Kitobni o'qish: «Таинственный сад. Школьная королева»

Name: Таинственный сад. Школьная королева
Author: Фрэнсис Элиза Ходжсон Бёрнетт
ISBN: 978-5-04-227537-1

Фрэнсис Элиза Ходжсон Бёрнетт

Shrift:

Фрэнсис Элиза Ходжсон Бёрнетт
Таинственный сад

* * *

Глава I. Никого не осталось

Когда Мэри Леннокс прислали к дяде в поместье Мисслтуэйт-Мэнор, где ей предстояло теперь жить, все сочли ее там самой неприятной девочкой, какую им доводилось видеть. И это было правдой. Именно такое впечатление производили маленькое худое личико и маленькое тщедушное тельце, жидкие тонкие волосы и угрюмый взгляд Мэри. Волосы у нее были желтыми, безжизненными, и кожа под стать им – желтушная, потому что родилась она в Индии и постоянно чем-нибудь болела. Ее отец занимал некий пост в британской колониальной администрации, поэтому всегда был занят и сам часто болел, а мать, выдающуюся красавицу, интересовали только светские мероприятия и развлечения в веселых компаниях. Ребенок ей был совершенно ни к чему, и, когда родилась Мэри, мать полностью перепоручила ее заботам айи¹, которой ясно дали понять: если она хочет угодить мэм-саиб², то должна держать малышку подальше насколько это возможно. Поэтому, когда девочка была болезненным беспокойным уродливым младенцем, делалось все, чтобы она не попадалась матери на глаза, а когда стала болезненной беспокойной топтыгой – и подавно. Мэри не помнила, чтобы рядом с ней был кто-нибудь помимо айи и других смуглых туземных слуг, а поскольку они опасались, что плачущий ребенок вызовет гнев хозяйки, то потакали девочке, позволяя ей делать все, что заблагорассудится; и к шести годам Мэри превратилась в самое деспотичное и эгоистичное маленькое существо на свете. Молодая гувернантка, которую выписали из Англии, чтобы учить девочку читать и писать, так намучилась с ней, что через три месяца отказалась от места, а все последующие, сменявшие друг друга, сбегали еще быстрее. Так что, если бы Мэри в конце концов сама не захотела читать книжки, она бы вообще никогда не выучила букв.

…Одним чудовищно жарким утром девятилетняя Мэри проснулась ужасно недовольной и рассердилась еще больше, увидев, что у кровати стоит не ее айя, а какая-то другая служанка.

– Ты что здесь делаешь? – рявкнула она на незнакомую женщину. – Не желаю тебя видеть. Пришли сюда мою айю.

Испуганная женщина смогла лишь пробормотать, запинаясь, что айя не может прийти, и даже когда Мэри, взбесившись, стала бить и лягать ее ногами, она, испугавшись еще больше, только повторила, что айя никак не сумеет прийти к мисси-саиб.

Какая-то неуловимая тревога витала тем утром в воздухе. Ничто не шло заведенным чередом, и некоторые слуги-туземцы, казалось, куда-то пропали, между тем как те, которых Мэри видела, сновали туда-сюда, крадучись, с посеревшими испуганными лицами. Но никто ничего ей не говорил, а айя все не появлялась. Мэри оставили практически без присмотра, и в конце концов она забрела в сад и стала одна играть под деревом возле веранды. Делая вид, что сажает клумбу, она втыкала большие алые цветки гибискуса в маленькие кучки земли, все больше распаляясь и бормоча себе под нос ругательства, которыми собиралась осыпать айю, когда та наконец объявится.

– Свинья! Свинья! Свиное отребье! – твердила она, потому что назвать туземку свиньей было худшим оскорблением.

Скрежеща зубами, она повторяла это снова и снова, пока не услышала, как на веранду, с кем-то разговаривая, вышла мама. Ее собеседником оказался белокурый юноша, они стояли и беседовали приглушенными тревожными голосами. Мэри знала, что этот юноша, почти мальчик, – молодой офицер, только что прибывший из Англии. Девочка с интересом уставилась на них, но главным образом – на мать. Она всегда, когда выпадала возможность, смотрела на нее во все глаза, потому что мэм-саиб – так она чаще всего называла мать – была высокой, стройной, красивой и чудесно одевалась. Ее волосы напоминали волнистый шелк, маленький носик выглядел изящно, но все это казалось незначительным по сравнению с огромными смеющимися глазами. Все платья матери, сшитые из тончайших струящихся тканей, «тонули в кружевах», как говорила Мэри. Нынешним утром кружев, казалось, было больше, чем обычно, но расширившиеся мамины глаза совсем не смеялись. Она с мольбой смотрела на юного светловолосого офицера, и в ее взгляде стоял страх. Мэри услышала, как мама спросила:

– Неужели все так плохо? О, неужели?

– Ужасно, – дрожащим голосом ответил офицер. – Ужасно, миссис Леннокс. Вам следовало уехать в горы еще две недели назад.

Мэм-саиб заломила руки.

– О, я знаю, что должна была! – воскликнула она. – Осталась только ради того, чтобы пойти на этот злосчастный званый обед. Как же я сглупила!

В ту же секунду со стороны хижин прислуги раздался такой громкий вой, что женщина стиснула руку молодого человека, а Мэри с головы до ног покрылась мурашками от ужаса. Вой все нарастал.

– Что это? Что это такое?! – задохнувшись, вскрикнула миссис Леннокс.

– Кто-то умер, – ответил мальчик-офицер. – Вы не говорили, что несчастье добралось и до ваших слуг.

– Я не знала! – воскликнула мэм-саиб. – Идемте со мной! Идемте со мной! – Она развернулась и забежала в дом.

После этого стали происходить страшные события, и непонятная тревожность, царившая в доме в то утро, разъяснилась. Оказалось, что в округе разразилась эпидемия самой опасной формы холеры, и людей повально косила смерть. Айя заболела ночью, и именно ее смерть вызвала тот дикий вой в лачугах прислуги. В этот же день умерло еще трое слуг, остальные в ужасе бежали. Повсюду царила паника, во всех хижинах кто-то умирал.

Посреди всеобщего замешательства и неразберихи Мэри спряталась в детской, и домочадцы про нее даже не вспомнили. Никто о ней не думал, никому она не была нужна, а за дверью происходили странные вещи, которых она совершенно не понимала. Часами Мэри то плакала, то спала. Знала она только то, что люди болеют, и слышала загадочные пугающие звуки. Один раз она прокралась в столовую и нашла ее пустой, хотя на столе стояли остатки обеда; стулья и тарелки были беспорядочно сдвинуты, словно обедавшие почему-то вдруг поспешно повскакивали со своих мест. Девочка съела несколько фруктов и печений и, поскольку хотела пить, выпила стоявший на столе почти полный бокал вина. Вино оказалось сладким, и она не догадалась, насколько оно крепкое. Очень скоро ее начал одолевать сон, она отправилась обратно в детскую и закрыла за собой дверь, напуганная криками, которые доносились из хижин прислуги, и суетливым топотом ног. От вина Мэри сделалась такой сонной, что веки у нее слипались; она легла на кровать и надолго забылась.

Многое происходило в те часы, которые она провела в глубоком забытьи, ее не разбудили ни вопли, ни грохот вносимых и выносимых из хижин вещей.

Проснувшись, Мэри лежала, уставившись в стену. В доме стояла мертвая тишина. Никогда прежде не было в нем так тихо. Ни голосов, ни шагов. Может быть, все выздоровели и беда миновала? – подумала она. И еще: кто же теперь будет заботиться о ней, раз айя умерла? Наверное, будет другая айя, которая, возможно, знает новые сказки. Старые Мэри порядком надоели. Она не плакала из-за смерти своей няни, поскольку не была ласковым ребенком и никогда ни к кому особенно не привязывалась. Шум, суета и вой по умершим от холеры напугали ее, и она злилась, потому что никто, судя по всему, не вспомнил, что она-то жива. Все были слишком охвачены паникой, чтобы думать о девочке, которую никто не любил. Когда бушует холера, похоже, люди думают только о себе. Но, если все снова станут здоровы, кто-нибудь, разумеется, вспомнит и придет за ней.

Но никто так и не пришел, она продолжала лежать в своей комнате, а дом, казалось, все больше погружался в тишину. Девочка услышала какое-то шуршание на циновке у кровати и, посмотрев вниз, увидела маленькую змейку, скользившую по полу и наблюдавшую за ней глазками, похожими на драгоценные камешки. Мэри не испугалась, потому что это было безобидное маленькое существо, которое не могло причинить ей вреда, к тому же, казалось, оно спешило выбраться из комнаты. Девочка проследила, как змейка юркнула под дверь.

– Как странно и тихо вокруг, – вслух произнесла она. – Как будто в доме, кроме меня и змеи, никого нет.

И в следующий миг она услышала шаги на участке возле дома, потом на веранде. Это были мужские шаги. Мужчины вошли в дом, тихо переговариваясь. Никто не вышел им навстречу и не заговорил с ними, и они, похоже, двинулись по дому, открывая все двери и заглядывая в комнаты.

– Какое несчастье! – произнес один из голосов. – Такая милая, красивая женщина… Полагаю, то же случилось и с ребенком. Я слышал, что у нее была дочь, хотя никогда ее не видел.

Когда несколько минут спустя они открыли дверь детской, Мэри стояла посреди комнаты. Выглядела она неприятно: сердитое маленькое создание, хмурившее брови, потому что давно проголодалось и чувствовало себя предательски брошенным. Первым вошел крупный мужчина, офицер, однажды Мэри видела, как он разговаривал с ее отцом. Он казался усталым и озабоченным, но, увидев девочку, так испугался от неожиданности, что чуть не отскочил назад.

– Барни! – крикнул он. – Тут ребенок! Один! В таком месте! Господи помилуй, кто она?

– Я Мэри Леннокс, – горделиво выпрямившись, объявила девочка. Она сочла, что этот человек нарушил правила приличия, самовольно войдя в дом ее отца и к тому же невежливо назвав его «таким местом». – Когда у всех началась холера, я заснула и только что проснулась. Почему ко мне никто не приходит?

– Нет, вы когда-нибудь видели такого ребенка? – воскликнул мужчина, поворачиваясь к своим спутникам. – А ведь о ней и в самом деле все забыли!

– Почему обо мне забыли? – Мэри топнула ногой. – Почему никто ко мне не приходит?

Молодой человек, которого звали Барни, печально посмотрел на нее. Мэри даже показалось, что он моргнул, смахнув слезу.

– Бедное дитя! – сказал он. – Некому приходить. Никого не осталось.

Вот при таких странных обстоятельствах и так внезапно Мэри узнала, что у нее нет больше ни отца, ни матери, что они умерли и их унесли ночью, что несколько слуг, оставшихся в живых, покинули дом так быстро, как только смогли, и никто из них даже не вспомнил, что жила в нем некая мисси-саиб. Вот почему было так тихо. Потому что в доме не осталось никого, кроме нее и маленькой шуршащей змейки.

Глава II. Госпожа Мэри-Всё-Наперекор

Мэри любила смотреть на свою маму издали, находила ее очень красивой, но, поскольку она очень мало знала ее, едва ли стоило ожидать, что она будет любить ее и скучать по ней, когда той не стало. По правде говоря, она совсем по ней не тосковала и, будучи ребенком, сосредоточенным только на себе, только о себе теперь и думала, как, впрочем, и всегда. Будь она постарше, ее бы, безусловно, очень обеспокоило то, что она осталась одна на белом свете, но она была еще очень юна и, поскольку о ней всегда кто-то заботился, предполагала, что так будет вечно. О чем она действительно думала, так это о том, попадет ли она к добрым людям, которые станут обращаться с ней почтительно и дадут возможность, как делали ее айя и остальные слуги-туземцы, всегда поступать по-своему.

Мэри знала, что не задержится в доме английского священника, куда ее в конце концов определили. Она и сама не хотела там оставаться. Священник был беден, имел пятерых детей, близких по возрасту, которые ходили в потрепанной одежде, вечно ссорились и отнимали друг у друга игрушки. Мэри ненавидела их неряшливое бунгало и так дурно относилась к ним самим, что уже на второй или третий день никто из детей не хотел с ней играть. Почти сразу по ее приезде дети дали ей прозвище, которое ее бесило.

Придумал его Бейзил – маленький мальчик с дерзким взглядом голубых глаз и курносым носом, Мэри его возненавидела. Она играла под деревом сама с собой, точно так, как в тот день, когда разразилась холера – сгребала землю в кучки и прокладывала между ними дорожки, чтобы устроить сад, – когда Бейзил подошел и стал наблюдать за ней. Его заинтересовало то, что она делала, и внезапно он даже выступил с предложением:

– Почему бы тебе не сделать горку из камней вон там – будет вроде японского садика, – сказал он. – Вон там, посередине. – Он склонился над ней, чтобы показать место.

– Убирайся! – закричала Мэри. – Не нужны мне никакие мальчишки. Убирайся!

На какой-то миг Бейзил рассердился, а потом стал дразниться. Он привык дразнить своих сестер. Пританцовывая, он бегал вокруг Мэри, корчил гримасы, хохотал и пел:

Злючка Мэри-Всё-Наперекор,
Чем засажен твой садовый двор?
Колокольчики, ракушки, ослиные ушки,
И посередке – большой мухомор.

Он повторял это до тех пор, пока не услышали другие дети. Они прибежали и, хохоча, подхватили песенку. И чем больше злилась Мэри, тем громче они кричали: «Злючка Мэри-Всё-Наперекор», и потом, пока она оставалась в их доме, называли ее между собой – а иногда и при ней – только «Мэри-Всё-Наперекор».

– Тебя отправят домой в конце недели, – как-то сказал ей Бейзил, – и мы все очень этому рады.

– Я тоже рада, – ответила Мэри – А где этот дом?

– Она не знает, где ее дом! – наигранно-издевательски, как умеют семилетние мальчишки, воскликнул Бейзил. – В Англии, разумеется. Наша бабушка там живет, и нашу сестру Мейбел отправили к ней в прошлом году. А тебя к бабушке не пошлют. У тебя ее нет. Ты поедешь к своему дяде. Его зовут мистер Арчибальд Крейвен.

– Не знаю я никакого дяди, – огрызнулась Мэри.

– Знаю, что не знаешь, – ответил Бейзил. – Ты вообще ничего не знаешь. Как все девчонки. Я слышал, как папа с мамой про него говорили. Он живет в огромном старом заброшенном доме в деревне, и мимо него даже никто не ездит. Мистер Крейвен такой злой, что никому этого не позволяет, да даже если бы позволял, никто бы не стал туда соваться. Он горбун и очень страшный.

– Я тебе не верю, – сказала Мэри, отвернулась от него и заткнула уши пальцами – она больше ничего не желала знать.

Но позже она долго размышляла об услышанном, и когда мистер Кроуфорд вечером сообщил ей, что через несколько дней ее отправят на пароходе в Англию, к ее дяде мистеру Арчибальду Крейвену, который живет в поместье Мисслтуэйт-Мэнор, вид у нее был такой каменный и невозмутимо-равнодушный, что священник с женой не знали, что и думать. Они старались быть с ней ласковыми, но она лишь отвернулась, когда миссис Кроуфорд попыталась ее поцеловать, и держалась нарочито чопорно, когда мистер Кроуфорд похлопал ее по плечу.

– Она такая неказистая, – жалостно сказала потом миссис Кроуфорд, – а ведь мать у нее была красавицей с безупречными манерами, а такого невоспитанного ребенка, как Мэри, я в жизни еще не видела. Дети называют ее Мэри-Всё-Наперекор, и, хотя это грубо с их стороны, я могу их понять.

– Возможно, если бы ее мать чаще являла свое прекрасное лицо и свои прекрасные манеры в детской, Мэри тоже научилась бы чему-нибудь хорошему. Теперь, когда ее нет в живых, грустно вспоминать, что многие даже не знали, что у этого несчастного красивого создания был ребенок.

– Думаю, Мэри почти никогда и не видела свою мать, – вздохнула миссис Кроуфорд. – Когда умерла ее айя, о маленькой девочке никто даже не вспомнил. Ты только представь себе, как слуги убегают сломя голову, оставив ее одну в опустевшем доме. Полковник Макгрю рассказывал, что чуть не подпрыгнул от испуга, когда открыл дверь и увидел, как она стоит одна посреди комнаты.

Путь в Англию Мэри проделала под присмотром жены одного офицера, которая везла своих детей в школу-интернат. Слишком поглощенная сыном и дочерью, она с облегчением передала чужого ребенка женщине, которую мистер Арчибальд Крейвен прислал за Мэри в Лондон. Это оказалась его экономка из Мисслтуэйт-Мэнора, миссис Медлок – коренастая женщина с очень румяными щеками и острым взглядом черных глаз. На ней было темно-лиловое платье, поверх него – черная шелковая пелерина, отороченная бахромой, а на голове черная шляпка с лиловыми бархатными цветами, которые торчали кверху и колыхались, когда она качала головой. Мэри экономка сразу не понравилась, но ей вообще редко кто нравился, так что в этом не было ничего удивительного, а кроме того, не вызывало сомнений, что миссис Медлок ее ни в грош не ставит.

– Подумать только! Такая дурнушка, – сказала она. – А ведь мы слышали, что мать ее была красавицей. Не много же она оставила дочке в наследство, не так ли, мэм?

– Вероятно, с возрастом она похорошеет, – доброжелательно отозвалась офицерская жена. – Это все желтая кожа и хмурый вид, а черты лица у нее совсем не дурны. Дети сильно меняются с годами.

– Ей придется очень сильно измениться, – ответила миссис Медлок. – А Мисслтуэйт – не то место, которое способствует исправлению детских характеров, если хотите знать мое мнение.

Они думали, что Мэри не слышит их, поскольку та стояла в стороне, у окна частной гостиницы, где им предстояло переночевать. Она наблюдала за проезжавшими мимо автобусами и кэбами, за пешеходами, но очень хорошо все слышала, и ее разбирало любопытство: какие они, ее дядя и место, где он живет? Как выглядит это место и как выглядит дядя? Что такое горбун? Она никогда не видела горбатых людей. Возможно, в Индии их просто нет?

С тех пор как она жила в чужих домах и не имела айи, она начала чувствовать себя одиноко, и в голову ей приходили странные, новые для нее мысли. Мэри задавалась вопросом, почему она всегда оставалась как бы ничьей, даже при жизни мамы с папой. Другие дети были сыновьями и дочерями своих родителей, но только не она. У нее были слуги, была еда и одежда, но никто никогда не обращал на нее никакого внимания. Она не понимала, что все это из-за ее дурного характера, часто находила неприятными других людей, но ей и в голову не приходило, что неприятна она сама.

Миссис Медлок с ее грубым румяным лицом и вульгарной шляпкой она считала самым противным человеком на свете. На следующий по ее прибытии в Англию день, когда они отправлялись в Йоркшир, девочка, идя через вокзальный вестибюль к платформе, старалась держаться как можно дальше от экономки, потому что не хотела, чтобы подумали, будто они вместе. Она бы страшно разозлилась, если бы кто-нибудь принял ее за дочку этой тетки.

Но миссис Медлок ничуть не волновала ни сама Мэри, ни ее думы. Она была из той породы женщин, которые «не потерпят никакого вздора со стороны детей». По крайней мере, именно так бы она выразилась, если бы ее спросили. Ей не хотелось ехать в Лондон именно тогда, когда выходила замуж дочь ее сестры, но она боялась потерять завидное, хорошо оплачиваемое место домоправительницы в Мисслтуэйт-Мэноре, поэтому делала то, что приказывал мистер Арчибальд Крейвен. Она никогда не осмеливалась даже вопроса ему задать.

– Капитан Леннокс и его жена умерли от холеры, – коротко и сухо сообщил ей мистер Крейвен. – Капитан Леннокс был братом моей жены, и я опекун его дочери. Ребенка привезут сюда. Вы поедете в Лондон и доставите девочку лично.

Таким образом, миссис Медлок упаковала свой маленький саквояж и отправилась в путь.

В вагоне невзрачная девочка уселась в углу и выглядела, как обычно, раздраженной. Поскольку читать ей было нечего и смотреть не на что, она сложила свои тонкие ручки в черных перчатках на коленях. Черное платье еще больше подчеркивало желтизну ее кожи, из-под черной креповой шляпки выбивались тусклые светлые волосы.

«В жизни не видела более ломливого ребенка», – подумала миссис Медлок. (Это было специфическое йоркширское слово, обозначавшее «избалованный» и «капризный».) Она и впрямь никогда не встречала ребенка, который так долго сидел бы неподвижно, ничего не делая, но в конце концов ей надоело молча наблюдать за девочкой, и она заговорила бодрым грубым голосом:

– Полагаю, мне следует рассказать тебе что-нибудь о том месте, куда ты направляешься. Ты что-нибудь знаешь о своем дяде?

– Нет, – ответила Мэри.

– Никогда не слышала, чтобы твои папа и мама о нем говорили?

– Нет. – Мэри нахмурилась. Нахмурилась, так как вспомнила, что ее папа и мама вообще почти ни о чем с ней не разговаривали. И, разумеется, ни о чем не рассказывали.

– Гм, – пробормотала миссис Медлок, глядя на странно-непроницаемое маленькое лицо. Помолчав несколько минут, она продолжила: – Думаю, кое-что нужно тебе рассказать, чтобы подготовить. Ты едешь в странное место.

Мэри ничего не ответила, и миссис Медлок весьма расстроило ее явное безразличие, но, сделав глубокий вдох, она заговорила снова:

– Хотя на свой лад это шикарное место, и мистер Крейвен даже по-своему гордится его мрачностью – оно и впрямь такое. Дому шестьсот лет, он стоит на краю вересковой пустоши, в нем около ста комнат, хотя большинство из них заперты на замок. В доме много картин, прекрасной старой мебели и разных вещей, которые хранятся там веками, а вокруг – большой парк, сады, огороды и деревья, у которых ветви свисают до земли – ну, у некоторых. – Она помолчала и снова набрала воздуха в легкие. – Но больше там ничего нет, – неожиданно закончила она.

