открытию Симона не придавали значения, пока десятилетие спустя его не подтвердило исчерпывающие эпидемиологическое исследование, которое провела Комиссия по борьбе с чумой, назначенная правительством Индии. Мы вернемся к этой истории в главе 16. Индийское исследование убедительно объяснило причины третьей пандемии на субконтиненте, однако и Симон, и ученые, входившие в состав чумной комиссии, ошиблись, предположив, что способ передачи, преобладающий в третьей пандемии, был характерен и для всех предыдущих эпидемий чумы. Ошибочная гипотеза стала общепринятым представлением о чуме, но в результате с Черной смертью все стало совсем непонятно. Эпидемиология второй пандемии была настолько непостижима с точки зрения взаимосвязи крыс и блох, что даже появились сомнения, а чумой ли была болезнь, терзавшая Европу четыре столетия начиная с 1347 г.?

Однако в научном сообществе принято единое мнение, что эпидемии чумы начинаются как эпизоотии – незаметные эпидемии среди животных, которые служат инфекции естественным резервуаром. Особо значимы в этой связи дикие грызуны – сурки, луговые собачки, бурундуки и белки, обитающие в норах, где и разверзаются подземные катастрофы, невидимые человеческому глазу. Поэтому правильнее считать чуму болезнью животных, которая поражает людей лишь изредка и в результате случайного стечения обстоятельств. Вовлечение людей может начаться, когда охотник вторгается в ареал распространения резервуара инфекции и контактирует с патогеном непосредственно, например освежевывает добычу и нечаянно обеспечивает бактериям вход в свою кровеносную систему через порез или другое повреждение. Военные действия, экологические катастрофы или голод часто вынуждают людей переселяться, в том числе в места обитания грызунов. В свою очередь, из-за изменения окружающей среды, в частности наводнений или засух, грызуны начинают перемещаться на большие расстояния, поближе к человеческим поселениям, и встречают там крыс, живущих с нами в близком соседстве. Ключевой фигурой второй пандемии была черная крыса (Rattus rattus), она же корабельная, которая обитает вблизи от людей и имеет те же пищевые предпочтения, что и мы.

Последний участник чумной схемы – блоха, которая обеспечивает доставку бактерий от диких грызунов к городским крысами, от одних крыс к другим, а от крыс – к людям. Считается, что ключевую роль сыграли два вида. Первый – блоха крысиная южная (Xenopsylla cheopis), которая паразитирует на теплокровных животных и очень эффективно переносит бубонную чуму, помогая ей преодолевать межвидовой барьер и от грызунов попадать к людям. Второй вид – повсеместно распространенная блоха человеческая (Pulex irritans), которая паразитирует не на грызунах, а на людях. Она обеспечивает передачу патогена от человека к человеку.

За одну кровавую трапезу блоха и того и другого вида может выпить примерно столько же крови, сколько весит сама. В этом объеме содержатся миллионы бактерий. Как только бактерия Yersinia pestis попала в блоху, насекомое обречено. Чумные палочки блокируют клапан, регулирующий продвижение пищи в желудок, и блоха медленно умирает от голода и обезвоживания. Такое нарушение в переднем отделе пищеварительной системы приводит не только к смерти блохи, но и к прямой передаче инфекции людям. Закупорка зоба вынуждает блоху при каждом укусе отрыгивать порцию крови, уже смешавшуюся с чумными бактериями, а это гарантирует, что каждый укус будет заразным. К тому же оголодавшая блоха снова и снова жадно впивается в плоть в тщетной попытке выжить. Перед смертью зараженная крысиная блоха становится убийственно эффективным переносчиком заразы.

Затем крыса, в шерсти которой сидят чумные блохи, заболевает и умирает, а насекомые перепрыгивают на теплое тело другого млекопитающего – им может оказаться как грызун, так и человек. Новых хозяев блохи отыскивают с помощью органов чувств, которые очень восприимчивы к теплу, колебаниям и углекислому газу. Благодаря своей легендарной прыгучести блохи разносят инфекцию с большим успехом, однако незараженные чумой блохи делают продолжительные паузы между приемами крови, иногда до шести недель, чем и объясняется неравномерный прирост случаев заболевания во время эпидемии.

Блохи вида Xenopsylla cheopis предпочитают крыс, а на человека переселяются, только если поблизости нет живых грызунов. Поэтому массовое вымирание крысиной колонии приводит к внезапному появлению полчищ голодных блох, которые за отсутствием альтернативы паразитируют на людях. Этим блошиным поведением и объясняется взрывной характер эпидемий чумы, когда резкий скачок заболеваемости и смертности наблюдается в самом начале, в то время как у эпидемий других заболеваний ту же динамику описывает колоколообразная кривая.

Когда чумная палочка преодолевает видовой барьер между крысой и человеком, люди начинают разносить блох, а с ними и заразу среди домочадцев и соседей – так образуются очаги болезни и начинается чума. Однако выступает она заболеванием не отдельных людей, а целых хозяйств, городских кварталов и деревень. Важнейшее значение имеют условия жизни людей, особенно плотность проживания и санитария. Блохам значительно легче перемещаться между хозяевами в условиях тесноты, когда в одной комнате ютится целая толпа, а в одной кровати, возможно, спят всей семьей. Особенно интенсивно чума разносится во время ритуалов обряжения покойных и прощания с ними: пока труп остывает, населяющие его блохи отчаянно пытаются перепрыгнуть на ближайшее теплое тело.

Чтобы началась эпидемия, первые очаги в Африке и Центральной Азии должны были активно контактировать с внешним миром, поддерживать хозяйственные, религиозные и торговые связи. Немаловажную роль в распространении заразы играла одежда больных. В эпоху раннего Нового времени любой текстиль имел очень высокую ценность, поэтому одежду умершего, как и его постельное белье, либо использовали повторно, либо складывали в ящик и продавали на базаре или ярмарке, нередко вместе с еще живыми блохами, притаившимися в складках. Были профессии, требовавшие частого взаимодействия с больными, умирающими и покойными, а значит, и с их эктопаразитами. Уличные торговцы, врачи, священники, могильщики и прачки во время чумы подвергались очень большой опасности, они же и разносили болезнь всё дальше, просто исполняя трудовые обязанности. Невольными разносчиками чумы становились мельники и пекари, потому что зерно привлекало крыс.

Ощутимый «вклад» и в первую пандемию, и в позднесредневековые вспышки второй внесли монастыри – обеспечили чуме возможность бушевать и в малонаселенных сельских районах, и в городских поселениях. Во-первых, монастыри служили узловыми пунктами в системе реализации зерна – связующим звеном между поселками и деревнями; во-вторых, монастыри и так представляли собой сообщества людей, живущих в стесненных условиях, а во времена бедствия давали кров еще и беженцам из зараженных чумой областей. Таким образом, в монастырских угодьях оказывались и здоровые, и больные, и носители заразных блох, которым в сложившихся условиях разносить чуму было гораздо проще.

Но блохи хотя бы на дальние расстояния не перемещаются, в отличие от крыс – заядлых путешественниц. Зарывшись в зерно, они колесили по суше на телегах и рассекали по воде на лодках и баржах. Ну а морем крысы добирались даже до самых отдаленных мест. Проникая на корабли по канатам и сходням, зараженные грызуны прятались в трюмах с пшеницей и рисом. Так что в распространении чумы на дальние расстояния не последнюю роль играло судоходство. Это объясняет эпидемиологию заболевания: сначала чума прибывала в страну на корабле, а затем распространялась вглубь ее дорожным и речным транспортом. Для черных крыс Средиземное море было не преградой, а скоростным шоссе.

Город Стамбул (в 330–1453 гг. известный как Константинополь) был важнейшим перевалочным пунктом на пути товаров и болезней, связующим звеном всего Средиземноморья: по суше он сообщался с Балканами, по морю – с Венецией, Неаполем, Корфу, Генуей, Марселем и Валенсией. Иногда чумные вспышки случались посреди моря, экипаж погибал, и на волнах оставался дрейфовать корабль-призрак. Но чаще судно прибывало в порт, и крысиный «десант» высаживался на сушу при помощи все тех же канатов, лебедок и сходен, по которым проник на борт. В это же время на берег сходили зараженные пассажиры и команда корабля, неся на себе чумных блох. Еще Прокопий в VI в. отмечал, что чума «всегда начинается на побережье, а уже оттуда отправляется вглубь страны»¹³.

Поэтому неудивительно, что первым признаком чумы была массовая гибель крыс на улицах города. Такое драматичное описание надвигающегося бедствия часто встречается в различных произведениях искусства, и в частности в «Чуме» Альбера Камю. В этом романе появление на улицах алжирского города Оран больных и умирающих крыс служит прологом эпидемической катастрофы и использовано автором как метафора зла, воплотившегося в подъеме нацизма и фашизма.

С аналогичной целью художник-классицист Никола Пуссен (1594–1665) изобразил крыс на своем полотне «Чума в Ашдоде» (рис. 4.1). Первая книга Царств Ветхого Завета рассказывает, как язычники филистимляне торжественно установили Ковчег Завета в храме своего бога Дагона, тем самым утвердив его превосходство над Богом израильтян. И тот покарал филистимлян, наслав на них чуму и разрушив их город. Чтобы усилить ужас происходящего на картине, Пуссен вписал на улицы обреченного Ашдода крыс. Живописец XVII столетия знал, что для его современников массовый выход крыс на поверхность был знакомым предвестием чумы и надвигающихся бедствий.

Рис. 4.1. Никола Пуссен добавил на свое плотно «Чума в Ашдоде» (1630) крыс, которые, как известно, были предвестницами надвигающейся катастрофы. Лувр, Париж

Научные исследования, проведенные уже в XX в., подтвердили связь между крысами и чумой. Археологи обнаружили кости крыс в чумных могильниках времен Черной смерти, а уже упомянутая выше Комиссия по борьбе с чумой в Индии описала взаимосвязь крыс и блох подробно, как и их роль в чумной пандемии Нового времени.

Однако до начала XX в. между крысами и чумой причинно-следственной связи не подозревали. Считалось, что крысы заражаются раньше людей из-за своего малого роста. Крысы тычутся носами в землю, в пол и потому гораздо раньше успевают надышаться ядовитыми испарениями (миазмами), идущими от земли, или подножной пылью, отравленной чумою. Незадолго до того, как начинали заболевать люди, посреди улиц и помещений внезапно появлялись крысы. Грызуны пребывали в оцепенелом состоянии, теряли равновесие, не выказывали никакого беспокойства в присутствии естественных врагов и хищников. Терзаемые жаждой, они отчаянно искали воду, пока не падали без сил. Умирали на том же месте – их тельца, с раскинутыми лапами, начинали коченеть еще до смерти, на шеях красноречиво выпирали бубоны.

Объяснения этому давала миазматическая концепция болезней, согласно которой чума зарождалась в почве и начинала медленно из нее подниматься. По мере продвижения вверх она отравляла каждый следующий слой воздуха, а с ним и животных, которые обитали на уровне отравленного слоя. Казалось вполне логичным, что крысы, снующие под ногами, становятся первыми жертвами болезни, а люди, будучи гораздо выше крыс, заражаются позже. Такая этиология означала, что человеческая чума начинается вслед за заболеванием крыс, но к ее появлению они отношения не имеют.

Симптоматика и патология

Не стоит думать, что интерес к тому, как болезнь воздействует на организм отдельного человека, продиктован нездоровым любопытством. Ни одно эпидемическое заболевание нельзя рассматривать лишь как источник страданий и смертей. У любой серьезной инфекции своя история, а разнятся они прежде всего тем, как воздействуют на своих жертв. Бубонную чуму отличала симптоматика, как будто нарочно придуманная, чтобы внушать ни с чем не сравнимый ужас. Проявления болезни были мучительными, очевидными, отталкивающими и разрушительными.

Когда человека кусала зараженная блоха, наступал инкубационный период, который длился от одного до семи дней, а затем появлялись классические симптомы и начиналась первая стадия бубонной чумы. На месте укуса образовывался черный волдырь, или карбункул, с красной сыпью вокруг. С его появлением у больного поднималась температура, начинались озноб, мигрень, тошнота, рвота и мучительная жажда. Наступала вторая стадия заболевания. В отличие от, например, малярийных комаров, блохи вводят бактерии не в кровь, а в кожу. Сейчас считается, что для развития инфекции хватает всего десятка бактерий. Причина кроется в хитром механизме из числа факторов вирулентности – в белке, который помогает патогену ускользать от защитных систем организма. Чумная палочка, интенсивно размножаясь, проникает в лимфатическую систему и стекается в ближайший к месту укуса регионарный лимфоузел, где вызывает появление бубона.

Бубон – это воспаление и отек лимфатического узла в подмышках, паху или на шее, представляет собой плотное подкожное образование, достигающее иногда размеров апельсина. Расположение бубона зависит от места блошиного укуса, и нередко на теле возникает несколько таких уплотнений. Бубон – хорошо известный классический и надежный симптом, который и дал название болезни «бубонная чума».

Бубоны причиняют мучительную боль. В XVI в. французский хирург Амбруаз Паре отмечал, что бубоны вызывают жар, а «боль от них колющая, как от иголок, жгучая и нестерпимая»¹⁴. Даниель Дефо в «Дневнике чумного года» пишет, что в Лондоне заболевшие иногда бросались в Темзу, чтобы прекратить чудовищную бубонную боль. Это совпадает с наблюдениями Паре, который сообщал из Парижа, что пациенты нагишом выбрасывались из окон. Выражаясь бесстрастным языком современных врачей, воспаленный гноящийся бубон провоцирует «острую боль»¹⁵. А еще, согласно единодушным свидетельствам, тело больного и все его выделения – гной, моча, пот, дыхание – чрезвычайно зловонны, как будто человек гниет заживо. Судя по дошедшим до нас рассказам тех, кто трудился в чумных бараках, самым гнетущим обстоятельством была именно эта чудовищная вонь. Вот, например, историк Джейн Стивенс Кроушоу пересказывает воспоминания преподобного отца Антеро Марии о его пребывании в Генуе, где он в 1575 г. служил в чумной больнице:

Больные в лазарете источали кошмарную вонь, настолько сильную, что присутствие даже одного-единственного пациента делало помещение негодным для проживания. Преподобный пишет, что работники лазарета сторонились людей из-за этого запаха, и сам признается, что не раз медлил, прежде чем решиться зайти в палату, но не из страха заразиться, а из-за запаха, стоявшего в ней. Ситуацию усугублял характерный симптом чумы – рвота. По словам преподобного, от отвращения желудок выворачивало наизнанку. Священник пишет, что тяжелее всего давалась именно необходимость терпеть зловоние, настолько омерзительное, что словами не описать¹⁶.

Тем временем чумные бациллы Yersinia pestis – по сей день «самые страшные патогены бактериального мира» – продолжали размножаться в геометрической прогрессии, удваивая свою численность каждые два часа¹⁷. С точки зрения эволюции такая скорость объясняется естественным отбором, ведь для того, чтобы блоха, кусающая человека, заразилась, требуется концентрация 10–100 млн бактерий на миллилитр крови. Чтобы эффективно использовать в качестве переносчиков блох, чумным бактериям нужна исключительно высокая вирулентность. Именно этот механизм приводит к тому, что постоянно размножающиеся бактерии быстро подавляют защитные силы организма и бьют в первую очередь по клеткам, обеспечивающим иммунный ответ: дендритным клеткам, макрофагам и нейтрофилам. Процитирую доклад Геологической службы США, сделанный в 2012 г.:

Бактерия Y. pestis направляет на лейкоциты в организме хозяина иглообразный вырост [и] вводит белки… непосредственно в белые кровяные клетки. Эти белки подавляют иммунные функции хозяина и предотвращают развитие воспалительного процесса, который мог бы замедлить или остановить размножение бактерий. ‹…› Также Y. pestis вводит и другие белки… это мешает клеткам хозяина производить два собственных белка, необходимых для того, чтобы собирать вокруг бактерий массу клеток иммунной системы, которые могли бы предотвратить размножение патогена. ‹…› Когда организм заражен чумой, его клетки получают ложный сигнал, что процесс повреждения тканей локализован, но на самом деле в это время чумная палочка стремительно захватывает внутренние органы, в частности печень и селезенку, и они перестают выполнять свои функции¹⁸.

С выходом размножающихся бактерий из лимфатической системы в кровоток начинается третья стадия болезни – сепсис. Добравшись до крови, бактерии выделяют сильный токсин, который обычно и приводит к смерти. Он поражает ткани, вызывая внутренние кровоизлияния, которые проступают под кожей багровыми пятнами, их еще называют «чумные метки». Такое название прижилось, потому что многие верили, будто эти отметины – знак Божьего гнева.

Вызванная системной инфекцией дистрофия тканей сердца, печени, селезенки, почек, легких и нервной системы приводит к полиорганной недостаточности. Глаза больного наливаются кровью, взгляд становится исступленным, язык чернеет, а бледное изможденное лицо теряет контроль над мимикой. На этом этапе пациенты уже в прострации, их бьет озноб, душит тяжелая одышка и терзает жар с температурой 39°–40 ℃, но у некоторых до 42 ℃. Вместе с тем наблюдается прогрессирующее неврологическое расстройство: невнятная речь, тремор конечностей, шаткая походка, судороги и психические нарушения, которые заканчиваются горячечным бредом, комой и смертью. Беременные женщины, всегда особенно уязвимая категория, неизбежно теряют плод и гибнут от кровотечения. У некоторых пациентов начинается гангрена. Некрозом носа и пальцев, по-видимому, и объясняется название болезни «черная смерть» и «черная чума».

Во время первой европейской эпидемии Черной смерти в Мессине в 1347 г. францисканский хронист Микеле де Пьяцца вел подробные записи о том, через что приходилось проходить жертвам чумы:

Появлялись «мокрые» волдыри, как от ожогов, и нарывали по всему телу: в причинных местах, у кого – на бедрах или руках, а у иных – на шее. Вначале волдыри были размером с лесной орех, и больного брала такая дрожь, что он ослабевал и вскоре, не в силах держаться на ногах, принужден был лечь в постель, охваченный горячкой и снедаемый тяжким горем. Вскоре волдыри достигали размера грецкого ореха, а затем размера куриного яйца или гусиного. Каждый причинял нестерпимую боль и раздражал тело, портил его соки, вызывая кровохарканье. Кровь поднималась из пораженных легких в горло, начиналось гниение и в конце концов разложение всего тела. Болезнь длилась три дня, и не позднее четвертого пациент умирал¹⁹.

Если во время эпидемии чумы у человека вдруг начинался озноб или приступ мигрени, он готовился к худшему исходу. Те немногие, кому удавалось оправиться от тяжкого недуга, выздоравливали нескоро и еще долго или даже всегда страдали от разнообразных осложнений. Среди них были глухота, ослабление зрения, паралич одной или нескольких конечностей, немота, возникавшая из-за пареза гортани, и потеря памяти. Для психики столь страшное испытание также не могло пройти бесследно. Переболев чумой, человек не приобретал иммунитет и, выжив в первый год эпидемии, мог погибнуть на следующий. В свете всех этих проявлений – внезапное начало, молниеносное течение и череда кошмарных симптомов, которые, как правило, завершались смертью, – совсем не удивительно, что само слово «чума» стало синонимом бедствия и самой ужасной катастрофы, какую только можно вообразить. В исламском мире ее часто называли великим истреблением.

Формы чумы

Бубонная чума

Бубонная чума возникает как инфекция лимфатической системы, передается преимущественно через укусы блох и имеет описанную выше симптоматику. Это самая распространенная форма чумы, и она сыграла наиболее заметную роль во всех трех пандемиях. Однако чума может проявляться и в двух других формах – септической и легочной. Важно подчеркнуть, что это не три разных заболевания, а просто три разные формы проявления одной и той же болезни, которую вызывает чумная палочка.

Септическая чума

Первично-септическая форма чумы самая скоротечная и редкая. Как и бубонная, она предается через укусы блох, но, в отличие от бубонной, септическая чума начинается с проникновения бактерий в кровеносное русло, без предварительного воспаления лимфоузлов и образования бубонов. Бактерии сразу же распространяются по организму, что быстро приводит к летальному исходу. Иногда заболевание развивается так стремительно, что пациент умирает через несколько часов после заражения, еще до появления симптомов. Но чаще заболевшие страдают от полиорганной недостаточности, сильной тошноты, лихорадки и болей в животе, а затем, в течение нескольких часов, наступает смерть, обусловленная множественными причинами. Летальность септической чумы достигает почти 100 %.

Более распространена вторично-септическая чума, которая, по сути, представляет собой стадию обычного течения болезни, если ее не лечить антибиотиками. На этой стадии бактерии уже вызвали классические симптомы бубонной чумы, покинули лимфатическую систему и вышли в кровоток. Там они начинают размножаться, рассеиваться по всему организму и выделять токсины, что неумолимо приведет к смерти инфицированного.

Легочная чума

Легочная чума – тяжелая инфекция, которая поражает легкие, а не лимфатическую или кровеносную систему, поэтому раньше эту форму называли чумной пневмонией. Она может развиться, если бактерии чумы попадут из лимфатической системы в дыхательную – такое состояние называется вторично-легочной чумой. Другой вариант развития легочной формы, более значимый с исторической точки зрения, – передача патогена непосредственно от человека к человеку, воздушно-капельным путем, когда больной кашляет или чихает и в воздухе оказываются капли влаги с инфекцией, очаг которой – дыхательная система больного человека. Так возникает первично-легочная форма чумы.

Поскольку в данном случае очаг инфекции – легкие, симптоматика заметно отличается от проявлений бубонной и септической форм. Когда чумная палочка проникает в организм через легкие, это существенно отражается и на течении болезни, и, разумеется, на летальности и скорости распространения инфекции по организму. Это обусловлено разницей температур в кишечнике блохи и в теле человека непосредственно перед заражением. Когда бубонная чума передается человеку от блохи, температурная среда, в которой развилась бактерия Y. pestis, соответствует температуре в пищеварительной системе блохи – 26 ℃, тогда как при легочной передаче от человека к человеку температура среды, в которой формировались бактерии, составляет 37 ℃. Недавние исследования показали, что у чумной палочки, развившейся при более высокой температуре, активированы гены, экспрессирующие вирулентность. Эти гены вызывают синтез антигенов, разрушающих фагоциты (разновидность лейкоцитов), и запускают химические реакции, позволяющие бактериям ускользать от рецепторов крупных иммунных клеток, макрофагов. В результате в легких образуется «иммуносупрессивная среда», что приводит к «быстрому размножению бактерий» в легочных альвеолах – крошечных пузырьках, где происходит жизненно важный газообмен: кровь насыщается кислородом и отдает углекислый газ²⁰.

Таким образом, у человека, заболевшего легочной чумой, симптомы примерно такие же, как при острой пневмонии. По мере разрушения легочных альвеол, возникновения отека и кровотечения у пациента развивается сильная дыхательная недостаточность, начинается лихорадка, боль в груди, кашель, тошнота, мигрень, мокрота становится пенистой и кровянистой. Как правило, это состояние заканчивается смертью, обычно менее чем за 72 часа.

Путь передачи, присущий первично-легочной чуме, возымел заметные исторические последствия, поскольку не требовал участия ни крыс, ни блох. Тут, вероятно, и кроется решение эпидемиологической загадки, породившей течение отрицателей чумы, в числе которых зоолог Грэм Твигг и историк-медиевист Сэмюэл Кон. Они заявили, что причиной второй пандемии была вовсе не чума, а сибирская язва или же сибирская язва вкупе с какой-то неустановленной сопутствующей патологией. Если причиной пандемии была чума, недоумевают скептики, то почему же в литературе, живописи и в исторических хрониках эпохи Черной смерти массовые вымирания крыс фигурируют отнюдь не часто? Как вышло, что заболевание, обусловленное миграцией крыс, так быстро распространилось по всему Европейскому континенту? Почему вспышки бубонной чумы случались в Москве и в Исландии в самый разгар морозов, когда блохи неактивны? Почему важнейшие эпидемиологические характеристики и вирулентность третьей пандемии так отличаются от того, что описывали современники второй?

В этом контексте случай Исландии представляется особенно запутанным. Из-за ее удаленности и изолированности первая волна Черной смерти добралась до Исландии с небольшой задержкой, в 1402–1404 гг. Погибло около половины населения. Вопрос, как вообще эпидемия чумы могла начаться на острове с таким климатом, составляет лишь половину загадки. Есть обстоятельство куда более странное: в позднесредневековый период в фауне Исландии крысы не числились. И как же тогда заболевание, которое переносят крысы и крысиные блохи, распространилось в отсутствие и тех и других?

Остеоархеологи, методично выкапывая и исследуя человеческие останки из археологических памятников, нашли убедительные доказательства присутствия чумы на севере Европы, а генетические исследования по меньшей мере отчасти ответили на большинство спорных вопросов. Исследование костей и зубной пульпы из останков, найденных в чумных захоронениях, неопровержимо подтвердило наличие в них бактерии Yersinia pestis. Как недавно заметил кто-то из исследователей, «все-таки чума – это чума»²¹. Новые данные не исключают присутствия и другого эпидемического патогена, но доказывают, что бубонная чума там точно была. К тому же в останках из чумных могильников пока что ни разу не обнаруживали ДНК сибирской язвы и других эпидемических патогенов.

Надо заметить, что генетики нашли объяснение многим загадкам, с которыми столкнулись историки, возлагавшие ответственность за вторую пандемию именно на чуму. Теперь известно, что у чумной палочки есть разные штаммы; что они отличаются тем, какую форму чумы чаще вызывают – бубонную или легочную; что штамм, причастный к Черной смерти, был высоковирулентным отчасти из-за того, что с большой вероятностью вызывал легочную форму болезни.

Эти данные сообщают о Черной смерти много нового. Передача от человека к человеку воздушно-капельным путем значительно ускоряла распространение заболевания, ведь крысы-переносчицы перемещались по суше и морю гораздо медленнее. Зимой легче распространялась легочная чума, а не бубонная, потому что обусловливала ее не активность блох, а поведение людей, которые в холодную погоду собираются в помещениях, где кашляют и чихают друг на друга. Поэтому суровыми зимами в Северной и Восточной Европе бушевала именно легочная форма чумы.

К тому же воздушно-капельный путь был не единственным способом прямой передачи патогена от человека к человеку, без посредничества крыс. В этом процессе, кроме крысиной блохи (Xenopsylla cheopis), важную роль может исполнять и человеческая (Pulex irritans). На примере небольшой, но знаменитой эпидемии 1665–1666 гг. в деревне Им графства Дербишир стало ясно, что передача чумы между людьми посредством человеческих блох происходила гораздо чаще, чем посредством крысиных. Так что столь быстрое распространение болезни во время второй пандемии, опережающее крыс с их блохами, вполне объясняется тем, что заражение шло напрямую, от человека к человеку.

Поскольку Черная смерть вторглась в Европу внезапно и пришла издалека, у населения не было иммунитета против нее. Генетические исследования показали, что бактерия, ответственная за Юстинианову чуму, хоть и была той же чумной палочкой, но представляла собой другой штамм, сильно отличавшийся от тех, что вызвали вторую и третью пандемию. Механизм перекрестного иммунитета тут едва ли мог сработать. Поэтому, скорее всего, Черная смерть, как и завезенная в Америку оспа, стала «эпидемией девственных земель», что объясняет и ее чрезвычайную вирулентность, и высокую скорость распространения. Кстати, версия о легочной форме, передающейся воздушно-капельным путем, отвечает и на вопрос, почему в живописи, литературе и хрониках того времени редко упоминалась массовая гибель грызунов накануне заболевания людей.

В то же время преобладанием бубонной формы чумы над легочной во время третьей пандемии можно объяснить некоторые особенности, отличающие ее от второй: то, что очевидцы постоянно упоминали мрущих повсюду крыс, чего не было во время Черной смерти; то, что распространялась болезнь медленно и неравномерно; этим же объясняется, почему чума годами не угасала в регионах, куда однажды добралась, и распространялась исключительно в теплом климате – там, где разница между временами года небольшая. Пока что все имеющиеся на сегодняшний день данные с большим перевесом свидетельствуют в пользу общепринятого представления о том, что возбудителем всех трех пандемий была чумная палочка, – если не сбрасывать со счетов разнообразия ее штаммов и учитывать баланс между легочной и бубонной формами.

Особенности, присущие легочной форме чумы, объясняют повышенный интерес к ней со стороны биотеррористов и военных биолабораторий. Легочная чума быстро распространяется, легко распыляется, а летальность у нее почти 100 %. К тому же начинается эта болезнь с легких симптомов и напоминает грипп, что затрудняет своевременную постановку диагноза и лечение, поэтому часто от появления первых признаков болезни до смерти проходит меньше 72 часов. Времени на подбор правильного лечения совсем мало. Опасность ситуации усугубляют новые штаммы чумной палочки, устойчивые к антибиотикам. В свете всех этих обстоятельств Центры по контролю и профилактике заболеваний США относят чумную палочку к особо опасным патогенам первого класса, то есть к числу крайне привлекательных для применения в биологических войнах или биотеррористических атаках.

Заключение

На практике больные чумой не получали никакой медицинской помощи. Первые волны Черной смерти застигали общества врасплох, поскольку приносили незнакомое, острое и быстро распространяющееся заболевание. Еще не существовало ни административных, ни религиозных, ни медицинских учреждений, способных справиться с приливной волной болезней и смертей. Доктора и фельдшеры признавали собственное бессилие перед лицом нового недуга, потому что не понимали его природу и не могли излечить от него. Их было слишком мало, чтобы справиться с разразившейся катастрофой. В силу профессии они подвергали себя несоразмерно высокому риску и часто погибали во время вспышек эпидемии.

Нередко охваченные ужасом, как и все население, врачи пускались в бегство вслед за друзьями и родственниками своих пациентов, подальше от зачумленных городов. Еще одно ужасное следствие чумной эпидемии – она разрушала узы, связывавшие людей. И в результате больные чаще всего встречали агонию и смерть в полном одиночестве. Самое известное и, наверное, самое страшное свидетельство о чумных временах представляет собой «Декамерон» Джованни Боккаччо, который описал, что происходило во Флоренции в 1348 г.:

Нечего и говорить, что горожане избегали друг друга, соседи не помогали друг другу, родственники редко, а иные и совсем не ходили друг к другу, если же виделись, то издали. Бедствие вселило в сердца мужчин и женщин столь великий страх, что брат покидал брата, дядя племянника, сестра брата, а бывали случаи, что и жена мужа, и, что может показаться совсем уже невероятным, родители избегали навещать детей своих и ходить за ними, как если б то не были родные их дети. Вследствие этого заболевавшие мужчины и женщины – а таких было неисчислимое множество – могли рассчитывать лишь на милосердие истинных друзей, каковых было наперечет, либо на корыстолюбие слуг, коих привлекало непомерно большое жалованье⁷²².

Не последней причиной ужаса, который чума вселяла в людей, было то, что эта болезнь сломала все привычные рамки, в которых средневековые общества привыкли взаимодействовать со смертью. Как объяснял историк Филипп Арьес, у всех народов Европы был целый комплекс верований, обрядов и ритуалов, служивший людям поддержкой перед лицом смерти. Эти установленные обычаем действия помогали утолить скорбь, примириться с утратой кого-то из членов семьи или сообщества, выразить соболезнования и почтить умершего. Совокупность всех этих практик составляла искусство умирать (ars moriendi) – систему наставлений, представленных в виде рисунков, гравюр, проповедей и книг, которые объясняли, как до́лжно умирать благочестивому христианину. Сочинения такого рода назывались memento mori («помни о смерти»), и в них рассказывалось, кто должен быть рядом с умирающим в последний час, подробно описывалась процедура последнего причастия, которое совершал священник, и перечислялись необходимые похоронные ритуалы: обряжение тела, бдения у гроба, траурная процессия, заупокойная служба и отпевание, погребение в освященную землю и поминальная трапеза для друзей и родственников усопшего. Все эти обряды позволяли людям проявить солидарность и выказать уважение к человеческому достоинству.

Самым известным писателем в жанре ars moriendi был подвижник англиканской церкви епископ Джереми Тейлор, живший в XVII в. Его главные труды: «Как жить в святости» (The Rule Exercises of Holy Living, 1650) и «Как умирать в святости» (The Rule and Exercises of Holy Dying, 1651). Обе книги, весьма популярные как в Британии, так и в Америке, имели целью напомнить верующим, что жизнь земная полна опасностей и неизбежно пройдет, а значит, лучше потратить время на приготовления к жизни вечной. Нужно было обязательно привести все свои мирские дела в порядок и умереть с благодатью на душе и готовностью встретить Судный день. Книги Тейлора были учебными пособиями, объяснявшими, как подводить итог и материальной жизни, и духовной. Взятые же вместе они помогали верующим «приручить смерть» (термин Арьеса) – прямо смотреть костлявой в лицо, твердо зная, что правильно подготовились к встрече с ней.

Чума наводила особый ужас потому, что сталкивала общества с явлением, противоположным искусству умирать, и лишала людей возможности «приручить смерть». Она ставила верующих перед лицом внезапной смерти (mors repentina), ее жертвы умирали, не успев написать завещание, не исповедовавшись в грехах, совершенных на этом свете, что грозило вечными муками на том. Смерть от чумы была нежданной, люди умирали в одиночестве, так и не дождавшись священника, и зачастую никто не проводил над ними погребальных обрядов и не хлопотал о достойных похоронах.

Поэтому страх внезапной кончины от чумы напоминал ужас, который описала Дрю Джилпин Фауст в книге «Республика страданий. Смерть и Гражданская война в Америке» (This Republic of Suffering: Death and the American Civil War, 2008). Фауст строит повествование вокруг страха умереть неожиданно, потому что именно он терзал солдат по обе стороны фронта. Они постоянно делились своими опасениями с родными и близкими в письмах домой. В этом отношение чума очень похожа на всеобщую войну, поскольку и та и другая создают безграничные возможности для внезапной смерти, которая приходит к нам «как тать»⁸.

Откровение Иоанна Богослова, заключительная книга Нового Завета, выразительно живописует наступление последних времен – день гнева, великое светопреставление, бедствия и мучения. В чумные столетия смерть, словно сорвавшаяся с цепи, как описано в Откровении Иоанна, становится центральным образом изобразительного искусства. Многие художники писали триумф смерти, и представал он вселенским чумным мором и четырьмя всадниками Апокалипсиса в придачу. Пожалуй, лучший образчик этого жуткого жанра – картина фламандского мастера Питера Брейгеля Старшего «Триумф смерти» (1562–1563). На переднем плане и в центре картины сама смерть правит большой повозкой и тут же орудует косой, пожиная страшный урожай. В левом верхнем углу скелеты звонят в колокола, прославляя смерть, повсюду умирают люди, а из открытых могил выходят скелеты.

Еще один важный мотив чумной иконографии представлен в жанре ванитас (vanitas), аллегорически сообщавшем, что жизнь земная скоротечна и тщетна (рис. 4.2). Широкую популярность жанр ванитас приобрел после первой волны Черной смерти, затем, в XVIII в., он исчез с приходом эпохи Просвещения и окончанием второй пандемии. Традиционный христианский взгляд на бренность жизни выражен в книге Екклесиаста: «…суета сует, – всё суета! Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем? Род проходит, и род приходит…»⁹ На картинах ванитас часто изображены мирские блага, воплощающие всю самонадеянность человеческих устремлений: золото, музыкальные инструменты, научные фолианты, глобусы и изысканные одежды. Рядом с ними изображались черепа, погасшие свечи, песочные часы, отмеряющие ход времени, скрещенные кости, скелеты и лопаты – яркие символы основополагающей истины: человеческие достижения столь ничтожны, а жизнь – так коротка. Еще один пример – картина немецкого живописца Лукаса Фуртенагеля, на которой лица супругов средних лет в зеркальном отражении видятся черепами (рис. 4.3).

Рис. 4.2. Ванитас Хармена Стенвейка «Аллегория тщеславия человеческой жизни» (Vanitas stilleven, ок. 1640) символически отражает скоротечность жизни и неизбежность смерти. Ванитас был популярным жанром во времена Черной смерти. Музей Лакенхаль, Лейден

Рис. 4.3. Немецкий художник Лукас Фуртенагель создал ванитас «Художник Ганс Бургмайер и его жена Анна» в 1529 г. Музей истории искусств, Вена

Еще один лейтмотив искусства чумной эпохи – пляска смерти (danse macabre). На таких картинах смерть изображалась в виде скелета и призывала людей, независимо от их возраста, статуса и пола, присоединиться к веселому танцу. Иногда смерть была вооружена косой, стрелой или копьем или же вела за собой пляшущих, играя на музыкальном инструменте. Довольно часто такие сюжеты разыгрывали в церквях, и идея хрупкости жизни получала театральное воплощение. Снятый относительно недавно фильм Ингмара Бергмана «Седьмая печать» приходит к развязке, когда смерть приглашает всех героев присоединиться к ее торжественному танцу.

Итак, мы выяснили, какое влияние, культурное и материальное, чума оказала на народонаселение, затронутое эпидемиями, но что предпринимали власти и духовенство, чтобы сдержать бедствие? Какие административные меры и способы лечения были в ходу? Далее мы рассмотрим коллективную реакцию общества на чрезвычайную эпидемическую ситуацию.

Глава 5
Реакция на чуму

Поначалу на разор, учиненный бактерией Yersinia pestis, общество реагировало импульсивно и беспорядочно. Но в конце концов первая здравоохранная стратегия по борьбе с заразой была реализована, и за этим последовала первая победа: бубонная чума покинула Запад после финальной вспышки второй пандемии в Мессине в 1743 г. Потому и необходимо изучать не только влияние самой чумы, но и наследие, доставшееся нам от борьбы с ней. В какой мере победа над чумным мором была результатом авторитарной политики его сдерживания?

Нельзя забывать, что победа над чумой, столь крупная с точки зрения Западной Европы, для остального мира была частичной и имела лишь местное значение. Потому искоренить чуму так и не удалось. Естественные резервуары возбудителя инфекции сохранились на всех континентах, за исключением Антарктиды, а значит, чума может вернуться. Кроме того, по всему миру люди иногда заражаются чумной палочкой от грызунов, поэтому некоторое количество заболевших обнаруживается ежегодно, а изредка случаются и вспышки заболевания. Ко всему прочему, всегда есть угроза рукотворной эпидемии, которая может разразиться в результате биологической атаки. Чумные бомбы применяла японская армия в ходе вторжения в Китай¹⁰, и во времена холодной войны обе сверхдержавы не исключали возможности использовать бактериологическое оружие. Чума по-прежнему представляет серьезную угрозу.

Импульсивные реакции

Бегство и очищение

Первой и почти повсеместной реакцией населения на вспышку чумы было бегство. Во время Великого мора в Лондоне (1665–1666) новые и новые волны горожан в панике покидали столицу, надеясь спастись. Даниель Дефо (1660–1731) в «Дневнике чумного года» (1722) живописал ужас, охвативший город:

В то время собственная безопасность так занимала каждого, что полностью вытесняла способность сочувствовать посторонним: ведь у каждого стояла Смерть за порогом, а у многих она уже посетила их семью, так что люди не знали, что делать и куда податься.

Повторяю, это лишало людей способности сострадать; самосохранение стало наипервейшим законом. И дети бежали от родителей, когда те чахли под тяжестью болезни; а в других местах… родители бросали детей ‹…›

В этом не было ничего удивительного: ведь опасность близкой смерти убивала все чувства любви и заботы о других¹¹²³.

Причины, толкавшие людей покидать города, хорошо иллюстрирует пример Неаполя, который пережил сильнейшее чумное бедствие в 1656 г. Один из крупнейших и наиболее населенных городов XVII в. оказался особенно уязвим для чумы из-за того, что был центром средиземноморской торговли, и еще потому, что в многолюдных неаполитанских трущобах царила антисанитария. В 1656 г., во время самого опустошительного нашествия чумы, погибла почти половина полумиллионного населения. Привычная жизнь остановилась: лавки заколочены, в городе безработица и голод. Как в известной поговорке про чуму: живых так мало, что некому хоронить мертвых. Покойники оставались лежать в помещениях и на улицах. В конце концов, судя по документам, десятки тысяч трупов сожгли и еще несколько тысяч без всяких церемоний выбросили в море.

Крупнейший порт Италии пропитался смрадом разлагающихся тел, в которых ковырялись собаки, стервятники и вороны. Помимо болезни, город постигли беззаконие и коллапс всех общественных служб. Воры обчищали дома умерших, а по улицам разъезжали телеги-труповозки, груженные страшной поклажей. Астрологи торговали советами и предсказаниями, шарлатаны грели руки на лекарствах от любых болезней, а целители всех мастей заламывали за свои услуги баснословные цены. Никто не сомневался, что конец света неумолимо приближается.

Решение пуститься в бега логично вытекало из медицинских представлений о природе эпидемических болезней. С точки зрения гуморальной доктрины Гиппократа и Галена, подкрепленной советами врачей того времени, бегство было оправданно. Согласно традиционным на тот момент медицинским воззрениям, эпидемии возникали вследствие сильнейшего дисбаланса гуморов, причиной которого был отравленный воздух. Гниющая органическая материя испускала ядовитые миазмы, которые, поднимаясь из земли, отравляли все вокруг. То есть болезнь была тесно связана с определенной местностью, а потому покинуть ее и убежать подальше от яда и от чумы, которую он вызвал, представлялось разумным решением.

По реакциям населения можно судить о том, как люди истолковывали встречу с заболеванием, или же, как говорят сейчас, в какой социальный конструкт трансформировался их опыт. Раз болезнь возникала из-за отравленного воздуха, значит, бегство было не единственным возможным решением. Можно было начать борьбу с вредоносным элементом. У тех, кто исповедовал теорию миазмов, наибольшее подозрение вызывали смрадные запахи, которых в городах той эпохи было в избытке. Нечистоты выливали из окон и у порогов; мясники выметали требуху прямо на улицу; кожевенное производство, как и другие ремесла, оставляло токсичные отходы. Логично предположить, что требовалась уборка, и во многих городах власти нередко инициировали санитарные мероприятия для борьбы со зловонием. Вывозили мусор, закрывали часть мастерских и лавок, подметали улицы, останавливали работы на скотобойнях и следили, чтобы умерших хоронили незамедлительно.

К тому же вода в христианской Европе воспринималась как очищающее средство – как в символическом, так и в буквальном смысле. Это очистительное свойство воды объяснялось ее ролью в обряде крещения, где она очищала душу. Поэтому в европейских городах во время чумы улицы мыли водой не столько из санитарных, сколько из религиозных соображений. Огонь, дым и некоторые ароматические вещества служили инструментами других подходов к обеззараживанию местности, и те, кто отвечал за борьбу с болезнью, применяли их для оперативной очистки воздуха. Разводили костры из душистых сосновых поленьев, жгли серу. Распространенным методом борьбы с чумой была пальба из пушек: считалось, что от пороха воздух становится чище.

Самозащита

Некоторые решили защищаться от болезни собственными силами. Даже если первопричина чумной напасти Божий гнев, источник-то ее все равно отравленный воздух. Поэтому благоразумные граждане носили на шее склянку с ароматическими специями и травами или бутылочку с уксусом, чтобы нюхать время от времени. По тем же причинам вырос спрос на табак: курили для поддержания здоровья. Помимо прочего, окна и двери в домах рекомендовалось держать закрытыми и завешивать плотными портьерами, чтобы создать физический барьер для миазмов, проникающих с улицы. Подозрение вызывала и одежда заразившихся, поскольку считалось, что она пропитывается смертоносными испарениями так же, как благовониями.

Рис. 5.1. Противочумной костюм врача. Марсель, Франция 1720 г.

Wellcome Collection, London. CC BY 4.0

Из тех же соображений люди – особенно те, кто контактировал с жертвами болезни: врачи, священники и сиделки, – пытались защитить себя с помощью специальных противочумных костюмов (рис. 5.1). Считалось, что опасные частицы не прилипают к кожаным штанам и вощеным плащам. Широкополые шляпы надевали, чтобы защитить голову, а торчавший из маски на уровне носа клюв набивали душистыми травами, которые предохраняли своего обладателя от смертельных миазмов. Доктор в таком костюме обычно носил при себе палку – мирской аналог церковного посоха. Палка имела двойное назначение: во-первых, ею тыкали встречных, чтобы не забывали держаться на безопасной дистанции и по возможности с подветренной стороны, а во-вторых, ту же палку использовали, чтобы, не приближаясь к пациенту, осмотреть его на предмет бубонов и других признаков чумы, а затем решать, надо ли отправлять человека в чумной барак. Полный комплект противочумной амуниции предусматривал жаровню с тлеющими углями, которую носили с собой, чтобы обеззараживать воздух вокруг.

Но защищать себя снаружи от опасной внешней среды, в которой витали смертоносные миазмы, было недостаточно, требовалось укреплять и внутреннюю защиту организма. Традиционная медицина, упроченная многовековой народной культурой, гласила, что человек становится восприимчив к болезням, когда его организм приходит в беспорядок, то есть когда нарушается баланс телесных жидкостей. В сложившихся эпидемических обстоятельствах было очень важно не допускать таких истощающих эмоций, как страх, уныние и меланхолия; есть и пить следовало умеренно; предписывалось также избегать чрезмерных физических нагрузок, половых излишеств и беречься от холода и сквозняков.

Наравне со средствами самозащиты, рекомендованными традиционной медициной, в чумные времена пышным цветом цвели и суеверия. Широко бытовало убеждение, почерпнутое из астрологии, что некоторые металлы и драгоценные камни, например рубины и алмазы, могут служить оберегами. Обнадеживающими свойствами обладали и определенные числа. Особенно модным было число четыре, поскольку подразумевало все основные факторы здоровья, которые, как мы помним, были сгруппированы четверками: гуморы, темпераменты, а также евангелисты, ветра, стихии и времена года.

Ритуальное очищение и насилие

В Европе раннего Нового времени идея очищения предполагала ритуальную и зловещую составляющую, особенно если речь шла о таких категориях, как грех и Божья кара. Иными словами, город мог быть осквернен не только физически, но и нравственно, а в этом случае его обитателям, чтобы выжить, нужно было умиротворять гнев Божий, а не искать лекарства от болезни в физическом мире. Обеспокоенные и бдительные сообщества часто пытались выявить и изгнать тех, на ком лежала моральная ответственность за столь сокрушительное бедствие. Грехами, навлекшими погибель, становились чревоугодие, леность и праздность, неумеренные, странные или греховные сексуальные практики, а также богохульство и иноверие. Тех, кто оскорбил Бога, следовало найти и покарать.

Художник Жюль-Эли Делоне изобразил такой сюжет на ужасающей картине «Чума в Риме» (1869). Посланник разгневанного Бога указывает ангелу-мстителю, олицетворяющему чуму, на дверь закоренелого грешника. Ведомая свыше болезнь вот-вот ворвется в дом кощунника, чтобы уничтожить всех живущих там нечестивцев (рис. 5.2).

Рис. 5.2. Чуму часто воспринимали как кару Божью. Жюль-Эли Делоне изобразил на картине «Чума в Риме» (1869) разгневанного посланника Всевышнего, который указывает чуме, принявшей человеческое обличье, на дом обидчика. Миннеапольский институт искусств (дар мистера и миссис Атертон Бин)

Пребывая в убеждении, что грешники представляют как нравственную, так и физическую угрозу, люди благоразумно решали пособить Богу в работе по очищению общества. И кого же назначали грешниками? Зачастую подозрение падало на проституток. Разъяренные толпы обступали их, гнали из городов, закрывали публичные дома. Нередко обострялись антисемитские настроения, и мишенью агрессии становились евреи. Нападениям также подвергались вероотступники, иноземцы и ведьмы. Всем им вменялось в вину святотатство, которое и навлекло несчастье на верующих. Не забывали о прокаженных и попрошайках, которые уже и так были отмечены за тяжкие грехи: первые – печатью уродства, вторые – нищеты.

В общем, во время чумы европейские города закрывались для чужаков, а в их стенах выслеживали и избивали неугодных или же изгоняли их. Много где людей забивали камнями, вешали без суда и следствия, сжигали на кострах. Имели место и полномасштабные погромы, которые сегодня мы назвали бы этническими чистками. Эти тенденции усиливал манихейский дуалистический взгляд на мир как на место противостояния добра и зла. В обществе преобладали истеричные настроения: якобы некие «мазуны»-самозванцы под видом Божьих помазанников воплощают дьявольский заговор¹². Сторонники этой точки зрения считали, что чуму можно остановить, лишь разыскав и наказав тех, кто в ней виноват.

Два печально известных примера наглядно показывают, до какой жестокости может довести страх перед чумой. Первый инцидент произошел в Эльзасе, в городе Страсбург, на день Святого Валентина в 1349 г. Городские власти обвинили 2000 евреев в том, что те распространили чуму, отравив колодцы, из которых черпали воду христиане. Примерно половина страсбургских евреев, вынужденных выбирать между смертью и вероотступничеством, приняли крещение, а оставшуюся тысячу согнали на еврейское кладбище и сожгли живьем. Затем власти города издали закон, запретивший евреям въезжать в Страсбург.

Второй случай имел место в Милане в 1630 г. Эти события подробно воссоздал Алессандро Мандзони (1785–1873) в двух знаменитых книгах XIX в. – эпическом романе о временах чумы «Обрученные» (1827) и документальной повести «История позорного столба», впервые опубликованной в 1843 г. как приложение к роману. В 1630 г., когда Европа была охвачена Тридцатилетней войной, в Милане вспыхнула эпидемия. Начались поиски «распространителей чумы», в результате были арестованы и обвинены в массовом убийстве двое несчастных миланцев. Им вменялось в вину изготовление ядовитой мази, которой они мазали двери миланских домов. Под пытками обвиняемые во всем сознались и были признаны виновными. Согласно приговору им отрубили руки, затем колесовали и сожгли на костре. На месте казни установили колонну – позорный столб, который и дал заглавие историческому очерку Мандзони, – чтобы впредь никому было неповадно совершать подобные злодеяния. На столб повесили табличку с надписью на латыни. Она рассказывала, что за преступление здесь было совершено и какое последовало наказание. К тому же по указу городских властей впредь на этом месте запрещалось строить что бы то ни было.

Набожность и культ чумы

Менее кровожадной реакцией на чуму и невыносимую напряженность, которую она создавала, была попытка умилостивить разгневанное божество покаянием и раболепством. В Священном Писании имелись обнадеживающие сведения на этот счет. Книга пророка Ионы предрекала гибель ассирийского города Ниневия, славного бесстыдством и нечестивостью. Но когда ниневийцы раскаялись и исправились, Бог смилостивился и не стал разрушать город. По всему выходило, что если уж даже Ниневии удалось избежать уничтожения, то у куда менее закоренелых грешников точно есть надежда спастись.

Одним из способов показать раскаяние был крестный ход к храму, сопровождающийся молебнами и покаянными признаниями. Самые ранние и зрелищные процессии устраивали флагелланты (самобичеватели). Они стали ходить по всей Европе, когда началась вторая пандемия, но к концу XV в. традиция канула в Лету, порицаемая как светскими, так и церковными властями. В октябре 1349 г. папа Климент VI осудил движение флагеллантов официально, и его примеру последовали Парижский университет, король Франции и инквизиция.

Как массовое движение, а не индивидуальная практика флагеллантство – этот пароксизм аскетизма – возникло в Италии в XIII в. Затем, во времена Черной смерти, наступил его расцвет: движение достигло Центральной Европы, Франции, Пиренейского полуострова и Британских островов. Чтобы умилостивить Бога и спасти христианский мир, флагелланты давали обет: во время паломничества не мыться, не менять одежду и не общаться с противоположным полом. Дав зарок, они выстраивались в колонну по двое и отправлялись в путь либо на 40 дней (в память о Страстях Христовых), либо на 33 дня (по одному дню за каждый год жизни Иисуса). Всю дорогу они до крови хлестали себя по спинам кожаными плетьми с узлами и железными шипами, распевая при этом покаянные псалмы. Некоторые участники процессии несли тяжелые деревянные кресты, уподобляясь Христу, другие бичевали не только себя, но и собратьев, многие в приступах самоуничижения время от времени падали на колени. Зачастую горожане приветствовали появление флагеллантов, поскольку верили, что это может остановить эпидемию чумы.

Иногда в поисках искупления флагелланты обращали насилие не на себя, а на евреев, которых встречали по пути или разыскивали целенаправленно. В сознании многих людей царила убежденность, что евреи повинны не только в смерти Христа, но и в заговоре с целью уничтожения христианского мира посредством чумы.