Мэри невольно начала прислушиваться. Это было так непохоже на Индию, а все новое ее весьма привлекало. Но она не собиралась выдавать своего интереса. Такова была одна из неприятных особенностей ее поведения. Она продолжала сидеть неподвижно.

– Ну, – сказала миссис Медлок, – что ты об этом думаешь?

– Ничего, – ответила Мэри. – Я про такие места ничего не знаю.

Миссис Медлок издала что-то вроде короткого смешка.

– Эй, да ты прямо как старушка, – сказала она. – Неужели тебе все равно?

– Это неважно, – ответила Мэри, – все равно мне или нет.

– Тут ты в общем права, – согласилась миссис Медлок. – Это неважно. Зачем тебя селят в Мисслтуэйт-Мэноре, я не знаю, разве что так проще всего. Дядя заботиться о тебе не собирается, это уж будь уверена. Он никогда ни о ком не заботится.

Она запнулась, словно вдруг что-то вовремя вспомнила.

– У него спина горбатая, – сказала она. – Оттого он с рождения какой-то несуразный. В молодости был угрюмым и не получал никакой радости ни от своих денег, ни от большого поместья, пока не женился.

Несмотря на свое решение оставаться безучастной, Мэри невольно перевела взгляд на экономку. Она никогда не думала, что горбун может жениться, и чуточку удивилась. Миссис Медлок заметила это и, поскольку была женщиной разговорчивой, продолжила с бóльшим воодушевлением. Во всяком случае, беседа позволяла скоротать время.

– Его невеста была милой и очень хорошенькой, и он готов был, пожелай она, луну для нее с неба достать. Никто не думал, что она за него выйдет, а она вышла, и люди стали говорить, что она сделала это из-за денег. Но это не так… определенно не так, – уверенно сказала миссис Медлок. – Когда она умерла…

Мэри непроизвольно вздрогнула.

– О! Она умерла? – воскликнула девочка, сама того не желая, и вспомнила французскую сказку «Рике-хохолок», которую когда-то читала. Это была сказка о бедном горбуне и прекрасной принцессе, и ей вдруг стало жалко мистера Арчибальда Крейвена.

– Да, умерла, – подтвердила миссис Медлок. – И от этого он сделался еще более угрюмым, чем прежде. Никого не любит. Никого не желает видеть. Бóльшую часть времени бывает в отъезде, а когда возвращается в Мисслтуэйт, закрывается наверху, в западном крыле, и не позволяет никому ходить туда, кроме Питчера. Питчер – старик, который заботился о мистере Крейвене, когда тот был еще ребенком, и поэтому знает, как с ним обращаться.

Все это звучало как история из книги, и бодрости Мэри не прибавило. Сотня комнат, почти все они заперты, дом на краю вересковой пустоши – что бы это ни значило… Звучит страшновато. А чего стоит горбун, закрывшийся у себя наверху! Плотно стиснув губы, Мэри смотрела в окно, за которым, вторя ее настроению, серыми косыми струями полил дождь, вскипая фонтанчиками капель и стекая по стеклу. Если бы красавица-жена была жива, она могла бы сделать жизнь в мрачном доме повеселее, заменив Мэри мать, она ездила бы на всякие балы в платьях, «тонущих в кружевах», как ее собственная мама. Но ее больше нет.

– Тебе нечего бояться встречи с ним, так как – десять к одному – ты его не увидишь, – сказала миссис Медлок. – И не жди, что кто-то будет с тобой разговаривать. Тебе укажут, в какие комнаты можно входить, а от каких надо держаться подальше. В саду места много, но слоняться по дому и проявлять любопытство – ни-ни. Мистер Крейвен этого не потерпит.

– Я не собираюсь проявлять любопытство, – угрюмо ответила маленькая Мэри. Жалость к мистеру Арчибальду Крейвену испарилась так же внезапно, как нахлынула, и она подумала, что такой противный человек заслуживает всего того дурного, что с ним случилось.

Отвернувшись к окну, она уставилась на серую пелену ливня и смотрела на нее так долго и неотрывно, что мгла в конце концов стала сгущаться, глаза Мэри закрылись и она уснула.

Глава III. Через вересковую пустошь

Проспала Мэри долго. К тому времени, когда она проснулась, миссис Медлок купила на какой-то станции корзинку со снедью – цыпленком, холодной говядиной, хлебом с маслом и горячим чаем, – и они пообедали. Ливень, казалось, хлестал сильнее прежнего, и все люди на перронах были в мокрых блестящих дождевиках. Кондуктор зажег в вагоне фонари, а миссис Медлок после еды повеселела. Она съела львиную долю купленного и вскоре сама заснула, а Мэри сидела, глядя на нее и на ее съехавшую набок шляпку, пока тоже вновь не задремала, прикорнув в уголке, убаюканная шумом дождя и стуком колес. Когда она проснулась, уже стемнело. Поезд стоял на станции, и миссис Медлок теребила ее.

– Хватит спать! – говорила она. – Пора просыпаться! Мы уже на станции Туэйт, и нам еще предстоит долгий путь.

Пока миссис Медлок собирала вещи, Мэри стояла, с трудом борясь с желанием снова закрыть глаза. Она не предложила экономке помощь, потому что в Индии багаж всегда собирали и носили слуги-туземцы, и ей казалось совершенно естественным, что одни люди обслуживают других.

Станция была маленькой, и, похоже, никто кроме них с поезда не сошел. Начальник станции обратился к миссис Медлок грубым, но добродушным голосом, странно растягивая слова, что, как впоследствии выяснила Мэри, делали почти все йоркширцы.

– А-а, гляжу ты уж вороти-илась, – сказал он. – И привезла с собой ту саму осталицу³.

– Знамо, эт’ она и есть, – ответила миссис Медлок с таким же йоркширским акцентом, головой указывая на Мэри. – Как твоя жонка?

– Да ничо, кажись, очухалась. Экипаж ждет тебя у входа.

Двухместная карета стояла на дороге у маленькой внешней платформы. Мэри заметила, что экипаж выглядит элегантно, как и лакей, который помог ей сесть в карету. Его длинный плащ-дождевик и шляпа с непромокаемым покрытием блестели, и с них, как и со всего прочего, включая дородного начальника станции, капала вода.

Когда, захлопнув дверцу, лакей поднялся на козлы, сел рядом с кучером и они двинулись в путь, девочка уютно устроилась в углу сидения, обложившись подушками, однако на сей раз спать не собиралась. Она смотрела в окно, стараясь увидеть хоть что-нибудь по дороге в странное место, описанное миссис Медлок. Мэри отнюдь не была робким ребенком и не то чтобы испытывала страх, но чувствовала, что всякое может случиться в доме с сотней комнат – да еще по большей части закрытых, – стоящем на краю вересковой пустоши.

– Что такое вересковая пустошь? – вдруг спросила она у миссис Медлок.

– Выгляни в окно минут через десять – увидишь, – ответила та. – Нам придется около десяти миль проехать по Мисслской пустоши, чтобы попасть в поместье. Ты не больно-то много увидишь, потому что сейчас темно, но кое-что все же поймешь.

Больше Мэри вопросов не задавала, просто ждала, затаившись в темноте своего уголка и не отводя глаз от окна. Каретные фонари освещали лишь короткий участок дороги впереди, но порой выхватывали из темноты и какие-то силуэты на обочине. Отъехав от станции, они покатили через крохотную деревушку, Мэри видела побеленные коттеджи и освещенный паб. Потом миновали церковь, дом викария, небольшую витрину магазина или чего-то в этом роде, в которой были выставлены игрушки, сладости и что-то еще. Дальше потянулась большая дорога, обрамленная кустами и деревьями. По ней они ехали очень долго, по крайней мере, так показалось Мэри.

Наконец лошади замедлили шаг, словно начали подниматься в горку, и вот уже кусты и деревья вдоль дороги исчезли. В сущности, теперь Мэри не видела ничего, кроме насыщенной влагой темноты, обступавшей с обеих сторон. Она наклонилась и прижалась лицом к окну как раз в тот момент, когда карета резко дернулась.

– Ага! Ну, теперь мы точно на пустоши, – сказала миссис Медлок.

Каретные фонари отбрасывали желтый свет на ухабистую дорогу, которая, казалось, была прорублена через заросли невысокой растительности, терявшейся в глубинах темноты и явно далеко расстилавшейся вокруг. Поднялся ветер, издавая необычные, низкие шипящие звуки.

– Это же… это ведь не море? – спросила Мэри, повернувшись к своей спутнице.

– Нет, не море, – ответила миссис Медлок. – И не поля, и не горы, это многие, многие, многие мили дикой земли, на которой ничто не растет, кроме вереска, дрока и ракитника, и на которой никто не водится, кроме диких пони и овец.

– Это походило бы на море, будь там вода, – сказала Мэри. – Звучит как море.

– Это ветер шумит в кустах, – объяснила миссис Медлок. – По мне так довольно жуткое, дикое место, особенно когда цветет вереск.

Они ехали и ехали сквозь темноту, и, хотя дождь прекратился, вокруг шуршал, свистел и издавал еще какие-то странные звуки ветер. Дорога шла то вверх, то вниз, несколько раз карета проезжала через маленькие мостики, под которыми очень быстро, с громким шумом бежала вода. Мэри казалось, что это путешествие никогда не закончится и что необъятная тусклая пустошь – это широкие черные просторы океана, через который она перебирается по узкой полоске сухой земли.

«Мне это не нравится, – призналась себе девочка. – Совсем не нравится». И еще плотнее стиснула тонкие губы.

Лошади взбирались на пригорок, когда она впервые заметила вдалеке свет. Миссис Медлок тоже увидела его и издала долгий выдох облегчения.

– Ох, как же я рада этому огоньку, – воскликнула она. – Это свет в окне сторожки. Скоро мы сможем выпить по доброй чашке чая.

Обещанное ею «скоро» наступило не так уж скоро, потому что после того, как карета миновала парковые ворота, оставалось проехать еще две мили по аллее, ведущей к дому; кроны росших по бокам деревьев почти смыкались над головой, создавая впечатление, будто едешь через длинную темную пещеру.

Выехав на открытое пространство, карета остановилась перед невероятно длинным, но приземистым домом, опоясывающим мощеный двор. Сначала Мэри показалось, что ни одно окно не горит, но, выйдя из кареты, она заметила тусклый свет в угловой комнате наверху.

Входная дверь казалась огромной, сделанной из массивных, замысловато-резных дубовых панелей, утыканных большими железными шипами и стянутых широкими железными прутами. Дверь вела в гигантский холл, столь тускло освещенный, что Мэри опасалась смотреть на развешенные по стенам портреты, с которых взирали на нее фигуры в рыцарских доспехах. На каменном полу посреди этого величественного холла ее маленькая черная фигурка выглядела потерянной и странной – именно так Мэри себя и чувствовала.

Рядом со слугой, открывшим дверь, стоял безукоризненно одетый худой старик.

– Отведите ее в комнату, – сказал он хриплым голосом. – Хозяин не хочет ее видеть. Утром он уезжает в Лондон.

– Хорошо, мистер Питчер, – ответила миссис Медлок. – Если я буду знать, что от меня требуется, я все сделаю.

– Что от вас требуется, миссис Медлок, – сказал мистер Питчер, – так это сделать так, чтобы его не беспокоили и чтобы он не видел того, чего видеть не хочет.

После этого Мэри Леннокс повели наверх по широкой лестнице, потом по длинному коридору, по еще одному, короткому пролету ступенек, по еще одному коридору и по еще одному, пока в стене не открылась дверь и она не очутилась в комнате с камином. На столе уже стоял ужин.

Миссис Медлок без церемоний сказала:

– Ну вот ты и на месте. Эта и соседняя комнаты – место, где ты будешь жить. И ты должна оставаться в его пределах. Не забывай об этом!

Вот так госпожу Мэри водворили в Мисслтуэйт-Мэнор, и, пожалуй, еще никогда в жизни она не чувствовала себя настолько «наперекор».

Глава IV. Марта

Мэри проснулась оттого, что молодая горничная, пришедшая разжечь огонь, шумно выгребала золу, стоя на коленях на коврике перед камином.

Мэри лежала и наблюдала за ней несколько мгновений, а затем принялась осматриваться. Она никогда не видела такой странной и мрачной комнаты. На стенах висели гобелены с вышитым на них лесным пейзажем. Под деревьями стояли диковинно одетые люди, а вдалеке виднелись башенки замка. Тут были охотники и дамы, лошади, собаки. Мэри чувствовала себя так, словно находилась в этом лесу вместе с ними. Через глубокое окно она могла видеть огромный, уходящий ввысь склон без единого деревца, который скорее походил на необъятное бледно-пурпурное море.

– Что это? – спросила Мэри, указывая в окно.

Марта, молодая горничная, которая только что поднялась на ноги, тоже взглянула.

– Вон тама?

– Да.

– Дак это пустошь. – Ответила та с добродушной улыбкой. – По нраву тебе?

– Нет, – ответила Мэри. – Отвратительно.

– Эт’ потому как ты не привыкла, – сказала Марта, снова принимаясь за чистку камина. – Мнится, что она больно уж большая и голая. Но она тебе придется по нраву.

– А тебе нравится? – поинтересовалась Мэри.

– Ой-ёй! Еще как! – ответила Марта, бодро отскребая каминную решетку. – Я ее страсть как обожаю. И ничуть она не голая. Она ж вся заросшая, и так сладко пахнет. Весной так любо, и летом тож, когда дрок и ракитник и вереск цветут. Медом пахнет, и воздух такой свежий… А небо какое высокое! И пчелы с жаворонками так ладно жужжать и поють. Эх! Да я бы ни за какие коврижки не согласилась жить там, где нет пустошей.

Мэри слушала ее с мрачно-озадаченным видом. Туземные слуги, к которым она привыкла в Индии, ничуть не походили на Марту. Услужливые и раболепные, они не осмеливались разговаривать с хозяевами на равных. Они лишь почтительно кланялись господам и величали их «защитниками бедных» или еще как-нибудь в этом роде. Индийским слугам приказывали, их не просили. Им не было принято говорить «пожалуйста» и «спасибо», и Мэри, когда сердилась, отвешивала своей айе пощечины. Марта же – пухленькое, румяное, добродушное существо, – имела такой уверенный вид, что госпожа Мэри задумалась: не даст ли служанка сдачи, если получит пощечину всего лишь от маленькой девочки.

– Странная ты служанка, – сказала она весьма высокомерно, покоясь на подушках.

Опустившись на корточки с кистью для покраски отчищенной решетки в руке, Марта засмеялась без малейшего признака недовольства.

– Ох, да знаю я. Коли б в Мисслтуэйте была большая миссус, я б никогда и младшей горничной не стала. Ну, может, до судомойни меня б еще и допустили, но наверху работать точно бы не позволили. Простая я больно и говорю слишком уж по-йоркширски. Но дом этот, хоть и такой богатый, очень странный. Как будто в нем нет ни хозяина, ни хозяйки, кроме мистера Питчера и миссис Медлок. Мистеру Крейвену, ему на все плевать, когда он тут, а тут его почти никогда не бывает. Миссис Медлок по доброте своей дала мне это место. И еще сказала, что ни в жисть бы такого не сделала, когда б Мисслтуэйт был нормальным богатым домом, как другие.

– Так ты будешь моей служанкой? – спросила Мэри в своей привычной надменной манере.

Марта снова принялась скрести решетку.

– Я слушаюсь миссис Медлок, – твердо ответила она. – А она – мистера Крейвена. Но мне велено исполнять работу горничной тут, наверху, ну и тебе немного прислуживать. Но тебе мало что понадобится.

– А кто будет меня одевать? – властно поинтересовалась Мэри.

Марта откинулась на пятки, уставилась на нее и с изумлением спросила на свой йоркширский манер:

– Ой чой-то? Сама не сдюжишь?

– Что ты такое говоришь? Не понимаю я твоего языка, – сказала Мэри.

– Ай-ай! Забыла! – воскликнула Марта. – Миссис Медлок наказывала, чтоб я правильно говорила, а то ты меня не поймешь. Я хотела сказать: ты что, сама не можешь одежду на себя натянуть?

– Нет! – ответила Мэри с негодованием. – Я никогда в жизни этого не делала. Разумеется, меня одевала моя айя.

– Ну коли так, – сказала Марта, явно даже не догадываясь, что ведет себя бесцеремонно, – пора научиться. Ты уже не маленькая. Полезно тебе будет чуток самой себя пообслуживать. Моя матенька всегда говорит: диво, что у богатых дети не вырастают полными чурбанами, при том, что их нянчат, моют, одевают и выгуливают, как щенят!

– А вот в Индии все не так, – презрительно сказала госпожа Мэри. Она едва сдерживала гнев.

Но на Марту это не произвело никакого впечатления.

– Ну да, знамо дело, не так, – ответила она почти сочувственно. – Бьюсь об заклад, это потому, что там тьма тьмущая черных вместо уважаемых белых людей. Я когда услыхала, что ты едешь из Индии, так подумала, что ты тоже черная.

Мэри в ярости села на кровати.

– Что?! – закричала она. – Что?! Ты думала, что я туземка? Ты… ты… свиное отребье!

Марта уставилась на нее с весьма грозным видом.

– Да кто ты такая, чтоб обзываться? – сказала она. – Нечего так яриться. Молодые леди так себя не ведут. Я против черных ничего не имею. В разных книжечках про них пишут, что они очень набожные, что черные – наши братья. А я никогда не видела черного человека и радовалась, что увижу теперь одного вблизи. Я когда утром сегодня пришла к тебе разжечь камин, то подкралась к кровати и осторожненько оттянула одеяло, чтобы глянуть на тебя. А ты, – добавила она разочарованно, – оказалась не чернее меня, хотя почему-то желтая.

От такого унижения Мэри перестала сдерживать гнев.

– Ты подумала, что я туземка! Да как ты посмела?! Ты ничего не знаешь о туземцах! Они – не люди, они – слуги, которые должны кланяться и подчиняться. Ты ничего не знаешь об Индии. Ты вообще ничего не знаешь!

Она совершенно распалилась, испытывала полное бессилие под простодушным взглядом Марты, и вдруг почувствовала себя такой одинокой, такой далекой от всего, что ей понятно, от окружения, в котором ее поведение было естественным, что, зарывшись лицом в подушку, горько разрыдалась. Рыдала она так безудержно, что добросердечная йоркширка даже немного испугалась, ей стало жалко девочку. Она подошла к кровати и склонилась над ней.

– Эй! Ну хорош уже так голосить! – взмолилась она. – Точно тебе говорю. Я не думала, что ты так расстроишься. Я и впрямь ничего ни про что не знаю – как ты и сказала. Ну, прости меня, мисс. И перестань плакать.

Было что-то утешающее и искренне дружелюбное в ее странном йоркширском говоре и ее непоколебимой уверенности, и это оказало на Мэри благотворное воздействие. Рыдания стали затихать, и наконец она успокоилась. Марта почувствовала облегчение.

– Ну, а теперь тебе пора вставать, – сказала она. – Миссис Медлок велела, чтоб я приносила тебе завтрак, обед и чай в соседнюю комнату. Ее приспособили как твою детскую. Вылазь из кровати, я помогу тебе с одеванием. Если у тебя застежка на спине, ты сама с пуговицами не управишься.

Когда Мэри наконец соблаговолила встать, оказалось, что Марта вынула из гардероба совсем не те вещи, в которых она была накануне, когда они с миссис Медлок приехали в Мисслтуэйт-Мэнор.

– Это не мое платье, – сказала она. – Мое черное. – Однако, осмотрев платье и пальто из плотной белой шерсти, она сдержанно признала: – Но эти вещи лучше моих.

– Вот их и надевай, – ответила Марта. – Мистер Крейвен приказал миссис Медлок купить их в Лондоне. Он сказал: «Я не потерплю, чтобы по дому разгуливал ребенок в черном, как какая-то потерянная душа. – Вот что он сказал. И еще: – От этого дом будет еще печальней, чем он есть. Так что оденьте ее во что-нибудь посветлей». Матенька моя так сразу сказала, что понимает, что он имел в виду. Она всегда знает, что значит правильно одеться. И сама черное не жалует.

– Я тоже ненавижу черную одежду, – сказала Мэри.

Процесс одевания кое-чему научил их обеих. Марте приходилось «упаковывать» своих младших сестер и братьев, но она никогда не видела, чтобы ребенок стоял так неподвижно и ждал, когда кто-то другой сделает все за него, словно у него самого нет ни рук, ни ног.

– А чего ты сама-то туфли не наденешь? – спросила она, когда Мэри протянула ей ногу.

– Это всегда делала моя айя, – ответила Мэри, ощетинившись. – Так принято.

Она очень часто повторяла: «Так принято». Научилась этому у слуг-туземцев. Если кто-то велел им сделать то, чего их предки не делали на протяжении тысячи лет, они спокойно смотрели на этого человека и отвечали: «Так не принято», и человек знал, что настаивать бессмысленно.

Не было принято, чтобы госпожа Мэри делала что-то помимо того, как стоять и позволять одевать себя, как куклу, но теперь, еще до того, как оказаться готовой к завтраку, Мэри стала подозревать, что жизнь в Мисслтуэйт-Мэноре в конце концов научит ее многому совершенно для нее новому – например, самой надевать чулки и туфли и поднимать вещи, которые уронила. Будь Марта хорошо вышколенной горничной для молодой леди, услужливой и почтительной, она знала бы, что это ее обязанность – расчесывать хозяйке волосы, застегивать ботинки, подбирать и класть на место оброненные ею вещи. Но она была всего лишь необученной деревенской девушкой, выросшей в домике посреди йоркширских вересковых пустошей вместе с ватагой маленьких братьев и сестер, которые и помыслить не могли о том, чтобы кто-то их обслуживал, они всё делали сами – для себя и для младших, поскольку те были либо еще младенцами, которых требовалось носить на руках, либо малышами, только начинающими ходить и обо все спотыкающимися.

Если бы Мэри Леннокс росла жизнерадостным ребенком, она бы, возможно, только посмеялась над болтливостью Марты, но Мэри слушала горничную холодно и удивлялась свободе ее поведения. Поначалу ей вовсе не было интересно, но постепенно, по мере того как девушка все тарахтела и тарахтела в своей добродушной безыскусной манере, Мэри начала прислушиваться к тому, что та говорит.