Вспышки благочестивости находили и более мирные проявления. Выражались они в почитании святых, которые, как считалось, охотнее остальных готовы похлопотать за страждущее человечество, например святой Себастьян, святой Рох и Дева Мария. Наиболее заметным в чумные века стало почитание святого Себастьяна. Он жил в III в., служил в преторианской гвардии и стал христианским мучеником, потому что был гоним и казнен за свою веру в эпоху правления Диоклетиана. Святого Себастьяна почитали со времен раннего христианства, но преимущественно в Риме, в городе, где святой был казнен.

С приходом чумы Себастьяна стали чтить по всей Европе. Решающее значение сыграл символизм его мученичества. Легенда гласила, что за преданность христианской вере Себастьян был привязан к столбу и расстрелян лучниками, а стрелы были общеизвестным символом чумы. Образ святого, пронзенного стрелами, стремительно распространялся, и, видя его, верующие интуитивно понимали: Себастьян, подобно Христу, так любил человечество, что во искупление его грехов принес себя в жертву. Он, словно живой щит, принимал на себя Божьи стрелы, а с ними и чуму. Такое человеколюбие придавало верующим мужество, и они часто взывали к святому в молитвах, например:

О святой Себастьян, защити и охрани меня, утром и вечером, во всякую минуту всякого часа, покуда духом я здрав. Святой мученик, умали силу недуга подлого, что зовется эпидемия и что грозит мне. Сохрани и убереги меня и близких моих от чумы. На Господа уповаем, святую Деву Марию и на тебя, о святой мученик. Призови… помощь Божью, избавь нас от чумной напасти, если есть на то воля твоя²⁴.

В результате столь ревностного поклонения образ привязанного к столбу Себастьяна с вонзившимися в его плоть стрелами стал главенствующей темой в живописи и скульптуре эпохи Возрождения и барокко. Подобные изображения распространились по всему европейскому континенту, поскольку едва ли не каждый видный художник считал своим долгом живописать мучения Себастьяна (рис. 5.3). Истово верующие носили амулеты и медальоны с его изображением. Их символический смысл был очевиден. Во времена эпидемии, когда социальные связи рушились, пример отважного мученика, встретившего смерть не дрогнув, служил утешением. К тому же Себастьяна часто изображали чрезвычайно привлекательным, атлетически сложенным обнаженным молодым человеком, ведь для умилостивления Бога требовалась идеальная, безукоризненная жертва, и красота святого делала его заступничество еще действеннее.

Второй легендарный святой, ставший объектом новоявленного культа в связи с Черной смертью, – святой Рох, известный также как святой паломник. Сведений о биографии Роха крайне мало. По преданию, он был человеком благородного происхождения родом из французского города Монпелье, с ранних лет был истовым христианским подвижником. Повзрослев, раздал все свое имущество и отправился в Рим нищим паломником. Вскоре после его прибытия в Италию разразилась эпидемия Черной смерти, и Рох посвятил себя уходу за больными. В Пьяченце он сам заразился чумой, но выжил, выздоровел и продолжил помогать больным и умирающим.

Его заступничество было особенно желанным по трем причинам: Рох был движим любовью к ближним, выжил, переболев чумой, и славился благочестивостью. К тому же охотно творил чудеса, когда его призывали на помощь, что было засвидетельствовано самой церковью. В 1414 г. вспышка чумы поставила под угрозу Вселенский собор в Констанце, но прелаты помолились святому Роху – и болезнь отступила. Бесчисленные жития святых, писанные как на латыни, так и на народном наречии, лишь укрепляли репутацию Роха, а легенды о нем обрастали подробностями.

Рис. 5.3. Святой Себастьян почитался как защитник от чумы

Геррит ван Хонтхорст. Святой Себастьян (ок. 1623). Лондонская национальная галерея

Образ Роха, как и образ святого Себастьяна, в чумные столетия встречался повсюду все чаще: картины, статуи, медальоны, различные предметы, которые приносили в дар церкви, обереги. В честь Роха возводились храмы, его именем нарекались религиозные братства, занимавшиеся благотворительностью. Одно такое братство в Венеции практически сотворило чудо, раздобыв мощи святого, которые поместили в церкви его имени. Обеспечив приют мощам Роха и увековечив его биографию в цикле живописных полотен, заказанных Тинторетто, церковь Сан-Рокко (так имя святого звучит на итальянском) стала главным местом паломничества и рупором пропаганды нового культа, весть о котором распространяли те, кто побывал в Венеции.

Узнать Роха было несложно. Его всегда изображали с атрибутами, присущими только ему: в руке – посох, на голове – шляпа пилигрима, рядом – собака, а свободной рукой Рох указывал на бубон на внутренней стороне бедра. Своим примером он доказывал, что от чумы можно излечиться и что праведники позаботятся о страждущих. Верилось, что Рох попросит за людей перед Богом, положит конец эпидемии, спасет народ.

Третий важный культ чумных времен сложился вокруг образа Девы Марии. Но почитание Богородицы было не ново, в отличие от культов Себастьяна и Роха. В глазах христиан ее миссия уже давно состояла в том, чтобы в Судный день походатайствовать за человечество перед Богом, умерить его гнев милосердием. Но из-за чумы участие Богородицы потребовалось грешному и страждущему роду людскому гораздо раньше. Ее, Себастьяна и Роха часто изображают рядом, вместе молящимися за человечество перед Господом.

Особую важность почитание Девы Марии приобрело в Венеции, где во время знаменитой эпидемии в 1629–1630 гг. погибло почти 46 000 венецианцев, при населении 140 000. Чума пришла весной 1629 г., но к осени и не думала затухать, несмотря на молитвы и крестные ходы с иконами святого Роха и покровителя Венеции святого Марка. Не дало результатов и обращение епископа Джованни Тьеполо ко всем трем чумным заступникам, хотя он распорядился организовать во всех посвященных им церквях выставление Святых Даров и благословение.

Когда усилия не принесли плодов, венецианский дож и сенат воззвали к Богородице, которую жители республики в своих молитвах всегда поминали особо. К делу венецианские власти подошли с коммерческой сметливостью – предложили сделку. Если милостью Марии город будет избавлен от чумы, сенат обязуется возвести в честь Богоматери большой храм и ежегодно совершать к нему крестный ход. В итоге, когда 1631 г. чума наконец-то отступила, архитектору Бальдассаре Лонгена было поручено строительство величественной церкви Санта-Мария-делла-Салюте (церковь Святой Марии Исцелительницы) в живописном месте на входе в Большой канал. Там, возвышаясь над городским пейзажем, она напоминает людям о ниспосланном им спасении и славит милосердие Девы Марии, исцелившей Венецию от чумы. До сих пор, спустя почти 400 лет, церковь Святой Марии, купол которой напоминает небесный венец Богородицы, ежегодно принимает крестный ход.

Реакции системы здравоохранения

Одним из наиболее важных итогов второй пандемии стал комплекс мер, принятых властями, чтобы не допустить возвращения болезни. Эти противочумные мероприятия представляли собой первое воплощение институционального здравоохранения, а инициированы были городами-государствами Северной Италии – Венецией, Генуей, Миланом и Флоренцией, которые из-за географического расположения были особенно уязвимы и уже сталкивались с опустошительными эпидемиями. Позже итальянский опыт переняли во Франции, Испании и Северной Европе. Результативность этих мер утвердила неортодоксальную идею контагиозности, подкрепленную ортодоксальной теорией миазмов, и те же меры позволили добиться первого значительного успеха в борьбе с заразой: бубонная чума покинула Западную Европу.

Первые подобия противочумных служб появились в начале второй пандемии, а затем, на протяжении XV–XVI вв., комплекс мер по борьбе с чумой становился все сложнее и обширнее. На первых порах главным недостатком противочумной системы был ее локальный характер. Качественный скачок, обеспечивший ее эффективность, произошел в XVII–XVIII вв., когда формировались государства современного типа, обладавшие достаточной бюрократической и военной мощью, чтобы реализовывать противочумные стратегии на обширных территориях, а не в пределах одного города.

Любопытно, что властные органы вводили меры общественного здравоохранения, не имея ни малейшего представления о механизмах болезни, с которой столкнулись. Решения принимались вслепую, поэтому иногда оборачивались чрезмерной жестокостью, пустой тратой ресурсов и нередко оказывались контрпродуктивными. Однако к концу XVIII в. именно этот путь привел к первой значительной победе в войне с эпидемическими заболеваниями.

Санитарные службы

Первой противочумной мерой стало учреждение институций, уполномоченных принимать решения для защиты общества в чрезвычайных ситуациях. Эти новые службы, учрежденные согласно специально разработанным правилам борьбы с чумой, получили название «магистраты здоровья». Следуя античному принципу Salus populi suprema lex esto («Да будет благо народа высшим законом»), их наделили законодательной, судебной и исполнительной властью во всех вопросах, касавшихся здравоохранения. Изначально магистраты здоровья были временными учреждениями, но к концу XVI в. в городах, оказавшихся на передовой борьбы с болезнью, появились постоянные службы, уполномоченные противостоять заразе, – «чумные комиссии», которые все чаще называли санитарными управлениями.

Лазареты и морской карантин

Основная задача санитарных магистратов, наделенных практически неограниченной юридической властью, состояла в том, чтобы защитить население от поветрия, а если оно уже началось, остановить распространение. Здравоохранная служба Венеции взялась за дело одной из первых, учредив три важные институции: карантин, лазареты и санитарные кордоны. Венецианцы сообразили, что от вторжения заразы республику можно закрыть со стороны моря. Для этого в XV в. санитарное управление оборудовало на двух отдаленных островах лагуны два крупных учреждения: Лазаретто-Веккьо и Лазаретто-Нуово, где и встречали корабли, прибывшие из Восточного Средиземноморья. Суда из потенциально опасных регионов задерживались на островах для очистки и окуривания. Экипаж с пассажирами высаживали под охраной на берег и отправляли в изоляцию. Всю поклажу и багаж выгружали, раскладывали на солнце, окуривали и проветривали. Только через 40 дней людей и товары допускали в город.

Этот период изоляции, который назвали карантином, от итальянского слова quaranta, «сорок», стал важной составляющей здравоохранительных мер. Его продолжительность была установлена на основании Священного Писания, потому что и в Ветхом, и в Новом Завете число 40 неоднократно упоминается в контексте очищения: 40 дней и ночей, согласно Книге Бытия, продолжался Всемирный потоп, 40 лет израильтяне скитались в пустыне, 40 дней Моисей провел на горе Синай, прежде чем получил скрижали с заповедями, 40 дней длилось искушение Христа, 40 дней он пробыл с учениками после воскресения из мертвых, 40 дней длится Великий пост. Эти религиозные нормы и породили убеждение, что 40 дней достаточно, чтобы сам корабль, его груз, а также пассажиры и экипаж очистились. Предполагалось, что все чумные испарения за этот срок рассеются и не причинят городу вреда. В то же время явно присутствующий в карантинных мерах библейский отголосок способствовал соблюдению строгих административных требований и развеивал тревоги перепуганных горожан.

Для соблюдения такой несложной в общем-то меры, как морской карантин, требовались фактические государственно-властные полномочия. Карантинные учреждения, как, например, на острове Жар близ Марселя или на неаполитанском острове Низида, где поневоле задерживались сотни пассажиров и моряков, нужно было обеспечить провизией и оградить от контактов с внешним миром. К тому же требовалось и сильное военно-морское присутствие, чтобы заставить встать на якорь непокорных или напуганных капитанов, а также чтобы предотвратить попытки бегства или уклонения от карантина. В то же время в самих лазаретах нужно было организовать строгое соблюдение всех протоколов, гарантирующих, что люди, находящиеся на разных этапах карантина, будут изолированы друг от друга, а все вещи, выгруженные с кораблей, проветрены и обкурены. То есть для организации карантина государство должно было располагать экономическими, административными и военными ресурсами.

Конечно, сегодня мы понимаем, что в основе венецианской системы карантинов лежала ошибочная теория: не было никаких чумных миазмов, нечему было там рассеиваться, и потому львиная доля очистительных ритуалов была бесполезной. Но идея принудительно и надолго изолировать все суда, прибывающие с Востока, на практике дала отличный результат. Инкубационный период чумы меньше 40 дней, а значит, тот, кто выходил из карантина в добром здравии и отправлялся в город, совершенно точно не был заразен. В то же время за 40 дней зараженные блохи и чумные бактерии неизбежно погибали, тем более под воздействием солнца и воздуха. Вот и выходит, что эффективную методику охраны общественного здоровья придумали на основании ошибочной теории и библейских текстов. Венецианские лазареты, обеспеченные поддержкой венецианского флота, наглядно продемонстрировали, что способны защитить от катастрофы и город, и его экономику.

После введения карантинных мер чума прорывалась в Венецию лишь дважды – в 1575 и в 1630 г., вызывая обширные эпидемии. Но в остальное время республика пользовалась всеми преимуществами защищенности, что укрепляло стремление других государств тоже себя обезопасить и способствовало внедрению венецианской стратегии в качестве стандарта по борьбе с чумой. Другие европейские порты – Марсель, Корфу, Валенсия, Генуя, Неаполь, Амстердам и Роттердам – подражали Венеции и организовывали собственные карантинные лагеря.

Часто для организации карантина наспех строили временные деревянные бараки или переоборудовали уже существующие сооружения. Но встречались и настоящие крепости, рассчитанные на постоянное использование. К середине XVI в. корабли из Леванта регулярно швартовались у таких карантинных лагерей, поскольку Западная Европа столкнулась с проблемой чумы, завозимой с моря. Зараза по-прежнему прибывала, но, взятая под контроль, все реже оборачивалась большими трагедиями. К концу XVII в. Черная смерть в Западной Европе почти исчезла. После 1700 г. карантинная стратегия давала сбой всего два раза, потому что даже в оборонительных структурах XVIII в. были прорехи.

В 1720 г. чума прорвалась в Марсель. Долгое время были подозрения, что виной тому стало торговое судно «Гранд-Сэнт-Антуан» (Grand Saint Antoine), доставившее дорогие ткани из Смирны (ныне Измир) и Триполи, где как раз бушевала эпидемия. Еще в море потеряв из-за чумы восемь матросов, одного пассажира и судового врача, 25 мая парусник бросил якорь в водах Марселя, чтобы пройти карантин. Однако под давлением местных купцов органы здравоохранения выпустили груз и экипаж 4 июня, после сокращенного карантина. Согласно традиционной версии, которую недавно оспорили, именно таким образом чума и попала в город, убив в стотысячном Марселе 60 000 жителей. Еще 50 000 погибли от чумы во внутренних районах Прованса и Лангедока.

Описав круг, вторая пандемия последний раз вспыхнула на Западе в 1743 г. в сицилийском городе Мессина – там же, где в 1347 г. Черная смерть объявилась впервые. Как и в случае марсельской эпидемии 1720 г., в разразившейся катастрофе долгое время винили торговое судно из Леванта. В Мессине не было карантинной зоны, и кораблю позволили пришвартоваться в незащищенной городской гавани.

Сухопутные карантины и санитарные кордоны

Если море с внедрением противочумных мер стало представлять гораздо меньшую опасность, то сухопутная угроза как была, так и осталась, поскольку торговля, паломничество и трудовая миграция способствовали постоянному перемещению людей и грузов. Еще во времена Черной смерти общины, руководствуясь не столько медицинскими теориями, сколько страхом, самостоятельно организовывали дозорные отряды, которые патрулировали городские стены и отгоняли чужаков, стращая расправой. В последующие годы эту практику нормировали и утвердили законодательно, с тех пор границы городов и поселков стали охранять войска. Чтобы отпугивать желающих попасть в город, солдатам разрешалось использовать штыки и приклады, а в случае необходимости и стрелять.

Такие пограничные линии со сторожевыми постами, расположенными по всему периметру через равные интервалы, получили название «санитарные кордоны». Их начали внедрять как на городских, так и на государственных границах. Санитарные кордоны представляли собой военные заграждения и защищали территорию, перекрывая все сухопутные маршруты, по которым перемещались люди и товары, а следовательно, и болезни, до тех пор пока процедура карантина не гарантировала, что с медицинской точки зрения угрозы нет. Иногда, как, например, в 1720 г. в Марселе, церковь подкрепляла материальный барьер духовным, обещая отлучить всякого, кто пересечет границу тайком.

Самый неприступный и наиболее внушительный санитарный кордон организовала Габсбургская монархия, чтобы обезопасить сухопутный торговый маршрут из Турции через Балканы. Австрийский кордон, ни разу не прекращавший работу с 1710 по 1871 г., пожалуй, являет собой наиболее впечатляющий образец мероприятий по охране общественного здоровья в эпоху раннего Нового времени. Это грандиозная постоянная кордонная служба протянулась через весь Балканский полуостров и послужила установлению нового имперского механизма, получившего название «военная граница». Австрийский кордон, укрепленный в чумные времена, растянулся на тысячу километров от Адриатического побережья до гор Трансильвании. Ширина военной границы составляла от 15 до 30 км. Она перемежалась фортами, наблюдательными вышками, сторожевыми постами и контрольно-пропускными пунктами с карантинными сооружениям. Между гарнизонами курсировали патрули, занятые отловом нарушителей.

В окрестностях военной границы все крестьяне мужского пола были военнообязанными и трудились в пограничной службе. Поэтому империя могла выставить войско в 150 000 человек, не тратясь на размещение регулярной армии. Крестьян-«граничаров» не нужно было специально обучать и экипировать, поскольку в боевых действиях они не участвовали и выполняли скорее функции полиции в местности, которую хорошо знали. Мобилизованность и боеготовность «граничаров» определяла трехуровневая шкала бдительности. Актуальный уровень устанавливала имперская разведслужба, которой заведовали дипломаты и сотрудники санитарной разведки, дислоцированные в Османской империи, где вели наблюдения за эпидемической ситуацией, опрашивали путешественников и вербовали осведомителей. Самый высокий уровень угрозы предусматривал увеличение численности войск и продление срока карантина с 28 до 48 дней. Во время чрезвычайного положения нарушителей границы из числа контрабандистов и карантинных уклонистов немедленно предавали военному суду, причем обвинительный приговор означал расстрел на месте. Кордон был окончательно упразднен, потому что либералов возмущал его репрессивный характер, экономистов и землевладельцев беспокоило, что призыв плохо сказывается на сельском хозяйстве приграничья, а медики отмечали, что к началу 1870-х гг. чума стала отступать из турецких владений, лежащих по ту сторону границы. Как бы то ни было, одной из великих европейских держав больше полувека удавалось сдерживать натиск чумы из очагов в Османской империи и не допускать проникновения заразы в Западную и Центральную Европу по сухопутным маршрутам, а морские карантинные мероприятия не допускали ее проникновения водными путями.

Противодействие внутренней угрозе

Войска на суше и на море, а также риск отлучения от церкви оберегали город от внешней угрозы, но что было делать, если, несмотря на все усилия, чума вспыхивала внутри? На этот случай «чумной протокол» во всех уголках Европы позволял санитарным властям применять в борьбе с заразой сколь угодно жесткие репрессии. Первостепенной задачей был поиск всех жертв болезни. В свете высокой смертности, характерной для чумных эпидемий, угрозу для города представляли многочисленные непогребенные тела, оставленные в домах и на улицах. Господствующая на тот момент теория миазмов утверждала, что, разлагаясь, трупы выделяют ядовитые испарения, которые и провоцируют медицинскую катастрофу, а следовательно, своевременный вывоз тел и их уничтожение служили на благо общественного здоровья. Поэтому в рамках борьбы с заразой санитарные комитеты нанимали горожан для розыска больных и надзора за ними, а также для вывоза трупов и их захоронения. Тех, кто брался за такую работу, снабжали отличительными нашивкам и повязками. Обязанностью этих муниципальных служащих был поиск заболевших, которых выявляли по предательским отметинам – бурым пятнам. Заболевшего нужно было доставить в карантинный лагерь, служивший одновременно и чумной больницей, и изолятором для наблюдения за путешественниками, прибывшими в город. Если предполагаемого больного обнаруживали уже мертвым, вызывали возчика, который доставлял покойного на чумное кладбище. Вывозили тела на похоронных повозках – телегах смерти, которые громыхали по улицам, разгоняя прохожих звяканьем колокольчиков.

Чумные больницы пользовались исключительно дурной славой. Туда ведь много кто попадал, а вот возвращался далеко не каждый. Согласно недавним исследованиям, на венецианских островах Лазаретто-Веккьо и Лазаретто-Нуово более ⅔ пациентов там и умирали. Поэтому отправка в чумное учреждение воспринималась как приговор, обрекавший на одинокую смерть и разлуку с родными и близкими.

Народу в городе умирало все больше, и чумные больницы шли на отчаянные меры, чтобы хоть как-то справиться с неумолимым приростом трупов. Часто покойников без всяких церемоний скидывали в наспех вырытые ямы, и могильщики утрамбовывали тела плотными слоями или сжигали в погребальных кострищах. По ночам их зарево освещало окрестности, днем там стоял густой дым и невыносимо воняло, поэтому чумные заведения наводили ужас и внушали отвращение. Страх усугубляла царившая в лазаретах жесткая дисциплина и суровые наказания в отношении беглецов. Для исцелившихся заточение в чумной лечебнице зачастую оборачивалось финансовым крахом, поскольку за длительное пребывание там с пациентов нередко взимали плату в счет затрат на содержание. Либо же, переболев и выжив, человек обнаруживал, что налоги выросли, а обязательных сборов стало больше, ведь власти стремились компенсировать расходы, понесенные в ходе борьбы с чумой. Были и лазареты, отмеченные клеймом позора, поскольку служили пенитенциарным целям – туда власти сажали несогласных с их политикой.

В дом всегда могли нагрянуть уполномоченные по розыску больных и покойных, что сильно накаляло атмосферу. Мелкие чины, выполнявшие эту опасную работу, терпели неприязнь со стороны населения и рисковали заразиться. Иногда они черпали силы в крепких напитках и при исполнении грешили сквернословием и злоупотреблениями. Немало было и тех, кто рассматривал эту работу как удачное финансовое предприятие и извлекал доход, угрожая здоровым людям отправкой в чумной барак, вымогая взятки у заболевших за то, чтобы не разлучать их с семьями, обчищая пустующие дома и избавляя от имущества богатых пациентов.

Зная весь этот контекст, трудно удивляться тому, что многие очевидцы тех событий описывали чумные лазареты преимущественно как инструменты социального контроля, созданные, наряду с тюрьмами и работными домами, для устрашения и наказания. Полагаясь на свидетельства очевидцев, ту же точку зрения нередко разделяли и историки. Однако совсем недавно в результате пристального изучения конкретных чумных учреждений выяснилось, что их деятельность по борьбе с болезнью носила куда более сложный характер: выполняя функции как религиозной, так и благотворительной организации, чумная лечебница оказывала помощь тем, кто столкнулся с болезнью, и содействовала выздоровлению. Венеция, например, не скупилась на изготовление лекарств для своих лазаретов и наем персонала, начиная от хирургов и терапевтов и заканчивая фармацевтами, цирюльниками и сиделками, которые трудились под руководством приора.

Медперсонал, исповедовавший в лечении комплексный подход, стремился утолять духовные и эмоциональные потребности пациентов, потому что столь сильные переживания, как страх и гнев, считались противоестественными – они могли дурно сказаться на гуморальном балансе пациента и помешать его выздоровлению. Чтобы пациенты не впадали в отчаяние и не теряли надежду, приор нанимал на службу в больнице священников, которые помогали страждущим и старались поддерживать в стенах учреждения атмосферу порядка, насколько это было возможно на фоне массовой гибели людей. Некоторые священнослужители снискали на этой ниве всеобщее признание, как, например, архиепископ Милана Карло Борромео. В 1578 г., во время голода, за которым последовала вспышка чумы, Борромео реорганизовал свою архиепархию, что позволило снабжать зерном тысячи граждан и обеспечить уход за пострадавшими от чумы. В том числе и за эти заслуги Борромео был канонизирован католической церковью в 1610 г.

Приор чумного учреждения поддерживал атмосферу порядка разными способами. В частности, вел тщательный учет пациентов и их имущества, чтобы не допустить мошенничества при распределении провизии. В Венеции на должность заведующего чумной лечебницей назначали женатых. Приор и его супруга, получавшая звание приорессы, помогала мужу в его трудах. Он курировал отделение для взрослых, она же занималась детским. Это создавало обнадеживающее впечатление, будто бы больница – это такая большая семья.

Лечебная стратегия периода второй пандемии соответствовала превалирующей в то время гуморальной теории. Согласно ей, чума возникала от переизбытка крови – горячего и влажного гумора. Поэтому в качестве основного метода лечения было показано кровопускание, которое помогало организму избавиться от яда, вызывающего болезнь. Поскольку тело пациента и так старательно выводило яд посредством рвоты, поноса и потоотделения, кровопусканием хирурги и цирюльники вроде как помогали естественному процессу. Однако по вопросам, когда это лучше делать, какую вену открывать и сколько выпускать крови, велись ожесточенные споры.

Помимо кровопускания, стратегия нейтрализации недуга включала введение сильнодействующих рвотных и слабительных средств, чтобы яд изливался обильнее. С той же целью чумные доктора стимулировали потоотделение, кутая уже лихорадящих пациентов в одеяла и подкладывая им в подмышки и в ноги грелки из свиных мочевых пузырей, наполненные горячей водой. По тем же причинам широко бытовала практика вскрытия бубонов, а также их прижигания или подсушивания. В надежде, что нарывы лопнут и изольют избыток жидкости, вызывающей хворь, их прогревали с помощью компрессов.

Кроме процедур для выведения вредных гуморов чумные доктора применяли лекарственную терапию. Самым известным средством был териак – практически панацея того времени. Териак представлял собой сложную смесь из множества ингредиентов, среди которых были опий, корица, камедь, мухоморы, ирис, лаванда, рапсовое семя, фенхель и можжевельник. Все это нужно было измельчить, смешать с медом и в идеале с мясом гадюки. Затем препарат должен был закваситься и настояться. Поскольку териак считался универсальным противоядием, его назначали от всех болезней, вызванных нарушением гуморального равновесия. Разумеется, он считался лучшим средством и от чумы, но поскольку готовить териак было сложно и долго, то стоил он дорого, был в дефиците, и поэтому лечились им только богатые. Териак был очень популярен в Венеции, где его производили для продажи.

Однако широкое распространение имели и более доступные лекарственные смеси, тоже созданные на основе традиционных гуморальных принципов. Иногда применяли подход «противоположное лечи противоположным»: испорченная кровь была теплой и влажной, значит, для восстановления нарушенного равновесия ее следовало лечить средством холодным и сухим. В ходу было множество препаратов, изготовленных по разных принципам из самых разнообразных ингредиентов, в том числе использовали эндивий, норичник, репейник, розу, ромашку, нарцисс, ревень, толченый жемчуг, лен и уксус. Из таких компонентов делали мази и припарки, которые накладывали на бубоны и карбункулы, чтобы вывести из них яд.