– Эх, видела бы ты их всех! – рассказывала Марта. – Нас двенадцать душ, а мой папаша зарабатывает всего шестнадцать шиллингов в неделю. Матенька наизнанку выворачивается, чтобы хоть каши на всех наварить. Младшие целый день играют на пустошах, и матенька говорит, что свежий воздух их кормит. Она думает, что они там едят траву, как дикие пони. У Дикона нашего, ему двенадцать, даже есть там жеребенок, которого он считает своим.

– Где же он его взял? – спросила Мэри.

– Да там же, на пустоши и нашел. Жеребенок бродил там со своей мамой, когда был еще совсем маленький, и они с Диконом подружились, Дикон ему приносил кусочки хлеба и рвал для него молоденькую травку, и жеребенок к нему так привязался, что ходит за ним по пятам и разрешает на себе ездить. Дикон добрый, его все животные любят.

У Мэри никогда не было никакого домашнего животного, а ей хотелось кого-нибудь иметь. Поэтому рассказ о Диконе ее немного заинтересовал, а поскольку ее раньше никогда никто не интересовал, кроме нее самой, становилось ясно, что в ней начало пробуждаться какое-то новое, хорошее чувство.

Войдя в комнату, переделанную для нее в детскую, Мэри обнаружила, что она мало чем отличается от первой. В ней, собственно, и не было ничего детского, обычная взрослая комната с унылыми старыми картинами на стенах и тяжелыми старинными стульями. В центре комнаты на столе стоял обильный завтрак. Но Мэри всегда отличалась плохим аппетитом и на первое блюдо, поставленное перед ней Мартой, посмотрела с полным безразличием.

– Я этого не хочу, – сказала она.

– Не хочешь каши?! – не веря своим ушам, воскликнула Марта.

– Не хочу.

– Да ты просто не знаешь, какая она вкусная. Полей ее немного патокой или присыпь сахарком.

– Я ее есть не буду, – повторила Мэри.

– Эге! – сказала Марта. – Мне даже смотреть невмоготу, как добрая еда пропадает. Посади моих братьев-сестер за этот стол, они бы за пять минут все смели.

– Почему? – холодно осведомилась Мэри.

– Почему? – эхом отозвалась Марта. – Да потому, что им почти никогда в жизни не доводилось наесться досыта. Они всегда голодные, как ястребы да лисы.

– Я не знаю, что значит быть голодной, – сказала Мэри с безразличием невежества.

Марта посмотрела на нее с возмущением.

– А не мешало бы узнать. Я-то очень хорошо это себе представляю, – откровенно высказалась она. – Терпеть не могу людей, которые сидят, крошат хлеб и лениво ковыряют кусок мяса на тарелке. Господи! Вот бы все, что тут понаставлено, оказалось в желудках у моих Дикона, Фила, Джейн и остальных.

– Ну так и отнеси им, – предложила Мэри.

– Это не мое, – с достоинством ответила Марта. – И сегодня у меня не выходной. Выходной у меня бывает раз в месяц, как и у всей здешней прислуги. Тогда я иду домой и делаю там уборку, чтобы и маме дать хоть денек отдохнуть.

Мэри выпила немного чаю и съела кусочек тоста с джемом.

– А теперь оденься потеплей и беги поиграй на воздухе, – сказала Марта. – Это пойдет тебе на пользу – аппетит к обеду нагуляешь.

Мэри подошла к окну. За ним расстилался сад с дорожками и большими деревьями, но выглядело все по-зимнему уныло.

– На воздухе? Почему я должна выходить из дома в такую погоду?

– Ну, если ты не пойдешь гулять, тебе придется сидеть тут, а что ты тут будешь делать?

Мэри огляделась вокруг. Делать было действительно нечего. Когда миссис Медлок обустраивала эту комнату, о развлечениях она не подумала. Может, и впрямь лучше пойти посмотреть, что представляет собой этот сад?

– А кто пойдет со мной? – спросила она.

Марта удивленно уставилась на нее.

– Сама пойдешь, – ответила она. – Тебе надо учиться играть, как играют другие дети, у которых нет братьев и сестер. Наш Дикон уходит в пустоши один и играет там часами. Так-то он и подружился с пони. У него там, в пустошах, и овцы знакомые имеются, и птицы, которые едят у него с рук. Как бы мало у нас ни было еды, он всегда приберегает хлебные крошки для своих любимцев.

Именно упоминание Дикона заставило Мэри решиться выйти из дома, хотя сама она этого и не осознавала. Там, в саду, наверное, есть птицы, хотя пони и овец, конечно, нет. Это совсем не такие птицы, как в Индии, может, будет любопытно на них посмотреть.

Марта подала ей пальто, шляпу, пару крепких маленьких башмаков и проводила вниз по лестнице.

– Если обойдешь кругом, вон там попадешь в сад, – сказала она, указывая на ворота в плотной стене кустарника. – Летом там полно цветов, но сейчас ничего не цветет. – Поколебавшись с минуту, она добавила: – Только одна часть сада заперта. Там уже десять лет никто не бывал.

– Почему? – невольно вырвалось у Мэри. Еще одна запертая дверь вдобавок к сотне внутри дома.

– Мистер Крейвен велел запереть ее сразу, как умерла его жена. Он никому не позволяет туда ходить. Это был ее сад. Он запер вход, вырыл ямку и похоронил в ней ключ. Ой, миссис Медлок звонит в колокольчик, мне надо бежать.

После ухода Марты Мэри направилась по дорожке, которая привела ее к воротам, встроенным в живую изгородь. Она никак не могла выкинуть из головы мысль о саде, в котором никто не бывал уже десять лет. Интересно, как он выглядит, думала она, сохранились ли в нем какие-нибудь цветы? Пройдя через ворота в кустах, она очутилась в большом саду с широкими лужайками и извилистыми дорожками, окаймленными подстриженными кустами. В саду обнаружились деревья, клумбы, вечнозеленые растения, причудливо подстриженные, и большой пруд со старым серым фонтаном посередине. Но клумбы стояли по-зимнему голые, а фонтан не работал. Это был не тот, не запертый сад. Да и как сад может быть запертым? Ведь в сад всегда можно войти со всех сторон.

Мэри размышляла об этом, когда увидела в конце тропинки, по которой шла, длинную стену, сплошь увитую плющом. Девочка слишком мало знала Англию, чтобы понимать, что за такими стенами обычно располагаются огороды, где выращивают овощи и фрукты. Подойдя к стене, она обнаружила в ней зеленую дверцу, прятавшуюся под плющом. Дверца была открыта. Этот сад явно не является запретным, и, стало быть, в него можно войти.

Пройдя через дверь, Мэри увидела, что это огород, окруженный стеной, и что это лишь один из нескольких разделенных стенами огородов: в противоположном конце ждала еще одна зеленая дверь, тоже открытая, и за ней виднелись кусты и грядки, на которых росли зимние овощи. Фруктовые деревья выстроились в ряд вдоль стены, а некоторые участки грядок были накрыты застекленными каркасами. Место выглядело голым и уродливым, как показалось Мэри. Летом, когда все зазеленеет, тут, должно быть, станет приятней, но пока ничего красивого в этом нет.

Через дверь, ведущую во второй огород, вышел старик с лопатой, закинутой на плечо. Увидев Мэри, он испугался от неожиданности, но потом вежливо приложил руку к шапке. У него было неприветливое старческое лицо, и, судя по всему, увидев Мэри, он вовсе не обрадовался, но ведь и ей не понравился его огород, и обычное для нее выражение лица «всё наперекор» свидетельствовало о том, что ей эта встреча отнюдь не доставляет удовольствия.

– Это что тут? – спросила она.

– Один из огородов, – ответил старик.

– А там? – Мэри указала на другую зеленую дверь.

– Еще один. – Сухо и коротко. – Есть еще один, по ту сторону стены, а с другой стороны – фруктовый сад.

– Я могу туда пройти? – спросила Мэри.

– Если хочешь. Но там нечего смотреть.

Мэри не удостоила его ответом. Прошагав вперед по дорожке, она вышла в другую дверь и там снова нашла стены, зимние овощи, стеклянные теплицы, но в дальней стене имелась еще одна дверь, и вот она-то была закрыта. Может, это она ведет в сад, где уже десять лет никто не бывал? Будучи девочкой отнюдь не робкой и имея привычку делать все, что хочется, Мэри подошла к двери и повернула ручку. Она надеялась, что дверь не откроется, так как хотела убедиться, что нашла тайный сад, но дверь легко открылась, Мэри прошла через нее и очутилась во фруктовом саду. Он тоже был окружен стеной, голые фруктовые деревья росли и вдоль нее, и вообще повсюду, поднимаясь из коричневой, побитой зимним холодом травы, но больше никакой зеленой двери нигде видно не было. Мэри поискала и, дойдя до дальнего конца сада, заметила, что стена там не кончается, а поворачивает, похоже, огораживая какое-то место. Остановившись, Мэри оглядела верхушки деревьев, поднимавшиеся над стеной, и увидела птицу с ярко-красной грудкой, сидящую на самой верхней ветке одного из них; внезапно птица залилась своей зимней песней – словно, увидев Мэри, звала ее.

Мэри замерла, заслушавшись, и каким-то образом бодрое дружелюбное птичье пение вызвало у нее приятное чувство – ведь даже маленькая девочка с тяжелым характером может ощущать себя одинокой, а этот большой дом с запертыми комнатами, эти обширные голые пустоши и этот большой голый сад заставили Мэри почувствовать себя так, словно на свете не осталось никого кроме нее. Будь она ласковым ребенком, привыкшим жить в любви, это разбило бы ей сердце, но даже такая, какой она была, «злючка Мэри-Всё-Наперекор» чувствовала себя брошенной, и маленькая красногрудая птичка вызвала на ее вечно угрюмом лице подобие улыбки. Мэри слушала пение, пока птичка не улетела. Она не походила на индийских птиц и понравилась Мэри. Вот бы увидеть ее снова! Может, эта птица живет в тайном саду и все о нем знает?

Вероятно, потому, что ей совсем нечего было делать, Мэри так много думала о таинственном саде. Ее разбирало любопытство, хотелось увидеть, как он выглядит. Зачем мистер Арчибальд Крейвен похоронил ключ? Если он так любил свою жену, почему так ненавидит ее сад? Мэри было интересно, увидит ли она когда-нибудь своего дядю, но она знала, что, если увидит, он ей не понравится, и она не понравится ему и будет стоять и смотреть на него молча, хотя ей до смерти захочется спросить, почему он так странно поступил.

«Меня никто никогда не любил, и я никогда никого не любила, – думала она. – И я никогда не смогу вести себя так, как дети Кроуфордов, – те всегда болтают, смеются и шумят.»

Мэри подумала о птичке, о том, как та словно бы пела специально для нее, и, представив себе верхушку дерева, на которой та сидела, вдруг остановилась посреди дорожки как вкопанная.

«Это дерево растет в секретном саду, я почти уверена, – мысленно произнесла она. – То место окружает стена, и в ней нет двери».

Мэри вернулась в первый огород и застала там старика, перекапывающего землю. Встав рядом, она несколько минут наблюдала за его работой со свойственной ей легкой надменностью. Поскольку он не обращал на нее никакого внимания, в конце концов пришлось ей самой заговорить с ним:

– Я прошлась по другому огороду, – сказала она.

– Это не возбраняется, – раздраженно ответил старик.

– И заходила во фруктовый сад.

– Сторожевых собак там, вроде, нет, покусать тебя было некому, – заметил он.

– Но в другой сад оттуда пройти нельзя – нет двери, – продолжила девочка.

– В какой такой другой сад? – резко спросил старик, перестав копать.

– В тот, что за стеной, – ответила госпожа Мэри. – Там растут деревья, я видела их верхушки. На одной из них сидела птица и пела.

К ее удивлению, выражение его угрюмого обветренного лица изменилось. По нему медленно расползлась улыбка, и садовник показался ей другим человеком. Это навело ее на мысль: насколько приятней выглядит человек, когда улыбается. Ей никогда раньше не приходило это в голову.

Садовник повернулся в ту сторону, где располагался фруктовый сад, и начал тихо и мелодично свистеть. Мэри не могла понять, как такой угрюмый человек может издавать столь чудесные звуки.

И почти тут же произошло нечто удивительное. Мэри услышала приближавшийся тихий шорох в воздухе – это к ним подлетала красногрудая птичка; она села на большой ком земли прямо у ног садовника.

– А вот и он, – усмехнулся садовник и заговорил с птицей, как с ребенком: – И где ж ты был, безуёмной бродяга-попрошайка? – сказал он. – Сколько уж я тебя не видал. Неужто женихаться начал? Вроде весна еще не пришла. Больно ты ранний.

Птичка склонила голову набок и кротко посмотрела на него блестящим глазом, напоминавшим черную каплю росы. Судя по всему, птаха была хорошо знакома с садовником и ничуть его не боялась. Потом она принялась прыгать и клювом бодро разбрасывать землю в поисках семян и насекомых. На сердце у Мэри потеплело от незнакомого чувства: птичка казалась такой хорошенькой, веселой и какой-то… человечной. У нее было крохотное округлое тельце, изящный клювик и тоненькие стройные ножки.

– Птенец всегда прилетает, когда вы его зовете? – едва ли не шепотом спросила она.

– Ага, завсегда. Я его знаю с тех пор, как он еще был почти неоперившимся. Попробовал вылететь из гнезда и очутился на соседнем огороде, а перелететь через стену обратно у него еще силенок не хватало, вот я его и выхаживал несколько дней, так мы подружились. А когда он смог перебраться через стену снова, оказалось, что выводок его улетел, он остался один и вернулся ко мне.

– А что это за птица? – спросила Мэри.

– А ты не знаешь? Это красногрудая малиновка, по-другому – робин, они самые ласковые и самые любопытные птицы на свете. Почти такие же ласковые, как собаки, – если знаешь, как с ними поладить. Он прилетает время от времени, прыгает здесь, клюет и зыркает на нас. Он и сейчас знает, что мы про него говорим.

Этот старик был самым странным человеком, какого Мэри когда-либо видела. Он смотрел на кругленькую птичку в красной жилетке так, словно любил ее и гордился ею.

– Он кичливый, – усмехнулся старик, – любит, когда про него речь. И любопытный – в жизни не видал таких любопытных и настырных. Всегда прилетает глянуть, что я сажаю. Знает все, до чего мистеру Роучу и дела нет. Если уж тут и есть главный садовник, так это он.

Пернатый «садовник» прыгал вокруг, деловито расклевывая землю, а время от времени останавливался и смотрел на них. Мэри казалось, что его черные глазки-росинки глядят на нее с большим любопытством. Похоже, он и впрямь хотел все о ней узнать. У Мэри еще больше потеплело на сердце, что было для нее очень непривычно.

– А куда улетел остальной выводок? – спросила она.

– Кто ж его знает? Родители выталкивают их из гнезда, заставляют махать крыльями, и они тут же разлетаются – глазом моргнуть не успеешь. Этот-то сметливый, враз докумекал, что остался один.

Мэри на шаг приблизилась к птице и пристально вгляделась в нее.

– Я тоже одна, – произнесла она.

До того момента она не сознавала, что именно этот факт и сделал ее угрюмой и вечно сердитой. Понимание пришло в тот момент, когда птица посмотрела на нее, а она посмотрела на птицу.

Старый садовник, сдвинув на затылок шапку со своей лысой головы, с минуту внимательно смотрел на нее.

– Видать, ты и есть та осталица из Индии? – спросил он.

Мэри кивнула.

– Тогда неудивительно, что ты одинёшенька. Только тут тебе лучше не станет, – сказал он и снова принялся копать, глубоко вонзая лопату в черную жирную землю. Птица продолжала деловито скакать поблизости.

– Как вас зовут? – поинтересовалась Мэри.

Он распрямился и ответил:

– Бен Уизерстафф. – А потом добавил с мрачным смешком: – Я и сам один – вот разве что он у меня есть. – Он ткнул пальцем в сторону робина. – Он – мой единственный свет в окошке.

– А у меня нет друзей, – сказала Мэри. – И никогда не было. Моя айя меня не любила, и я никогда ни с кем не играла.

У йоркширцев принято говорить что думаешь с откровенной прямотой, а Бен Уизерстафф был настоящим йоркширцем, всю жизнь прожившим на вересковых пустошах.

– Ну, тады мы с тобой два сапога пара, – сказал он. – Сделаны из одного теста. И лицом оба не вышли, и норовы у нас обоих – голову даю на отрез – поганые, под стать мрачному виду.

Такая прямота не была привычна Мэри Леннокс, ей никогда в жизни никто не говорил в глаза правду о ней самой. Слуги-туземцы только кланялись и повиновались, что бы она ни делала. А о своей внешности она особенно не задумывалась, но теперь ей стало интересно: действительно ли она так же непривлекательна, как Бен Уизерстафф, и на самом ли деле у нее такой же угрюмый вид, какой был у него до того, как прилетел его пернатый друг? Более того, ей стало интересно, правда ли, что у нее «поганый характер». Мэри почувствовала себя неуютно.

Внезапно позади нее раздался чистый журчащий звук. Она стояла в двух шагах от молодой яблони, а робин, взлетев на одну из ветвей, разразился короткой мелодичной трелью. Бен Уизерстафф от души рассмеялся.

– Зачем он это сделал? – спросила Мэри.

– Задумал подружиться с тобой, – ответил Бен. – Будь я проклят, если ты ему не приглянулась.

– Я? – удивилась Мэри. Она осторожно подошла к деревцу и запрокинула голову.

– Хочешь стать моим другом? – спросила она птицу так, будто разговаривала с человеком. – Хочешь? – И сказала она это не своим резким высоким голосом и не своим «индийским» повелительным тоном, а таким мягким, умоляющим и исполненным надежды, что Бен Уизерстафф удивился так же, как удивилась она, услышав, как он свистом подзывает птицу.

– Ого, – воскликнул Бен, – да ты, видать, можешь говорить ласково, по-людски, как будто ты и впрямь настоящий ребенок, а не сварливая старуха. Ты с ним разговариваешь, прям как Дикон со своими дикими животными на пустоши.

– Вы знаете Дикона? – Мэри стремительно повернулась к нему.

– Кто ж его не знает. Он везде шлёндрает. Его каждый куст и каждая ягода знают. Не сомневаюсь, что лисы спокойно показывают ему свои норы с лисятами и жаворонки не прячут своих гнезд.

Мэри хотелось задать еще несколько вопросов. Дикон возбуждал ее любопытство почти так же, как заброшенный сад. Но как раз в этот миг робин, закончив свою песню, вздрогнул крылышками, расправил их и улетел. Визит был окончен, его ждали другие дела.

– Он перелетел через стену! – воскликнула Мэри, провожая его взглядом. – А теперь через другую, во фруктовый сад! А теперь в тот сад, где нет двери!

– Он там живет, – сказал старик Бен. – Там он вылупился из яйца. Если он женихается, то обхаживает каку-нить мадаму малиновку, которая тож живет там в старом розовом дереве.

– Розовом дереве? Разве бывают розы, которые растут на деревьях?

Бен Уизерстафф снова взялся за лопату и продолжил копать.

– Десять лет назад были, – пробормотал он.

– Я бы хотела на них посмотреть, – сказала Мэри. – Где дверь, которая ведет в тот сад? Должна же где-то быть дверь.

Бен вонзил лопату глубоко в землю и стал таким же неприветливым, каким был в первый момент их встречи.

– Была десять лет назад, а тепере нетуть, – сказал он.

– Как это нет двери? – воскликнула Мэри. – Должна быть.

– Должна, да никому ее не найти. И не твоего ума это дело. Не будь настырной, не суй свой нос куда не след. Ладно, мне робить надо. Иди отсюдова, поиграй где-нить в другом месте. Нету у меня времени лясы точить с тобой.

Он выдернул лопату из земли, закинул ее на плечо и ушел, не взглянув на Мэри и даже не попрощавшись.

Глава V. Плач в коридоре

Поначалу каждый следующий день был для Мэри Леннокс точно таким же, как все остальные. Утром она просыпалась в своей устланной коврами комнате и видела Марту, стоящую на коленях у камина и разжигающую в нем огонь, потом завтракала в детской, где не было ничего интересного, потом смотрела в окно на необъятные пустоши, расстилающиеся во все стороны и, казалось, карабкающиеся в небо на горизонте; она понимала, что, если останется в доме, делать ей будет совершенно нечего, и выходила наружу. Девочка не знала, что это лучшее, что она могла сделать для себя: когда она быстро шла, а иногда и бежала по дорожкам и по подъездной аллее, кровь начинала быстрее циркулировать по ее жилам, и, сопротивляясь ветру, который дул из пустоши, она становилась сильней. Мэри бегала лишь для того, чтобы согреться, и ненавидела ветер, кидавшийся ей в лицо, ревевший и толкавший ее назад, словно какой-то невидимый великан, но, глубоко вдыхая порывистый свежий воздух, несшийся над вереском, она наполняла легкие чем-то полезным для своего худенького тела, и это придавало румянца ее щекам и блеска ее обычно тусклым глазам, хотя сама она и не отдавала себе в этом отчета.

Однако после нескольких дней, почти полностью проведенных вне дома, однажды утром она проснулась и поняла, что такое чувство голода. Сев завтракать, она не посмотрела на кашу с презрением и не отодвинула тарелку, как обычно, а взяла ложку, начала есть и не останавливалась, пока тарелка не опустела.

– Ого, вижу, сегодня ты отлично управилась, – сказала Марта.

– Каша сегодня вкусная, – ответила Мэри, сама себе немного удивляясь.

– Это все воздух пустоши, он нагоняет аппетит, – объяснила Марта. – На твое счастье, у тебя есть чем насытиться. У нас в доме двенадцать желудков с хорошим аппетитом, только заполнять их нечем. Вот будешь каждый день играть на воздухе – и мясца нагуляешь, и желтушность у тебя пройдет.

– Я там не играю, – сказала Мэри. – Там не с чем играть.

– Не с чем играть! – воскликнула Марта. – Да у нас дети и палки, и камни для игры приспосабливают. И просто гоняют, вопят и все вокруг разглядывают.

Мэри не вопила, но разглядывать разглядывала. Больше нечего было делать. Она раз за разом обходила огороды и дорожки в парке. Иногда ей хотелось повстречаться с Беном Уизерстаффом, но, хотя она и видела его несколько раз, он был слишком занят работой или чересчур неприветлив. Однажды, едва она направилась к нему, он нарочно поднял лопату и повернулся, как будто собираясь уйти.

Было место, куда она ходила чаще, чем в другие: длинная дорожка с внешней стороны стены, окружавшей сады и огороды. Вдоль нее тянулись оголенные сейчас цветочные бордюры, а сама стена густо заросла плющом. В одном месте темно-зеленый покров казался плотнее, чем везде, – как будто к нему давно никто не прикасался, – остальной плющ был аккуратно подстрижен, но здесь, в дальнем конце дорожки, выглядел так, словно его не стригли вообще никогда.

Это место Мэри заметила через несколько дней после разговора с Беном Уизерстаффом и, остановившись, задумалась: почему так? Она как раз стояла в раздумье и смотрела вверх, на длинный побег плюща, который трепал ветер, когда алый всполох промелькнул в воздухе, она услышала звонкий щебет и на верху стены увидела робина – красногрудого друга Бена Уизерстаффа, он сидел, свесившись вниз, склонив головку набок, и разглядывал ее.

– Ой, это ты! – воскликнула Мэри. – Это ты? – И ее вовсе не удивило, что она разговаривает с ним так, словно уверена, что он ее понимает и отвечает ей.

Он действительно отвечал: щебетал и чирикал, прыгая по стене, как будто что-то рассказывал. И госпоже Мэри показалось, что она понимает его без слов, как если бы он сказал: «Доброе утро! Чудесный ветер, правда? Чудесное солнце. Все чудесно, правда? Давай вместе почирикаем и попрыгаем. Ну, давай! Давай!»

Мэри начала смеяться и побежала за ним, скакавшим по стене и время от времени перелетавшим с места на место. Бледная, худенькая, низкорослая и некрасивая Мэри выглядела в этот миг почти миленькой.

– Ты такой хороший! Такой хороший! – кричала она, топая по дорожке и пытаясь чирикать и свистеть на ходу, хотя совсем не умела этого делать. Но робин, похоже, был вполне доволен и отвечал ей таким же чириканьем и свистом. Наконец, расправив крылышки, он стрелой взлетел на вершину дерева, уселся там и громко запел.

Это напомнило Мэри их первую встречу. Он раскачивался тогда на ветке, а она стояла под деревом. Теперь она вышла сюда другой дорогой, но дерево явно было тем же самым.

«Там за стеной сад, в который никто не может войти, – мысленно сказала Мэри. – Сад без дверей. Робин там живет. Как бы мне хотелось увидеть этот сад!»

Она побежала по дорожке до зеленой двери, через которую вошла в то первое утро, и дальше – до следующей двери, во второй огород, потом – во фруктовый сад. Подняв голову, она увидела верхушку дерева, росшего по другую сторону поперечной стены, и сидевшего на ней робина, который, закончив петь, принялся клювом чистить перышки.

– Это тот самый сад, – сказала она. – Я уверена, что это он.

Мэри пошла вдоль стены, тщательно осматривая ее, но обнаружила лишь то же, что и прежде: двери в ней не было. Она промчалась назад через огороды, выбежала на внешнюю дорожку и снова двинулась вдоль длинной, увитой плющом стены в самый дальний конец, внимательно присматриваясь, но никакой двери не находилось. Тогда она отправилась в противоположный конец, снова внимательно вглядываясь, но и тут двери не оказалось.

– Это очень странно, – сказала она. – Бен Уизерстафф говорил, что двери нет, и ее действительно нет. Но ведь была же она десять лет назад, иначе что за ключ похоронил мистер Крейвен?

Это так занимало все ее мысли и становилось так интересно, что она уже ничуть не жалела о своем приезде в Мисслтуэйт-Мэнор. B Индии всегда было жарко, и Мэри чувствовала себя слишком вялой, чтобы чем-то интересоваться. Следовало признать, что свежий ветер с пустоши начал сдувать паутину с ее юных мозгов и немного взбодрил ее.

Мэри провела на воздухе весь день, и вечером, когда села ужинать, была голодной, сонной и довольной. Она вовсе не сердилась на Марту за то, что та болтала без умолку. Девочке даже нравилось слушать ее, и в конце концов она решила задать вопрос. Покончив с ужином, Мэри уселась на коврик перед камином и спросила:

– А почему мистер Крейвен ненавидит тот сад?

Она попросила Марту задержаться, и горничная ничего не имела против. Девушка была очень молода и привыкла к шумному дому, полному братьев и сестер, поэтому скучала в большой комнате для прислуги внизу, где лакей и старшие горничные насмехались над ней из-за ее йоркширского говора, считали ее деревенщиной и шептались только друг с другом. А Марта любила поговорить, и странная девочка, жившая в Индии и привыкшая к тому, что ее обслуживали «черные», была в новинку и привлекала ее.

Не дожидаясь приглашения, она тоже уселась перед камином.

– Ты никак не можешь позабыть тот сад? – сказала она. – Я так и знала. Со мной творилось то же самое, когда я впервые про него услыхала.

– Так почему он его ненавидит? – повторила свой вопрос Мэри.

Поджав под себя ноги, Марта уселась поудобней.

– Слышь, как ветер уландает вокруг дома? – сказала она. – Ты б вряд ли на ногах устояла, окажись сегодня ночью на пустоши.

Мэри не знала, что значит «уландает», пока не прислушалась. Должно быть, так Марта называла тот глухой, вызывающий содрогание рев, который носился и носился вокруг дома, словно какой-то никому не видимый великан бился в его стены и окна, желая ворваться внутрь. Но поскольку было ясно, что сделать это ему не удастся, Мэри чувствовала себя в тепле и безопасности, сидя в комнате, где жарко горел камин.

– Так почему все же он так его ненавидит? – перестав прислушиваться к ветру, повторила она, твердо вознамерившись получить от Марты ответ, если та его знает.

Наконец Марта сдалась.

– Только имей в виду, – сказала она, – что миссис Медлок не велела болтать про это. В этом доме полно такого, про что нельзя болтать. Так приказал местер Крейвен. Он говорит, что заботы прислуги его не касаются. Если б не тот сад, он не стал бы таким, какой он теперь. Это был сад миссус Крейвен, она сама его устроила, как только они поженились. Она его обожала, и они вдвоем, бывало, растили там цветы, а никому из садовников и носа казать не разрешалось. Заходили они туда вдвоем, закрывали дверь и проводили там много часов – читали и разговаривали. Она-то совсем еще девочкой была. И росло в том саду старое дерево. Одна ветка на нем изогнулась, прямо как кресло. Миссус Крейвен посадила розы так, что они обвивали ее, и любила на ней сидеть. Но один раз, когда она на ней сидела, ветка обломилась, миссус Крейвен упала на землю да так повредилась, что невдóлги померла. Врачи думали, что хозяин сойдет с ума и сам умрет. Вот почему он так ненавидит тот сад. С тех пор никто туда не входил, и он запрещает всем даже говорить про него.

Больше Мэри вопросов не задавала. Она сидела, глядя на полыхающий огонь, прислушивалась к тому, как «уландает» ветер, и ей казалось, что «уландал» он теперь громче, чем прежде.

В этот момент с ней происходило нечто замечательное. Четыре хороших события случились в ее жизни с тех пор, как она приехала в Мисслтуэйт-Мэнор: она почувствовала, что понимает робина и он понимает ее; бегая на ветру, разогнала в себе кровь, и та стала горячей; впервые в жизни испытала чувство здорового голода и вот теперь обнаружила, что значит почувствовать жалость к другому человеку. Мэри выздоравливала.

Но, прислушиваясь к ветру, она вдруг стала различать и какой-то другой звук. Она не понимала, что это, потому что поначалу почти не выделяла его из шума ветра. Звук был странным – как будто где-то плакал ребенок, а ветер и сам иногда выл, как ребенок, но в конце концов госпоже Мэри стало ясно, что звук идет изнутри дома, а не снаружи. Издалека, но изнутри. Она повернулась к Марте.

– Слышишь? Как будто кто-то плачет, – сказала она.

Марта вдруг смутилась.

– Нет, – ответила она. – Это ветер. Иногда он воет так, будто кто-то заблудился на пустоши и плачет. Ветер вообще по-разному может завывать.

– Да ты прислушайся, – настаивала Мэри. – Это здесь, в доме, в конце одного из тех длинных коридоров.

В этот момент где-то внизу как будто открылась дверь, потому что сильно потянуло сквозняком, и дверь комнаты, в которой они сидели, с треском распахнулась. Обе они от испуга вскочили на ноги, порывом воздуха задуло свечи, и плач донесся до них из дальнего коридора отчетливей, чем прежде.

– Вот! – воскликнула Мэри. – Я же тебе говорила! Кто-то плачет. И это не взрослый человек.

Марта бросилась к двери, прикрыла ее и заперла на ключ, но прежде чем она это сделала, они обе услышали звук со стуком захлопнувшейся где-то в конце коридора другой двери, после чего наступила полная тишина, даже ветер на несколько мгновений перестал «уландать».

– Это был ветер, – упрямо повторила Марта. – А если не он, так крошка Бетти Баттеруорт, судомойка. У нее сегодня весь день зуб болел.

Но Мэри почувствовала тревогу и неловкость в ее словах и очень пристально взглянула на нее. Она не поверила Марте.

Глава VI. «Там кто-то плакал… плакал!»

На следующий день на землю обрушился шквальный ливень, и когда Мэри выглянула в окно, пустошь была почти скрыта за пеленой серого тумана и облаков. О том, чтобы выйти на прогулку, не могло быть и речи.

– Что вы делаете дома, когда идет такой дождь? – спросила она у Марты.

– Главное – стараемся не путаться друг у друга под ногами, – ответила та. – Нас сразу становится так много! У нашей матеньки добрый нрав, но даже она не выдерживает. Старшие уходят в хлев и там играют. Дикону, тому мокрядь нипочем. Он все одно выходит, как будто там солнце светит. Говорит, что в дождь видит все таким, каким оно не бывает в хорошую погоду. Раз в сильный ливень нашел лисьего щенка, почти утонувшего в своей норе, и притащил его домой за пазухой, чтоб тот не замерз. Лисицу-мать застрелили поблизости, нору затопило, и весь остальной помет утонул. Теперь лисенок у нас живет. А в другой раз нашел почти потонувшего ворона и приручил. Его зовут Сажа, такой он черный, и он везде прыгает и летает за Диконом.

Прошло то время, когда Мэри возмущала непринужденная болтовня Марты. Она даже стала находить ее занятной и жалела, когда Марта замолкала или уходила. Истории, которые рассказывала ей айя, когда она жила в Индии, были совершенно непохожи на Мартины истории о доме среди пустоши, вмещающем четырнадцать человек, живущих в четырех маленьких комнатах и никогда не наедавшихся досыта. Дети, судя по всему, толклись в нем и сами себя занимали, как выводок добродушных щенков колли. Больше всего Мэри интересовали мать и Дикон. Когда Марта рассказывала о том, что сказала или сделала «матенька», это всегда действовало успокаивающе.

– Если бы у меня был ворон или лисенок, я бы могла с ним играть, – сказала Мэри. – Но у меня никого нет.

Марта посмотрела на нее растерянно.

– Ты вязать умеешь? – спросила она.

– Нет, – ответила Мэри.

– А шить?

– Нет.

– А читать?

– Это умею.

– Тогда почему бы тебе что-нибудь не почитать? Или не поучиться немного письму? Ты уже достаточно большая, чтобы самой учиться по книжкам.

– Нет у меня никаких книг, – ответила Мэри. – Те, что были, остались в Индии.

– Жалко, – сказала Марта. – Если б миссис Медлок разрешила тебе пойти в библиотеку, там этих книжек навалом.

Мэри не спросила, где находится библиотека, потому что внезапно ей в голову пришла новая идея. Она решила, что сама найдет ее. Насчет миссис Медлок она не беспокоилась – та всегда сидела внизу, в своей удобной гостиной. В этом странном доме люди вообще редко встречались друг с другом. Собственно, и встречаться-то было не с кем, кроме слуг, а когда хозяин отсутствовал, те вольготно проводили время внизу, в огромной кухне, увешанной сверкающей медной и оловянной посудой, и в просторной людской, где ежедневно по четыре-пять раз обильно трапезничали и устраивали себе шумные развлечения, если миссис Медлок не было поблизости.

Мэри кормили исправно, по расписанию, и Марта прислуживала ей за столом, но никому не было до нее никакого дела. Миссис Медлок наведывалась к ней каждый день или раз в два дня, но никто не интересовался, чем она занимается, и не говорил ей, что делать. Она предполагала, что в Англии именно так принято обращаться с детьми. В Индии айя находилась при ней неотлучно, следовала за ней повсюду и служила ей верой и правдой. Ее присутствие зачастую даже утомляло Мэри. Теперь никто за ней не ходил, и она училась одеваться сама, потому что, если она желала, чтобы Марта подавала ей вещи или помогала их надевать, та смотрела на нее, как на дурочку-неумеху.

– Ты в своем уме? – сказала она ей однажды, когда Мэри стояла и ждала, чтобы Марта надела ей перчатки. – Наша Сьюзен-Энн вдвое сообразительней тебя, хотя ей всего четыре года. Иногда кажется, что у тебя мозги набекрень.

После этого Мэри целый час хранила недовольную мину, но это заставило ее взглянуть на некоторые вещи по-новому.

Тем утром, после того как Марта последний раз раздула угли в камине и ушла вниз, она, минут десять глядя в окно, размышляла над новой идеей, которая пришла ей в голову, когда она услышала о библиотеке. Сама по себе библиотека не очень ее интересовала, потому что она не была большой любительницей чтения, но упоминание о ней снова навело ее на мысль о сотне комнат, запертых на ключ. Интересно, действительно ли они заперты и что она обнаружит, если ей удастся проникнуть в какую-нибудь из них? Неужели их действительно сто? Почему бы ей не пройтись и не проверить, сколько дверей она насчитает? В такой день, когда на улицу не выйдешь из-за дождя, это будет каким-никаким занятием. Ее никогда не учили спрашивать разрешения что-либо сделать, и для нее не существовало никаких авторитетов, поэтому ей бы и в голову не пришло спросить у миссис Медлок, можно ли походить по дому, даже если бы она с ней встретилась.

Открыв дверь, Мэри вышла в коридор и пустилась в странствие. От этого длинного коридора отходило много других, в конце концов он привел ее к короткому лестничному маршу; поднявшись по ступенькам, девочка очутилась в еще одном коридоре, тоже заканчивавшемся лесенкой. И повсюду – двери, двери, двери… А на стенах – картины. На некоторых были изображены темные странные пейзажи, но чаще всего встречались портреты мужчин и женщин в причудливых величественных костюмах из шелка и бархата. В одной галерее все стены занимали такие портреты. Мэри и представить себе не могла, что в доме их может быть так много. Медленно двигаясь вдоль этой галереи, она разглядывала лица, которые как будто тоже глазели на нее. Ей казалось, что все эти люди недоумевали: что делает в их доме маленькая девочка из Индии? На некоторых портретах были изображены дети – маленькие девочки в пышных шелковых платьях, доходивших до пола и колоколом стоявших на своих кринолинах, и мальчики с длинными волосами, в костюмах с рукавами-буфами, кружевными воротниками или нарядными рюшами вокруг шеи. У детских портретов она всегда задерживалась, ей доставляло удовольствие гадать, как звали этих детей, куда они подевались и почему так странно одеты. Была среди них одна чопорная некрасивая девочка, чем-то похожая на нее. Одетая в зеленое парчовое платье, на пальце она держала зеленого попугая, а в ее остром взгляде сквозило любопытство.

– Где ты теперь? – вслух обратилась к ней Мэри. – Вот бы ты оказалась здесь.

Наверняка ни одной другой девочке не доводилось так странно проводить утро. Казалось, что во всем этом необъятном замысловато построенном доме нет никого, кроме нее самой, маленькой девочки, бродящей вверх-вниз по лестницам, по широким и узким коридорам, по которым, как ей казалось, до нее никто не ходил. Раз в доме столько комнат, кто-то должен был когда-то в них жить, но кругом царила такая пустота, что в это не верилось.

Только поднявшись на второй этаж, Мэри попробовала поворачивать дверные ручки. Все двери оказались заперты, как и говорила миссис Медлок, но после многих безуспешных попыток одна из них поддалась. В первый момент Мэри даже испугалась, почувствовав, что ручка поворачивается без труда, а когда она толкнула саму дверь, та медленно и тяжело отворилась. Массивная дверь вела в просторную спальню. Ее стены были украшены расшитыми драпировками, повсюду стояла инкрустированная мебель, какую она видела в Индии. Широкое окно с освинцованными стеклянными панелями выходило на пустошь, а над каминной полкой висел еще один портрет той самой чопорной некрасивой девочки, которая смотрела на Мэри с еще большим любопытством.

«Может, она когда-то спала здесь? – подумала Мэри. – Она на меня так смотрит, что делается не по себе».

После этого Мэри открывала другие двери, еще и еще, насмотрелась на такое количество комнат, что даже устала, и, хотя не считала их, начала верить, что их действительно сто. Во всех висели старинные портреты или ковры, на которых были вытканы чудные сцены. Почти в каждой она находила необычные предметы мебели и диковенные орнаменты.

В одной комнате, которая выглядела, как дамская гостиная, висели портьеры из вышитого бархата, а в застекленном шкафу стояло около сотни маленьких слонов из слоновой кости. Они различались по размеру, у некоторых на спинах высились паланкины и сидели погонщики. Были довольно большие слоны и совсем маленькие, которые казались слонятами. Мэри видела резные фигурки из слоновой кости в Индии и знала о слонах все. Открыв шкаф, она встала на ножную скамеечку и довольно долго играла со слониками, пока ей в голову не стукнуло, что она ушла далеко от собственной комнаты и точно не знает, где находится.

– Боюсь, я опять повернула не туда, – сказала она, остановившись в конце короткого коридора с ковром на стене, – и теперь не знаю, куда идти. Как тут тихо!

Как только она это произнесла, тишину нарушил какой-то звук. Он походил на плач, но не совсем такой, как тот, что она слышала накануне вечером; это было капризное детское нытье, которое скрадывали стены.

– Сейчас он ближе, чем вчера, – сказала Мэри, сердце ее учащенно забилось. – И это действительно плач.

Она случайно оперлась о ковер, возле которого стояла, и отскочила в испуге назад: ковер прикрывал дверь, та открылась от ее прикосновения, и Мэри увидела за ней еще один коридор, по которому шла миссис Медлок со связкой ключей в руке, вид у нее был очень сердитый.

– Ты что тут делаешь? – грозно спросила она и, схватив Мэри за руку, потащила ее прочь. – Что я тебе говорила?

– Я свернула не за тот угол, – объяснила Мэри. – Не знала, куда идти, и услышала чей-то плач.

В этот момент она почти ненавидела миссис Медлок, но в следующий возненавидела ее еще больше.

– Ничего подобного ты не слышала, – заявила экономка. – Сейчас же отправляйся в свою детскую, или я надеру тебе уши.

Продолжая держать девочку за руку, она потащила ее, подталкивая, по одному коридору, затем по другому и втолкнула в детскую.

– А теперь сиди там, где тебе велено сидеть, иначе я тебя запру. Лучше бы хозяин нанял тебе гувернантку, как собирался. За тобой нужен глаз да глаз. У меня других забот полон рот.

Она вышла, громко хлопнув дверью, а Мэри, побледнев от гнева, подошла к камину и уселась на коврик. Она не плакала, она скрежетала зубами.

– Там кто-то плакал…плакал…плакал! – повторяла девочка.

Она дважды слышала его и твердо вознамерилась все выяснить. Этим утром она уже много выяснила. Ей казалось, что она совершила долгое путешествие, по крайней мере, было чем занять себя: она поиграла со слониками и увидела серую мышь с ее выводком в гнезде, устроенном в бархатной подушке.

Глава VII. Ключ от сада

Два дня спустя Мэри, открыв глаза, тут же села в постели и окликнула Марту:

– Посмотри на пустошь! Посмотри на пустошь!

Ночью ливень прекратился, ветер разогнал серый туман и облака и сам стих – сверкающее темно-синее небо высокой аркой накрывало пустошь. Никогда, никогда в жизни Мэри даже во сне не видела такого синего неба. В Индии небо было раскаленным и резало глаз, а прохладная синева этого неба искрилась, как вода прекрасного бездонного озера, и далеко-далеко вверху под куполом его синевы плыли маленькие облачка, напоминающие белоснежное овечье руно. Далеко расстилавшийся простор самой пустоши был уже не мрачным фиолетово-черным и не тоскливо-серым, а нежно-голубым.

– Знамо! – с радостной улыбкой ответила Марта. – Ураган стих покуда. В это время года тут завсегда так. В одну ночь от него и следа не остается, как будто и не было его, и он не собирается возвращаться. Это потому что скоро весна. До нее еще далеко, но она уже идет.

– А я думала, что в Англии всегда дождь и пасмурно, – сказала Мэри.

– Да ты чо! Не-а! – заверила ее Марта, усевшись на пятки посреди своих разбросанных щеток и кистей. – Да ни сродясь!

– Что это значит? – серьезно спросила Мэри. В Индии туземные слуги говорили на разных диалектах, иные из которых порой понимало всего несколько человек, поэтому она не удивлялась, когда Марта употребляла слова, ей неизвестные.

Марта рассмеялась так, как в то, первое утро, и ответила:

– Эва, опять я забалакала по-йоркширски, как не велит миссис Медлок. «Да ни сродясь» значит «да ничего подобного, никогда в жизни», только это проговаривать больно долго. Йоркшир – самое солнечное место на земле, когда солнце светит. Я ж тебе говорила, что пустошь тебе понравится, когда чуток пообвыкнешь. А вот погоди чо будет, когда золотой дрок да ракитник, да вереск зацветут! Везде лиловые колокольцы и тьма-тьмущая бабочек порхает, и пчелы жужжат, и жаворонки летают и заливаются. Как пить дать тебе захочется бежать туда на рассвете и целый день там околачиваться – как нашему Дикону.