К сожалению, терапевтические методы, которые врачи раннего Нового времени применяли для лечения чумы, едва ли могли продлить жизнь пациента, избавить его от страданий или исцелить. Смертность в чумных лечебницах по всей Европе составляла 60–70 %, то есть была примерно такая же, как при полном отсутствии лечения. С другой стороны, смертность в больницах зависела не только от лечебных стратегий, применяемых там. Чумные учреждения были перегружены пациентами, поступавшими уже на поздней стадии заболевания, и часто больных было гораздо больше, чем персонала. Случалось, пациенты умирали или выздоравливали, так и не получив ни медицинской помощи, ни какого бы то ни было лечения. И все же чумные лазареты совсем не походили на средневековые лепрозории, которые, как отмечалось выше, служили последним приютом для больных проказой и никакого лечения в которых не предусматривалось. Чумные лечебницы были учреждениями религиозными и благотворительными, где тяжелым пациентам пытались обеспечить хотя бы те немногие методы терапии, что были доступны в сложившихся обстоятельствах. Несмотря на то что лечебницы отличались по качеству оснащения, составу персонала и уровню организованности, уход, который тяжелобольные пациенты там получали, вероятно, дарил им надежду и утолял тревоги. Разумеется, больницы, работавшие на постоянной основе, функционировали более эффективно, чем временные чумные бараки, наспех сооруженные в разгар эпидемии.

Большие поветрия повсюду и всегда заставали административные власти врасплох, что приводило к неразберихе, хаосу и необходимости придумывать что-то на ходу. Даже лучшие больницы не справлялись с внезапной нагрузкой, вызванной чрезвычайной эпидемической ситуацией. Видя, что подавляющее большинство заболевших умирало, санитарные управления часто решали бросить все силы на профилактику болезни и не пытаться никого вылечить. Поэтому весьма широко практиковалась изоляция больных, предположительно заболевших и членов их семей в их же собственном доме. На фасаде рисовали красный крест, двери и окна опечатывали, а вокруг здания выставляли охрану, чтобы никто не мог ни войти, ни выйти. Эта безжалостная мера обрекала всех домочадцев и квартирантов на принудительное заключение с больными, умирающими и уже покойными. На продовольственное обеспечение или на медицинскую помощь можно было не рассчитывать.

Строжайшим образом регулировался и порядок обращения с телами умерших, которые, как считалось, источали смертоносные миазмы. Избавляться от трупов следовало как можно быстрее, чтобы не рисковать здоровьем живых. Поэтому противочумные правила запрещали похороны, траурные шествия, выставление тел перед погребением для отправления обрядов и церемонии прощания с усопшими. Вместо этого трупы, найденные в черте города, как и тела пациентов лепрозориев, сваливали в общие ямы, вырытые в неосвященной земле. Перед тем как закопать останки, верхний слой тел присыпали землей, смешанной с едким щелоком, чтобы ускорить разложение и предотвратить загрязнение воздуха зловонными испарениями.

Эти новые правила разрушали социальные связи, потому что люди лишались возможности скорбеть, отдавать последние почести усопшим и собираться вместе, чтобы помогать друг другу заполнить возникшую эмоциональную пустоту. К тому же в те времена единственным надежным признаком смерти было разложение, поэтому запрет на выставление покойного для траурных церемоний и спешное погребение тела способствовали обострению фобии быть похороненным заживо. Серьезные опасения вызывала и судьба души в загробном мире, поскольку отправление католических обрядов строгие санитарные правила тоже запрещали, а закапывали тела в неосвященной земле.

Ко всему прочему чумной регламент, подразумевавший самые разнообразные запреты и обязанности, в каждом городе был свой. Например, в Барселоне власти требовали, чтобы горожане уничтожали домашних кошек и собак, подметали и мыли улицы перед своими домами, а верующим предписывалось покаяться во всех грехах. В то же время гражданам запрещалось выбрасывать на улицу тряпки, продавать любую одежду и участвовать в публичных мероприятиях. Был установлен пристальный надзор за производствами, сопряженными с выбросом едких запахов, которые могли отравить воздух. Например, во многих городах полностью запрещали кожевенное дело, а деятельность мясников сильно ограничивали. В частности, им запрещалось подвешивать мясо, держать на одном прилавке мясо разных животных, оставлять возле лавок грязь и навоз, забивать животных без предварительного осмотра и разрешения от надзорных органов, хранить в хлеву освежеванные туши, продавать мясо животных на следующий день после забоя и позже. Тех, кто не соблюдал правила, сурово наказывали.

В общем, город, осажденный эпидемией чумы, становился пространством антиутопии. Семейные и общинные связи нарушались. Прихожане обнаруживали, что их храмы заперты, таинства недоступны, а колокола молчат. Вся экономическая деятельность прекращалась, лавки закрывались, люди теряли работу, возрастала угроза голода и хозяйственного краха. Останавливалась деятельность государственных публичных институтов, поскольку представители власти сами либо заболевали, либо умирали, либо сбегали из города. Но несоизмеримо хуже всех этих неурядиц была угроза внезапной и мучительной смерти, о чем непрестанно напоминало зловоние на улицах и страшные мучения сограждан, нередко умиравших у всех на виду.

Оценка последствий

В XVIII в. чума отступила и больше в Центральную и Западную Европу не возвращалась. В какой степени целенаправленные мероприятия по борьбе с чумой приблизили победу над ней? Дать точный ответ на этот вопрос невозможно, идут активные дебаты. Важно учитывать, что противочумная политика имела и негативные последствия. Принимаемые меры были настолько суровы и так пугали население, что от их исполнения часто уклонялись, нарушали установленные правила и бунтовали против них. Вынуждая людей скрывать случаи заболевания, избегать представителей властей и сопротивляться их решениям, эти меры, а иногда лишь слухи о том, что их введут, приводили даже к большему распространению чумы. Из-за того что запуганные граждане прятали заболевших, власти не получали точной и своевременной информации о чрезвычайной ситуации, с которой столкнулись.

Эпидемия чумы в Бомбее (современный Мумбаи) прекрасно иллюстрирует негативный потенциал традиционных мер борьбы с чумой. Болезнь поразила западную столицу Индии с населением более 800 000 жителей в сентябре 1896 г. К декабрю больше половины горожан сбежали. Вскоре муниципальные власти осознали, что поводом к массовому бегству послужил не столько страх заболеть чумой, сколько военное положение, на которое город перешел для борьбы с болезнью. Так что сделать итоговый подсчет всех плюсов и минусов противочумных мер не представляется возможным. Принятые в то время санитарные законы уместно сравнить с кузнечным молотом, но уж никак не с хирургическим скальпелем. Городской совет настаивал, что суровые меры помогли Бомбею одолеть эпидемию, но беглые бомбейцы прихватили чуму с собой и разнесли ее дальше, создав угрозу не только для остальной части субконтинента, но и портовых городов во всем мире, ведь в ту пору самым скоростным видом транспорта был пароход.

В том, что чума все-таки отступила, немалую роль сыграли и другие факторы. Одним из них была, скажем так, «видовая санитария». В начале XVIII в. в Европу с Востока вторглись серые крысы, пасюки (Rattus norvegicus). Крупные, свирепые и чрезвычайно плодовитые, они быстро вытеснили местных черных крыс (Rattus rattus) из их экологической ниши и фактически истребили. Благодаря избытку снеди и отсутствию естественных врагов пасюки заполоняли все страны, куда добирались. Легко приспособившись к жизни на корабле, они постепенно расширяли ареал обитания на весь мир. В истории чумы распространение этого вида стало поворотным событием, потому что серые крысы осторожнее черных и от людей они сразу же удирают. При такой склонности к дистанцированию серые крысы не могут быть эффективными переносчиками заразы. И действительно, наблюдения, сделанные в Индии во время третьей пандемии, подтверждают, что разница в отношении к человеку у этих двух видов крыс значительно отразилась на распространении чумы. В Индии черных крыс, пушистых, давно знакомых и дружелюбных, многие воспринимали почти как домашних животных. Их часто приручали, подкармливали, играли с ними, и это обернулось трагическими последствиями в виде целой череды эпидемических катастроф. В свою очередь, агрессивные и нелюдимые пасюки ни симпатии, ни желания общаться ближе не вызывали. Поэтому чем дальше колонии серых крыс вытесняли черных, тем сложнее становилось чумной палочке преодолевать видовой барьер между грызуном и человеком. Почти наверняка чума в Европе пошла на спад с появлением там серых крыс, а во время третьей пандемии одним из главных факторов, определивших регионы основных эпидемических вспышек, было преобладание там черных крыс, как, в частности, и в эпицентре эпидемии – Бомбейском округе Индии.

Вторым важным фактором был климат. Чума стала отступать в XVII в., во время так называемого малого ледникового периода, когда средние зимние температуры по всей Европе заметно понизились. Нидерландские художники той поры, в том числе Хендрик Аверкамп, Питер Брейгель Старший и Питер Брейгель Младший, даже создали на этом фоне новый жанр зимних пейзажей – среди сугробов, по замерзшим каналам Амстердама и Роттердама, горожане катаются на коньках. В XVII в. английская Темза замерзала регулярно, и лед на ней был такой толщины, что выдерживал не только конькобежцев, но и народные гулянья с продолжительными «морозными ярмарками». Даже Балтийское море промерзало настолько, что из Польши в Швецию добирались на санях. Малый ледниковый период продолжался с 1350 по 1850 г., но в нем было три наиболее холодных фазы. Вторая и самая сильная началась в 1650 г., то есть совпала с окончанием чумного поветрия в Северной Европе. Из-за похолодания масштабы деятельности блох и чумной палочки изрядно сократились. Наводит на размышления и тот факт, что третья пандемия началась после окончания малого ледникового периода, одновременно с потеплением в 1850 г.

Третий фактор, тоже, вероятно, ускоривший отступление чумы, – перемены в образе жизни, а значит, и в гигиене. Чем лучше жилищные условия, тем меньше в доме крыс. Например, с появлением черепицы исчезли крыши из соломы, в которой крысы устраивали гнезда. Бетонные полы пришли на смену глинобитным и отгородили человека от крыс, живших в подполе, а вынос зернохранилищ подальше от жилья еще больше способствовал увеличению дистанции между людьми и грызунами. Плотность населенности городских домов становилась ниже, и это тоже препятствовало распространению паразитов. Когда люди живут не в тесноте, не спят в одной кровати, блохам гораздо сложнее перебираться с тела на тело. Сыграло роль и улучшение личной гигиены. В XVIII в. туалетное мыло стало доступнее и, вкупе с привычкой регулярно мыться, заметно сократило распространенность человеческих эктопаразитов, таких как блохи и вши.

Случалось, что и санитарные мифы оборачивались вполне осязаемыми результатами. Давно, например, бытовало мнение, что Великий лондонский пожар, случившийся в сентябре 1666 г., очистил британскую столицу и тем самым удачно пресек поветрие, разбушевавшееся годом раньше, а затем поспособствовал застройке сгоревших гнездилищ новыми домами, которые были гораздо просторнее и лучше с точки зрения прочности, вентиляции, освещенности и санитарии. Спустя два столетия в Британской Индии, вдохновившись тем Великим пожаром, местные власти решили спалить убежища чумной заразы – грязные многоквартирные «чоулы» Бомбея и калькуттские лачуги «бастис», где царила антисанитария. Их обитатели были выселены, а сами строения сожжены, чтобы, следуя лондонскому примеру, защитить оба города от чумы с помощью всепожирающего пламени и дальнейшей реконструкции.

Возможно, исчезновение чумы в Европе обусловливали еще какие-то факторы. Не исключено, что чумная палочка мутировала и восприимчивость к ней у грызунов и блох стала ниже. В лесных резервуарах чумы могли действовать свои экологические факторы, которые сказались на миграции норных грызунов. А может быть, люди стали лучше питаться и это повысило их сопротивляемость болезни? Или же изменился механизм распространения опасной крысиной блохи Xenopsylla cheopis, что дало преимущество другим видам, которые хуже разносят чумные бактерии?

Какова бы ни была роль этих факторов, нет никаких сомнений, что значительную, а возможно, и решающую роль в преодолении второй пандемии сыграли строгие карантинные мероприятия, обеспеченные в государствах эпохи раннего Нового времени. Появившиеся тогда меры по борьбе с чумой имели еще и огромное историческое влияние, поскольку создалось впечатление, что они весьма эффективны и обеспечивают надежную защиту от заразы. Этим и объясняются реакции на эпидемические вспышки административных и санитарных органов власти всех следующих эпох. При появлении любого нового опасного и плохо изученного заболевания, например холеры или ВИЧ/СПИДа, здравоохранение тут же обращалось к средствам защиты, которые показали относительную эффективность в случае чумы. Но, к сожалению, сколь бы успешными ни были те меры в борьбе с чумой, против инфекций, передающихся иначе, они оказывались бесполезными и даже вредными. Первые противочумные законы задали своеобразный здравоохранительный канон, который оказался очень привлекательным – отчасти потому, что доказал свою эффективность в прошлом, а отчасти потому, что в атмосфере неопределенности и страха давал обнадеживающее ощущение: мы не бездействуем, приняты все меры. А еще этот чумной канон создавал впечатление, будто органы власти знают, что и зачем нужно делать в сложившихся обстоятельствах. Последствия этой иллюзии мы рассмотрим в следующих главах.

Законы чумных времен имели пагубное воздействие с точки зрения политической истории. Они ознаменовали вторжение государственного влияния в сферы человеческой жизни, прежде никогда не подпадавшие под политическое регулирование. В более поздние эпохи соблазн прибегнуть к противочумному режиму отчасти объяснялся именно тем, что эти меры служили оправданием для расширения власти, неважно под каким предлогом – для борьбы с чумой или, как позднее, с холерой и другими заболеваниями. Хороши становились любые средства: контроль над экономикой и передвижением людей, надзор и принудительное заключение, вторжение в дома и уничтожение гражданских свобод. Расширение властных полномочий под видом экстренных мер, необходимых в чрезвычайной ситуации, поддерживала церковь, авторитетные политики и врачи. Кампания против чумы ознаменовала момент становления абсолютизма и в целом способствовала усилению власти и узакониванию современного государства.

Глава 6
Оспа до Эдварда Дженнера

Сравнение эпидемий

Пришло время взглянуть для сравнения на второе эпидемическое заболевание, имевшее важные для всех нас последствия, – натуральную оспу. Почему именно оспа? И почему мы беремся за нее именно на этом этапе нашего исследования? Ответ на второй вопрос: потому что после чумы самой страшной болезнью в Европе XVIII в. была оспа. Ответ на первый вопрос заключается в том, что оспа на чуму совсем не похожа, а одна из задач этой книги – проанализировать влияния разных инфекций. Каждая из них – особый случай, у каждой свой механизм и своя историческая роль. Поэтому сравнительный анализ так важен.

Но производить сопоставление нужно методично и точно. Для читателей, которым изучение эпидемических заболеваний в новинку, поясню: требуется выявить основные переменные, определяющие характер и степень воздействия того или иного инфекционного заболевания на общество. Для этого полезно ответить на ряд вопросов, которыми руководствуются студенты-историки. Сразу поясню, что это не канонический список вопросов и я не предполагаю ограничиться только им. Это лишь отправная точка для знакомства с очередным заболеванием, и я надеюсь, что в дальнейшем эти вопросы породят множество новых.

1. Какой патоген вызывает это заболевание?

Бубонную чуму, как нам уже известно, вызывает бактерия Yersinia pestis. Далее мы столкнемся с тремя различными патогенами: бактериями, вирусами и простейшими. В курсе по медицине инфекционных заболеваний следовало бы рассмотреть и белковые инфекционные частицы – прионы, которые вызывают такие заболевания, как коровье бешенство и куру. Но мы рассмотрим болезни, причиной которых становятся либо бактерии, либо вирусы, либо простейшие.

2. Каков уровень смертности и заболеваемости соответствующей болезни?

Смертность – общее число погибших, а заболеваемость – общее число заболевших, как умерших, так и выживших. Понятно, почему эпидемические болезни оцениваются по этим двум показателям. Их статистика позволяет, например, сделать вывод, что эпидемия гриппа «испанка», унесшая примерно 50 млн жизней в 1918–1919 гг., представляет собой более значимое явление, чем вспышка лихорадки Эбола в городе Киквит Демократической Республики Конго в 1995 г. Несмотря на международные страсти, кипевшие вокруг, та эпидемия унесла жизни «всего» 250 человек при 315 случаях заражения и значительных последствий не имела.

Впрочем, опираясь на показатели смертности и заболеваемости, можно дать лишь первичную и довольно грубую оценку исторической значимости болезни. Чтобы определить ее точно, нужен детальный анализ каждого конкретного случая, не только количественный, но и качественный. Бесчеловечно и с исторической точки зрения ошибочно априори считать значимыми лишь масштабные эпидемические катастрофы, повлекшие высокую смертность, как «испанка» и чума. К примеру, можно с полной уверенность сказать, что те же вспышки азиатской холеры, унесшие «всего» несколько тысяч жизней, были значительными явлениями, оставившими глубокий исторический след. Нет простого способа оценить историческое влияние того или иного события. Но заболеваемость и смертность – важные статистические показатели, их обязательно нужно учитывать.

3. Какова летальность этого заболевания?

Речь идет о вирулентности патогена, его болезнетворности. Летальность – это отношение смертности к числу заболевших, иначе говоря, доля летальных исходов. Это показатель поражающей силы болезни. Одна из причин, по которой чума несла столько ужаса и ущерба, – ее чрезвычайно высокая летальность, составлявшая 50–80 %. А вот обратный пример: знаменитый испанский грипп, охвативший мир после Первой мировой войны, показывал очень высокую заболеваемость, но низкую летальность. Оценивая реакции общества на оба заболевания, важно учитывать эту разницу.

4. Каков характер симптомов данного заболевания?

Когда проявления болезни с точки зрения общества, которое с ней столкнулось, особенно мучительны или вызывают отвращение, как, например, симптомы чумы, оспы и холеры, это отражается на восприятии и оценке заболевания. Оспа, например, если не убивала своих жертв, то калечила, уродовала и нередко оставляла слепыми. Туберкулез, наоборот, убивал медленно и мучительно, но в глазах общества делал своих жертв интеллектуалами, придавал им романтического флера и сексуальной привлекательности. Этот важный нюанс помогает понять, почему туберкулез – главный убийца в Европе XIX века – особого страха не вызывал, а холера, при куда меньшем демографическом эффекте, считалась самым ужасным заболеванием столетия.

5. Это новая болезнь или население уже с ней сталкивалось?

Знакомые недуги, как правило, пугают меньше, чем внезапная вспышка неведомой болезни. К тому же почти наверняка к повторяющимся заболеваниям население некоторый иммунитет уже приобрело, да и сам патоген уже мог приспособиться к хозяину, мутировав и став менее смертоносным.

В качестве примера можно привести так называемые детские болезни: свинку и корь. Европейцы переносили их относительно легко, поскольку жили в регионе, для которого эти заболевания были характерны. Но выбравшись за пределы Европы, корь и свинка учинили настоящую катастрофу. Этот феномен получил название «эпидемии девственных земель». Такие же заболевания привели к массовой гибели коренного населения Америки и Новой Зеландии, когда оно впервые столкнулось с корью и оспой. Потому новые болезни, как холера или ВИЧ/СПИД, пугают больше, чем привычные недуги вроде малярии и гриппа.

6. Каков возрастной состав жертв заболевания? Кого в большей мере поражает его эпидемия: молодых, пожилых или людей среднего возраста?

По этому показателю эпидемии относят либо к естественным, либо к особо опасным, последствия которых усугубляет большой прирост вдов и сирот. Холера очень пугала, потому что, казалось, метила в тех, кто составлял экономическую опору семьи и общества.

7. Каков классовый состав заболевших: поражает ли болезнь только малоимущие и маргинальные слои населения или распространяется в обществе «демократично»?

Как нам уже известно, вторая пандемия чумы стала всеобщим бедствием, что с точки зрения социальной истории сильно отличает ее от холеры – болезни, явно присущей бедноте. Такая особенность порождает классовую и социальную напряженность, не характерную для более универсальных инфекций, например гриппа. Тот же СПИД на ранних этапах распространения в США в основном поражал гомосексуальных мужчин, а не все население в целом.

8. Каким способом происходит передача заболевания: при контакте человека с человеком, через зараженную воду и пищу, посредством переносчиков, половым путем или воздушно-капельным?

Насколько важен этот вопрос, наглядно демонстрируют примеры сифилиса и СПИДа. Можно даже не пояснять, какие коллизии и что за социальный накал вызывали эти заболевания одним только фактом того, что предаются они половым путем. Когда речь идет, допустим, о гриппе, который передается воздушно-капельным путем, прецеденты стигматизации и поисков козла отпущения возникают несоизмеримо реже.

9. Насколько быстро болезнь прогрессирует и как протекает: медленно и изнурительно или скоротечно и тяжело?

Туберкулез, сифилис и СПИД, как правило, переходят в хроническую форму, а чума, холера и грипп проходят быстро, завершаясь либо выздоровлением, либо смертью. Малярия же может протекать по любому из двух сценариев. Конечно, одним только фактором продолжительности заболевания его историческую значимость не измерить, но вкупе с остальной статистикой он важен и весом.

10. Как общество воспринимает заболевание, с которым столкнулось, и в какой социальный конструкт его вписывает?

Как видно на примере чумы, разница восприятия болезни имеет огромное значение: одни считают ее Божьей карой, другие – проделками злоумышленников, третьи – естественным биологическим явлением. От того, как болезнь воспринимают граждане, органы здравоохранения и врачи, в значительно мере зависит организация противоэпидемических мер.

11. Сколько, как правило, длится эпидемия, вызванная соответствующим заболеванием?

По этому параметру эпидемические заболевания сильно отличаются друг от друга. Обычная эпидемия гриппа в границах одного региона длится несколько недель, эпидемии холеры и чумы – несколько месяцев, а туберкулез – эпидемия замедленного действия, один ее визит может прийтись на несколько поколений и затянуться даже на века. Тут уже впору задаться вопросом, чем эпидемические заболевания отличаются от эндемических.

Вирусное заболевание

Вооружившись списком вопросов, приступим к изучению «рябого чудища» – натуральной оспы. Это заболевание вызывает вирус из рода ортопоксвирусов (Orthopoxviruses), в котором есть два типа вируса оспы человека: Variola major и Variola minor. Variola major, впервые обнаруженный под микроскопом в начале XX в., вызывает классическую оспу, и именно это заболевание интересует историков. Variola minor вызывает менее опасную форму оспы, поэтому его социальное влияние не столь велико и далее мы не будем его рассматривать.

Еще один вирус из рода ортопоксвирусов ответствен не за человеческую, а за коровью оспу – легкую болезнь скота, которая проходит сама, без лечения. У человека же этот вирус вызывает не более чем недомогание, симптоматикой напоминающее ОРВИ. Однако в исторической перспективе коровья оспа имеет огромную важность, потому что в XVIII в. английский врач Эдвард Дженнер обнаружил, что у переболевших коровьей оспой надолго возникает устойчивый перекрестный иммунитет к натуральной. Именно вирус коровьей оспы имел ключевое значение для развития в отрасли здравоохранения политики иммунизации, а у истоков ее стоял Дженнер (см. главу 7).

Поскольку оспа – первое вирусное заболевание, с которым нам предстоит иметь дело, уточним терминологию и биологические характеристики. «Микробы» – общий термин для разных микроскопических организмов, он включает в себя и бактерии вроде чумной палочки, и вирусы вроде оспы. Бактерии – это одноклеточные организмы, которые, вне всяких сомнений, представляют собой форму жизни. У них есть ДНК и все клеточные механизмы для считывания генетического кода и производства белков, обеспечивающих жизнедеятельность и размножение.

Вирусы сильно отличаются от бактерий, и тут любой, кто заинтересовался историей медицины, может запутаться. Само слово «вирус» довольно древнее. Согласно гуморальной теории, как мы уже знаем, болезни возникали в результате внешних воздействий на организм. Считалось, что один из основных факторов окружающей среды, способный вызвать заболевание, – ядовитые испарения, или миазмы. Но была и другая причина отравления, не более внятная, чем миазмы. Она называлась «вирус». И когда в конце XIX в. были описаны бактерии, их стали считать разновидностью вирусов. Когда же была открыта отдельная категория патогенов, которые сегодня мы называем вирусами, они получили название «фильтрующиеся вирусы» – за способность проходить сквозь мелкий фильтр, который задерживал бактерий.

В дальнейшем в этой книге под словом «вирус» будут подразумеваться именно такие крошечные паразитические частицы, примерно в 500 раз мельче бактерий. Их существование было доказано в 1903 г. с помощью наглядных научных экспериментов. Однако до изобретения в 1930-е гг. электронного микроскопа вирусы никто не видел, а их биологические особенности прояснились только после открытия структуры и функций ДНК, в 1950-е гг.

Вирусы состоят из отдельных – самых важных – молекул жизни. По сути, это кусочек генетической информации, завернутый в оболочку из белка. Или, как остроумно заметил лауреат Нобелевской премии биолог Питер Медавар, вирус – это «плохие новости в белковой упаковке»²⁵. Вирусы – не живые клетки, а клеточные частицы, не способные к самостоятельной жизни. В них содержится небольшое количество генов. Например, у вируса оспы может быть от 200 до 400 генов, а у человека их 20 000–25 000. Донельзя упрощенные вирусы не располагают механизмами для считывания генов, синтеза белка и обмена веществ. Сами по себе вирусные частицы не способны ни на что, в том числе и на размножение.

Вирусы – это микропаразиты, и выживают они за счет клеток, в которые проникают. Оказавшись внутри, вирус сбрасывает белковую оболочку и высвобождает свои нуклеиновые кислоты. Генетический код вируса (а он, по сути, весь вирус и есть) захватывает аппарат жизнеобеспечения клетки и дает ей команду производить вирусное потомство. Таким образом вирус превращает клетку в фабрику по изготовлению копий вируса. Причем в процессе этой штамповки вирус разрушает клетку-хозяина, в которую вторгся. Свежереплицированные вирусные частицы созревают и выходят из хозяйской клетки, чтобы атаковать соседние. Вирусы производят все больше новых вирусов и разрушают все больше клеток – для организма это может иметь тяжелые и даже катастрофические последствия, что во многом зависит от способности его иммунной системы сдержать или уничтожить захватчиков. Здесь мы наблюдаем в некотором роде антипод гиппократовского и галеновского представления о болезни: организм страдает от воздействия не извне, а от деятельности паразитического патогена, засевшего глубоко внутри. Вирусную природу имеют одни из самых опасных и исторически значимых заболеваний – оспа, корь, бешенство, желтая лихорадка, полиомиелит, грипп и ВИЧ/СПИД.

Принцип поведения вирусов породил специфическую дискуссию: можно ли считать их живыми организмами? Те, кто настаивает, что можно, ссылаются на способность вирусов передавать генетическую информацию, а это один из определяющих признаков жизни. Те же, кто придерживается противоположной точки зрения, подчеркивают, что вирусы не способны осуществлять метаболические процессы самостоятельно. В этом смысле вирусы – идеальные паразиты. Пожалуй, каждый, в зависимости от профессиональных взглядов и личных предпочтений, волен сам решить, считать ли вирусы живыми существами. В конце концов, ответ на этот вопрос имеет значение разве что в контексте богословия.

Непосредственно Variola major прежде всего отличается тем, что поражает только людей. Этот фактор решающим образом повлиял на кампанию вакцинации, которая в конечном итоге привела к ликвидации натуральной оспы примерно в 1980 г. Это первый и пока единственный случай полного и целенаправленного искоренения человеческой болезни. Одна из причин, благодаря которой это стало возможно, – отсутствие природных резервуаров, откуда болезнь могла бы вернуться к людям, вновь отыскав способ преодолеть межвидовой барьер.

Механизм и пути передачи

Оспа очень заразна. Заболевший ею человек распространяет вокруг себя миллионы инфекционных частиц, которые выделяются из кожных высыпаний и открытых язв на слизистых оболочках горла и носа. Пациент становится заразен накануне появления сыпи и представляет опасность в течение нескольких недель, пока не отпадут последние струпья. Конечно, не все, кто контактировал с больным, непременно заразятся. Если у человека нет иммунитета к оспе, то его шансы заразиться от заболевшего родственника, живущего с ним под одной крышей, составляют 50 %. Оспа имеет три пути передачи. Первый – воздушно-капельный: больной человек дышит, чихает и кашляет, выбрасывая в воздух капельки слизи, а другой человек, находящийся в близком контакте с заболевшим, их вдыхает. Обычно оспа передается в условиях длительного и тесного контакта, например в семье, больничной палате, закрытом рабочем помещении, школьном классе, армейских казармах или в лагерях беженцев, особенно в холодные и сухие зимние месяцы. Руководитель американских Центров по контролю и профилактике заболеваний Уильям Фейги, активно участвовавший в кампании по ликвидации оспы в 1970-е гг., отметил после длительных наблюдений, что главная слабость этого вируса – небольшой радиус передачи, который составляет всего метр вокруг пациента. Но и в пределах этой окружности вирус довольно нестабилен и прихотлив. Когда вирус нестабилен, он не может долго существовать в окружающей среде, а его прихотливость выражается в том, что заражает он только человека, животные в качестве резервуара ему не подходят. Однако же в пределах своего радиуса вирус может использовать вертикальный механизм передачи: беременная женщина, инфицированная оспой, передаст вирус плоду через плаценту, и ребенок появится на свет уже с врожденной оспой.

Расширить рассеивание инфекции может только перемещение зараженных предметов или субстанций, так называемых фомитов, на которые вирус попал, когда они оказались рядом с зараженным. Обычно это постельное белье, столовые приборы и одежда. Если на этих предметах останутся оспенные струпья, то вирус в них сможет сохранять жизнеспособность в течение 2–4 месяцев, в зависимости от температуры и влажности.

Есть много социальных факторов, которые благоприятствуют распространению оспы именно таким способом. Это любые обстоятельства, побуждающие население концентрироваться в многолюдных местах: урбанизация, тесное жилье, переполненные рабочие помещения и войны. Всем этим изобиловали западноевропейские города XVIII и XIX вв., разраставшиеся под натиском индустриализации, массовой миграции из сельской местности, рыночного капитализма, войн и колонизации. В крупных городах Европы оспа была преимущественно детской болезнью и в XVII в. обусловливала треть детской смертности.

Симптомы

Оспа наводила ужас, потому что ее симптомы внушали отвращение, оставляли рубцы и обезображивали человека на всю жизнь. Эта характерная особенность пугала, как сама смерть. Даже слово «оспа» по сей день будит в людях сильные и тревожные чувства.

Возможно, вы уже задавались вопросом, какое из описанных в этой книге заболеваний самое мучительное для пациентов? К счастью, ответ на этот вопрос не подлежит эмпирической проверке, поскольку никто и никогда не претерпевал все недуги, которые мы тут рассмотрим. Но в поисках ответа можно обратиться к воспоминаниям тех, кто жил во времена, когда оспа выкашивала легионы. Доктора, лечившие оспенную болезнь, утверждали, что это «худший из человеческих недугов». В 1983 г. один врач написал, что «среди человеческих болезней нет ни одной другой, которая поражает настолько внезапно и непредсказуемо, причиняет настолько чудовищные муки своим жертвам и настолько пугает жестоким исходом, ограниченным лишь смертью или пожизненным уродством»²⁶.

И это, к слову, одна из причин, почему именно оспа вызывает повышенный интерес в контексте биотерроризма. Очевидно, что крупная вспышка этого заболевания посеет смерть, причинит массу страданий и приведет к повсеместной панике, бегству и социальным потрясениям. В общем, симптомы этой болезни являются неотъемлемой частью ее былого социального влияния. Да и с исторической точки зрения иметь представление об оспенной симптоматике необходимо, потому что иначе ни своеобразие этого заболевания, ни глубокий след, который оно оставило, оценить не удастся.

Начальная стадия (до появления сыпи)

Обычно инкубационный период оспы длится примерно 12 дней, в течение которых никакие симптомы не проявляются. С эпидемиологической точки зрения это крайне важный фактор, поскольку он облегчает распространение инфекции. Зараженные могли довольно долго перемещаться и контактировать с другими людьми до того, как болезнь давала о себе знать. Симптомы появлялись с «вирусным потопом» – когда патоген выходил в кровеносное русло и распространялся по всему организму, затем локализуясь в сосудах дермы, чуть ниже поверхностного слоя кожи. Тяжесть болезни и ее течение определялись концентрацией вируса в крови и эффективностью иммунной защиты организма.

При появлении симптомов температура тела повышалась до 38–39 ℃. Пациент испытывал внезапную слабость, и с этого момента для него начинался период сильных мучений, а сам он становился источником заразы. В числе ранних симптомов были тошнота, сильная боль в спине и дикая головная боль в области лба. У детей нередко начинались судороги.

Иногда инфекция действовала настолько сокрушительно, что смерть наступала уже через 36 часов, до каких-либо внешних проявлений болезни, однако при вскрытии обнаруживались кровоизлияния в дыхательных путях, пищеварительном тракте или в сердце. Описывая один из таких случаев фульминантного течения оспы, врач отметил, что

через три-четыре дня пациент выглядит так, как будто пережил долгую изматывающую битву. Лицо не выражает никаких эмоций и напоминает маску, в мышцах нет тонуса. Когда он говорит, это особенно заметно. Он произносит слова с явным усилием, голос низкий, речь монотонная. Пациент вял, безразличен к окружающей обстановке. Психическое состояние такое же. Заторможенность мышления проявляется замедленной реакцией и утратой самоконтроля. В наиболее тяжелых случаях больной похож на человека, пережившего шок и кровопотерю. Лицо осунувшееся и бледное. Дышит шумно и с трудом. Пациент все время мечется по постели и часто вскрикивает. Ему сложно сосредоточиться, он постоянно жалуется на мучительную боль то в груди, то в спине, то в голове или животе²⁷.

Стадия высыпаний

Скоропостижная смерть на раннем этапе болезни не была редкостью, но чаще пациенты доживали до эруптивной стадии, которая проявлялась классической симптоматикой оспы (см. рис. 6.1). На третий день после начала заболевания пациент обычно чувствовал значительное улучшение и, если болезнь протекала в легкой форме, возвращался к привычной жизни, что имело печальные эпидемиологические последствия.

Одновременно с мнимым выздоровлением на теле больного появлялась сыпь – круглые и овальные пятнышки розового цвета до 6 мм в диаметре. Сначала сыпь появлялась только на языке и нёбе, но за следующие сутки она распространялась по всему телу, покрывая даже ладони и ступни. На щеках и лбу проступал как бы солнечный ожог, и пациенты действительно ощущали жгучую боль и сильное жжение.

На второй день внешний вид высыпаний начинал меняться. Центральная часть пятен твердела, и постепенно они превращались в небольшие красные вздутия с плоской или иногда вдавленной верхушкой – папулы. Очевидцы рассказывали, что на ощупь папулы были словно оружейная дробь, вонзившаяся под кожу.

Рис. 6.1. Слева: глостерская эпидемия оспы, 1896 г., Дж. Р. Эванс, возраст десять лет, больной оспой (фото Х. К. Ф., 1896). Справа: зрелое оспенное пустулёзное высыпание на лице женщины. Из The Diagnosis of Smallpox, T. F. Ricketts, Cassell and Co., 1908

Wellcome Collection, London. CC BY 4.0

На третий день высыпания увеличивались в размерах и становились пузырьками – везикулами. Менялся и их цвет – с красного на багровый, а на ощупь они уже не были твердыми и больше походили на волдыри, заполненные жидкостью. Вся трансформация занимала примерно три дня, и еще три дня пузырьки сохранялись на теле. На этой стадии, когда оспа обретала присущие только ей черты, диагноз был очевиден. Пациентам становилось все сложнее говорить и глотать из-за множества болезненных пузырьков на слизистых оболочках нёба и глотки.

К шестому дню пузырьки начинали заполняться желтоватым гноем и становились не вдавленными, а шарообразными. Полного созревания они достигали за 48 часов. Состояние пациентов заметно ухудшалось. Подскакивала температура, а веки, губы, нос и язык страшно распухали. Больные не могли глотать, им становилось все хуже, днем они находились в полузабытьи, а ночью их одолевало сильное беспокойство. Часто они начинали бредить, метались и даже пытались сбежать. Эти психологические эффекты были вызваны не только высокой температурой, но и тем, что инфекция поражала центральную нервную систему. Потом, даже если пациент выздоравливал, неврологические нарушения зачастую сохранялись надолго и даже приводили к необратимым расстройствам.

На девятый день гнойные пузырьки (пустулы) твердели и погружались глубоко в кожу. Видимо, именно по этой причине на пораженных местах навсегда оставались шрамы и ямки – оспины. Образовавшиеся язвы на ощупь были мягкими, уплощенными, ворсистыми, горячими и от прикосновений болели. У женщин часто случались маточные кровотечения, а беременные неизбежно теряли плод.

Еще одним неприятным свойством оспы был тошнотворный запах, который врачи описывали как нестерпимый и отвратительный. На этом этапе пациенты уже не могли пить, и даже молоко вызывало сильнейшее жжение в глотке. Они быстро теряли вес и, по всей видимости, уже чахли от голода. Вдобавок из-за полной потери мышечного тонуса лицо еще живого человека менялось до неузнаваемости и казалось лицом покойника. Иногда вся кожа головы превращалась в одну сплошную язву в колтуне волос. Самые страшные мучения причиняли гнойники под ногтями рук и ног. Глаза больных становились очень чувствительными, нередко роговица тоже была изъязвлена оспой, и, выжив, человек мог навсегда остаться слепым.

Спустя 10–14 дней после первых высыпаний на язвах образовывались корочки. Они играли важную роль в дальнейшем распространении инфекции, поскольку содержали жизнеспособный вирус оспы и были очень заразными. Иногда у пациентов отслаивались целые участки кожи, обнажая нижележащие влажные слои. Больному эти мокнущие участки причиняли страшную боль, а выглядели они просто чудовищно. Смерть, как правило, наступала именно на этой стадии, потому что обширное отслоение верхнего эпителиального слоя приводило к общей токсемии и развитию вторичных стрептококковых и стафилококковых инфекций. Внимательный уход, хорошая гигиена и правильное питание снижали вероятность таких осложнений, и поэтому состоятельные пациенты, о которых тщательно заботились, выздоравливали чаще остальных.

Пытаясь описать внешний вид пациентов, врачи использовали слово «омертвение». Еще живой пациент выглядел так, будто его мумифицировали – на лице застыла посмертная маска с разинутым ртом. Появление на язвах струпьев обещало благоприятный исход, но гарантировало и финальную пытку – нестерпимый зуд. Множественные оспенные рубцы оставались из-за того, что пациенты расчесывали и расцарапывали струпья. В конце концов у выживших пустулы подсыхали, струпья отпадали и начиналась долгая фаза выздоровления.

Внешний вид пустул, их размеры и количество определяли, насколько тяжелым будет течение болезни. Врачи выделяют четыре клинические формы оспы. Первая – дискретная, когда между отдельными пустулами есть участки здоровой кожи. Летальность в этом случае менее 10 %. Вторая форма – полусливная, когда некоторые язвы сливались друг с другом, преимущественно на лице и руках. Для таких пациентов летальность возрастала до 40 %. Третья форма – сливная, в этом случае пустулы сливались, образуя крупные области, окруженные маленькими островками здоровой кожи. При такой картине прогноз был неблагоприятным и летальность составляла не меньше 60 %. Самой опасной и редкой формой оспы была геморрагическая. Свое название она получила потому, что при этой клинической форме болезни отказывал естественный механизм свертывания крови и больные умирали от обширных внутренних кровоизлияний в кишечник, матку или легкие. Летальность геморрагической формы достигала почти 100 %. В среднем, с учетом всех форм, летальность оспы составляла примерно 30–40 %.

Итак, оспа в первую очередь поражала кожные покровы и слизистые оболочки глотки, что имело тяжелейшие последствия для заболевших и с эпидемиологической точки зрения серьезнейшим образом сказывалось на обществе в целом. Изъязвления на коже, глотке и роговицах глаз увеличивали риск смерти пациента от осложнений из-за вторичной инфекции, доставляли ему неописуемые мучения, вызывали обезвоживание, оставляли безобразные рубцы и часто приводили к слепоте. Язвы на слизистых оболочках служили очагом вируса, который распространялся воздушно-капельном путем, а струпья разносили инфекцию, по мере того как отшелушивались и отпадали. Кроме того, вирус поражал легкие, кишечник, сердце и центральную нервную систему. Он мог вызвать тяжелые, а иногда и летальные кровоизлияния, бронхиальную пневмонию, психические расстройства и необратимые неврологические нарушения.

Лечение

Рассмотрим способы лечения, которые врачи применяли в XVIII–XIX вв., в разгар оспенного засилья. Начиная примерно с X столетия считалось, что пациента можно вылечить с помощью красного цвета. Вокруг постели больного вешали красный полог, приносили в комнату красную мебель, укрывали пациента красным одеялом. В медицинских журналах высказывалось предположение, что красный цвет успокаивает глаза и сокращает рубцы на коже.

Практиковались и крайне рискованные процедуры, необходимость которых оправдывалась принципами гуморальной медицины: в частности, вскрытие пустул с помощью золотых игл и последующее прижигание. Эффективность этой процедуры оценить сложно, но можно с уверенностью сказать, что она была крайне болезненной.

Метод «горячего режима» тоже был основан на принципах гуморальной доктрины: больного укутывали в одеяла, чтобы стимулировать потоотделение и избавить организм от избытка нехороших гуморов. С той же целью пациентов погружали в горячую воду. Лечебная мода той поры относила свет и свежий воздух к вредными воздействиям, поэтому больных держали в темных помещениях, которые не проветривали. Выписывали лекарства, в основном потогонные, чтобы ускорить выведение яда. Часто практиковали очистку кишечника и кровопускание.

Некоторые врачи шли от обратного и применяли принцип «противоположного», вместо горячего режима предписывая холодный. Пациентов держали в прохладных помещениях, регулярно обтирали холодной водой и прикладывали лед к лицу и конечностям.

Поскольку больше всего пациенты боялись, что болезнь их обезобразит, врачи придумывали всевозможные ухищрения, пытаясь предотвратить появление оспин и рубцов. Была теория, что на лице появится меньше оспин, если вызвать сильное раздражение на других участках тела. Для этого на спину и конечности пациента накладывали горчичники, наносили ртуть и едкие жидкости. В моде были и разнообразные средства для местного применения, изготовленные на основе нитрата серебра, ртути, йода и слабых кислот. Применяли разнообразные мази и компрессы, которые из чего только не делали. Какие-то находчивые врачи обмазывали лица пациентов глицерином и закрывали маской с отверстиями для глаз, носа и рта или же оборачивали лица и руки больных промасленным шелком. Другие придумали накладывать шины, чтобы удерживать пациента от расчесывания лица на последних стадиях болезни. По тем же причинам мечущихся в бреду привязывали к кроватям.

Пожалуй, только получив представление о всевозможных методах лечения оспы, можно в полной мере оценить всю революционность подхода, который предложил английский врач Томас Сиденхем (1624–1689). Он заметил, что богатые и знатные пациенты, находившиеся под неусыпным врачебным наблюдением, умирали от оспы чаще, чем бедняки, зачастую не получавшие никакой медицинской помощи. Из этого Сиденхем сделал вывод, что лучший врач тот, кто лечит меньше. Сам он практически не вмешивался в ход болезни и следил лишь за тем, чтобы пациент лежал в хорошо проветриваемом помещении и под легким покрывалом.

Глава 7
Историческое влияние оспы

В этой главе мы выясним, какое влияние оспа оказала на развитие истории, и обсудим значимость этого «рябого чудища» с точки зрения трех аспектов. Во-первых, поговорим о роли, которую оспа сыграла в Европе, во-вторых, посмотрим, как эта болезнь отразилась на обеих Америках, и, в-третьих, проясним, каким образом оспа повлияла на развитие новой политики здравоохранения – профилактики заболевания методом массовой вакцинации.

Оспа в Европе

Происхождение неизвестно

Согласно данным Центров по контролю и профилактике заболеваний, происхождение оспы неизвестно. Хотя есть сведения, что похожее заболевание было распространено в Китае, Индии и Малой Азии в IV–X вв. Вероятно, оспа обосновалась в Европе во времена Крестовых походов, в XI–XII вв., после возвращения крестоносцев из пределов Леванта с новыми экзотическими заболеваниями. Как уже было сказано, войны весьма способствуют распространению болезней.

Нам в наших целях точное происхождение оспы знать не обязательно. Гораздо важнее упомянуть тот факт, что в XVII–XVIII вв. она получила особенно широкое распространение и сменила бубонную чуму на посту самой страшной болезни-убийцы. В Европе у оспы дела пошли хорошо: она процветала в условиях быстрорастущей социальной дезорганизации, урбанизации, перенаселенности и демографического роста.

Контингент больных

Эпидемиология оспы в Европе в период раннего Нового времени прекрасно объясняется с точки зрения иммунологии. Существенным фактором распространения оспенного поветрия было то, что, заболев и пережив это тяжкое испытание, человек навсегда приобретал устойчивый иммунитет к болезни. Никто не болел оспой дважды. В то же время на всем континенте, в городах и поселках, оспа стала явлением настолько обычным, что в анамнезе значилась практически у всех, кто доживал до взрослого возраста. Поэтому у взрослой части населения городской Европы имелся выраженный коллективный иммунитет к этому заболеванию. Уязвимы были только дети, а также приезжие из сельской местности, незнакомые с городской заразой, и взрослые, в детстве избежавшие встречи с ней.

Получается, что оспу можно было бы считать эндемическим преимущественно детским заболеванием. Однако где-то раз в поколение она вспыхивала серьезной эпидемией, поражавшей все население. И это тоже объясняется иммунологической динамикой. Поскольку не каждому ребенку доводилось переболеть оспой, со временем количество взрослых и подростков, не имевших к ней иммунитета, возрастало. К тому же на раннем этапе Нового времени в европейских городах царила настолько нездоровая обстановка, что численность их населения поддерживалась и прирастала лишь за счет массового притока людей извне: крестьян, потерявших землю и отправившихся на поиски заработка, беженцев, спасающихся от неурожаев или войны, трудовых мигрантов, – все они были уязвимы для вируса оспы. То есть оспа была эндемичной, из года в год никуда не исчезала, отлично чувствовала себя в затхлых каморках и тесных мастерских, но постепенно «горючего вещества» накапливалось столько, что от случайной искры вспыхивала целая эпидемия.

Точное число людей, погибших от оспы в Европе XVIII в., неизвестно. Однако считается, что в том столетии только одна она стала причиной десятой части всех смертей среди европейского населения и трети смертей среди детей в возрасте до 10 лет. Вдобавок к этому она изуродовала оспинами половину взрослого населения и была главной причиной слепоты. По приблизительным подсчетам, из-за оспы ежегодно погибало около полумиллиона европейцев. Масштабы бедствия были таковы, что каждый год на протяжении всего XVIII столетия количество людей, умерших от оспы, было сопоставимо с населением крупного европейского города.

Именно поэтому английский политик и историк XIX в. Томас Маколей метко назвал оспу «самой страшной из всех приспешниц смерти». Он писал:

Чума производила опустошение в стране быстрее, чем оспа. Но, на памяти тогдашних людей, чума только раз или два посещала наши берега; а оспа была между нас безотлучно, наполняя кладбища могилами, муча постоянным страхом тех, кого еще не поражала, оставляя ужасающие следы своей силы на тех, жизнь которых пощадила, превращая малютку в урода, от которого отворачиваются глаза матери, делая глаза и лицо невесты ужасом влюбленному жениху¹³²⁸.

Поскольку оспа, как и грипп, передавалась по воздуху, она не питала особого пристрастия ни к беднякам, ни к какой-либо другой группе населения. От оспы страдали даже богатые аристократы и члены монарших семей, например французские короли Людовик XIV (1647) и Людовик XV (1774), Вильгельм II Оранский (1650), российский император Петр II (1730) и император Священной Римской империи Иосиф I (1711).

Оспа даже стала непосредственной виновницей смены правящей династии в Великобритании, уничтожив дом Стюартов. Его последний наследник, 11-летний принц Уильям, умер от оспы в 1700 г. В результате в стране начался кризис престолонаследия, который в 1701 г. разрешил Акт об устроении, запретивший передачу престола католикам, и корону унаследовала Ганноверская династия.

Несмотря на повсеместную распространенность оспы и страх, который она внушала, общество воспринимало эту болезнь совсем не так, как чуму. Оспа не провоцировала массовой истерии, бунтов, поиска виноватых и отравителей, религиозного безумия. И тому есть очевидные причины. В отличие от чумы, оспа не появлялась внезапно и непонятно откуда, не заставала население врасплох. Она выбирала мишенью своей ярости не молодежь и не людей средних лет, которые были главной экономической опорой семьи и общества. Поскольку оспа была вездесуща, ее считали почти «нормальным» явлением, как и другие привычные болезни, в первую очередь представлявшие опасность для младенцев и детей. Каждый так или иначе был с оспой знаком – лично или по опыту переболевшей родни. Поскольку на память переболевшим оставались оспины, добрая половина людей на улицах были рябыми. Эта болезнь стала настолько привычным явлением, что породила своеобразный фатализм: перенесенная оспа считалась неотъемлемой частью ритуала взросления. На волне подобных настроений некоторые родители намеренно подвергали своих здоровых детей заражению легкой формой оспы, надеясь, что в будущем это убережет их от более серьезной опасности.

Засилье оспы нашло отражение и в английской литературе. Когда сочинителю XVIII и даже XIX в. требовался лихой сюжетный поворот, к его услугам всегда была оспа. И никому такой ход не казался ни топорным, ни надуманным. Именно так Генри Филдинг использовал эту болезнь в романе «История Тома Джонса, найденыша» (1749), и в его же романе «История приключений Джозефа Эндруса и его друга Абраама Адамса» (1742) прекрасная возлюбленная главного героя была слегка рябой, что никому из читателей противоречием не казалось. Уильям Теккерей в романе «История Генри Эсмонда» (1852), действие которого разворачивается в XVIII в., тоже использовал оспу как инструмент развития сюжета.

И Чарльз Диккенс в романе «Холодный дом» (1852–1853) тоже находит для оспы ключевое место. Главная героиня Эстер Саммерсон заболевает, когда ухаживает за своей воспитанницей девочкой Чарли, и писатель точно описывает многие характерные черты болезни: озноб и лихорадку, хрипоту и боль в горле, из-за которой тяжело говорить, изможденность, поражение глаз и временную слепоту, беспамятство и бред, недели страданий, ощущение близкой смерти и долгое выздоровление. Однако больше всего Эстер беспокоило ее изъеденное оспой лицо, которое, как ей казалось, отвадит друзей, и никто больше ее не полюбит. В своей повести Эстер рассказывает, что, пока она болела, слуги унесли все зеркала из ее комнаты, чтобы хозяйка не огорчалась. Поэтому ей было страшно, когда, наконец набравшись смелости, она решилась взглянуть в зеркало впервые после болезни:

Потом откинула волосы и, взглянув на свое отражение… Я очень изменилась, ах, очень, очень! ‹…› Я никогда не была и не считала себя красавицей, и все-таки раньше я была совсем другой. Все это теперь исчезло. Но провидение оказало мне великую милость – если я и плакала, то недолго и не очень горькими слезами¹⁴²⁹.

Болезнь преобразила Эстер и одновременно навсегда исцарапала рубцами. Но самое занятное, что ни она сама, ни Диккенс не сочли нужным уточнять, что за недуг перенесла героиня романа¹⁵: оспа была настолько распространена, что не было нужды называть ее. Она поражала представителей всех социальных классов, и поэтому в «Холодном доме» символизирует болезнь всего викторианского общества, которое поддерживало ее своим корыстолюбием и равнодушием к ближнему. Иначе говоря, оспа была фигурой умолчания – неотъемлемой частью повседневной жизни.

В литературе того времени, как и в реальности, оспа вершила судьбы отдельных людей, но не дотягивала до масштабов общественного катаклизма. В XVIII веке не мог появиться на свет оспенный эквивалент романа Даниеля Дефо о национальном бедствии чумного года. Оспа не выкашивала все население таких больших городов Европы, как Лондон, и людям не приходило в голову искать виновных в столь обыденном и естественном явлении.