– Доберусь ли я туда когда-нибудь? – мечтательно сказала Мэри, глядя в окно на голубую даль. Вид был таким новым для нее, таким необозримым и чудесным, раскрашенным в такие божественные цвета!

– Уж не знаю, – ответила Марта. – По моему разумению, так ты ногами не работала с самого рождения. Так пять миль не пройдешь. А дотуда, как до нашего дома – аккурат пять миль.

– Я хотела бы посмотреть на ваш дом.

Марта с любопытством взглянула на нее, потом вернулась к своим щеткам и кистям и снова принялась драить каминную решетку. Она отметила, что маленькое некрасивое личико девочки уже не такое кислое, как в то утро, когда она увидела его впервые. Оно чуть-чуть напоминало ей лицо сестренки Сьюзен-Энн, когда той чего-нибудь до смерти хочется.

– Я спрошу у мамы, – сказала она. – Мама почти всегда знает, как все устроить. У меня выходной сегодня, пойду домой. Ох! Я так рада. Миссис Медлок высоко ставит мою маму. Может, маме удастся ее уговорить.

– Мне нравится твоя мама, – сказала Мэри.

– Она не может не понравиться, – согласилась Марта, не переставая работать.

– Хоть я ее никогда не видела, – добавила Мэри.

– Ну да, не видела, – ответила Марта. Она снова села на пятки, озадаченно потерла кончик носа тыльной стороной ладони, но закончила уверенно: – Знаешь, она такая добрая, такая работящая и чистоплотная, что ее нельзя не полюбить, видел ты ее или нет. Я когда иду домой в выходной день и перехожу через пустошь, мне прямо скакать от радости хочется.

– И Дикон мне нравится, – сказала Мэри. – Хотя его я тоже никогда не видела.

– Ну, – спокойно ответила Марта, – я ж тебе говорила, что его и птицы любят, и кролики, и дикие овцы, и даже лисы. Интересно, – она задумчиво посмотрела на Мэри, – что Дикон подумает о тебе?

– Я ему не понравлюсь, – предположила Мэри в своей чопорной холодной манере. – Я никому не нравлюсь.

Марта снова задумчиво посмотрела на нее.

– А сама-то ты себе нравишься? – поинтересовалась она так, словно действительно хотела это узнать.

Мэри замялась и, поразмыслив, ответила:

– Ничуть. Правда. Но я об этом никогда прежде не задумывалась.

Марта усмехнулась, словно ей пришло на ум какое-то домашнее воспоминание.

– Однажды матенька мне кое-что сказала. Она стирала белье в лохани, а у меня было смурное настроение, и я плохо говорила про всех подряд. Тогда она повернулась ко мне и сказала: «Ты прям как маленькая ведьмочка! Стоишь тут и ворчишь: этот тебе не нравится, тот не нравится. А сама ты себе нравишься?» Я рассмеялась, и это меня вмиг растормошило.

Накормив Мэри завтраком, она удалилась в хорошем настроении. Ей предстояло пройти пять миль через пустошь до своего дома, помочь своей маме со стиркой, потом напечь хлеба на целую неделю, но она собиралась получить от всего этого удовольствие.

Зная, что Марты нет в доме, Мэри чувствовала себя еще более одинокой. Она поскорее собралась, вышла в сад и первым делом десять раз обежала цветник вокруг фонтана, добросовестно считая круги. Закончив пробежку, она почувствовала себя гораздо лучше. В солнечном свете вся окрестность выглядела по-другому. Высокое синее небо выгибалось аркой над Мисслтуэйт-Мэнором так же, как над пустошью. Запрокинув голову, Мэри пыталась представить, каково было бы лежать на одном из маленьких белоснежных облаков и плыть по небу. Отправившись в первый огород, она застала работавших там Бена Уизерстаффа и еще двух садовников. Перемена погоды, похоже, оказала на Бена благотворное влияние. Он по собственной инициативе заговорил с ней.

– Весна на подходе. Чуешь, как ею запахло? – спросил он.

Мэри глубоко вдохнула и действительно что-то учуяла.

– Пахнет чем-то приятным – свежим и влажным, – сказала она.

– Это добрая жирная земля, – ответил он, продолжая копать. – У ней хорошее настроение, она готовится дать жизни растеньям. Она завсегда возвеселяется, ковды настает время посадок. А зимой, ковды ей неча делать, горюнится. Тамотка, в цветочном саду, в глубине земли семена уже прочкнуться готовы. Солнце их согревает. Невдо́лги увидишь, как из черной земли острые зеленые ростки проклюнутся.

– А что это будут за цветы? – спросила Мэри.

– Крокусы, подснежники, желтые нарциссы. Видала их когда-нить?

– Нет, – ответила Мэри. – В Индии после дождей сразу становится жарко, влажно, и все вокруг зеленое. Я думала, что растения вырастают за одну ночь.

– Энти за ночь не вырастают, – сказал Уизерстафф. – Придется тебе подождать. Они потихоньку становятся чуть выше тут, выбрасывают новый побег там, сегодня один листок развернется, завтра другой. Ты понаблюдай.

– Обязательно, – ответила Мэри.

Вскоре она услышала тихий шорох крыльев и сразу поняла, что робин прилетел снова. Он был очень бойкий, жизнерадостный, прыгал совсем рядом с ее ногами, склонял головку набок и так хитро поглядывал на нее, что Мэри спросила Бена Уизерстаффа:

– Думаете, он меня узнал?

– Узнал ли он тебя? – возмущенно воскликнул садовник. – Да он помнит каждую капустную кочерыжку на огороде, чо уж говорить о людях. Он отродясь не видал тут девчонки, так что желает все о тебе разведать. И от него ажно⁴ не пытайся ничо скрыть.

– А в том саду, где он живет, растения тоже под землей просыпаются? – поинтересовалась Мэри.

– В каком саду? – проворчал Уизерстафф и снова сделался угрюмым.

– В том, где растут старые розовые деревья. – Мэри так хотелось узнать что-нибудь о том саде, что она не сдержалась и все-таки задала вопрос. – Там все цветы умерли или некоторые из них оживут летом? А розы там еще есть?

– У него спроси. – Бен дернул плечом в сторону робина. – Это знает только он. Никто другой в тот сад не заглядывал уже десять лет.

Десять лет – это долго, подумала Мэри. Десять лет назад она родилась.

Продолжая размышлять, она медленно направилась прочь. Этот сад начинал ей нравиться так же, как начинали нравиться робин, и Дикон, и мама Марты. И Марта ей тоже начинала нравиться. Оказывается, людей, которые могут нравиться, очень много – особенно, если ты не привык испытывать симпатию к кому бы то ни было. В число людей Мэри, не задумываясь, включила и робина. Она вышла на дорожку, окружавшую увитую плющом стену, над которой виднелись верхушки деревьев, и, когда проходила по ней второй раз, случилось нечто в высшей степени интересное и волнующее – и все благодаря робину.

Услышав чириканье, Мэри взглянула на голый цветочный бордюр слева от себя и увидела прыгавшего по нему робина, который притворялся, будто выклевывает что-то из земли, чтобы она не заподозрила, что он за ней следит. Но она поняла, что именно это он и делает, и ее охватил такой восторг, что она даже задрожала.

– Так ты меня помнишь! – воскликнула она. – Помнишь! Ты – самое милое существо на свете!

Она стала чирикать, говорить с ним, приманивать, а он скакал, кокетливо махал хвостиком и щебетал. Создавалось впечатление, что он с ней разговаривает. Его красная жилетка казалась шелковой, он раздувал грудку и выглядел таким красивым, таким великолепным и таким милым, что и впрямь казалось, будто он демонстрирует ей, каким важным и похожим на человека может быть робин. Госпожа Мэри напрочь забыла о том, что еще недавно была капризной и несговорчивой, когда он позволил ей подойти ближе, потом еще ближе, наклониться и попытаться «заговорить» с ним на его языке.

О, подумать только, что он позволил ей так к себе приблизиться! Он знал, что ни за что на свете она не протянет к нему руку и никоим образом не напугает его. Он знал это, потому что был совсем как человек, только милее любого человека. Мэри чувствовала себя такой счастливой, что едва дышала.

Цветочный бордюр оказался не совсем голым. На нем не осталось цветов, потому что многолетние растения срéзали на зиму, чтобы дать им отдых, но за бордюром росли смыкающиеся высокие и низкие кустики; робин прыгал под ними, и Мэри увидела, как он вскочил на маленькую кучку свежевырытой земли, остановился и стал искать червячка. Землю разрыли довольно глубоко – видимо, собака пыталась откопать крота.

Мэри заглянула в ямку, не зная, откуда она тут взялась, и увидела, что в глубине ее что-то поблескивает. Это было нечто вроде ржавого железного или медного колечка, и, когда робин взлетел на ближайшее дерево, она протянула руку и подняла железку. Однако это оказалось не просто колечко: на нем висел старый ключ, который, судя по всему, пролежал в земле очень долго.

Госпожа Мэри распрямилась и стала разглядывать его почти с испугом.

– Может, это его закопали десять лет назад? – шепотом сказала она. – Может, это и есть ключ от того самого сада?!

Глава VIII. Робин показывает дорогу

Она довольно долго разглядывала ключ, вертела его так и эдак и размышляла. Как уже говорилось, Мэри не учили спрашивать разрешения или советоваться о чем-нибудь со взрослыми. Она думала лишь о том, что, если это действительно ключ от запертого сада и ей удастся найти дверь, вероятно, она сможет открыть ее и увидеть, что там, за стеной и что случилось со старым розовым деревом. Именно потому, что сад был так долго недоступен, ей хотелось увидеть его. Наверняка он не такой, как другие сады, за десять лет в нем, должно быть, произошло что-нибудь необычное. А кроме того, если ей там понравится, она сможет ходить туда каждый день, запирать за собой дверь, придумает какую-нибудь игру, чтобы играть в нее сама с собой, потому что никто никогда не узнает, где она, все будут считать, что дверь по-прежнему заперта и ключ зарыт в землю. Эта идея ей очень понравилась.

Жизнь, какую она вела – в полном одиночестве, в доме с сотней загадочных запертых комнат, – и отсутствие занятий, которые могли бы ее развлечь, расшевелили ее пассивный до той поры мозг и заставили работать воображение. Не приходилось сомневаться, что свежий, бодрящий чистый воздух пустошей сыграл в этом большую роль. Так же, как он пробудил в ней аппетит, так же как бег против ветра разогнал ее кровь, так же все это вместе взятое всколыхнуло мысли. В Индии всегда стояла жара, Мэри была слишком вялой и слабой, чтобы вообще о чем-то думать, но здесь она начала размышлять, и ей захотелось делать что-нибудь новое. А еще она стала не такой «наперекор», как прежде, хотя сама не знала почему.

Спрятав ключ в карман, она принялась ходить по дорожке взад-вперед. Судя по всему, никто, кроме нее, сюда не заглядывал, поэтому она могла идти медленно, внимательно всматриваясь в стену, а точнее, в оплетавший ее плющ. Этот плющ сильно усложнял дело. Как пристально она его ни изучала, ничего, кроме гущи блестящих темно-зеленых листьев, видно не было. Это очень расстраивало Мэри. Она даже почувствовала, что к ней отчасти возвращается ее капризность. В который уж раз проходя по дорожке и видя верхушки деревьев над стеной, она говорила себе: как глупо быть так близко и не иметь возможности проникнуть внутрь. Она вернулась домой с ключом в кармане и решила, что всегда будет носить его с собой, выходя на прогулку, чтобы быть наготове, если когда-нибудь ей все же повстречается заветная дверь.

Миссис Медлок позволила Марте переночевать дома, но велела утром быть на работе с румянцем во всю щеку и в наилучшем настроении.

– Я встала в четыре часа утра, – рассказывала Марта. – Ох, как же расчудесно в пустоши на рассвете: птицы просыпаются, кролики шныряют туда-сюда. И не пришлось всю дорогу топать на своих двоих: какой-то человек подвез меня на телеге. Ой, я прям балдела от удовольствия!

Истории о том, как она провела выходной, так и сыпались из нее. Мама была очень рада ее видеть, и они перестирали все что можно и напекли хлеба, и Марта даже испекла каждому из своих сестер и братьев по пирожку с начинкой из коричневого сахара.

– Они были с пылу с жару, когда ребята прибежали с пустоши, где играли. И в доме так приятно пахло пирогами, и огонь в очаге хорошо горел – они аж завопили от радости. А Дикон сказал, что в таком доме, как наш, сам король мог бы жить.

Вечером они все расселись вокруг очага, Марта и ее мама ставили заплатки на порванную одежду и штопали чулки, и Марта рассказывала им о девочке, которая приехала из Индии и которой там всю жизнь прислуживали те, кого Марта называла «черными», и поэтому девочка не умела сама даже чулки надевать.

– Знаешь, им понравилось про тебя слушать, – сказала Марта. – Они хотели узнать все про черных и про корабль, на котором ты приплыла. Я всего и не знала, про что они спрашивали.

Мэри немного подумала.

– До твоего следующего выходного, – сказала она, – я расскажу тебе много нового, чтобы тебе было о чем им поведать. Думаю, им будет интересно узнать, как ездят на слонах и верблюдах, и о том, как офицеры охотятся на тигров.

– Господи помилуй! – с восторгом воскликнула Марта. – Да у них бóшки снесет. А что, они и вправду это делают, мисс? Это ж будет почище зверинца, который, говорят, один раз привозили в Йорк.

– Индия совсем не похожа на Йоркшир, – медленно, в раздумье произнесла Мэри. – Я никогда об этом не думала. А Дикону и твоей маме тоже было интересно, когда ты про меня рассказывала?

– Еще как! У нашего Дикона прям чуть глаза на лоб не повылазили, такие они стали круглые, – ответила Марта. – А мама, та ужасно расстроилась из-за того, что ты живешь сама по себе. Она так и сказала: «Неужели мистер Крейвен не нанял для нее ни гувернантку, ни няню?» А я ответила: «Не-а, не нанял, хотя миссис Медлок говорит, что наймет, если вспомнит, только он может не вспомнить про это еще два или три года».

– Не нужна мне никакая гувернантка! – резко вставила Мэри.

– Но мама говорит, что в твоем возрасте уже надо учиться по книжкам и что должна быть женщина, которая присматривала бы за тобой, и еще она сказала: «Вот представь себе, Марта, как бы ты себя чувствовала в таком огромном доме, без мамы, совсем одна. Ты уж постарайся ее подбадривать». Я обещала.

Мэри посмотрела на нее долгим серьезным взглядом.

– А ты меня и подбадриваешь, – сказала она. – Я люблю слушать твои рассказы.

Под конец Марта вышла из комнаты и вскоре вернулась, пряча что-то под фартуком.

– А теперь посмотри, что я тебе принесла, – сказала она с веселой улыбкой. – Подарок.

– Подарок! – воскликнула госпожа Мэри, а про себя подумала: как семья, в которой четырнадцать голодных ртов, может еще кому-то делать подарки?!

– Через пустошь ехал торговец мелочовкой, и он остановил свою телегу возле наших дверей, – объяснила Марта. – Он вез кастрюли, сковородки и всякую всячину, но у мамы ни на что не было денег. Он уже собирался уезжать, как наша Лизабет-Эллен крикнула: «Мама, у него там скакалки с полосатыми красно-синими ручками!» И мама вдруг снова окликнула разносчика: «Послушайте, мистер, вернитесь! Сколько они стоят?» Он: «Два пенса». И мама начала шарить в карманах, а потом и говорит мне: «Марта, ты как хорошая девочка принесла мне свое жалованье. У меня каждый пенни на счету, но я хочу взять из этих денег два пенса, чтобы купить скакалку для ребенка, про которого ты рассказывала». И купила. Вот она, эта скакалка.

Она достала ее из-под фартука и с гордостью продемонстрировала. Это была крепкая гибкая веревка с полосатыми красно-синими ручками на обоих концах, но Мэри Леннокс никогда прежде скакалки не видела, поэтому смотрела на нее с недоумением.

– А это для чего? – с любопытством спросила она.

– Для чего?! – воскликнула Марта. – Ты хочешь сказать, что в Индии нету скакалок? Слоны есть, верблюды и тигры есть, а скакалок нету? Неудивительно, что большинство людей там черные. Вот для чего она – смотри!

Она выбежала на середину комнаты, взяла одну ручку скакалки в одну руку, другую – в другую и принялась прыгать, прыгать, прыгать. Развернувшись к ней лицом, Мэри неотрывно следила за ней, и люди на старых портретах, казалось, тоже наблюдали за Мартой, недоумевая: что эта простая служанка имеет наглость делать в их доме, прямо у них под носом? Но Марта их даже не замечала. Ее радовали удивление и любопытство, отражавшиеся на лице Мэри, и она продолжала скакать, считая вслух, пока не досчитала до ста.

– Я и больше могла пропрыгать, – сказала она, остановившись. – В двенадцать лет я до пяти сотен допрыгивала, но тогда я была не такая толстая, как сейчас, и навыку не теряла.

Мэри встала со стула в большом волнении.

– Это так здорово, – сказала она. – Твоя мама – добрая женщина. Думаешь, я когда-нибудь тоже сумею так прыгать?

– А ты попробуй, – предложила Марта, протягивая ей скакалку. – Сто раз сразу не прыгнешь, но, если навостришься, сможешь. Мама сказала: «Скакалка для нее – самое лучшее, что можно придумать. Самая полезная игрушка для ребенка. Пусть прыгает на свежем воздухе, разминает ноги и руки, от этого в них будет прибавляться силы».

То, что силы в ногах и руках у госпожи Мэри маловато, стало ясно сразу, как только она начала прыгать. У нее не слишком ловко получалось, но ей так нравилось, что она не хотела останавливаться.

– Одевайся и иди прыгать на улицу, – сказала Марта. – Мама велела сказать тебе, чтобы ты проводила на воздухе столько времени, сколько можешь, даже если дождик моросит, только одевайся потеплей.

Надев пальто и шляпку, Мэри взяла скакалку и уже открыла дверь, но вдруг кое-что вспомнила и вернулась.

– Марта, – сказала она, – это же были деньги из твоего жалованья. Твои два пенса. Спасибо тебе. – Получилось у нее неловко, потому что она не привыкла благодарить людей или замечать, что они что-то для нее сделали. – Спасибо, – повторила она и скованно протянула Марте руку, потому что не знала, что еще сделать.

Марта неуклюже потрясла ее руку, как будто тоже была непривычна к изъявлениям благодарности. А потом рассмеялась.

– Эй! Ты прям как какая-то чуднáя старушка, – сказала она. – Наша Лизабет-Эллен кинулась бы ко мне на шею и расцеловала.

Мэри еще больше смутилась.

– Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловала?

Марта опять расхохоталась.

– Да нет, не во мне дело. Если б ты была другой, ты б, может, сама захотела. Но ты не такая. Ладно, беги на улицу и попрыгай там вволю через свою скакалку.

Выходя из комнаты, госпожа Мэри была немного обескуражена. Странные люди эти йоркширцы, Марта всегда оставалась для нее отчасти загадкой. Сначала она ее даже невзлюбила, но теперь все переменилось.

Скакалка оказалась замечательной вещью. Мэри прыгала и считала, считала и прыгала, пока щеки у нее не раскраснелись; ей было так весело, как никогда в жизни. Светило солнце, дул ветерок – не сильный порывистый ветер, а ласковый, он овевал лицо и нес приятный запах свежевспаханной земли. Она проскакала вокруг фонтана, потом по одной дорожке, по другой, пока не припрыгала в первый огород; там Бен Уизерстафф копал землю и разговаривал с робином, приплясывавшим вокруг него. Мэри, продолжая прыгать, приблизилась к ним. Садовник поднял голову и с любопытством посмотрел на нее. Мэри очень хотелось, чтобы он заметил, что она прыгает через скакалку.

– Ого! – воскликнул он. – Вот это да! Может, ты все ж и впрямь девчонка и в жилах у тебя течет детская кровь, а не жидкая пахта? Это прыганье нагнало краски в твои щеки, не будь я Бен Уизерстафф. Я бы и не поверил, если б своими глазами не увидал.

– Я никогда раньше не прыгала, – призналась Мэри. – Только учусь. Пока могу допрыгать всего до двадцати.

– А ты продолжай, – посоветовал Бен. – Для девчонки, всю жизнь прожившей посередь язычников, у тебя неплохо получается. Ты глянь, как он за тобой наблюдает. – Бен дернул плечом в сторону робина. – Он вчера за тобой полетел. И сегодня, небось, полетит. Ему кровь из носу захочется узнать, что такое скакалка. Он ее никогда не видал. Эй! – Он покачал головой, повернувшись к птице. – Гляди в оба, а то как бы твое любопытство тебя не сгубило.

Отдыхая каждые несколько минут, Мэри обскакала оба огорода и фруктовый сад, потом перебралась на свою особую дорожку, решив попробовать пропрыгать ее всю. Дистанция была длинной, поэтому начала она медленно, но, добравшись лишь до середины, так распарилась и запыхалась, что пришлось остановиться. Она не очень расстроилась, потому что досчитала уже до тридцати. Тихо рассмеявшись от удовольствия, Мэри вдруг заметила – о чудо! – робина, который качался чуть дальше впереди на длинном стебле плюща. Он действительно полетел за ней и теперь приветствовал ее коротким «чик-чирик». Запрыгав по направлению к нему, Мэри ощутила что-то тяжелое в кармане, бившееся о ее ногу при каждом подскоке, и сказала со смехом:

– Вчера ты показал мне, где искать ключ. Сегодня ты должен показать, где находится дверь. Но я не верю, что ты это знаешь.

Робин перелетел с раскачивавшейся на ветру лозы плюща на верхушку стены, раскрыл клюв и залился громкой восхитительной трелью, красуясь. Нет на свете ничего очаровательней и милей красующегося робина – а красуются они почти всегда.

Мэри наслушалась о разных чудесах от своей айи и поэтому сразу назвала чудом то, что произошло в следующий момент.

Вдоль дорожки пронесся порыв ветра, более сильный, чем остальные, во всяком случае, достаточно сильный, чтобы заволновались верхушки деревьев, и более чем достаточный, чтобы поднять в воздух длинные плети нестриженного плюща, свисавшие со стены. Мэри сделала шаг поближе к робину, и вдруг новый порыв ветра подхватил свободно болтавшиеся плети, поднял их в воздух, и Мэри, подскочив к стене, успела ухватить их рукой. Она сделала это потому, что заметила кое-что под ними – круглую ручку, которую раньше скрывала густая листва. Это была ручка двери.

Засунув руки в гущу листьев, она начала разгребать ее и разводить в стороны. Заросль в этом месте представляла собой плотный покров из свисающих свободных плетей, лишь часть из них крепилась к стене. У Мэри бешено забилось сердце и задрожали руки от восторга и предвкушения. Робин продолжал петь и щебетать, склоняя головку набок, как будто волновался так же, как она. Наконец девочка нащупала пальцами что-то квадратное, железное, с отверстием посередине.

Это был замок, запертый уже десять лет. Она сунула руку в карман, достала ключ, и тот идеально вошел в замочную скважину. Мэри повернула его. Не сразу, пришлось приложить силу обеих рук, но замок наконец поддался.

Мэри глубоко вдохнула и посмотрела назад, на дорожку, нет ли кого поблизости. Никого не было. Похоже, сюда вообще никогда никто не заходил. Она еще раз инстинктивно набрала воздуху в легкие, отвела в сторону завесу из плюща и толкнула дверь. Та начала медленно-медленно отворяться.

Мэри проскользнула внутрь, закрыла дверь за собой и остановилась, прислонившись к ней спиной, осматриваясь и учащенно дыша от волнения, изумления и восторга.

Она находилась внутри тайного сада.

Глава IX. Самый странный дом на свете

Это было самое чудесное и самое таинственное место, какое только можно представить. Высокие стены вокруг него были оплетены голыми стеблями вьющихся роз, сцепленными так густо, что получался сплошной ковер. Мэри Леннокс знала, что это розы, потому что в Индии видела множество разновидностей роз. Землю покрывала пожухлая зимняя коричневая трава, из которой торчали серые купы кустов – безусловно, тоже розовых. Росло здесь и много штамбовых роз⁵ с такими разросшимися ветками, что они напоминали невысокие деревца. Имелись в саду и другие деревья, но что делало их совершенно особенными и восхитительными, так это то, что и они были сплошь оплетены вьющимися розами, плети которых, свисая к земле, образовывали легкие колышущиеся занавеси; кое-где они сцеплялись и переползали с одного дерева на другое, создавая между ними ажурные мостики. Сейчас на этих ползучих розах не было ни листьев, ни цветов, и Мэри не знала, живы они или уже мертвы, но их спутанные тонкие серые и коричневые плети выглядели как призрачная кисея, покрывавшая все: стены, деревья и даже коричневую траву, на которую они опускались, продолжая разбегаться по земле. Именно этот эфемерный покров, переходящий с одного дерева на другое, делал сад таким таинственным. Мэри подумала, что он так непохож на все остальные сады, потому что на долгое время был предоставлен самому себе; он разительно отличался от всех тех мест, какие Мэри видела в своей жизни.

– Как тут тихо! – прошептала она. – Как тихо!

Она прислушалась к этой тишине. Робин, взлетевший на верхушку любимого дерева, тоже притих. У него даже крылышки не трепетали, он сидел неподвижно и смотрел на Мэри.

– Неудивительно, что здесь так тихо, – снова прошептала Мэри. – Я – первый человек за последние лет десять, который тут заговорил.

Она отошла от двери, ступая очень осторожно, словно боялась кого-то разбудить. Хорошо, что под ногами у нее стелилась мягкая трава, скрадывавшая звук шагов. Зайдя под одну из сказочных арок, переброшенных между деревьями, она запрокинула голову и посмотрела на веточки и усики, из которых та была сплетена.

– Неужели все они мертвы? – сказала она. – Неужели это умерший сад? Как бы мне хотелось, чтобы это было не так.

Бен Уизерстафф мог бы сказать, мертво дерево или живо, просто посмотрев на него, но Мэри видела только серые и коричневые ветви – и нигде ни малейшего намека даже на крохотную почку.

И все же она проникла внутрь волшебного сада и могла приходить сюда через скрытую плющом дверь когда захочет; ей казалось, что она нашла мир, принадлежащий ей одной.

Замкнутое в четырех стенах пространство было наполнено солнечным светом, и высокий купол неба над этой особой частью Мисслтуэйта казался еще более ясным и безмятежным, чем над пустошью. Робин слетел со своего дерева и прыгал поблизости от ног Мэри, сопровождая ее от одного куста к другому. Теперь он расчирикался и имел очень деловой вид, как будто это он показывал ей сад. Все вокруг было странным, неподвижным, и девочке казалось, что она находится за много миль от всего живого, но удивительным образом она совсем не чувствовала себя одинокой. Единственное, что ее волновало: мертвы ли все эти розы или, может быть, хоть некоторые из них выжили и выпустят листочки и бутоны, когда потеплеет? Если этот сад жив, каким прекрасным он будет, когда в нем расцветут тысячи роз!

Скакалка висела у нее на согнутом локте, и, походив немного по саду, Мэри решила проскакать по кругу вдоль стены, останавливаясь, если захочется что-нибудь рассмотреть. Кое-где виднелись тропинки, заросшие травой, а по углам – оплетенные вечнозелеными растениями беседки с каменными скамейками или высокими замшелыми цветочными вазонами внутри.

Подскакав ко второй беседке, она остановилась. Когда-то, похоже, здесь была цветочная клумба, и Мэри показалось, что она увидела что-то, пробивавшееся из земли, – маленькие острые бледно-зеленые стрелки. Она вспомнила, что рассказывал Бен Уизерстафф, и, опустившись на колени, стала разглядывать их.

– Да, это крохотные ростки, возможно, крокусов или подснежников, или желтых нарциссов, – прошептала она и, наклонившись к ним, вдохнула свежий запах сырой земли. Он ей очень понравился.

«Может, где-то еще что-нибудь прорастает, – сказала она себе. – Надо пройтись по саду и поискать».

Мэри не стала прыгать через скакалку, а просто пошла, пошла медленно, внимательно осматривая землю. Она заглядывала в старые цветочные бордюры и в траву, стараясь ничего не упустить, и к тому времени, когда совершила полный круг, обнаружила очень много других остреньких бледно-зеленых ростков, что снова привело ее в сильное волнение.

– Это не совсем мертвый сад, – тихо воскликнула она. – Даже если розы погибли, в нем есть еще кое-что живое.

Она ничего не понимала в садоводстве, но в некоторых местах, где проклевывались зеленые побеги, трава была такой густой, что им, как ей показалось, будет трудно через нее пробиться. Мэри поискала, нашла довольно острую деревяшку, похожую на совок, опустилась на колени и стала с ее помощью разгребать и выпалывать траву, чтобы расчистить место вокруг ростков.

– Вот теперь им будет чем дышать, – сказала она, освободив несколько побегов. – Надо освободить и другие, все, какие увижу. Если не успею сегодня, приду завтра.

Переходя с места на место, выкапывая и выдергивая траву, она продвигалась от одной поросли к другой, пока не оказалась под деревьями. Эта зарядка так разогрела ее, что она сняла сначала пальто, потом шляпку и продолжала работать, не отдавая себе отчета в том, что улыбается, склонившись к траве и новым росткам.

Робин был страшно деловит. Он радовался тому, что в его владениях начались весенние работы. Когда Бен Уизерстафф трудился в огороде, робин всегда сопровождал его, потому что в вывороченной земле находил массу всего съедобного. А вот теперь появилось другое существо, и вполовину не такое большое, как Бен, тем не менее догадавшееся прийти в его сад и сразу принявшееся за работу.

Госпожа Мэри работала в саду до тех пор, пока не настало время обеда. По правде сказать, она вспомнила о нем довольно поздно; надев пальто, шляпку и подобрав скакалку, она даже не поверила, что проработала два или три часа. Все это время она пребывала в чудесном расположении духа; многие десятки крохотных бледно-зеленых штычков стали видны на расчищенных ею местах, и выглядели они вдвое веселей, чем когда трава и сорняки душили их.

– Я вернусь после обеда, – сказала она, окидывая взглядом свое царство и обращаясь к деревьям и розовым кустам, словно они могли ее слышать.

Потом она легко побежала по траве, открыла дверь и прошмыгнула под плющом. У нее был такой румянец, так блестели глаза и она с таким аппетитом ела свой обед, что Марта пришла в восторг.

– Два куска мяса и двойная порция рисового пудинга! – восхитилась она. – Вот это да! Матенька будет очень довольна, когда я расскажу ей, как пошла тебе на пользу скакалка.

Там, в саду, копая землю своей острой деревяшкой, госпожа Мэри вырыла какой-то белый корень, похожий на луковку. Она сунула его обратно в ямку, аккуратно присыпала землей, и только сейчас ей пришло в голову, что Марта может знать, что это за корень.

– Марта, – сказала она, – а что это за белые корешки, похожие на луковицы?

– А это и есть луковицы, из них растет многая весень⁶. Из самых маленьких – подснежники и крокусы, из тех, которые поболе – разные нарциссы, белые и желтые, а из самых больших – лилии и фиолетовые тюльпаны. Ой! Они такие пригожие. Дикон целую кучу их насажал на нашем садовом клочочке.

– А Дикон все про них знает? – спросила Мэри, которой овладела новая идея.

– Наш Дикон может заставить цветы расти и на кирпичах. Мама говорит, что он шепотом вызывает их из земли.

– А луковицы долго живут? Могут они прожить годы без человеческой помощи? – взволнованно поинтересовалась Мэри.

– Они сами себе помогают, – ответила Марта. – Потому-то бедняки и могут их себе позволить. Если их не трогать, большинство продолжают жить и детиться новыми луковками под землей всю жизнь. Тут в парке есть место, где этих подснежников тьма-тьмущая. Когда приходит весна, там – самый красивый вид во всем Йоркшире. И никто не знает, когда они там первый раз появились.

– Как бы я хотела, чтобы весна уже наступила, – сказала Мэри. – Хочу увидеть все, что растет в Англии.

Покончив с обедом, она уселась на своем любимом коврике перед камином.

– Мне бы хотелось… Мне бы хотелось иметь маленькую лопатку, – сказала она.

– На кой тебе лопатка? – рассмеялась Марта. – Ты чего, копать собралась? Надо маме рассказать.

Мэри подумала немного, глядя на огонь. Если она хочет сохранить секрет своего царства, следует быть осторожной. Она не делает ничего плохого, но, узнай мистер Крейвен, что она открыла заветную дверь, он страшно рассердится, сделает новый замо́к и снова запрет ее, теперь уже навсегда. А Мэри этого не переживет.

– В этом огромном доме так одиноко, – сказала она медленно, словно прокручивая мысли в голове. – Дом пустой, парк тоже пустой и сады пустые. Столько комнат заперто. В Индии мне нечем было заняться, но вокруг находились люди – местные и солдаты, иногда мимо маршировали и на ходу играли оркестры, и моя айя рассказывала мне разные истории. А тут не с кем поговорить, кроме тебя и Бена Уизерстаффа. Но тебе надо работать, а Бен нечасто со мной разговаривает. Я подумала, будь у меня маленькая лопатка, я могла бы копать где-нибудь, как он, и посадила бы свой маленький садик, если бы Бен дал мне каких-нибудь семян.

Лицо Марты просветлело.

– Ну вот же! – воскликнула она. – Точно как мама говорила. Она сказала: «В этом большом имении столько земли, почему бы им не отвести для нее свой уголок, даже если она посадит там всего лишь петрушку да редиску? Она будет копать, разравнивать землю граблями, и ей это станет в радость». Вот точно так и сказала.

– Правда? – спросила Мэри. – Как много знает и понимает твоя мама.

– Эт’ да! – сказала Марта. – Она сама говорит: «Женщина, вырастившая дюжину детей, научается многому, помимо азбуки. Дети не хуже, чем арифметика, учат находить ответы».

– А сколько стоит лопата – маленькая? – поинтересовалась Мэри.

– Ну, в деревне Туэйт есть магазин, и я там видала наборы маленьких садовых инструментов – лопатка, грабли и вилы – за два шиллинга. Они достаточно крепкие, ими можно работать.

– У меня в кошельке даже больше, – обрадовалась Мэри. – Миссис Моррисон оставила мне пять шиллингов, а миссис Медлок передает какие-то деньги от мистера Крейвена.

– Ого! Значит, он про тебя помнит? – удивилась Марта.

– Миссис Медлок сказала, что я могу тратить один шиллинг в неделю, и дает мне его каждую субботу. А я и не знаю, на что его тратить.

– Господи! Так это ж целое богатство! – сказала Марта. – Ты можешь купить все на свете, чего только пожелаешь. Плата за наш коттедж – один шиллинг три пенса, и каждый раз, когда приходится их отдавать, это все равно что зуб вырвать. Слушай, я вот что придумала, – сказала она, уперев руки в бока.

– Что? – с нетерпением поторопила ее Мэри.

– Там, в Туэйте, в магазине, продают цветочные семена в пакетиках, по пенни за штуку, а наш Дикон знает, какие цветы самые красивые и как их выращивать. Он ходит туда зачастую просто так, поглазеть. Ты умеешь писать печатными буквами? – вдруг поинтересовалась Марта.

– Я умею по-письменному, – ответила Мэри.

Марта покачала головой.

– Наш Дикон умеет читать только печатные буквы. Если ты сумеешь написать печатными, мы отправим ему грамотку и попросим его сходить купить тебе садовые инструменты, а заодно и семена.

– Ой, какая ты умница! – воскликнула Мэри. – Я даже не знала, какая ты хорошая. Уверена, что у меня получится написать печатными буквами. Давай попросим у миссис Медлок ручку, чернила и бумагу.

– У меня свои есть, – сказала Марта. – Я купила, чтобы понемногу писать маме по воскресеньям. Пойду принесу.

Она выбежала из комнаты, а Мэри осталась стоять у камина, потирая ладони от удовольствия.

– Если у меня будет лопатка, – шептала она себе под нос, – я смогу взрыхлить землю и выбрать из нее сорняки. А если у меня будут семена – вырастить цветы, тогда сад больше не будет мертвым, он оживет.

В тот день Мэри больше не выходила из дома, потому что, когда Марта вернулась с ручкой, чернилами и бумагой, ей пришлось сначала убрать посуду и снести ее вниз, в кухню, а там была миссис Медлок, которая дала ей какое-то поручение, поэтому Мэри пришлось ждать, как ей показалось, бесконечно долго, пока Марта придет снова. Написать письмо Дикону оказалось делом нелегким. Мэри научили совсем немногому, потому что гувернанткам было с ней слишком тяжело, чтобы подолгу задерживаться в ее доме. С орфографией у нее не особенно ладилось, но выяснилось, что, если постараться, она может писать печатными буквами. Марта продиктовала ей следующее:

Мой дорогой Дикон,
надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии, в каком я и сама нахожусь. У мисс Мэри полно денег, и она хочет, чтобы ты пошел в Туэйт и купил ей цветочных семян и набор садовых инструментов, чтобы сделать клумбу. Выбери самые красивые и такие, чтобы легче выращивать, потому что она никогда раньше этого не делала, так как жила в Индии, а там все по-другому. Передай маме и всем остальным, что я их люблю. Мисс Мэри собирается рассказать мне много всего, чтобы, когда я приду в следующий раз, вы услышали про слонов, про верблюдов и про джентльменов, которые охотятся на львов и тигров.
Твоя любящая сестра,
Марта Феба Соуэрби.

– Мы положим деньги в конверт, и я велю мальчишке-посыльному из мясной лавки, который развозит мясо на телеге, отвезти грамотку Дикону. Они большие друзья, – сказала Марта.

– А как я получу то, что купит Дикон? – спросила Мэри.

– Он сам тебе все принесет. Дикон любит ходить сюда.

– О! – воскликнула Мэри. – Значит, я его увижу! Не думала, что мне доведется познакомиться с Диконом.

– А ты хочешь с ним познакомиться? – вдруг спросила Марта с явным удовольствием.

– Да, хочу. Я никогда не видела мальчика, которого любят лисы и вóроны. Мне очень хочется его увидеть.

Вдруг Марта спохватилась, как будто что-то вспомнила.

– Ой, да что ж это я! Хотела ж еще утром первым делом тебе это сказать. Я поговорила с мамой, и она пообещала, что сама спросит миссис Медлок.

– Ты имеешь в виду…

– Ну, то, про что говорили во вторник. Спросит, можно ли тебе в какой-нибудь день пойти к нам в гости попробовать кусочек маминой овсяной лепешки с маслом и стаканом молока.

Казалось, все интересное сошлось в один день. Подумать только: перейти пустошь при свете дня, когда небо такое синее! Побывать в доме, где живут двенадцать детей!

– Как она думает, миссис Медлок позволит мне пойти? – взволнованно спросила Мэри.

– Матенька думает, что позволит. Она же знает, какая чистюля моя мама и в каком порядке содержит дом.

– Если я пойду, я увижу не только Дикона, но и твою маму, – мечтательно сказала Мэри. Было видно, что такая перспектива ей очень нравится. – По твоим рассказам, она совсем не похожа на индийских мам.

Работа в саду и приятные волнения второй половины дня расположили ее к умиротворению и задумчивости. Марта оставалась с ней до времени чаепития, но сидели они в приятной тишине, почти не разговаривая. Однако перед тем, как Марта отправилась вниз за подносом с чаем, Мэри задала ей вопрос:

– Марта, а у судомойки сегодня опять болел зуб?

Марта немного насторожилась.

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что, пока я тебя долго ждала, я открыла дверь и прошла в конец коридора – посмотреть, не идешь ли ты. И я снова услышала вдалеке плач, точно как в тот вечер. Но сегодня нет ветра, так что это не могло быть его уланданье.

– Ох, – беспокойно вздохнула Марта. – Не ходила бы ты по коридору и не прислушивалась бы. Мистер Крейвен так разозлится, что не будем знать, что и делать.

– Я не прислушивалась, – возразила Мэри. – Я просто ждала тебя – и услышала. Уже в третий раз.

– Ой-ой! Миссис Медлок в колокольчик звонит, – заторопилась Марта и разве что не выбежала из комнаты.

– Это самый странный дом, в каком когда-либо жили люди, – сонно произнесла Мэри, уронив голову на мягкое сиденье стоявшего рядом кресла. От свежего воздуха, работы в саду, прыганья через скакалку она чувствовала такую приятную усталость, что сразу уснула.

Глава X. Дикон

Почти целую неделю солнце посылало свои яркие теплые лучи в замкнутое пространство «таинственного сада». Так теперь Мэри мысленно называла его. Ей нравилось такое название, а еще больше нравилось, что, когда красивые старые стены сада смыкаются вокруг нее, никто не знает, где она находится. Это все равно что оказаться отрезанной от мира в некоем сказочном месте. Те немногие книги, которые она прочла и которые ей понравились, были волшебными сказками, и в некоторых из них рассказывалось о чудесных садах. В них люди иногда засыпали на сто лет, что казалось Мэри довольно глупым. Она отнюдь не собиралась засыпать, напротив, с каждым днем, проведенным в Мисслтуэйте, она все больше пробуждалась к жизни. Ей начинало нравиться проводить время на свежем воздухе; она перестала ненавидеть ветер, даже научилась получать от него удовольствие. Теперь она бегала быстрее и дольше, а через скакалку могла перепрыгнуть сто раз без остановки. Луковки в таинственном саду, должно быть, очень удивлялись: земля вокруг них была так аккуратно расчищена, что теперь они могли дышать вволю, и – знала бы это госпожа Мэри! – воспряли под темной землей и начали бурно развиваться. Солнечное тепло могло беспрепятственно проникать к ним, а когда шел дождь, вода сразу же просачивалась сквозь рыхлую землю и поила их – и они ожили.

Мэри была необычной, очень решительной маленькой личностью, и теперь, когда у нее появилось дело, на которое можно было направить эту решимость, она отдалась ему полностью. Она постоянно вскапывала землю, выдергивала сорняки, эта работа с каждым часом доставляла ей все больше удовольствия и ничуть не утомляла. Она представлялась ей захватывающей игрой. Бледно-зеленых остроконечных побегов оказалось куда больше, чем она ожидала. Казалось, они проклевывались повсюду, каждый день она находила новые, часть из которых, совсем крохотные, едва виднелись над поверхностью земли. Их было так много, что ей на память приходило выражение Марты – «тьма-тьмущая» и ее объяснение насчет луковиц, самостоятельно размножавшихся под землей. В течение десяти лет они были предоставлены сами себе и, вероятно, расплодились, как подснежники, тысячами. Ей было интересно, сколько времени понадобится, чтобы они подросли и удалось бы определить, что это за цветы. Иногда она прекращала копать и окидывала сад взглядом, пытаясь представить себе, каким он будет, когда его сплошь покроют цветущие растения.

За эту солнечную неделю Мэри сблизилась с Беном Уизерстаффом. Несколько раз она удивляла его, внезапно возникая рядом, – словно мгновенно вырастала из-под земли. По правде сказать, она просто боялась, что, завидев ее, он соберет свои инструменты и уйдет, поэтому подбиралась к нему как можно осторожней. Но, надо признать, теперь он не возражал против ее присутствия. Возможно, втайне ему даже льстило ее желание разделить компанию со стариком. А кроме того, девочка стала более дружелюбной, чем прежде. Ему было невдомек, что, повстречавшись с ним впервые, она разговаривала с ним так, как привыкла разговаривать с туземцами, не понимая, что суровый крепкий старик-йоркширец не приучен кланяться своим хозяевам и молча повиноваться их приказам.

– Ты прям как робин, – сказал он ей однажды утром, когда, подняв голову, заметил, что она стоит перед ним. – Никогда не знашь, ковды появишься и откель.

– Мы с ним теперь друзья, – сказала Мэри.

– Эт’ на него похоже, – чуть укоризненно ответил Бен Уизерстафф, – заводить дружбу с женским сословием просто чтоб похвастать. Нет ничего такого, чего бы он не сделал, чтоб похвастать да хвостом повертеть. Гордыни в нем – хоть отбавляй.