Однако для каждого в отдельности оспа составляла предмет непрестанных опасений и тревог. Тот же роман Теккерея «История Генри Эсмонда» пронизан этим страхом. Одна из героинь, леди Каслвуд, заболевает оспой уже во взрослом возрасте. Ее муж был храбрецом на поле брани, но струсил перед лицом неуязвимого недуга, который грозил не только смертью, но и уродством. Не желая рисковать своей гладкой кожей и курчавой шевелюрой, лорд Каслвуд на время эпидемии дал деру из собственного поместья. Но то было его личное бегство, о массовом исходе речи не шло, хоть Генри Эсмонд и называл оспу «страшным бичом мира», «иссушающим недугом» и «эпидемией», которая, «войдя в деревню, покидала ее, истребив половину жителей»¹⁶³⁰.

Как и в случае Эстер, красота леди Каслвуд «сильно пострадала» от оспы, и, вернувшись, ее бравый муж уже не был очарован супругой, как прежде. Так что оспа немало влияла и на брачный рынок. Уродуя людей, она заметно уменьшала их шансы на выигрыш в матримониальной лотерее. Теккерей уточняет: «…когда болезнь совсем прошла ‹…› нежный розовый румянец исчез с ее щек, глаза утратили свой блеск, волосы поредели, и вся она теперь казалась старше. Точно неумелая рука, реставрируя прекрасную картину, стерла верхний слой краски ‹…› и обнажила его грунтовку. К тому же должно признаться, что ‹…› нос миледи был красноват и сохранял некоторую припухлость»³¹. Нездоровая бледность, рубцы, оспины и залысины были настоящим наказанием и доставляли массу горестей. Как раз на таком фоне и разворачивается действие романа Теккерея.

Оспа на Американских континентах

Европейская история оспы ознаменована страданиями, смертями и личными трагедиями, но в биографии этой болезни есть еще более мрачная глава. Она началась, когда оспу завезли в те части света, где это заболевание было абсолютно новым. Местное население никогда прежде с ним не сталкивалось, а потому не обладало иммунитетом к вирусу и ничего не могло противопоставить его безжалостной атаке. Там оспа провоцировала «эпидемии девственных земель». Такой катастрофой сопровождалась европейская экспансия в Северную Америку и Южную, в Австралию и Новую Зеландию. И в этих обстоятельствах оспа сыграла решающую роль в зачистке новых земель от их коренных обитателей, чем поспособствовала заселению европейцев, у которых к оспе был устойчивый иммунитет. Некоторые историки считают, что для успеха европейкой экспансии эти биологические обстоятельства имели даже большее значение, чем порох.

Колумбов обмен и Эспаньола

Понятие «Колумбов обмен» описывает процесс, который начался, когда европейцы открыли для себя Американские континенты, с того момента противоположные побережья Атлантического океана стали интенсивно делиться флорой, фауной, сельскохозяйственными культурами и людьми. Благодаря этому обмену в Европе появились картофель, кукуруза и кора хинного дерева, из которой делали лекарство хинин, но из Европы в Новый Свет отправились патогены. Проще говоря, европейцы завезли в Америку оспу и корь.

Колумбов обмен на микробном уровне стал судьбоносным явлением, и это хорошо видно на примере острова Эспаньола (нынешний Гаити), где пресловутый обмен состоялся впервые. Этот гористый остров в Карибском море, ныне поделенный между государствами Гаити и Доминиканская Республика, славен тем, что в 1492 г. на его берег ступил Христофор Колумб.

Коренные жители Гаити были представителями индейского народа араваков, и на острове их проживало порядка миллиона человек, когда туда причалили испанские корабли. Колумб описывал Гаити, как рай на земле, исполненный красотами величественной природы, и отмечал, что местные жители, приветливые и миролюбивые, оказали испанцам щедрый и теплый прием.

Однако взаимности в ответ не дождались. Испанцы стремились к наживе и доминированию в международной политике. Остров Эспаньола был им стратегически важен: плодородная почва, благоприятный климат и земли, которые испанская корона желала видеть в числе своих угодий. Испанцы силой вытеснили араваков с их исконной территории, а затем закабалили. В этом европейцам помогли два главных средства массового поражения: порох и эпидемические болезни оспа и корь, к которым у коренного народа иммунитета не было.

То, что произошло в биологическом плане, было абсолютной случайностью. Нет никаких доказательств, что испанцы планировали геноцид или намеренно способствовали вспышкам эпидемии, чтобы очистить от коренного населения приглянувшиеся земли. Тем не менее последствия этой случайности были роковыми: аборигены Эспаньолы стали вымирать в ужасающих, невиданных масштабах. За период 1492–1520 гг. миллионное коренное население сократилось до 15 000. От сельского хозяйства, обороноспособности и самого общества не осталось ничего. Впав в ужас от происходящего, выжившие островитяне уверовали, что европейцы либо сами боги, либо поклоняются богам гораздо более могущественным, чем аравакские. Вышло так, что болезни, попавшие в Америку по Колумбову обмену, позволили европейским колонизаторам и христианским миссионерам очистить Эспаньолу практически без единого выстрела.

Как ни парадоксально, но корь и оспа, которые так помогли европейцам в захвате острова, порушили их первоначальный замысел: поработить местное население и заставить работать на плантациях и рудниках. Почти полное исчезновение аборигенов вынудило колонизаторов искать другой источник трудовых ресурсов. Тогда они взялись за Африку – и с куда большим успехом, поскольку иммунитет у африканцев и европейцев был во многом схож, а потому население Африки лучше сопротивлялось некоторым эпидемическим болезням, истребившим коренных американцев. Разумеется, в те времена иммунологические факторы, которые станут основой дальнейших социальных и экономических изменений, еще не были известны, но на практике все перспективы и риски становились вполне очевидны. Получилось, что болезнь обусловила распространение рабства на Американских континентах и появление печально знаменитого «треугольника работорговли»: европейские товары доставлялись в Африку и обменивались на невольников, которых везли в Новый Свет и там, в свою очередь, обменивали на колониальные товары, которые отправлялись в Европу.

Торгово-технологический процесс был налажен незамедлительно. Уже в 1517 г. на Эспаньолу доставили первую партию африканских рабов, что положило начало постепенному обогащению острова и в течение следующих двух веков обеспечивало ему видное место на мировой арене. Со временем, когда плантационное хозяйство уже было поставлено на широкую ногу, западная часть острова, доставшаяся в 1697 г. французам и переименованная на их манер в Сен-Доменг, стала самой прибыльной колонией Франции.

Масштабы распространения

Истребление коренных жителей Гаити, заселение опустошенного острова и его дальнейшее колониальное развитие – наглядный пример того, насколько сильно оспа повлияла на общую картину мира и насколько иными были последствия этого влияния для населения Европы. Один только этот пример – достаточный повод подробнее рассмотреть последствия Колумбова обмена, начавшегося в 1492 г. И в таком контексте история, произошедшая в Санто-Доминго, лишь частный случай масштабного процесса, охватившего оба Американских континента. Участь араваков, истребленных «эпидемиями девственных земель», постигла цивилизации ацтеков в Мексике и инков в Перу. Они пали жертвам оспы и кори, завезенных экспедициями Эрнана Кортеса и Франсиско Писарро. И точно так же для грядущего захвата и заселения была очищена территория Северной Америки.

История эта гораздо обширнее, и ее гораздо лучше меня расскажут другие исследователи. В библиографическом списке, приведенном в конце книги, указаны названия работ по этой теме, а также статей, посвященных аналогичным событиям в Австралии и Новой Зеландии, которые имели место во время британской колонизации. Но именно биологические предпосылки, позволившие европейцам завоевать обе Америки, а также другие колонии (на примере острова Эспаньола), просматриваются наиболее наглядно.

Необходимо добавить, что стихийное вымирание коренных американцев иногда усугублялось целенаправленным геноцидом. Прецедент создал британский главнокомандующий в Северной Америке сэр Джеффри Амхерст, который, задавшись целью «сократить их число», велел подарить коренным американцам одеяла, зараженные оспой. Это знаковый эпизод, и сегодня, в свете постоянной биотеррористической угрозы, нам не следует забывать о нем, потому что столь эффективное применение оспы в XVIII в. в полной мере объясняет, почему органы здравоохранения по сей день отводят этому заболеванию первые строки в перечнях самых опасных биологических агентов.

Оспа и здравоохранение

Прививка

Для историков оспа особенная болезнь не только потому, что она значительно повлияла на культуру и общество, но еще и потому, что дала начало новому и самобытному подходу в сфере здравоохранения: профилактике заболевания поначалу методом вариоляции, а позднее – вакцинации. Вариоляция – древний народный способ, который практиковали в разных частях света, полагаясь на два простых наблюдения. Во-первых, вопреки принятой тогда медицинской философии, оспа явно была заразной. Во-вторых, люди повсеместно замечали, что переболевшие оспой никогда не заболевали ею снова. Прийти к таким выводам оказалось несложно: переболевших было много и почти у всех оставались от болезни заметные отметины. Так и родилась идея, что, нарочно заразив человека слабой формой оспы, можно навсегда защитить его от тяжелого и опасного для жизни недуга. Этот метод был известен под разными названиями – вариоляция, инокуляция, или прививка, по аналогии с садоводческими практиками.

Процедура вариоляции у разных народов и у разных врачей отличалась. Но, как правило, сначала производился забор содержимого пустулы у больного, переносившего оспу легко, без сливных или полусливных поражений. Врач помещал в пустулу нитку и давал ей пропитаться гноем. Затем при помощи ланцета врач делал надрез на руке у того, кого прививал, вводил нитку в надрез, фиксировал и оставлял на сутки. При удачном стечении обстоятельств примерно через 12 дней привитый заболевал оспой в легкой форме, за месяц претерпевал все стадии болезни, а в течение следующего месяца благополучно выздоравливал и приобретал пожизненный иммунитет. В XVIII в. это была распространенная практика на Ближнем Востоке и в Центральной Азии, но не в Европе.

Главным популяризатором оспопрививания в Англии, откуда весть о нем разнеслась по всей Западной Европе, была жена британского посла в Турции леди Мэри Уортли Монтегю (1689–1762). Ее красота изрядно пострадала от тяжкого недуга, и когда леди Монтегю, живя в Стамбуле, узнала о местной традиции профилактики оспы, она решила защитить своих детей от болезни. Леди Монтегю вернулась в Англию в 1721 г. и, воодушевленная идеей спасти соотечественников от самого страшного убийцы XVIII столетия, решительно взялась за агитацию в среде образованной английской публики, призывая прививаться от оспы с помощью экзотической турецкой процедуры.

Леди Монтегю занимала видное место в обществе, была умна и беззаветно предана делу, поэтому агитация имела большой успех. В итоге своих детей привила сама принцесса Уэльская, и после этого вариоляция окончательно вошла в число общеприемлемых медицинских процедур. То, что эта практика действительно защищает от самого безжалостного убийцы столетия, стало понятно довольно скоро. Вариоляция быстро набирала популярность и со времен Возрождения, когда впервые внедрялись противочумные меры, стала первой настолько успешной стратегией борьбы с эпидемическим заболеванием. Неудивительно, что впервые широкое признание техника вариоляции получила именно на Британских островах, ведь в Англии того времени оспа бушевала как нигде больше. Вскоре новинку оценила и прогрессивная общественность Франции, Италии, Швеции и Нидерландов. Прививка от оспы удостоилась внимания французских философов, которые считали ее внедрение торжеством разума и прогресса. В Старом Свете ярыми апологетами вариоляция были Вольтер и Шарль Мари де ла Кондамин, а в США – Бенджамин Франклин и Томас Джефферсон. После долгих колебаний Джордж Вашингтон рискнул и отдал приказ об оспопрививании всего состава Континентальной армии, чем, возможно, обеспечил победу в Войне за независимость. Российская императрица Екатерина Великая вызвала из Лондона английского врача, чтобы тот сделал ей прививку от оспы, и вскоре примеру царицы последовали дворяне. В итоге в XVIII в. и в Европе, и в Америке очередную волну оспенной эпидемии удалось остановить с помощью первых практических мер здравоохранения, направленных на борьбу с этим заболеванием.

Однако с точки зрения профилактики вариоляция была процедурой довольно спорной. Ее плюс – надежная защита от тяжелейшего заболевания. Но это происходило только при условии, что все требования процедуры были тщательно соблюдены. Во-первых, материал для прививки можно было брать только у тех, кто болел оспой в легкой форме. В случае ошибки прививаемый мог погибнуть или остаться калекой. Во-вторых, прививаться разрешали только абсолютно здоровым. Перед процедурой был предусмотрен подготовительный период в несколько недель, когда кандидат на прививку жил по строгому распорядку, соблюдал диету и делал физические упражнения, чтобы укрепить организм. И наконец, в-третьих, благоприятный итог прививания обеспечивал случайный фактор, о значимости которого в то время никто не догадывался: инфекцию ослаблял сам путь, которым она проникала в тело. Поскольку ворота инфекции открывали с помощью ланцета и нити, вирус оспы проникал в организм через кожу, что в естественных условиях невозможно. Современная медицина считает, что это снижало вирулентность патогена. Большинство привитых методом вариоляции заражались легкой формой оспы. Болезнь все равно протекала неприятно, но зато не влекла за собой серьезных осложнений и увечий, обеспечивала пожизненный иммунитет и навсегда избавляла от опасений заразиться.

Но, с другой стороны, вариоляция представляла собой кустарную процедуру и несла серьезные риски как для прививаемого, так и для общества в целом. Обходилась она дорого и занимала три полных месяца: первый месяц отводился на подготовку, весь второй месяц человек болел, а в течение третьего выздоравливал. И на каждом этапе ему требовалось врачебное наблюдение. Столь непростое мероприятие могли позволить себе только те, кто располагал деньгами и временем. Кроме того, процедура все же представляла угрозу для прививаемого. Точно предсказать, насколько вирулентен окажется привитый таким образом вирус, невозможно, поэтому иногда вариоляция оборачивалась тяжелой болезнью, которая в итоге могла привести даже к смерти пациента или увечьям. Согласно статистике, от последствий вариоляции умирали 1–2 % привитых, а среди тех, кто заразился оспой естественным путем, смертность составляла 25–30 %.

К тому же для прививки использовали вирус натуральной оспы, человеческой, поэтому присутствовал риск эпидемической вспышки, а то и полномасштабной эпидемии. Именно по этой причине в Лондоне учредили специальную больницу двойного назначения – для профилактики оспы и борьбы с ней. Там проводили процедуру вариоляции, а затем наблюдали за привитыми, которые были изолированы в больнице все время, пока оставались источником инфекции, а значит, и потенциальной угрозой для общества. Поэтому вокруг практики вариоляции всегда шли оживленные споры между теми, кто считал ее спасением, и теми, кто сомневался, что в конечном счете она спасает больше жизней, чем губит.

Вакцинация

В XVIII в. оспа в Англии бушевала повсеместно, а оспопрививание методом вариоляции не оправдывало надежд и внушало опасения – на этом фоне и произошло одно из бесспорно выдающихся открытий в истории медицины: врач Эдвард Дженнер (1749–1823) разработал метод вакцинации. Чтобы объяснить, в чем заключался этот прорыв, требуется пояснение: вирус натуральной оспы (Variola major) принадлежит к роду ортопоксвирусов (Orthopoxvirus), к которому относится и вирус коровьей оспы. Натуральная оспа поражает исключительно людей, а коровья – преимущественно крупный рогатый скот. Однако в определенных условиях вирус коровьей оспы может преодолеть межвидовой барьер и передаться от коров человеку. У людей он вызывает легкое заболевание, которое тем не менее надолго обеспечивает перекрестный иммунитет к человеческой оспе.

В Британии в XVIII в. коровьей оспой чаще всех заражались доярки. И Дженнер, практикующий врач из городка Беркли в графстве Глостершир, обратил внимание на очевидную закономерность, углядеть которую сумел бы только медик, работающий в сельскохозяйственном регионе, где было много молочного производства, и только во времена широкого распространения оспы. Он заметил, что доярки, переболевшие коровьей оспой, никогда не болели человеческой. Дженнер не первый обратил внимание на эту взаимосвязь, но именно он впервые подтвердил свое наблюдение, изучив истории болезни местных доярок, а затем приступил к исследованиям. Первый эксперимент он провел в 1796 г.: уговорил своего садовника привить его восьмилетнему сыну сначала коровью оспу, полученную от доярки, а затем живой вирус человеческой оспы. Дженнер назвал эту процедуру «вакцинация» от латинского слова vaccinus, что значит «коровий».

Современная этика сочла бы подобный эксперимент над ребенком неприемлемым. К счастью, мальчик легко перенес коровью оспу и не заболел после того, как его заразили натуральной. Дженнер благоразумно выждал еще два года, прежде чем повторить эксперимент на еще 15 добровольцах. Результаты были успешные, и на их основании Дженнер описал возможности вакцинации в небольшом, но монументальном труде 1798 г. «Исследование причин и действия Variolae Vaccinae, болезни, обнаруженной в некоторых западных графствах Англии, особенно в Глостершире, и известной как "коровья оспа"».

Гениальность Дженнера заключалось в том, что он смог осознать важность своего эксперимента: он понял, что нашел способ искоренить оспу во всем мире. Еще в 1801 г. он прозорливо вывел заключение: «Конечным результатом этой практики должно стать полное уничтожение оспы, этой страшнейшей для людского рода напасти»³². Именно поэтому британский парламент в скором времени объявил вакцинацию одним из величайших открытий в истории медицины. Оно легло в основу нового подхода в сфере общественного здравоохранения, который доказал эффективность в борьбе не только с оспой, но и с целым рядом других заболеваний, в их числе полиомиелит, столбняк, бешенство, грипп, дифтерия и опоясывающий лишай. Ученые продолжают разработку новых вакцин в надежде победить и другие инфекции, в частности малярию и ВИЧ/СПИД.

После 1798 г. Дженнер всю оставшуюся жизнь посвятил кампании по борьбе с оспой. Он смог быстро заручиться поддержкой влиятельных соратников в лице папы римского Пия VII, итальянского врача Луиджи Сакко, французского императора Наполеона и президента США Томаса Джефферсона. Благодаря их участию вакцинация стала главным орудием здравоохранения.

В отличие от вариоляции, которую делали на основе вируса натуральной оспы, вакцинация несильно угрожала здоровью прививаемого, а для общества и вовсе не представляла опасности, поскольку производилась вирусом коровьей оспы, а не человеческой. Но вакцинация была сопряжена с другими проблемами, и это осложняло и тормозило кампанию против оспы. Были опасения, что предложенная Дженнером техника, когда прививаемый получал живой вирус от человека, переболевшего коровьей оспой, может стать причиной передачи и других заболеваний, в частности сифилиса. К тому же Дженнер упорно настаивал, что вакцинация обеспечивает пожизненный иммунитет, и противоречащие этому данные отвергал. Но вакцинация действительно обеспечивала временную защиту. Когда же появились доказанные случаи заражения натуральной оспой среди вакцинированных, это сильно дискредитировало новый метод оспопрививания и подорвало доверие к нему. Позже было доказано, что иммунитет, полученный в результате вакцинации, сохраняется около 20 лет и для обеспечения пожизненной защиты нужна ревакцинация.

Самонадеянность Дженнера, помноженная на несколько неудачных случаев, и общие опасения насчет безопасности процедуры настроили общественность против вакцинации, что еще больше затормозило кампанию оспопрививания. В XIX в. антивакцинаторство стало одним из наиболее массовых народных движений в Европе и США. Вокруг оспопрививания велись самые ожесточенные дискуссии той эпохи. Антивакцинаторские настроения усиливались на волне борьбы за свободу выбора, на которую государство явно пыталось посягнуть, а также на фоне религиозной убежденности, что вводить в человеческое тело какие-то коровьи ткани противоестественно и богопротивно. Скрывался за этим страх перед наукой и ее потенциально опасными достижениями. Эта тревога находила выражение в бесчисленных карикатурах. На них, например, изображали рогатых жертв прививки, которые превращались в животных прямо на глазах у изумленной публики и незадачливого вакцинатора. Бенджамин Мозли, один из докторов того времени, сумел достичь в антипрививочной истерике морального дна, заявив, что дамы, прошедшие процедуру Дженнера, «уйдут бродить по полям в надежде добиться взаимности у быков»³³. Ходили и лукавые кривотолки, что Дженнер-де тайный пособник Французской революции и истинная его цель – подорвать социальный порядок в родной стране. К протестному движению присоединились и некоторые адепты вариоляции, опасаясь, что вакцинация потеснит их на рынке оспопрививания.

Такое положение дел очень беспокоило Чарльза Диккенса, и он, считая, что абсурдное антивакционное сопротивление тормозит столь необходимый обществу прогресс, решил привлечь внимание к проблеме романом «Холодный дом». Все то, что его героиня Эстер Саммерсон пережила, оказавшись на грани жизни и смерти, все ее переживания о своем облике, искаженном оспой, были призваны напомнить публике, что не стоит пренебрегать простым и доступным методом профилактики болезни, разработанным Дженнером. Иначе незавидная участь Эстер может постичь любого.

Тем не менее пророчество Дженнера в конечном итоге сбылось. Спустя 200 лет после первой вакцинации эта процедура стала практически абсолютно безопасной и совсем простой благодаря новым технологиям заморозки и сушки, которые облегчили хранение и транспортировку вакцин, а также пневматическому безыгольному инъектору. Эти изобретения сделали вакцинацию возможной даже в труднодоступных тропиках и самых неблагополучных регионах. К этому добавились беспрецедентные административные меры, в 1959 г. положившие начало глобальной кампании вакцинирования, – и натуральная оспа была уничтожена во всем мире. Последний раз заражение этим вирусом произошло в Сомали в 1977 г., а в 1980 г. Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) объявила о полной победе над оспой.

Дейл Бамперс, работавший в составе сенатского подкомитета по труду, здравоохранению и социальному обеспечению, выступая в 1998 г. в Конгрессе США, дал экономическую оценку вложений и результатов той кампании. По его словам, общая стоимость международной программы по искоренению оспы составила 300 млн долл., из которых 32 млн долл. внесли США. Сенатор заявил: «Эти инвестиции окупились многократно. Помимо гуманитарного блага, которое принесло уничтожение этого свирепого убийцы, мы добились колоссальных экономических результатов. С момента окончательной ликвидации оспы все вложенные в кампанию средства США окупаются каждые 26 дней»³⁴.

Также и по оценкам Счетной палаты США, экономия от ликвидации оспы составила в общей сложности 17 млрд долл. за счет прямых и косвенных расходов на вакцинацию, медицинское обслуживание и карантинные меры. По данным все той же счетной палаты, с 1971 г., когда оспа в США была ликвидирована и плановая вакцинация отменена, по 1988 г. среднегодовой экономический эффект для страны составлял 46 % от инвестиций в мировую кампанию. В результате планомерных международных усилий оспа стала первой и пока единственной инфекционной болезнью человека, которую удалось искоренить.

Глава 8
Война и болезнь
Наполеон, желтая лихорадка и Гаитянская революция

В конце 1804 г., после одного из крупнейших восстаний рабов и последовавшей за ним тринадцатилетней борьбы, лидер повстанцев Жан-Жак Дессалин объявил Гаити независимым государством. Оно стало первой в мире свободной черной республикой и первым примером деколонизации. В Декларации независимости Гаити Дессалин объявил гражданам молодого государства следующее:

Мало гнать чужаков, которые два столетия обагряли нашу землю кровью; мало обуздывать все эти переменчивые клики, что раз за разом потешались над призрачной свободой, которой Франция размахивала у нас перед носом. Нам нужно сделать последний шаг к национальной автономии, чтобы навсегда установить империю свободы в стране, где мы родились; нужно лишить жестокое государство, столь долго державшее нас в состоянии постыдного бездействия, всякой надежды вновь поработить нас. Мы обретем независимость, либо сгинем³⁵.

И остров размером со штат Массачусетс, а по численности населения как сегодняшний Луисвилл (штат Кентукки), одолел Францию, 20-миллионную мировую державу (рис. 8.1).

Потеряв Гаити, называвшийся тогда Сан-Доминго, Наполеон оставил мечты о могущественной французской империи на просторах американских континентов. Лишившись острова, который мог бы послужить плацдармом для продвижения французских войск в Северную Америку, и претерпев все тяготы войны в тропиках, Наполеон решил, что в таких условиях территория Луизианы – непозволительная роскошь. И заключил сделку с США, известную как «Луизианская покупка». В результате в 1803 г. США удвоили свою территорию, получив два с лишним миллиона квадратных километров земли, которая впоследствии разделилась на 15 новых штатов.

Рис. 8.1. Гаити (на момент обретения независимости в 1804 г.), где наполеоновская армия была повержена эпидемией желтой лихорадки 1802–1803 гг. (карта нарисована Биллом Нельсоном)

Однако в 1803 г. территория под названием Луизиана была явлением абстрактным – пятно на карте, зéмли, которые в действительности Франция не контролировала. Наполеон понимал, что освоение этих земель и установление над ними фактического контроля потребуют колоссальных вложений в инфраструктуру, которой должно было хватать еще и на то, чтобы при необходимости отражать атаки потенциальных неприятелей – Британии, США и многочисленных племен коренных американцев. И поскольку независимость Гаити делала луизианскую кампанию в сто крат дороже и рискованнее, Наполеон пришел к выводу, что разумнее сократить убытки, принять предложенные Томасом Джефферсоном деньги и заняться реализацией планов в каких-нибудь других регионах. Получается, что успешное восстание рабов напрямую поспособствовало тому, что США утвердились на мировой арене как держава, и тем предопределило судьбы великого множества коренных американцев.

В этой главе мы поговорим о том, какую роль в вышеизложенных событиях сыграла чудовищная эпидемии желтой лихорадки, разразившаяся в 1802–1803 гг. Гаитянский случай – наглядный пример того, как инфекционное заболевание повлияло на историю рабства, империй, войн и становления государств.

Сан-Доминго

К 1789 г. карибская колония Сан-Доминго на острове Эспаньола стала жизненно важным источником благосостояния Франции, залогом ее экономического роста. Сан-Доминго занимала западную треть острова, который в 1697 г. был разделен по итогам Рисвикского мира. Он оставил восточную часть Эспаньолы за Испанией (сейчас это территория Доминиканской Республики), а западная часть отошла Франции как Сан-Доминго. Колония насчитывала порядка 8000 плантаций, где производились сахар, кофе, хлопок, табак, индиго и какао. Все плантации обслуживали африканские рабы. Из гаитянских портов, в первую очередь из Кап-Франсе и Порт-о-Пренса, колониальные товары отправлялись в Марсель, Нант и Бордо. То есть рабы снабжали сырьем текстильные мануфактуры Нормандии, обеспечивали производительность французских верфей и утоляли аппетиты доброй половины любителей сластей и кофеина в Европе.