Бен очень редко произносил распространенные фразы, а порой и вовсе отвечал на вопросы Мэри лишь нечленораздельным ворчанием, но сегодня наговорил больше обычного. Распрямившись и поставив ногу в кованом ботинке на наступ лопаты, он оглядел Мэри и отрывисто спросил:

– Кольки ты уж здесь?

– Думаю, около месяца, – ответила девочка.

– Мисслтуэйт учинает тобе впрок идти, – сказал садовник. – Покруглей малость стала, и уж не така жёлта. Ты ковды напервой тут в огороде объявилась, смахивала на ощипанного вороненка. Я ще подумав: веком не видал таку хилую заморенную девчонку.

Мэри не была тщеславна и никогда не придавала особого значения своей внешности, поэтому почти не расстроилась.

– Я знаю, что поправилась, – ответила она, – на мне теперь чулки плотнее сидят. Раньше сползали складками. А вот и робин!

Робин действительно появился и выглядел, как показалось Мэри, еще лучше, чем обычно. Его алая жилетка блестела, как шелк, а сам он кокетливо взмахивал крылышками и вертел хвостиком, склонял головку набок и прыгал вокруг с прелестной грацией. Определенно ему хотелось, чтобы Бен Уизерстафф им восхитился. Но Бен саркастически заметил:

– Ой-ей, эво и ты! Знамо, и я сгожусь, коли никого краше нету. Должнó, ты энти две недели перышки чистил да жилетку подкрашивал. Знам, чо ты замыслил. Небось, ухлестываешь за какой-нить наглой молодой мадамой, втираешь ей, мол, ты самый боевой да удалой среди робинов на всех мисслских пустошах и готов побиться с ними всеми.

– Ой! Смотрите на него! – воскликнула Мэри.

Робин явно пребывал в приподнятом, даже дерзком настроении. Мелкими прыжками он подступал все ближе и ближе к Бену Уизерстаффу и смотрел на него все более заискивающе. Потом взлетел на ближайший куст смородины, склонил головку и пропел короткую песенку, специально для Бена.

– Думашь, меня этим купить можно? – сказал Бен, состроив такую гримасу, что Мэри безошибочно поняла: старик пытался скрыть удовольствие. – Думашь, никто не устоит супротив тебя?

Тут робин расправил крылышки, вспорхнул и – Мэри глазам своим не поверила – опустился прямо на ручку лопаты Бена. Выражение лица старика начало медленно меняться. Он стоял неподвижно, словно боялся даже дышать и готов был замереть навечно – лишь бы его робин не улетал. Тихим ласковым шепотом, как будто говорил что-то совсем другое, он произнес:

– Будь я проклят! Знат, паршивец, как пронять человека, знат! Это ж просто жуть, какой он башковитый!

И садовник стоял, не двигаясь и даже не дыша, пока робин еще раз не взмахнул крылышками и не улетел. Да и после этого долго стоял, глядя на ручку своей лопаты, будто в ней было заключено какое-то волшебство, а после снова принялся копать и несколько минут не произносил ни слова.

Но поскольку время от времени его губы растягивались в подобии улыбки, Мэри не побоялась заговорить с ним сама.

– А у вас есть свой огород? – спросила она.

– Не-а. Я бобыль, живу с Мартином в сторожке у ворот.

– А если б он у вас был, что бы вы в нем посадили?

– Капусту, картошку, лук.

– А если бы вы захотели устроить цветник, – не сдавалась Мэри, – что бы вы посадили?

– Каки-нить душисты растенья, но боле всего – розы.

Лицо Мэри просияло.

– Вы любите розы? – спросила она.

Прежде чем ответить, Бен Уизерстафф выдернул сорняк и отбросил его в сторону.

– Ну да, люблю. Меня приучила молодая леди, у которой я садовничал. У нее их была тьма в саду, она их любила, как детей малых али как… робинов. Я видал, как она наклонялась и целовала их. – Он выдернул еще один сорняк и нахмурился, глядя на него. – Тому уж десять лет как минуло.

– А где она теперь? – спросила Мэри с большим интересом.

– На небесах, – ответил он и глубоко воткнул в землю лопату, – коли верить тому, что говорит пастор.

– А что случилось с розами? – с еще большим интересом спросила Мэри.

– Они остались сами по себе.

Мэри пришла в большое возбуждение.

– И они умерли? Розы умирают, когда их предоставляют самим себе? – рискнула она закинуть удочку.

– Я полюбил их… потому как мне она нравилась, а она любила их, – нехотя признался Бен Уизерстафф. – Раз-другой в год хожу и немного ухаживаю за ними – обрезаю, окапываю корни. Они дичают, але земля там дородна, потому кое-какие из них живы.

– А если на розах нет листьев и ветки сухие, серые или коричневые, как вы определяете, живы они или мертвы? – поинтересовалась Мэри.

– Вот погодь малость, ковды на них весна сойдеть, ковды солнце пригреет и теплые дожди пройдут – сама увидишь.

– Но как? Как?! – воскликнула Мэри, забыв об осторожности.

– А ты оглядай прутики да веточки, коль заметишь, что на их там и сям набухают коричневые комочки, понаблюдай за ими апосля теплого дождя – сама увидишь, что будет. – Он вдруг замолчал, с любопытством посмотрел на ее оживленное лицо и спросил: – А чо эт’ тя так розы заинтересовали, и так враз?

Госпожа Мэри почувствовала, что краснеет. От испуга она почти не могла говорить.

– Я… я хочу поиграть… как будто у меня есть свой сад, – промямлила она. – Мне… мне нечем заняться. У меня ничего нет… и никого.

– Угу, – медленно произнес Бен Уизерстафф, не сводя с нее взгляда, – эт’ правда. Нету у тебя никого.

Он так странно это сказал, что Мэри подумала: неужели ему действительно ее немного жалко? Она никогда не жалела себя, только бывала усталой и злой, потому что очень не любила людей и вообще все на свете. Но теперь мир вокруг нее, казалось, менялся и становился гораздо приятней. Если никто не узнает о тайном саде, она всегда будет довольна собой.

Мэри провела с Беном Уизерстаффом еще минут десять или пятнадцать и задала ему столько вопросов, сколько осмелилась. Он отвечал на них в своей странной ворчливой манере, но на самом деле вовсе не выглядел сердитым и не ушел, подхватив лопату, как раньше. Когда она уже уходила, он что-то еще сказал про розы, и это напомнило ей о том, что он говорил раньше – о тех розах, которые он когда-то любил.

– Вы и сейчас ходите ухаживать за теми розами? – спросила она.

– Уж год там не был. Суставы у меня совсем обездвижились от ревматизьма, – пробурчал он и совершенно неожиданно рассердился на нее, хотя она не могла взять в толк – за что. – Слышь ты, – резко добавил он, – хорош тебе бухтить! Ты сáма надоедна девчошко, какую я видал в жисти. Иди отсель, поиграй где ли в другом месте. Наговорился я на сёдни.

Он сказал это так раздраженно, что она поняла: не стоит задерживаться тут ни на минуту, и вприпрыжку, но медленно удалилась по внешней дорожке, размышляя о том, что, как ни странно, появился еще один человек, который ей нравится, несмотря на его суровость. Ей нравился Бен Уизерстафф. Да, нравился. Она всегда хотела, чтобы он с ней разговаривал. А кроме того, она начинала верить, что о цветах он знает все на свете.

Была еще одна, обсаженная лавровыми кустами дорожка, которая огибала секретный сад и заканчивалась у ворот, ведущих в лесопарк. Мэри решила проскакать по этой дорожке и заглянуть в лес, посмотреть, нет ли там кроликов. Ей нравилось прыгать через скакалку, и, допрыгав до небольших ворот, она открыла их, а потом и вышла наружу, потому что услышала тихий необычный свист, и ей захотелось узнать, кто свистит.

То, что она увидела, было так удивительно, что у нее даже дух захватило. Под деревом сидел мальчик лет двенадцати и играл на простой деревянной дудочке. Картина выглядела забавно: очень чистенький мальчик, курносый, с румянцем цвета красных маков во всю щеку и такими синими круглыми глазами, каких госпожа Мэри не видела ни у одного мальчика на свете, сидел, прислонившись спиной к стволу дерева. Чуть выше на этом стволе примостилась коричневая белка, которая наблюдала за ним, из-за соседнего куста, осторожно вытянув шею, выглядывал фазан, а совсем рядом с мальчиком столбиками сидели на задних лапках два кролика, принюхиваясь трепетными носиками. Впечатление было такое, что все они собрались на тихий зов его самодельной дудочки.

Увидев Мэри, он предостерегающе поднял руку и произнес таким же тихим и очень похожим на звук дудочки голосом:

– Не шевелись. А то спугнешь их.

Мэри замерла. Мальчик перестал играть и начал медленно вставать с земли, так медленно, что казалось, будто он вовсе не двигается, но наконец он поднялся на ноги, и тогда белка метнулась в ветви дерева, фазан втянул голову за куст, а кролики вскочили на все четыре лапки и ускакали, хотя не было похоже, что они так уж испугались.

– Я – Дикон, – сказал мальчик. – А ты – мисс Мэри, я знаю.

До Мэри вдруг дошло, что и она с самого начала поняла, кто он. Кто еще мог заворожить кроликов и фазана так, как туземцы в Индии завораживают змей? У Дикона был широкий рот с красными изогнутыми губами, которые растянулись сейчас в улыбке от уха до уха.

– Я поднимался медленно, – объяснил он, – потому что быстрые движения их пугают. Когда рядом дикие животные, надо двигаться осторожно и говорить тихо.

Он вел себя с ней не как с человеком, которого никогда в жизни не видел, а как со старой приятельницей. Мэри же, ничего не знавшая про мальчиков, чувствовала себя немного скованно и весьма робела.

– Ты получил письмо от Марты? – спросила она.

Он кивнул курчавой головой, волосы у него были цвета ржавчины.

– Потому я и пришел.

Он наклонился и поднял что-то, лежавшее на земле там, где он раньше сидел.

– Я принес садовые инструменты: маленькую лопатку, грабли, вилы и тяпку. Вот! Это хорошие штуки. И еще садовый совок. А продавщица в магазине добавила к семенам, которые я купил, по пакетику белых маков и синих дельфиниумов.

– Покажешь мне семена? – попросила Мэри.

Ей хотелось говорить так же, как он. Его речь звучала так легко и непринужденно, будто Мэри ему нравилась, и он ничуть не боялся, что сам не понравится ей, хотя и был всего лишь простым деревенским мальчишкой в заплатанной одежде, со смешным лицом и жесткими рыжими волосами. Подойдя ближе, Мэри учуяла исходивший от него чистый свежий запах вереска, травы и листьев, словно он из них состоял. Ей это очень понравилось и, взглянув в его смешное лицо с румяными щеками и круглыми синими глазами, она напрочь забыла о своей робости.

– Давай сядем вон там на бревно и посмотрим их, – предложила она.

Когда они уселись, он достал из кармана куртки неровно сложенный сверток из коричневой бумаги и развязал веревку, которой тот был обвязан. Внутри оказалось множество более аккуратных пакетиков меньшего размера, на каждом – картинка с изображением цветка.

– Тут много резеды и маков, – сказал он. – Резеда – самый душистый цветок на свете, и растет он везде, куда ни бросишь семена, так же, как и маки. Стоит только свистнуть – и они проклевываются, они – самые симпатичные. – Он запнулся, быстро повернул к ней голову, и его лицо с маково-красными щеками засияло. – И где же он, этот робин, который нас окликает?

Щебет доносился с густого куста остролиста, усыпанного багряными ягодами, и Мэри догадалась, кто щебечет.

– Он что, действительно нас окликает?

– Ага, – ответил Дикон, словно это было самым что ни на есть естественным явлением, – он окликает кого-то, с кем дружит. Ну, вроде как говорит: «Я тут. Посмотри на меня. Я хочу немного поболтать с тобой». Да вон он, на кусте. Чей он?

– Он – друг Бена Уизерстаффа, но, думаю, он и меня уже немного знает, – ответила Мэри.

– Да он не просто тебя знает, – сказал Дикон, снова понижая голос, – ты ему нравишься. Он тебя считает своей. Через минуту он мне все про тебя расскажет.

Дикон подошел совсем близко к кусту, двигаясь очень осторожно, как раньше, и издал звук, похожий на щебет самого робина. Робин послушал его несколько секунд очень внимательно и защебетал так, как будто отвечал на вопрос.

– Ага, он – твой друг, – хмыкнул Дикон.

– Ты так думаешь? – оживленно воскликнула Мэри. Ей так хотелось в этом убедиться. – Ты считаешь, что я ему действительно нравлюсь?

– Если бы это было не так, он бы не подлетал к тебе так близко, – ответил Дикон. – Птицы очень разборчивы, а робин умеет выражать презрение не хуже человека. Смотри, он к тебе подлизывается, говорит: «Ты что, приятеля не замечаешь?»

И впрямь казалось, что это правда, – так робин подпрыгивал к ней бочком на своем кусте и чирикал, склоняя головку набок.

– Ты понимаешь все, что говорят птицы? – спросила Мэри.

Изогнутые красные губы Дикона стали растягиваться, пока все его лицо не превратилось в одну сплошную улыбку. Он взъерошил свои курчавые волосы.

– Думаю, да, и они думают, что я их понимаю, – сказал он. – Я же так долго живу вместе с ними на пустоши и так давно наблюдаю, как они проклевывают скорлупу яйца и выходят на свет, как оперяются и учатся летать, как начинают петь, – что стал уже одним из них. Сам иногда думаю, не птица ли я, или, может, лисица, или кролик, или белка или даже жук – не знаю.

Он рассмеялся, вернулся на бревно и снова заговорил о цветочных семенах: рассказывал ей, как будут выглядеть цветы, которые из них вырастут, как их сеять, как ухаживать за ними, подкармливать и поить водой.

– Слушай, – вдруг сказал он, поворачиваясь к ней. – Давай я сам посажу их для тебя. Где твой сад?

Мэри стиснула ладони, лежавшие у нее на коленях. Она не знала, что сказать, поэтому молчала целую минуту. Такого вопроса она не предвидела и почувствовала себя несчастной, ей показалось, что она краснеет, потом бледнеет.

– У тебя же есть свой маленький садик, правда? – спросил Дикон.

Мэри и вправду покраснела, потом побледнела. Дикон заметил это и, поскольку она продолжала молчать, пришел в замешательство.

– Они же выделят тебе клочок земли? – спросил он. – У тебя что, пока ничего нет?

Она еще крепче сжала ладони и посмотрела прямо ему в глаза.

– Я ничего не знаю про мальчиков, – медленно произнесла она. – Ты сможешь сохранить мой секрет, если я им с тобой поделюсь? Это большой секрет. Не знаю, что со мной будет, если кто-нибудь о нем узнает. Наверное, я умру! – последнюю фразу она произнесла с отчаянием.

Дикон пришел в еще большее замешательство и снова взъерошил свою жесткую курчавую шевелюру, но ответил вполне добродушно:

– Я постоянно храню секреты. Если бы я не хранил от других ребят секреты про лисьих щенков, птичьи гнезда и норы диких зверьков, никакой безопасности на пустоши не было бы. Да, я умею хранить секреты.

Госпожа Мэри не собиралась протягивать руку и хватать его за рукав, но невольно сделала это.

– Я украла сад, – выпалила она. – Он – не мой. Он вообще ничей. Никому не нужен, никто за ним не ухаживает, никто в него не ходит. Может, в нем уже все мертвое, я не знаю.

Она разгорячилась и сделалась такой «наперекор», какой не была никогда в жизни.

– А мне все равно, все равно! Никто не имеет права забрать его у меня, потому что я о нем забочусь, а они нет. Они заперли его и оставили умирать! – выкрикнула она в отчаянии и, закрыв лицо ладонями, разрыдалась – бедная маленькая госпожа Мэри.

Синие глаза Дикона становились все более и более круглыми.

– Эге-е-е-е! – медленно произнес он, и в этом восклицании смешались удивление и сочувствие.

– Мне нечем заняться, – сказала Мэри. – Мне ничего не принадлежит. Я сама нашла его, и сама проникла внутрь – как кролик, а у кролика же ничего не отнимешь.

– Где он находится? – спросил Дикон упавшим голосом.

Госпожа Мэри мгновенно вскочила с бревна. Она понимала, что опять стала упрямой и строптивой, но ей было безразлично. В ней проснулась надменная госпожа на индийский манер, и в то же время выглядела она расстроенной и несчастной.

– Идем со мной, я покажу, – сказала она и повела его сначала по обсаженной лаврами дорожке, потом по дорожке, огибающей стену, к тому месту, где густо рос нестриженный плющ. Дикон следовал за ней с недоумевающим и почти жалостливым видом. Он чувствовал себя так, словно его вели к гнезду какой-то диковинной птицы, и понимал, что приближаться к нему нужно очень тихо. Когда Мэри подошла к стене и подняла свисающие ветви плюща, он насторожился. За плющом была дверь. Мэри медленно открыла ее, они вместе вошли, и Мэри царским жестом обвела свои владения.

– Вот он, – сказала она. – Это таинственный сад, и я – единственный человек в мире, который хочет, чтобы он жил.

Дикон смотрел, смотрел и смотрел вокруг, и снова смотрел и смотрел, потом почти прошептал:

– Ого! Какое странное и чудесное место! Похоже на какое-то спящее существо.

Глава XI. Гнездо дроздихи

Две-три минуты он стоял, озираясь, а Мэри наблюдала за ним. Потом он начал обходить сад осторожно, даже еще более осторожно, чем делала это Мэри, когда впервые очутилась внутри этих стен. Казалось, он вбирал взглядом все: серые деревья с карабкающимися по стволам и свисающими вниз серыми побегами, густые сплетения ветвей на стенах и в траве, вечнозеленые беседки с каменными скамьями и высокими цветочными вазонами по центру.

– Никогда не думал, что увижу это место, – вымолвил он наконец шепотом.

– А ты знал о нем? – громко поинтересовалась Мэри, но он сделал ей знак, приложив палец к губам, и прошептал:

– Мы должны говорить тихо, а то кто-нибудь услышит и захочет узнать, что тут происходит.

– Ой! Я забыла! – спохватилась Мэри, испугавшись и прикрыв рот ладонью. – Так ты знал про этот сад? – повторила она свой вопрос, придя в себя.

Дикон кивнул.

– Марта рассказывала, что тут есть сад, в который никто никогда не ходит, – ответил он. – Мы всё гадали, как он выглядит.

Остановившись, он окинул взглядом хитросплетения ветвей вокруг, и в его круглых глазах отразилось радостное удивление.

– Вот придет весна – гнезд здесь будет видимо-невидимо, – сказал Дикон. – Это ж самое безопасное для птиц место во всей Англии. Никто сюда не заходит, и в этой путанице деревьев и роз очень удобно вить гнезда. Удивительно, что все птицы с пустоши не строят их именно здесь.

Госпожа Мэри снова неосознанно коснулась его руки и шепотом спросила:

– А розы здесь будут? Ты можешь сказать? Я подумала, может, все они умерли.

– Да ты что! Нет! Только не розы – во всяком случае, не все! – ответил он. – Вот, смотри сюда!

Он подошел к ближайшему дереву – старому, с корой, покрытой серым лишайником, но поддерживающему покров из спутанных ветвей и побегов. Достав из кармана толстый складной нож, открыл одно из его лезвий.

– Тут полно мертвых деревьев, которые надо вырубить, – сказал он. – И старых деревьев полно, но из них уже проросли новые. Вот, смотри. – Он коснулся ростка, который был коричневато-зеленым, а не мертвенно-серым и сухим.

Мэри тоже прикоснулась к нему с надеждой и благоговением.

– Этот? – спросила она. – Он живой? Совсем живой?

Дикон изогнул в улыбке широкий рот.

– Такой же целехонький, как мы с тобой, – заверил он, и Мэри вспомнила, как Марта объясняла ей, что «целехонький» – это значит «живой», «здоровенький».

– Ой, я так рада, что он целехонький! – шепотом воскликнула она. – Я хочу, чтобы все они были целехонькими. Давай обойдем сад и посчитаем, сколько в нем сохранилось целехоньких растений.

От нетерпения она едва не задыхалась, и Дикону почти так же не терпелось приступить к делу. Они стали обходить сад, от дерева к дереву, от куста к кусту. Дикон держал в руке нож и показывал удивительные, на ее взгляд, вещи.

– Они одичали, – говорил он, – и те, что были сильнее, здорово разрослись. Самые слабые погибли, но многие продолжали расти, расти и расползлись так, что получилось вот это чудо. Глянь-ка! – Он потянул толстую серую ветку, казавшуюся мертвой. – Кто-то сказал бы, что это мертвое дерево, но я так не думаю. Вот сейчас я срежу росток поближе к корню – и посмотрим.

Дикон встал на колени и срезал казавшийся безжизненным побег у самой земли.

– Ну вот! – торжествующе воскликнул он. – Я же говорил! В этом дереве еще есть живые соки. Сама посмотри.

Еще до того, как он это сказал, Мэри тоже уже опустилась на колени, с жадным любопытством взирая на то, что он делает.

– Если срез чуть-чуть зеленоватый и влажный, как этот, значит, растение целехонько, – объяснил он. – А если он сухой внутри и ветка легко ломается, – значит умер. Тут под землей крепкий корень, от которого и пошли все эти живые побеги. Если спилить старое дерево, окопать его корни и ухаживать за ними, тут будет… – он запнулся, поднял голову и оглядел карабкавшиеся вверх и свисавшие вниз живые плети, – тут уже этим летом будет фонтан из роз.

Они продолжили свой обход – от дерева к дереву, от куста к кусту. Мальчик выглядел очень уверенным и умелым, он знал, как срезать ножом сухие мертвые ветки, и точно угадывал, в каком безнадежном на вид сучке или побеге все еще теплится жизнь. Полчаса спустя Мэри показалось, что она и сама уже может отличить мертвую ветку от живой, и, когда Дикон срéзал очередной внешне безжизненный сучок, она, задыхаясь от восторга, радостно вскрикнула, опознав едва заметные признаки жизни во влажной зелени среза. Лопатка, тяпка и вилы очень пригодились. Дикон показал ей, как пользоваться вилами, пока он окапывает корни лопатой и рыхлит землю, чтобы открыть к почве доступ воздуха.