За полвека, что предшествовали Французской революции, колония Сан-Доминго стала богатейшей в мире, а Кап-Франсе прославился как «Париж на Антилах». Только за период с 1780 по 1789 г. экспорт сырья из Сан-Доминго удвоился, и в метрополию каждый год отправлялись 1600 кораблей. Одновременно быстро рос и импорт рабов: в 1764 г. завезли 10 000 африканцев, в 1771 г. – 15 000, в 1786 г. – 27 000 и 40 000 – в 1787 г. Особенное значение имели начавшиеся в XVIII в. сахарный и кофейный бумы, которые привели к резкому удорожанию колониальной земли. Основой этого головокружительного экономического подъема были небольшие кофейные плантации на склонах и раскинувшиеся ниже, на равнине к востоку от Кап-Франсе, обширные плантации сахарного тростника, на каждой из которых трудилось не меньше двухсот рабов.

Сам же остров был воплощением взрывоопасного противоречия – как оказалось, неразрешимого. Поговаривали, что полгектара на Сан-Доминго приносит дохода больше, чем такой же кусок земли в любой другой точке мира. При этом многие считали, что больше нигде на свете людям не приходится сносить столько страданий. Рабы плантаций Сан-Доминго регулярно подвергались истязаниям: их пороли, заковывали в кандалы, держали под стражей, насиловали и клеймили. С экономической точки зрения плантаторам было выгоднее закупать новых рабов, чем обеспечивать нормальные условия жизни уже имевшимся невольникам. Такая бесчеловечная политика была еще и следствием того, что большинство плантаторов проживали вдали от своих владений. Они предпочитали удобства Парижа тропическому климату, где можно было подхватить желтую лихорадку – самую смертоносную болезнь Вест-Индии. Управление имуществом было возложено на арендаторов, которых интересовала не долгосрочная перспектива, а быстрая нажива. В итоге накануне Французской революции большинство рабов, привезенных из Африки, умирали в течение пяти лет после прибытия, а их отношения с плантаторами строились на страхе и взаимной ненависти.

Смертность на плантациях стабильно превышала рождаемость, поэтому прирост невольничьего населения в XVIII в. обеспечивали регулярно приходящие из Африки корабли. Высокий уровень смертности среди темнокожих рабов был результатом переутомления, несчастных случаев, плохого питания, тесноты, антисанитарии и болезней, в первую очередь дизентерии, брюшного тифа и столбняка. Однако африканцы редко гибли от желтой лихорадки, которой страшно боялись европейцы. Ей-то Антильские острова и обязаны репутацией края, где белому человеку несдобровать.

«Горький сахар»

Желтую лихорадку называли по-разному: «бронзовый Джон», потому что болезнь вызывала желтуху; «черная рвота» – в честь самого пугающего симптома; «злокачественная лихорадка», поскольку недуг был тяжелый; «сиамская болезнь» – за колониальное происхождение; «желтый Джек» – по аналогии с британским флагом «Юнион Джек», потому что в случаях заражения объявлялся карантин, символом которого был желтый флаг. Ее самое распространенное название – желтая лихорадка – подразумевает и желтуху, и карантин. Болезнь эту завезли невольничьи корабли из Западной и Центральной Африки. На них прибыли жёлтолихорадочные комары (Aedes aegypti), взрослые самки которых и переносят эту заразу. И рабы, и комары служили резервуарами вируса желтой лихорадки, а невольничьи суда фактически оказались главными переносчиками болезни, которая изменила историю Вест-Индии.

Культивация сахарного тростника отразилась на экологии Сан-Доминго. Рабам в таких условиях жилось совсем не сладко, а вот для микробов и жёлтолихорадочных комаров там был рай земной. Устройство сахарных плантаций требовало целого ряда мероприятий, которые способствовали распространению насекомых, переносивших страшную болезнь. Сначала вырубали лес, уничтожая тем самым естественные местообитания насекомоядных птиц, которые ограничивали численность комаров. То есть расчистка земель помогла африканским комарам-безбилетникам расплодиться настолько, чтобы выжить на Карибах. Вырубка лесов привела к эрозии почвы, заилению, затоплению и образованию вдоль побережья болот, от которых летающие насекомые были в полном восторге.

После расчистки леса начиналась посадка сахарного тростника и его выращивание, что открывало перед комарами Aedes aegypti новые возможности. Этому виду для размножения широкие водные просторы не нужны – достаточно стенок искусственных емкостей, где можно отложить яйца у поверхности воды или чуть выше. Идеальный вариант – цистерны, бочки с водой, ведра и разбитая посуда. Нравились комарам и бесчисленные глиняные горшки, которые на плантациях использовались для первичной очистки и фильтрации сахара, тем более что сладкая жидкость в них служила свежевылупившимся личинкам отличной питательной средой. Хорошую альтернативу предоставляли ведра, коих на плантациях было полно. В них доставляли воду для рабов и скота, а также для полива огородов.

Не менее существенным фактором для насекомых-переносчиков были и условия жизни при плантациях. Самки комаров должны питаться кровью, иначе их кладка не созреет. Причем комары вида Aedes aegypti предпочитают именно человеческую кровь, другие млекопитающие привлекают их куда меньше. На плантациях было много рабов, и это обеспечивало комарам успешное размножение. А поскольку работорговцы постоянно завозили новых невольников, уже зараженных вирусом желтой лихорадки, он передавался комарам, и они разносили заболевание дальше.

И хотя африканские рабы зачастую к желтой лихорадке были невосприимчивы, головокружительный экономический рост обеспечил комарам Aedes aegypti постоянный приток иммунологически «наивных» европейцев. Чтобы обслуживать нужды экономики, выстроенной на сахаре и рабском труде, из Европы регулярно прибывали моряки, дельцы, чиновники, солдаты, ремесленники, торговцы и лавочники. Кап-Франсе, деловая столица с 20-тысячным населением, стоял особняком, но вдоль побережья, в пределах комариной досягаемости, появлялись небольшие порты. К тому же вид Aedes aegypti легко адаптируется к городской среде. А потому и в городах, и в сельской местности каждое жаркое и дождливое лето оборачивалось вспышкой желтой лихорадки среди белого населения, не обладающего иммунитетом к ней. Обычно вспышки были небольшие, но иногда приобретали и широкий размах, если из Европы прибывало много моряков и солдат, что обеспечивало эпидемии «топливо».

Плантационная экономика с лихвой обеспечивала все условия, необходимые для распространения инфекции, но этому же благоприятствовал и климат Вест-Индии. Жаркий и влажный сезон дождей, длящийся с мая по октябрь, соответствовал жизненному циклу и самого вируса, и его переносчиков. Кроме того, некоторые ученые считают, что свою роль сыграла и тенденция к потеплению, связанная с окончанием долгого похолодания, известного как малый ледниковый период. Его завершение и начало были постепенными, поэтому точную датировку установить невозможно, но считается, что фаза похолодания длилась с начала XVII в. до начала XIX столетия. Затем наметилось потепление, что привело к повышению глобальной температуры и росту осадков. Такие климатические изменения оказались весьма благоприятны и для вируса желтой лихорадки, и для комаров, которые его переносят.

Невольники из Африки, где эта болезнь носила эндемический характер, обычно обладали сразу несколькими формами защиты: приобретенным иммунитетом, перекрестным и врожденным. Если человек переболеет желтой лихорадкой в детстве, у него сформируется приобретенный иммунитет, который останется на всю жизнь. Люди, переболевшие лихорадкой денге, которая тоже характерна для большинства регионов Африки, приобретают перекрестный иммунитет. Он возникает потому, что вирус денге и вирус желтой лихорадки принадлежат одному роду Flavivirus. Тут действует тот же механизм, что и с коровьей оспой, которая, как доказал Дженнер, обеспечивает иммунитет к натуральной. Ко всему прочему, многие исследователи считают, что под селективным давлением естественного отбора у африканской популяции сформировался еще и врожденный иммунитет к желтой лихорадке. По той же причине у народов Африки и Средиземноморья нередко встречаются такие наследственные заболевания крови, как серповидноклеточная анемия и талассемия, которые обеспечивают защиту от малярии, издавна присущей соответствующим регионам.

Невосприимчивость африканцев к желтой лихорадке очень сильно бросалась в глаза на фоне беззащитных перед ней белых. Для европейцев пребывание на Карибских островах вроде Эспаньолы было заведомо рискованным, и самой страшной напастью, которая их там поджидала, оказалась желтая лихорадка. Столь разительные отличия анамнезов стали водоразделом между европейцами и африканскими невольниками. Контраст был настолько ярок и очевиден, что в 1850 г. английский писатель Роберт Саути упомянул его в своих заметках: «Болезни как овощи: каждая выбирает себе подходящую почву, одним нужна глина, другим – песок, третьи предпочитают скалы. Так же ни желтая лихорадка не угнездится в негре, ни тропический сифилис – в белом»³⁶.

Это отличие африканского иммунитета от европейского оказалось фактором, предопределившим дальнейшую историю колонии. Оно не позволяло плантаторам привлечь к работе коренных американцев или неимущих европейцев – приходилось импортировать новых и новых рабов. Нараставшая социальная напряженность выливалась в мятежи и способствовала тяжелейшим эпидемиям желтой лихорадки среди европейского населения Карибских островов. Далее поговорим о наполеоновской армаде, прибытие которой в 1802 г. дало начало самой смертоносной эпидемии желтой лихорадки в истории Американских материков. Последствия той эпидемии имеют огромное историческое значение, и в их числе крах наполеоновских амбиций, связанных с покорением Америки.

Социальная напряженность

Бесчеловечные условия, царившие на сахарных плантациях Сан-Доминго, привели к тому, что в колонии сложилась особая история невольничьего сопротивления. Сторонние наблюдатели, как, например, французский писатель эпохи Просвещения Гийом Рейналь, предсказывали крупное восстание под предводительством «нового Спартака», а французский противник рабства граф де Мирабо сравнивал Сан-Доминго с вулканом Везувий. Сопротивление рабов принимало разные формы: неповиновение, ответное насилие, призывы к мятежам на воскресных богослужениях, уход в банды маронов. Маронами называли беглых рабов, которые в попытках вернуть себе свободу сбегали в горы и скрывались в лесах. Изредка невольники оказывали более серьезное противодействие, и, восстав против вопиющей жестокости надсмотрщиков и управляющих, покидали плантации, объявив, что вернутся только на своих условиях.

Плантаторы же больше всего боялись эпизодических массовых восстаний, которые начинались с внезапностью землетрясения и полностью останавливали работу сахарных плантаций Сан-Доминго. Наиболее известным таким восстанием стал заговор Макандаля в 1758 г., когда разгневанные рабы отравили своих хозяев и поквитались с надсмотрщиками. И хотя Франсуа Макандаля в конце концов сожгли на костре, соплеменники, считавшие его колдуном вуду, верили, что Макандаль не погиб в пламени и еще вернется, чтобы помочь своему народу отвоевать свободу. Его образом вдохновлялись повстанцы периода 1791–1803 гг., в том числе Франсуа Доминик Туссен-Лувертюр.

Демографическая картина колонии тоже давала основания для восстаний. В отличие от рабов на Юге США, невольники Сан-Доминго составляли подавляющее большинство населения. Их было около полумиллиона, и они представляли самую многочисленную общность рабов в Карибском бассейне, значительно опережая численностью Ямайку – ближайшего конкурента, где проживало 200 000 невольников. Остальное население Сан-Доминго составляли 30 000 мулатов и 40 000 белых. К тому же плотность проживания африканских рабов в Сан-Доминго была самой высокой в мире. Сравните: на момент взятия Бастилии в 1789 г., на всей территории Соединенных Штатов проживало 700 000 темнокожих рабов, а в Сан-Доминго, на территории размером всего лишь с Массачусетс, обитало 500 000 невольников.

Такая высокая плотность темнокожего населения имела свою специфику. Выращивание сахарного тростника было очень трудоемким процессом, поэтому на плантациях работали сотни мужчин и женщин. В таких условиях повстанческая и религиозная агитация стремительно распространялась по всей плантации, а затем перекидывалась на соседние, где тоже было много рабов. То есть в сравнении с другими рабовладельческими обществами демографическая ситуация и принцип организации труда в Сан-Доминго обеспечивали мощный потенциал для восстания.

Кроме того, в критических ситуациях темнокожие часто находили поддержку у мулатов. Согласно расовым категориям, царившим в те времена, мулаты, или «цветные», занимали промежуточное положение между белыми и темнокожими. Юридически они были свободными, и белые доверяли им должности надсмотрщиков, контролеров и ополченцев. Но в то же время люди смешанной расы испытывали на себе все унижения сегрегации. Закон запрещал им владеть личным оружием и занимать государственные должности. Обычно они находились на нижних ступенях экономической лестницы. Их бурлящее недовольство было извечным слабым звеном системы.

К несчастью тех, кто надеялся увековечить иерархию рас, белых на острове было так мало, что даже плохо вооруженные темнокожие мужчины и женщины догадывались: перевернуть мир белых вверх дном будет несложно. Подобные соображения подстегивала и разобщенность белых, которых друг от друга отдаляли классовая принадлежность, образование, унаследованное богатство. Многочисленные «мелкие белые» (petits blancs), как их пренебрежительно называли рабы, являли собой аморфную массу безропотных ремесленников, моряков, лавочников и уличных торговцев, которые блюли свои интересы – совсем иные, чем у богатых плантаторов и дельцов, стоявших на вершине социальной пирамиды острова. Но и среда рабовладельцев единством интересов не отличалась, что выразилось в противостоянии хозяев сахарных плантаций, раскинувшихся в долинах, и кофейных плантаторов, чьи горные угодья были гораздо меньше.

В немалой степени старый порядок в Сан-Доминго пошатнуло и то, что среди рабов многие не были сломлены морально и не принимали текущее положение дел как норму. Из-за высокой смертности на плантациях к 1789 г. большинство невольников, трудившихся на острове, были уроженцами Африки и помнили, как жили до порабощения. Мужчины и женщины, совсем недавно прибывшие на остров в кандалах, не считали свое рабство чем-то закономерным и неизменным. Совсем наоборот, они помнили, что раньше были свободными, и поддерживали связь с земляками. Они общались на родном языке, чтили свои обычаи и религиозные традиции. У многих имелся опыт боевых действий. По понятным причинам такие «ветераны Африки» были склонны к побегам, и, зная это, с них не спускали глаз конвоиры из числа мулатов на службе у белых. Обязанностью таких сторожевых отрядов было обеспечение трудовой дисциплины, наказание бунтовщиков и поимка маронов.

Сколь ни удивительно, но первым положение дел на острове попыталось исправить Министерство колоний в Париже в середине 1780-х гг. В ответ на тревожные рапорты о мятежах в Сан-Доминго Министерство издало несколько указов, призванных восстановить общественный порядок. Министерство требовало пресечь злоупотребления и улучшить условия жизни невольников, работающих на плантациях сахарного тростника. Нелишним будет уточнить, что указы, одобренные монархом, предусматривали наказания для плантаторов за убийства рабов, а также введение обязательного выходного раз в неделю, ограничение рабочего дня и гарантии, что все рабы будут получать питание в необходимом для выживания объеме. Весьма показательно, что плантаторы были категорически против новых правил, а суд в Кап-Франсе признал министерские указы противоправными. Как точно сформулировал кто-то из современных ученых, Сан-Доминго одержал победу в злополучном первенстве за звание «самой бескомпромиссной и концентрированной рабовладельческой системы среди когда-либо существовавших»³⁷.

Наиболее серьезной угрозой старому режиму Сан-Доминго были мароны – беглые рабы, создававшие собственные поселения в труднопроходимой местности, куда власти добраться не могли. Время от времени отряды маронов покидали убежища и устраивали набеги на плантации – грабили, сжигали, убивали. Однако экономический рост повлек за собой безжалостное расширение посевных площадей, и у рабов оставалось все меньше возможностей спастись бегством в горы. Плантации сахарного тростника и кофе ширились, бесхозные земли и леса сокращались, податься в мароны становилось все сложнее. Поэтому рабы все чаще сталкивались с неизбежным выбором: покориться или восстать.

Восстание рабов и Черный Спартак

Французская революция, словно искра, упавшая на пороховую бочку, взорвала старые устои на Сан-Доминго, которые представляли собой полную противоположность идеям «свободы, равенства, братства». Колония пристально следила за событиями в метрополии. В 1789 г. в городах Кап-Франсе, Порт-о-Пренс и Сен-Марк праздновали взятие Бастилии, особенно «мелкие белые», которые вскоре стали открывать политические клубы наподобие парижских. Революционные идеи и заграничные новости активно муссировались среди населения, подогревая ропот недовольства положением дел в колонии. Таверны, церкви и базары, где коротали выходные темнокожие рабы и свободные цветные, превратились в форумы для обмена идеями. Появилась на острове и своя колониальная газета для белых читателей, но, поскольку цветные и некоторые темнокожие были грамотными, информация быстро достигала широкой общественности, в том числе и на плантациях.

Во Франции тем временем появилось Учредительное собрание, что послужило поводом к созданию Колониальной ассамблеи в Сен-Марке. Дебаты, развернувшиеся там, – вокруг расовых привилегий и конфликта интересов между Францией и ее колонией – отозвались во всех уголках Карибского бассейна. Когда Учредительное собрание отменило феодальное право и наследственное дворянство, это закономерно повлекло за собой жаркие дискуссии в Сан-Доминго. Разве рабство не такой же пережиток прошлого, как феодализм? Не пора ли тем, кто стал знатью Сан-Доминго благодаря цвету кожи, отправиться тем же путем, что представители дворянства мантии и шпаги во Франции?

Самый страшный раздор посеяла «Декларация прав человека и гражданина» – просто несовместимая с условиями жизни в колонии. На это противоречие обратил внимание представитель гаитянских мулатов Венсан Оже. Выступая перед Учредительным собранием, он настаивал на том, что права человека универсальны и в Кап-Франсе с ними должны считаться так же, как в Париже. Уже в 1788 г. будущий лидер левой парижской группировки жирондистов Жак-Пьер Бриссо учредил «Общество друзей темнокожих» (Société des Amis des Noirs), которое выступало за отмену работорговли и требовало равноправия для мулатов. Как ни странно, вопреки названию, эти «друзья темнокожих» избегали высказываний в пользу освобождения африканских невольников. Поставив под сомнение идею, что человеческое существо может быть предметом собственности, и уступив давлению жирондистов и «Общества друзей темнокожих», в 1792 г. уже Законодательное собрание предоставило равные политические права всем свободным жителям колонии независимо от цвета кожи. Неизбежно встал вопрос и о правах тех, кто еще темнее. Соперничающие с «Обществом друзей темнокожих» якобинцы – куда более радикально настроенный политический клуб – объявили, что добьются запрета рабства в колониях.

В период с 1792 по 1794 г. первая Французская республика неуклонно двигалась к отмене рабства. Поэтому столичные революционные настроения захлестнули Сан-Доминго, как раз когда рабовладельцы-плантаторы лишились безоговорочной защиты со стороны метрополии. До этого Франция не жалела средств на сохранение социальной иерархии в колонии: обеспечивала губернаторов, суды, военные гарнизоны, полицию. Теперь же Национальный Конвент не считал поддержку власти колонистов над полумиллионом рабов столь необходимой. Оже вернулся в Сан-Доминго из Парижа, чтобы в 1791 г. возглавить восстание и добиться прекращения расовой дискриминации. Но восстание было подавлено, Оже схватили и казнили. В итоге он, как и Франсуа Макандаль, стал олицетворением воли к свободе и символом борьбы против старых порядков.

Политическая атмосфера продолжала накаляться, и на равнинах с сахарным тростником вспыхнуло восстание. В конце августа 1791 г. черные рабы и мароны собрались на знаменитую сходку в лесу Буа-Кайман, чтобы спланировать переворот. Договорившись, мятежники претворили свой план в жизнь: продвигаясь от одной плантации к другой, они учиняли грабеж, поджигали тростник и крушили станки для производства сахара. В мрачной истории Сан-Доминго подобные акции неповиновения случались и раньше, но носили локальный характер. Восстание 1791 года затмило все прежние и масштабом, и числом повстанцев. Весть о мятеже разнеслась стремительно, восстание поддержали в северной провинции, и вскоре оно охватило всю колонию. Восстание сплотило всех: рабов, трудившихся на плантациях, городских невольников, тех, кого держали домашней прислугой, примкнули даже свободные мулаты. Религия – и вуду, и христианство – имела решающее значение, потому что давала рабам чувство общности, помогала им найти общий язык и цели, подкрепляла авторитет старейшин, руководивших восстанием.

На лесной сходке в Буа-Кайман председательствовал Дутти Букман, который и возглавил мятеж. Работал он возничим, по вероисповеданию принадлежал культу вуду и имел огромное влияние в невольническом сообществе. Однако восстание прочно связано с именем Лувертюра, Черного Спартака, который примкнул к волнениям в самом начале. Благодаря предводительству Лувертюра цели повстанцев стали гораздо масштабнее и пополнились требованием свободы для всех и независимости от Франции. Характерно, что повстанцы пели революционные песни, выступали под трехцветным знаменем и разделяли призыв Лувертюра защищать свободу, которую он считал «самым ценным, что только может быть у человека»³⁸.

Вспыхнув, пламя восстания стало распространяться с невероятной скоростью. Никогда прежде рабству на американском континенте не угрожало ничего подобного. Историк Лоран Дюбуа пишет:

В рядах повстанцев наблюдалось чрезвычайное разнообразие: мужчины и женщины, выходцы из Африки и местные креолы, надсмотрщики и простые рабочие, невольники с сахарных плантаций и кофейных, расположенных в горах. ‹…› Ответив насилием системе, построенной на насилии, они обрушили экономику одного из богатейших регионов мира. За первые восемь дней мятежники разорили 184 плантации, к концу сентября нападениям подверглись более 200 угодий, а от всех хозяйств в радиусе 80 км от Кап-Франсе остались гарь да пепел. Вдобавок набеги пережили почти 1200 кофейных плантаций, расположенных в горной местности. Оценки числа мятежников сильно варьировали, но к концу сентября в повстанческих лагерях… было около 80 000 человек³⁹.

Отличительной чертой этого восстания были насилие и погромы, поскольку мятежники стремились уничтожить плантации. Они поджигали постройки и поля, устраивали засады на сторожевые патрули, жестоко расправлялись с землевладельцами и надсмотрщиками. Одни главари повстанцев призывали воздерживаться от произвола, другие – похвалялись тем, сколько белых повесили за день.

Белые жители Сан-Доминго были поглощены новостями из Парижа, которые сеяли между ними раздор. Пока на севере пылали плантации, их управляющие вели в Кап-Франсе ожесточенные, но крайне несвоевременные споры о том, что же предпринять. В общем, реагировали они с большим запозданием, и у повстанцев было достаточно времени, чтобы организоваться, завербовать новых соратников и вооружиться. Нерасторопность белых во многом и обеспечила восстанию успех.

Но когда рабовладельцы и их сторонники от слов все же перешли к делу, это выразилось все в тех же насилии и непримиримости. Отказавшись вести переговоры с «мятежными неграми», Колониальная ассамблея потребовала безоговорочной капитуляции. После этого ультиматума восстание стало революцией.

Наполеоновская война за восстановление рабства

Теперь все зависело от отношения властей во Франции. Отринув возможность компромисса, немногочисленная элита, ставшая таковой благодаря цвету кожи, осознавала, что не в состоянии одолеть народные массы рабов, которые под предводительством Лувертюра продолжали вооружаться, объединяться и организовываться. Все свои надежды плантаторы возлагали на Законодательное собрание, которое могло бы отправить в Кап-Франсе войска, чтобы подавить мятеж и восстановить рабство.

На их беду, с 1789 по 1792 г. Французская революция шла по пути неуклонной радикализации, пока власть в Законодательном собрании не досталась двум политическим группировкам – жирондистам и якобинцам. И те и другие придерживались мнения, что упразднение во Франции дворянства означает и упразднение белой знати в Сан-Доминго. В 1792 г. Законодательное собрание уточнило позицию по вопросу рабства на плантациях и отправило в Кап-Франсе двух комиссаров: Леже-Фелисите Сонтонакса, который был за отмену рабства, и Этьена Польвереля – сторонника реформы. Объединив усилия, они смогли изменить политическую жизнь в колонии.

Им обоим претила идея рабства, но в своих решениях Сонтонакс и Польверель руководствовались еще и рациональными соображениями. Они отчаянно пытались отразить контрреволюционное вторжение в Сан-Доминго Испании и Британии, которые опасались, что восстание может перекинуться на их владения. Основные соперники Франции в колониальном первенстве хотели подавить опасный прецедент, по итогам которого темнокожие могли обрести свободу и автономию. Решимость двух главных врагов революции подкрепляло еще и то обстоятельство, что Сан-Доминго была колонией исключительно богатой, и удар по ней неизбежно сказался бы на всей революционной Франции.

Чтобы отвести угрозу со стороны Испании и Британии, комиссары действовали дерзко и решительно – им нужно было сплотить рабов во имя защиты Французской республики. В 1793 г. они по собственной инициативе издали декреты, согласно которым все невольники получали свободу и полноценное гражданство Франции. После этого Лувертюр и его войска присягнули на верность Республике, которая их освободила. В свою очередь Сонтонакс и Польверель снабдили Лувертюра и его людей оружием.

Чтобы добиться одобрения своего плана в Париже, Сонтонакс и Польверель отправили в Национальный Конвент (сформирован после самороспуска Законодательного собрания) делегацию из трех человек: белого, мулата и бывшего раба Жан-Батиста Белле. Конвент, где в то время доминировали левые якобинцы, встретил Белле и его доклад о равенстве рас в Сан-Доминго бурными аплодисментами. Сразу затем, 4 февраля 1794 г., Конвент издал один из важнейших документов Французской революции, знаменитый декрет о ликвидации рабства негров в колониях, который гласил: «Национальный Конвент провозглашает, что рабство негров в колониях отменяется; в связи с этим он постановляет, что все жители колоний без различия расы являются французскими гражданами и пользуются всеми правами, установленными Конституцией»⁴⁰. Возмещать рабовладельцам ущерб не планировалось.

Но в долгосрочной перспективе эта вольная висела на волоске еще целое десятилетие, потому что летом 1794 г. маятник революции качнулся вправо. 27 июля во Франции произошел переворот против царившей эпохи террора, якобинцы были свергнуты. Робеспьера и его ближайших соратников казнили, а тех, кто поддержал освобождение рабов, отстранили от власти. Сменившиеся затем три режима не пытались обратить ход революции вспять. В этом смысле они не были контрреволюционными, однако стремились остановить революцию в пользу стабильности и порядка. К тому же революционная Франция постоянно находилась в состоянии войны и потому все сильнее зависела от армии и от того, кто ее возглавлял, – военачальника с Корсики Наполеона Бонапарта (рис. 8.2).

Наполеон, ставший первым консулом, за событиями в Сан-Доминго наблюдал с неприязнью. Освобождение снизу, смешение рас – все это было ему глубоко отвратительно. Наполеон считал, что темнокожие не способны к самоуправлению. Так же, как королевства Испании и Британии, он опасался, что восстание рабов в Сан-Доминго повредит рабовладельческим хозяйствам в других заморских владениях Франции: на Гваделупе, Мартинике, Реюньоне и в Гвиане. Наполеон ратовал за сохранение расовых ограничений, лелеял план подавления мятежа и восстановления рабства. Его намерения стали ясны, когда он приказал выслать с острова всех белых союзников Лувертюра, а также белых женщин, обвиненных в том, что состояли в близкой связи с цветными и черными. Лувертюр к тому моменту уже был губернатором Сан-Доминго, но Наполеон считал его дерзким негром, запрыгнувшим не на свой шесток, забывшим, где его место.

Рис. 8.2. Жак Луи Давид. Император Наполеон в рабочем кабинете в Тюильри (1812). Национальная галерея искусств, Вашингтон

Кроме того, Наполеона бесил политический стиль, которому следовал его заклятый враг, потому что стиль этот очень напоминал его собственный. В пределах своих куда меньших владений Лувертюр был блестящим военачальником и авторитарным диктатором, известным не только под прозвищем Черный Спартак, но и под прозвищем Черный Наполеон. И хотя формально Сан-Доминго все еще был французской колонией, даже несмотря на десятилетие непрестанных бунтов, при Лувертюре он держался словно независимое государство. Колония обзавелась собственной конституцией, налаживала отношения с другими странами, не особо считаясь с интересами Франции, и провозгласила Лувертюра пожизненным генерал-губернатором. Конституция Сан-Доминго, с одной стороны, признавала зависимость от Франции, а с другой – декларировала, что остров живет по собственному уставу, на острове и учрежденному.

Столь демонстративное самоуправство граничило с госизменой. А это было неприемлемо, потому что для французской экономики остров имел огромное значение. Наполеон надеялся вернуть в оборот богатые плантации Сан-Доминго. Для этого он намеревался даровать земли острова своим верным сторонникам, финансировать возмещение ущерба, нанесенного угодьям, и возобновить производство. Поэтому он заполонил Морское министерство и Министерство колоний ярыми поборниками рабства и приступил к подготовке масштабной военной экспедиции. Он писал, что рад уступить «настойчивым доводам господ, живущих в Сан-Доминго»⁴¹.

Первый консул имел и грандиозные геополитические амбиции. Наполеон, неустанно стремящийся расширить свои владения и прославиться в веках, дерзко помышлял о том, чтобы вернуть Франции колониальные позиции в Северной Америке. Подавив ненавистное негритянское восстание на Сан-Доминго, он мог бы использовать остров для переброски французских войск в Луизиану и выше по течению Миссисипи. При этом Франция могла бы обогатиться и одолеть Великобританию в соперничестве за власть. А поскольку на свою гениальность и интуицию Наполеон полагался охотнее, чем на детальные планы, все частности были отложены на потом. Главное, что первый шаг на пути превращения Франции в североамериканскую державу был очевиден: надо убрать черных, которые встали между первым консулом и его устремлениями. Близилась война с Лувертюром.

В корне неверно рассматривать столкновение Наполеона и Лувертюра просто как противоборство между рабством и свободой или между белым шовинизмом и расовым равноправием. Лувертюр был прагматиком и вынашивал план гибридной плантационной системы, полусвободного режима. В будущем, которое он воображал, богатые белые, состоятельные цветные и избранные черные, поняв, что сотрудничество в их интересах, станут инвестировать в сахарный тростник и управлять рабочими так, чтобы они оставались покорны. Лувертюр считал, что при новой системе работники должны иметь право самостоятельно выбирать работодателя и жить, не опасаясь телесных наказаний. С другой стороны, темнокожих и мулатов, формально ставших свободными, можно будет в случае чего принудить к исправному труду за небольшую плату, а также запретить им перебираться в города. Лувертюр опасался, что рабочие с плантаций стали воспринимать как рабство любой сельскохозяйственный труд и, став свободными, погрязнут в безделье.

Первоочередной задачей он ставил восстановление продуктивности Сан-Доминго всеми доступными способами, кроме повторного порабощения, расовой сегрегации и французского господства. У него имелись свои, довольно неоднозначные, идеи насчет развития плантаций. Ведь Лувертюр был не только бывшим рабом, но и преуспевающим плантатором, который и сам использовал принудительный труд, а когда-то даже владел рабами. К тому же в числе его ближайших советников были бывшие рабовладельцы. Лувертюр отстаивал не социальное равенство и политическую свободу, а жесткую автократию, посредством которой можно было бы установить суровый порядок, необходимый для возрождения мощной экономики, пострадавшей от длительного периода военных стычек и разора. Губернатор Лувертюр повелевал и жизнью, и смертью своих подданных. Он был грозным правителем с железной рукой, и тонкий политический расчет Наполеона учитывал это обстоятельство. Первый консул предположил, что своей авторитарностью Черный Спартак отвратил от себя немало соратников и, вероятно, многие из них охотно переметнутся на сторону Франции, если скрыть от них намерение восстановить рабство.

Лувертюр опасался, что бывшие невольники, взявшись делить между собой земли Сан-Доминго, разобьют их на маленькие участки и станут выращивать там что-то для пропитания, отнюдь не сахарный тростник. Он считал, что в таком случае экономика острова обречена. Поэтому Черный Наполеон не поддержал лихой лозунг за полную свободу, выдвинутый черными повстанцами в 1794 г., когда их освободили от рабства. Его целью был своеобразный полусвободный режим с наемным трудом, всеобщим равенством перед законом независимо от цвета кожи и национальной независимостью.

Весной 1801 г., заручившись поддержкой Британии и США, Наполеон собрался нанести решающий удар. Он сообщил министру иностранных дел, что намерен «сокрушить правительство темнокожих», и написал зятю, генералу Шарлю Виктору Эммануэлю Леклерку: «Избавьте нас от этих напыщенных африканцев, и больше нам не о чем будет мечтать»⁴². Не поскупившись, Наполеон подготовил армаду из 65 кораблей, которые должны были выйти из семи портов, неся на борту несколько десятков плантаторов, бежавших из-под власти Лувертюра, около 30 000 солдат и полный комплект военных моряков. Эта флотилия вышла в море под командованием Леклерка в декабре 1801 г. – для начала. Это был первый эшелон, весной в Сан-Доминго отправилось 20-тысячное подкрепление.

Коварный оппортунист Наполеон велел своим генералам, Леклерку и Рошамбо, самим решать, как и когда отменить на острове освобождение рабов. Задачей номер один было восстановление французского господства над строптивой колонией. Уже затем Леклерк мог бы неспешно возвращать рабство, полагаясь на собственную оценку противодействия, которое вызовет этот процесс. Цель была поставлена, а темп ее реализации должна была определить практика.

Бойцы поднимались на борт в приподнятом настроении. Победа казалась делом решенным, и солдаты верили, что она обеспечит им продвижение по службе, откроет коммерческие перспективы и обогатит. Главный экспедиционный врач Николя Пьер Жильбер вспоминал, что, когда о плане вторжения узнала широкая общественность, жаждущие отправиться в новое Эльдорадо буквально осаждали военное министерство. Но все пошло не по плану, и, как оказалось, на пути к предстоящей победе и успехам стояли отнюдь не только революционеры.

Уничтожение французской армии

Произошло ошеломляющее и неожиданное поражение. Наполеоновское вторжение на Гаити провалилось по многим причинам. Одной из них было то, что бывшие рабы воевали на свой манер. Франция отправила на остров регулярную армию, обученную и оснащенную для ведения военных действий в условиях Европы, совершенно не готовую к войне в тропиках против всего населения. Наполеону и его генералам противостоял народ с собственными политическими идеалами, религиозными убеждениями и прекрасно осознающий, что в случае поражения его истребят. Противостояние в Сан-Доминго сопровождалось откровенными зверствами, потому что для обеих сторон это была война на уничтожение.

Вторая причина провала экспедиции заключалась в том, что французские войска столкнулись уже не с теми мятежными рабами, которые в 1791 г. одолели плантаторов, вооружившись лишь мачете. В феврале 1802 г., когда Леклерк высадился в Кап-Франсе, войска Лувертюра состояли из дисциплинированных отлично экипированных ветеранов. К тому же их командиры, в том числе сам Лувертюр, Жан-Жак Дессалин и Анри Кристоф, блестяще разбирались в вопросах стратегии и тактики. Они хорошо знали труднопроходимый рельеф острова и использовали его для внезапных атак, после которых скрывались в лесу.

Лувертюр понимал, что для победы ему нужно оттягивать генеральное сражение с армией Леклерка в течение двух-трех месяцев, пока не начнется летний сезон дождей. Чтобы одолеть наполеоновскую армию в открытом столкновении, повстанческим силам не хватало огневой мощи и подготовки, поэтому было гораздо разумнее донимать французов набегами и дожидаться лета – тогда европейской армии будет противостоять сам гаитянский климат. Стратегия Лувертюра опиралась на его собственный обширный опыт в области, скажем так, медицинской климатологии Сан-Доминго. Лувертюр не получил систематического образования, но некоторое время работал в иезуитской больнице, где почерпнул сведения об африканских лечебных практиках и приобрел интерес к вопросам здравоохранения.

Поэтому Лувертюр прекрасно знал, что, оказавшись на острове впервые, европейцы летом мрут от желтой лихорадки, а темнокожие мужчины и женщины неизменно остаются здоровыми. Еще он считал, что эта болезнь возникает из-за миазмов – отравленной окружающей среды. Поэтому и стратегия была выбрана соответствующая: дать возможность гаитянскому лету уничтожить французов ядовитыми парами. В этом смысле Лувертюр был верен наследию Макандаля. Он тоже намеревался победить Францию и освободить Гаити с помощью яда. Это классический пример «оружия слабых» – термин, который политолог Джеймс Скотт предложил в одноименной книге. Одно из недавних исследований подтвердило, что Лувертюр «знал, когда и где враги из Европы могут стать жертвами лихорадки. Он… знал, что если в сезон дождей удержит белых в районе портов, в низинах, то они там же и перемрут. Он писал Дессалину: "Не забывай, что, пока мы дожидаемся сезона дождей, который избавит нас от врагов, из оружия у нас есть лишь пожар да погром"»⁴³.

Чтобы запутать французов, Лувертюр всецело полагался на два насущных источника сведений. Первый – его детальное знание медицинской топографии и климата Гаити. Второй – обширная разведывательная сеть, которую он организовал, чтобы отслеживать передвижения захватчиков. То, что летом холмы и горы для здоровья гораздо благоприятнее, чем города и долины, французы тоже знали, но они недооценивали опасность желтой лихорадки и никак не ожидали такой жестокой эпидемии, которая разразилась в 1802–1803 гг. К тому же Лувертюр понимал, что у Леклерка в приоритете защита портов, особенно Кап-Франсе, потому что они обеспечивают связь с Францией, снабжение и подкрепление. Потеря портов означала потерю всей колонии. Следовательно, стратегия Леклерка могла быть только такой: охрана хорошо укрепленных городов и регулярные поисково-карательные вылазки вглубь острова с расчетом в итоге стремительно победить врага в одной масштабной решающей битве.

Учтя все это, Лувертюр выстроил контрстратегию на уклонении от разгромной битвы и дальновидно взял в главные союзники время и болезни. Если ему удастся, придерживаясь тактики внезапных набегов, удержать Леклерка в низинах и в Кап-Франсе до начала тропического лета, то болезни выкосят французов лучше мушкетной канонады.

Лувертюра погубило его согласие встретиться с французами для переговоров об урегулировании конфликта. Предполагаемые посредники предали его, он был схвачен и доставлен во Францию. Из опасений, что мученическая смерть Лувертюра спровоцирует беспорядки, Наполеон заточил его в горах Юра, чем обрек на медленную гибель. Лувертюр скончался весной 1803 г. после нескольких месяцев жизни впроголодь, в холоде и без солнечного света. К счастью для Гаитянской революции, преемник Лувертюра Дессалин тоже умело вел военные действия при помощи миазмов. В марте 1802 г., обращаясь к своим войскам накануне первого столкновения с французами, Дессалин сказал: «Мужайтесь, говорю вам, мужайтесь. Белые из Франции не смогут противостоять нам здесь, в Сан-Доминго. Поначалу они будут сражаться хорошо, но вскоре заболеют и передохнут как мухи»⁴⁴.

Для французских экспедиционных сил Леклерк стал источником проблем. Он был неопытен, но самоуверен, должность получил не за талант, а благодаря женитьбе на сестре Наполеона. Он не был хорошим политиком и не умел успешно маневрировать в потоках расовой ненависти и патриотизма, захлестнувших остров. Но главное – завел свою армию в тупик. Не имея ни малейшего представления о жизни в колонии, Леклерк был уверен, что с легкостью возьмет верх над «неграми», как он с издевкой их называл, фатально при этом недооценивая. Лувертюра и иже с ним он считал дрянным сбродом, который, столкнувшись с настоящей армией, побросает оружие и кинется наутек. Поэтому Леклерк и проигнорировал мудрое и прозорливое замечание одного из подчиненных, сказавшего, что для усмирения Сан-Доминго нужно 100 000 человек, а не 30 000.

На протяжении всех девяти месяцев службы неприятные сюрпризы подстерегали Леклерка на каждом шагу. С первым он столкнулся при высадке близ Кап-Франсе, который повстанцы удерживали до последнего, пока французы не сошли на берег. Прежде чем отступить вглубь острова, войска Лувертюра подожгли портовый город, оставив от него дымящееся пепелище, в котором не сгинули только каменные постройки и укрепления. Необходимость восстанавливать город ощутимо истощила ресурсы французов, а непредвиденная перегруппировка затормозила военную операцию в критический момент, когда быстрота действий имела решающее значение. Вдобавок это был еще и мощный психологический удар.

Только к весне, с катастрофическим запозданием, Леклерк приступил к реализации своей стратегии – окружению сил повстанцев и их уничтожению. Согласно плану, пять дивизий выдвинулись разными маршрутами вглубь острова, чтобы встретиться в его центре. 17 февраля французские войска покинули позиции и отправились в неведомый им мир внутренних районов Гаити. Примечательно, что по беспечности они не захватили с собой карты местности.

Следующим неприятным сюрпризом для французов оказалась изобретательность, с которой повстанцы использовали неприветливую местность острова. Ландшафт его внутренних районов представлял собой запутанный лабиринт холмов, прорезанных крутыми оврагами и населенных всевозможными жалящими и кусачими насекомыми. Продвигаясь все дальше вглубь острова, войска Леклерка страдали под проливными ливнями, мучились из-за нехватки сапог и изнывали в шерстяной форме, совершенно неподходящей для такой погоды. Днем они обливались по́том из-за жары, а с наступлением темноты, так и не обсохнув, устраивались на ночлег посреди слякоти и тут же начинали мерзнуть. Но особенно Леклерку досаждал тот факт, что повстанцы манкировали обычаями европейской войны с ее поединками на открытых полях сражений. И обстоятельство совсем уж из ряда вон – что в боях принимали участие бывшие невольницы, желавшие свести счеты с обидчиками и готовые умереть, только бы не влачить унизительное бремя рабства на плантациях.

Повстанцы следили за каждым шагом захватчиков и устраивали им засады, отличавшиеся невиданной жестокостью. Термин «герилья», то есть партизанская война, появится лишь спустя десятилетие в Испании. Но повстанцы Сан-Доминго уже тогда были экспертами в этом деле, освоенном за долгие годы мятежей.

Конечно же, ответственность за слабую подготовку Леклерка к тропической войне лежала и на Наполеоне. Первый консул был родом с Корсики и хорошо знал, какие опасные болезни разносят в теплом климате комары. В XIX в. для Корсики, как и для соседних Сардинии и Сицилии, комары и паразиты, которые с их помощью распространялись, были чудовищной напастью. Советники Наполеона предупреждали его о том, что желтая лихорадка в Вест-Индии представляет чрезвычайную опасность. И все же, приняв это к сведению, Наполеон назначил отправку экспедиции так, чтобы она пришлась на зимние месяцы, оптимистично полагая, что победа будет быстрой. Как и Леклерк, Наполеон даже помыслить не мог, что конфликт затянется до летнего сезона лихорадки, и поэтому оба не подготовились к медицинским последствиям такой задержки. Просчет, допущенный первым консулом и его зятем из-за высокомерия, сыграл большую роль в грядущей катастрофе.

Колонны пехоты, нагруженные тяжелым снаряжением и артиллерийскими орудиями, которые солдаты тащили сами, продвигались медленно и представляли идеальную мишень для молниеносных атак. Спустя 76 дней кровопролитных, но безрезультатных столкновений, весеннее наступление растеряло и темп, и решимость. Стало теплеть, беспощадным летним ливням не было конца, и в рядах французских солдат появились первые заболевшие. Леклерк признал провал и засел в Кап-Франсе.

Неэффективность традиционных методов ведения войны в условиях тропиков, когда противник уклоняется от прямых столкновений, вынудила Леклерка сменить стратегию. Поскольку добыча ускользала, он разработал план, который сегодня назвали бы подавлением сопротивления партизанских вооруженных формирований. Теперь цель состояла в том, чтобы подчинить гражданское население. Для этого Леклерк устраивал систематические репрессии, приказывая солдатам сжигать посевы в районах, где повстанцы были наиболее активны. Расчет был на то, что голод вынудит их подчиниться. Вдобавок озлобленные и испуганные французские солдаты нашли выход ярости в зверских выходках против безоружного черного населения, к которому были так же беспощадны, как и к мятежникам. Изнасилование, как водится, и тут послужило орудием войны. Уже не первый раз в истории Сан-Доминго сексуальное насилие стало значительной составляющей в кардинально неравных отношениях между европейскими мужчинами и женщинами африканского происхождения, где первые были властью, а вторым оставалось только подчиняться.

К июню 1802 г. французский командующий признал, что обе его стратегии – молниеносное вторжение и карательные операции – восстание не подавили. Пришлось придумать третий подход – программу разоружения, которая продлилась до августа. Французы постановили, что любой оказавший сопротивление властям или пойманный с оружием в руках будет казнен на месте без суда. Леклерк не оставил без внимания и мулатов, которые разочаровали его своей неблагонадежностью. Он распорядился расстреливать смотрителей поместий, если там будет обнаружено оружие. Ко всему прочему, чтобы подчеркнуть свою непримиримость, французы сменили способ казни. До лета 1802 г. смертную казнь, как правило, осуществляла расстрельная команда. Теперь же Леклерк практиковал публичное повешение. Этим он хотел запугать темнокожих и вынудить их сдать оружие.

Политика Франции в Сан-Доминго стала еще радикальнее из-за крайне жестких распоряжений, спущенных из Парижа, и очень некстати начавшейся на этом фоне эпидемии. С мая по август 1802 г. Наполеон принял серию судьбоносных политических решений, и в том числе отменил громкую универсальность прав человека, узаконенную в 1794 г. Выразив презрение к «ложной философии», как он окрестил движение за освобождение рабов, Наполеон перешел к действиям. В мае он подтвердил законность рабства в колониях Мартиника и Реюньон, где его никогда и не отменяли. Также Наполеон ограничил права цветных людей в самой метрополии. Затем он сразу же разрешил возобновить в колониях работорговлю и восстановил рабство на Гваделупе и в Гвиане.

От решения вопроса о рабстве в Сан-Доминго Наполеон уклонился, заявив, что пока непонятно, как там будет организован труд, и прояснится это в ближайшие десять лет. Он блефовал из прагматичных соображений, понимая, что резкой попыткой восстановить рабство распалит восстание еще больше.

В это же время коррективы в стратегию Франции вносила эпидемия. Весенняя кампания Леклерка казалась в каком-то смысле успешной. Он смог приструнить колонию, провозгласив власть метрополии над Сан-Доминго и официально установив военное положение. Но фактически ключевые вопросы оставались нерешенными: как взять остров под реальный контроль и как его удержать? Оба вопроса вскоре стали неактуальны, потому что желтая лихорадка переиграла политику. Первые случаи заболевания врачи констатировали в конце марта. С апреля количество заболевших росло ежедневно, эпидемическая вспышка набирала обороты. В начале лета, когда Леклерк начал операцию по разоружению, болезнь охватила всю колонию. И хотя желтая лихорадка затронула обе стороны конфликта, французов она терзала несоизмеримо сильнее, поскольку иммунитета к этой заразе у них не было. Наполеоновская армия таяла на глазах, беззащитные перед лицом вируса солдаты гибли в ужасающих количествах. Даже приблизительная статистика не оставляет иллюзий насчет масштабов надвигавшейся катастрофы.

В книге «Империя комаров: экология и война на Больших Антильских островах, 1620–1914 гг.» (Mosquito Empires: Ecology and War in the Greater Caribbean, 1620–1914) Джон Макнил подсчитал, что Наполеон в несколько заходов отправил на подавление бунта в Сан-Доминго 65 000 солдат. Из них 50 000–55 000 погибли, причем 35 000–45 000 от желтой лихорадки. И вот в конце лета 1802 г. Леклерк рапортовал, что под его командованием осталось всего 10 000 человек, из которых 8000 поправляются в госпитале и только 2000 годны к несению службы. Погибли ⅔ штабных офицеров. Не приходилось рассчитывать и на то, что выздоровевшие солдаты вскоре вернутся в строй, потому что восстановление после желтой лихорадки было долгим, сложным и не всегда благополучным.

Запредельная смертность от желтой лихорадки сказалась на наполеоновской армии максимально. Поскольку в Сан-Доминго режим чрезвычайной ситуации преобладал практически постоянно, точную статистику заболеваемости и смертности никто не вел, но можно точно сказать, что вирулентность болезни была исключительной. Среди французских солдат немногие справились с болезнью. Лихорадка била по европейцам на поражение и зачастую насмерть, словно какое-то оружие, придуманное повстанцами нарочно. И действительно, эпидемию 1802–1803 гг. отличало молниеносное течение болезни у французских солдат, что с ужасом отмечали очевидцы.

Во время предыдущих вспышек на Карибах и в США это заболевание обычно прогрессировало в два этапа. Первый – начало болезни, как правило внезапное, без каких-либо тревожных симптомов. У больных появлялся озноб, повышалась температура, мучительно болела голова в области лба, подступала тошнота и наваливалась усталость. Спустя примерно три дня пациенты как будто бы шли на поправку, даже общались с близкими или медицинским персоналом, когда симптомы ослабевали. В легких случаях болезнь на том и заканчивалась, начинался длительный процесс выздоровления.

А вот в более тяжелых случаях ремиссия заканчивалась уже в ближайшие сутки, и вирус атаковал организм в полную силу. На втором этапе клинические проявления уже соответствовали классической симптоматике желтой лихорадки: высокая температура с многочасовыми приступами озноба; рвота, черная от крови, похожая на кофейную гущу; сильная диарея; мучительная мигрень; пожелтевшая кожа; кровотечения из носа, рта и ануса; сильные и продолжительные приступы икоты; крайнее истощение; бред; сыпь по всему телу. Зачастую пациенты впадали в кому и, промучившись еще примерно 12 дней, умирали. Выжившие выздоравливали неделями, испытывая чудовищную усталость и разнообразные симптомы, вызванные поражением центральной нервной системы: депрессию, потерю памяти, дезориентацию. Рецидивы не были исключены и в период выздоровления – пациенту грозило обезвоживание и опасные для жизни осложнения. На Гаити это чаще всего были пневмония и малярия. В целом врачи начала XIX в., столкнувшись с желтой лихорадкой, прогнозировали летальность от 15 до 50 %.

Особенностью эпидемии в Сан-Доминго было отсутствие легких случаев. Главный врач экспедиции Жильбер и его коллеги предполагали, что солдаты будут переносить желтую лихорадку с разной степенью тяжести – слабой, средней и тяжелой. Но, к ужасу врачей, пациенты сразу же стали болеть самой молниеносной формой. Заболев, они умирали настолько скоро, что сбитый с толку Жильбер впадал в отчаяние, оттого что не мог даже облегчить страдания пациентов. В рапортах он сообщал, что у французских солдат болезнь проходит полный цикл всего за несколько суток. Поскольку Жильбер и его врачебная бригада были перегружены, вести подробную медицинскую документацию им было некогда. Однако ретроспективный анализ позволяет предположить, что летальность превышала 70 %. Жильбер, по понятным причинам ошеломленный происходящим, писал, что почти все его пациенты умирали.

Нам остается только строить догадки, почему эпидемия желтой лихорадки, поразившая экспедицию Наполеона, оказалась такой беспощадной. Возможно, какая-то мутация вируса усилила его вирулентность. Вирусы, как известно, нестабильны, поскольку их репликация, которая происходит почти мгновенно, приводит к множеству мутаций. Но с уверенностью утверждать, что смертоносность эпидемии в Сан-Доминго была результатом вирусной мутации, нельзя. Есть более очевидные причины. Прежде всего, конечно, то обстоятельство, что для соответствующей группы населения, не имевшей никакого иммунитета к желтой лихорадке, то была фактически «эпидемия девственных земель». Около 65 000 новоприбывших французских солдат ранее с этим вирусом никогда не встречались и потому были крайне уязвимы.

Свою роль в разразившейся медицинской катастрофе сыграли и факторы, присущие военной обстановке. Два из них биологические – пол и возраст заболевших. Желтая лихорадка выбирает жертв не так, как большинство «нормальных» болезней. Вместо того чтобы в первую очередь поражать малолетних и пожилых, этот вирус (Flavivirus) предпочитает молодых взрослых с крепким здоровьем. Под этот критерий подпадали практически все солдаты французских экспедиционных сил, за исключением старшего офицерского состава, включавшего представителей и средней возрастной категории.