Они усердно трудились вокруг одной из самых больших штамбовых роз, когда он заметил нечто, заставившее его вскрикнуть от крайнего удивления.

– Ты посмотри! – сказал он, указывая на траву в нескольких футах в стороне. – Кто это сделал?

Это был один из маленьких пятачков, расчищенных Мэри вокруг бледных зеленых побегов.

– Я, – ответила Мэри.

– Вот это да! А я думал, ты ничего в садоводстве не смыслишь.

– Я и не смыслю, – согласилась она, – просто они были такие маленькие, а трава такая густая и сильная, что мне показалось, будто им нечем дышать. Я даже не знаю, что это за побеги.

Дикон подошел ближе и опустился на колени, улыбаясь своей широкой улыбкой.

– Ты все сделала правильно, – похвалил он. – Садовник сказал бы тебе то же самое. Теперь они начнут расти как Джеков бобовый стебель⁷. Это крокусы и подснежники, а вот эти – белые нарциссы, – сказал он, поворачиваясь к другому расчищенному пятачку, – а вон те – желтые нарциссы. Эй, да тут будет красота!

Он переходил от одного пятачка к другому.

– Для такой хилой девчонки ты тут здорово потрудилась, – сказал он, обернувшись.

– Я уже поправляюсь, – поспешила сообщить Мэри. – И делаюсь сильней. Раньше я всегда была усталая, а когда копаю, совсем не устаю. Мне нравится запах земли, когда ее переворачиваешь.

– Это тебе очень полезно, – сказал он, мудро кивая. – А лучше запаха вскопанной земли по весне нет ничего на свете – разве что запах свежей поросли во время дождя. Я много раз убегал на пустошь, когда шел дождь, ложился под каким-нибудь кустом, слушал, как капли шелестят в вереске, и все нюхал, нюхал. У меня в такой момент даже кончик носа двигается, как у кроликов, – так мама говорит.

– И ты не простужался? – удивилась Мэри, недоверчиво глядя на него. Она никогда еще не видела такого забавного мальчика, или такого, можно сказать, симпатичного.

– Я? Никогда, – усмехнулся он. – У меня сроду не было простуды. Меня ж не в теплице вырастили. Я гоняю по пустоши в любую погоду, прям как кролики. Мама говорит, что за двенадцать лет я достаточно надышался свежим воздухом, чтобы не шмыгать носом. Я крепкий и выносливый, как ивовый прут.

Он говорил все это, не переставая работать, а Мэри, следуя за ним, помогала ему, управляясь с вилами и садовым совком.

– Работы тут – делать не переделать! – с восторгом сказал Дикон в какой-то момент, подняв голову.

– Придешь еще? Поможешь ее сделать? – умоляюще спросила Мэри. – Я тоже кое-что умею – например, копать и выдергивать сорняки. Я буду делать все, что ты скажешь. О, Дикон, приходи еще!

– Я буду приходить каждый день, если хочешь, в дождь и в солнце, – уверенно ответил он. – Это лучшее развлечение, какое было у меня за всю жизнь – закрыться здесь и будить сад.

– Если ты будешь приходить, – сказала Мэри, – если ты поможешь мне оживить его, я… я не знаю, что я для тебя сделаю, – беспомощно закончила она. Что можно сделать для такого мальчика, как он?

– Я скажу тебе, чтó ты сможешь сделать, – с радостной улыбкой ответил Дикон. – Ты наберешься сил, станешь всегда голодной, как молодая лиса, и научишься разговаривать с кроликами, как я. Эй, нам будет очень весело.

Он стал с задумчивым видом расхаживать вокруг, запрокинув голову и осматривая деревья, стены и кусты. Потом сказал:

– Я не хочу, чтобы он выглядел так, как обычно устраивают садовники: все подстрижено, листок к листку. А ты? По мне так лучше, когда так, как здесь: чтоб растения разрастались, вились и сплетались друг с другом.

– Да, давай не будем делать его аккуратненьким, – взволнованно подхватила Мэри. – А то он уже не будет выглядеть как таинственный.

Дикон озадаченно взъерошил свои рыжие кудри.

– Сад-то секретный, это да, – сказал он, – но сдается мне, что кто-то кроме робина бывал в нем с тех пор, как его закрыли десять лет назад.

– Но дверь заперли, а ключ закопали в землю, – заметила Мэри. – Никто сюда не мог проникнуть.

– Это правда, – согласился Дикон. – Странное место. Похоже, кто-то там и сям все же делал обрезку, и было это позже, чем десять лет назад.

– Но как же это возможно? – усомнилась Мэри.

Дикон, в недоумении качая головой, продолжал осматривать ветку штамбовой розы.

– И вправду, как это возможно? – бормотал он. – При запертой двери и закопанном ключе.

Госпожа Мэри всегда чувствовала, что, сколько бы лет она ни прожила, она никогда не забудет то первое утро, когда ее сад начал расти. Конечно же, ей казалось, что он начал расти специально для нее. Когда Дикон расчищал места, чтобы посеять семена, она вспомнила песенку, которую пел Бейзил, чтобы подразнить ее.

– А есть цветы, которые похожи на колокольчики? – поинтересовалась она.

– Ландыши похожи, – ответил он, откидывая землю совком. – А еще кентерберийские колокольчики и простые колокольчики.

– Давай их посадим, – попросила Мэри.

– А тут уже есть ландыши, я их видел. Только они растут очень густо, придется их рассадить, но их тут уйма. А те, другие, если их посеять, начинают цвести только на второй год, но я могу принести тебе несколько отростков из нашего цветника. А почему ты хочешь именно их?

И тогда Мэри рассказала ему про Бейзила, его сестер и братьев, живущих в Индии, про то, как она их ненавидела, потому что они дразнили ее «злючкой Мэри-Всё-Наперекор».

– Они, бывало, скачут вокруг меня и орут:

Злючка Мэри-Всё-Наперекор,
Чем засажен твой садовый двор?
Колокольчики, ракушки, ослиные ушки,
А посередке – большой мухомор.

Я сейчас это вспомнила и подумала: существуют ли цветы, которые действительно похожи на колокольчики? – Она нахмурилась и глубоко копнула землю совком. – А я была даже меньше «наперекор», чем они сами.

Но Дикон рассмеялся.

– Эй! – сказал он, кроша в ладони свежую землю и вдыхая ее аромат. – Да кому ж захочется быть «наперекор», когда вокруг цветы и все такое и когда столько дружелюбного зверья устраивает себе норки, вьет гнезда, поет и свистит?

Опустившись на колени рядом, с пакетиком семян в руке, Мэри посмотрела на него и перестала хмуриться.

– Дикон, – сказала она, – а ты действительно такой хороший, как рассказывала Марта. Ты мне нравишься, и ты уже пятый. Никогда не думала, что мне понравятся аж пять человек.

Дикон сел на пятки, как делала Марта, когда чистила каминную решетку. Он забавный и милый, подумала Мэри, с этими его круглыми синими глазами, красными щеками и задорно вздернутыми носом.

– Тебе нравятся только пять человек? – удивился он. – А кто другие четыре?

– Твоя мама и Марта, – Мэри стала загибать пальцы, – робин и Бен Уизерстафф.

Дикон расхохотался так, что ему пришлось заглушить свой смех, уткнувшись лицом в согнутый локоть.

– Я знаю, что ты считаешь меня странным, – сказал он, – но такой странной девчонки, как ты, я в жизни не видывал.

И тут Мэри сделала нечто действительно странное. Она наклонилась к нему и задала вопрос, задать который кому-нибудь раньше ей бы и в голову не пришло. И она постаралась задать его на йоркширский лад, потому что это его родной язык, а в Индии туземцам всегда было приятно, если к ним обращались на их языке:

– А я тебе по нраву? – спросила она.

– А то! – искренне ответил мальчик. – Еще как по нраву. Ты мне шибко нравишься, так же, как робину, – я это точно знаю.

– Тогда уже двое! – обрадовалась Мэри. – Уже двое за меня!

И они снова принялись за работу, усердней, чем прежде, и с еще большей радостью. Мэри насторожилась и огорчилась, услышав, как большие часы во внутреннем дворе пробили час ее обеда.

– Мне надо идти, – понуро сказала она. – Тебе ведь тоже пора, да?

Дикон фыркнул.

– У меня обед всегда с собой. Мама разрешает мне носить его в кармане.

Он поднял с травы куртку и достал из кармана бугристый маленький узелок, сделанный из чистого носового платка грубой ткани в красную и белую клетку. В нем лежало два толстых куска хлеба с тонким ломтиком чего-то между ними.

– Чаще всего бывает только хлеб, – сказал он, – но сегодня мне перепал знатный кусочек жирного бекона.

Мэри подумала, что его обед выглядит странно, но он явно ему очень радовался.

– Беги, ешь свой обед, – сказал он. – А я поскорей разделаюсь со своим. Мне нужно еще кое-что здесь сделать до того, как идти домой.

Он сел на землю и прислонился спиной к дереву.

– Позову-ка я робина и угощу его кожицей от бекона. Больно они любят сальце.

Мэри так не хотелось уходить. Она вдруг испугалась, что он, словно лесной эльф, может исчезнуть, пока ее не будет. Все происходящее казалось слишком чудесным, чтобы быть правдой. Она прошла полпути до двери, потом остановилась и вернулась.

– Что бы ни случилось, ты ведь… ты ведь никому не расскажешь? – спросила она.

Его маковые щеки раздулись от набитого в рот хлеба с беконом, но он все равно умудрился ободряюще ей улыбнуться.

– Если б ты была дроздихой и показала мне свое гнездо, неужто б я кому-нибудь рассказал? Да ни за что на свете, никогда, – сказал он. – Так что можешь не сомневаться: твой сад в такой же безопасности, как гнездо дроздихи.

И она знала, что действительно может быть совершенно в этом уверена.

Глава XII. «Можно мне получить клочок земли?»

Мэри бежала так быстро, что, ворвавшись в свою комнату, совсем запыхалась. Волосы у нее растрепались, щеки пылали. Обед уже ждал на столе, а Марта ждала ее, стоя рядом.

– Ты чуток припозднилась, – сказала она. – Где это ты была?

– Я познакомилась с Диконом! – выпалила Мэри. – Я познакомилась с Диконом!

– Я знала, что он придет, – торжествующе воскликнула Марта. – Ну, и как он тебе понравился?

– Я думаю… я думаю, что он очень красивый, – заявила Мэри тоном, не допускающим сомнений.

Марта, несколько озадаченная, была, тем не менее, польщена.

– Ну, во всяком случае, – сказала она, – он – лучший из всех мальчишек, рождавшихся на свет, но за красивого мы его никогда не держали. Слишком уж у него нос задранный.

– Я люблю задранные носы, – сказала Мэри.

– И глаза у него больно уж круглые, – с некоторым сомнением добавила Марта. – Хотя цвет у них приятный.

– А мне нравятся круглые, – настаивала Мэри. – И цвет у них точно такой, как у неба над пустошью.

Марта просияла от удовольствия.

– Матенька говорит, они стали такими потому, что он все время глядит вверх, на птиц и облака. Но рот-то у него уж точно слишком большой, тут не поспоришь.

– Обожаю большие рты, – упрямо возразила Мэри. – Хотела бы, чтобы у меня был такой же.

Марта довольно усмехнулась.

– На твоем маленьком личике он бы выглядел смешно и несуразно, – сказала она. – Но я знала, что Дикон тебе понравится, когда ты его увидишь. А как тебе семена и садовые инструменты?

– Откуда ты узнала, что он их принес? – спросила Мэри.

– Дак у меня и в мыслях не было, что не принесет. Он же йоркширец, человек надежный, непременно принес бы.

Мэри боялась, что Марта станет задавать неудобные вопросы, но та не стала. Ее очень интересовали семена и садовые инструменты. Был только один момент, когда Мэри немного испугалась, – это когда Марта начала интересоваться, где она собирается посадить эти цветы:

– Ты кого-нибудь про это спрашивала?

– Пока нет, – неуверенно ответила Мэри.

– Ну, главного садовника я бы спрашивать не стала. Он слишком важный, этот мистер Роуч.

– Я и не видела его никогда, – сказала Мэри. – Видела только помощников и мистера Уизерстаффа.

– Вот у мистера Уизерстаффа я бы на твоем месте и спросила, – посоветовала Марта. – Он вовсе не такой сердитый, как кажется, несмотря на всю свою ворчливость. Мистер Крейвен разрешает ему делать все, что он хочет, потому что он работал здесь, еще когда была жива миссис Крейвен, и он умел ее смешить. Она его любила. Может, он найдет тебе уголок где-нибудь в сторонке.

– Конечно. Если уголок будет в сторонке и никому не нужен, может, никто не будет возражать против того, чтобы его отдали мне? – взволнованно предположила Мэри.

– А с чего бы кому-то возражать? – успокоила ее Марта. – Ты ж никакого вреда никому не сделаешь.

Мэри съела обед как можно быстрей и вскочила из-за стола с намерением побежать в свою комнату и снова надеть шляпку, но Марта ее остановила.

– Мне нужно тебе кое-что сказать. Я хотела, чтобы ты сначала поела. Сегодня утром вернулся мистер Крейвен и хочет тебя видеть.

Мэри повернулась к ней, лицо у нее было очень бледным.

– Ой! – вырвалось у нее. – Зачем? Зачем?! Он ведь не желал меня видеть с тех пор, как я приехала. Я слышала, как Питчер это сказал тогда.

– Ну, миссис Медлок говорит, что это из-за мамы. Она ходила в Туэйт и встретила его по дороге. Мама никогда раньше не разговаривала с ним, но миссис Крейвен два или три раза приходила к нам домой. Он-то про это забыл, но матенька помнит, и она, набравшись храбрости, подошла к нему. Уж не знаю, что она ему про тебя сказала, но точно что-то такое, что его проняло, и он решил тебя повидать, прежде чем уедет снова завтра утром.

– О! – воскликнула Мэри. – Значит, завтра утром он снова уезжает? Я так рада!

– Уезжает, и надолго. Не вернется до осени, а то и до зимы. Едет путешествовать куда-то заграницу. Он всегда так делает.

– Ох, я так рада! Так рада! – с облегчением повторила Мэри.

Если он не вернется до зимы или хотя бы до осени, у нее будет время наблюдать за тем, как оживает ее сад. Даже если потом он все узнает и отнимет его, у нее останется по крайней мере воспоминание.

– Когда, как ты думаешь, он захочет… – Не успела она закончить фразу, как открылась дверь, и вошла миссис Медлок. На ней были ее лучшее черное платье и шляпа, воротник скрепляла большая брошь с мужским портретом – цветной фотографией мистера Медлока, который умер много лет назад. Она всегда надевала эту брошь по торжественным случаям. Миссис Медлок выглядела нервно-взволнованной.

– У тебя волосы растрепаны, – поспешно сказала она. – Иди причешись. Марта, помоги ей надеть лучшее платье. Мистер Крейвен велел мне привести ее в его кабинет.

Вся краска сошла со щек Мэри. Сердце бешено заколотилось, и она почувствовала, как снова превращается в скованного, безмолвного, некрасивого ребенка. Она даже ничего не ответила миссис Медлок, просто повернулась и последовала за Мартой в свою спальню. Не произнесла она ни слова и пока ее переодевали и причесывали, и так же молча, уже приведенная в порядок, пошла по коридору за миссис Медлок. А что она могла сказать? Она была обязана пойти и познакомиться с мистером Крейвеном, который ее не любил и которого не любила она. И она знала, чтó он о ней подумает.

Ее повели в ту часть дома, где она никогда прежде не бывала. Наконец миссис Медлок постучала в какую-то дверь, и когда из-за двери послышалось: «Войдите», они вошли. В кресле перед камином сидел мужчина. Миссис Медлок обратилась к нему:

– Сэр, это мисс Мэри.

– Можете идти, она пусть останется. Я позвоню, когда ее нужно будет увести, – ответил мистер Крейвен.

Миссис Медлок вышла, закрыв за собой дверь, а Мэри, некрасивое маленькое существо, осталась стоять в ожидании, сцепив свои тоненькие руки. Человек, сидевший в кресле, на ее взгляд, был не столько горбуном, сколько мужчиной с высокими, очень сутулыми плечами; его черные волосы пестрели седыми прожилками. Повернув голову, он обратился к ней:

– Подойди!

Мэри подошла.

Он не казался уродливым. Его лицо даже было бы красивым, если бы не было таким несчастным. Он смотрел на Мэри так, словно не знал, что с ней делать, и это беспокоило и раздражало его.

– У тебя все в порядке? – спросил он.

– Да, – ответила Мэри.

– О тебе хорошо заботятся?

– Да.

Он досадливо потер лоб и оглядел ее.

– Ты очень худая.

– Я уже поправляюсь, – ответила она, чувствуя себя до предела скованной.

Какое несчастное у него лицо! Казалось, его черные глаза почти не видят Мэри, как будто он смотрел на что-то другое и не мог сосредоточить свои мысли на ней.

– Я забыл о тебе, – сказал он. – Да и как я мог тебя запомнить? Собирался прислать тебе гувернантку или няню, но выпустил из виду.

– Прошу вас, – начала Мэри, – пожалуйста… – но комок в горле не дал ей договорить.

– Что ты хотела сказать? – поинтересовался он.

– Я… уже большая для няни, – ответила Мэри. – И прошу вас… пожалуйста, не надо пока гувернантки.

Он снова потер лоб и воззрился на нее.

– Эта женщина, Соуэрби, именно так и говорила, – рассеянно пробормотал он.

Мэри собрала все остатки своей храбрости.

– Это… это мама Марты? – запинаясь, спросила она.

– Думаю, да, – ответил он.

– Она знает все про детей, – сказала Мэри. – У нее их двенадцать. Она все понимает.

Казалось, он наконец стряхнул с себя оцепенение.

– И чем же ты хочешь заниматься?

– Я хочу играть на свежем воздухе, – ответила Мэри, надеясь, что голос ее не дрожит. – В Индии я этого никогда не любила. А здесь у меня от свежего воздуха разыгрывается аппетит, и я начинаю поправляться.

Он всмотрелся в нее повнимательней.

– Миссис Соуэрби говорила, что это тебе полезно. Может, так и есть. Она считает, что тебе нужно окрепнуть, прежде чем приглашать к тебе гувернантку.

– Когда я играю на улице и с пустоши начинает дуть ветер, это придает мне сил, – подхватила Мэри.

– И где ты играешь? – спросил он.

– Везде, – задыхаясь от волнения, ответила Мэри. – Мама Марты прислала мне скакалку. Я прыгаю и бегаю… и смотрю вокруг, не начинает ли что-нибудь прорастать из-под земли. Я не причиняю никакого вреда.

– Да ты не бойся, – озабоченно сказал мистер Крейвен. – Такой ребенок, как ты, никакого вреда причинить не способен! Можешь делать все, что хочешь.

Мэри приложила ладонь к горлу, боясь, что он заметит комок, стоявший в нем от волнения, и сделала шаг вперед.

– В самом деле?.. – срывающимся голосом спросила она.

Казалось, ее взволнованное маленькое личико обеспокоило его еще больше.

– Да не бойся же! – воскликнул он. – Конечно – в самом деле. Я твой опекун, хотя и плохой опекун для ребенка. Не могу уделять тебе внимание и время. Я слишком болен, искалечен и отрешен от мира, но я хочу, чтобы тебе было хорошо и уютно. Я ничего не знаю о детях, но миссис Медлок будет следить, чтобы ты ни в чем не нуждалась. Сегодня я послал за тобой, потому что миссис Соуэрби посоветовала мне с тобой познакомиться. Ее дочь рассказала ей о тебе. Она считает, что тебе нужны свежий воздух, свобода и возможность больше бегать.

– Да, она все знает о детях, – невольно повторила Мэри.

– Уж наверно, – сказал мистер Крейвен. – Поначалу я подумал, что это дерзость с ее стороны – остановить меня на дороге, но она сказала, что… что миссис Крейвен была к ней очень добра. – Казалось, ему невыносимо трудно произнести вслух имя своей покойной жены. – Она почтенная женщина, и теперь, увидев тебя, я понимаю, что она говорила разумные вещи. Играй на воздухе сколько хочешь. Места тут много, можешь ходить, куда пожелаешь, и заниматься, чем тебе нравится. Тебе что-нибудь нужно? – спохватился он, как будто это только сейчас пришло ему в голову. – Какие-нибудь игрушки, книги, куклы?

– А можно мне, – дрожащим голосом взмолилась Мэри, – можно мне получить клочок земли?

От не осознанного ею нетерпения она не отдала себе отчета в том, как странно прозвучали ее слова, это было вовсе не то, что она собиралась сказать. Мистер Крейвен весьма насторожился.

– Земли?! – повторил он. – Что ты имеешь в виду?

– Чтобы посеять семена… ухаживать за ними… смотреть, как они оживают. – Голос Мэри срывался.

Мистер Крейвен посмотрел на нее, потом быстро провел рукой по глазам.

– Тебе… тебе так нравятся сады? – медленно произнес он.

– В Индии я об этом не догадывалась, – сказала Мэри. – Там я всегда болела, чувствовала себя усталой, и там было слишком жарко. Иногда делала горки из песка и втыкала в них цветы. Но здесь – совсем другое дело.

Мистер Крейвен встал и начал медленно ходить по комнате.

– Клочок земли, – пробормотал он себе под нос, и Мэри показалось, что она каким-то образом ему о чем-то напомнила. Когда он остановился и заговорил с ней снова, взгляд его темных глаз был почти добрым и ласковым.

– Можешь занимать столько земли, сколько хочешь, – сказал он. – Ты напомнила мне о человеке, который тоже очень любил землю и все, что на ней растет. Найдешь участок, который тебе понравится, – сказал он, почти улыбаясь, – занимай его, девочка, и сделай его живым.

– Я могу занять любой участок, если он никому не нужен?

– Любой, – ответил он. – Ну ладно! Теперь иди, я устал. – Он позвонил в колокольчик, чтобы вызвать миссис Медлок. – До свиданья. Меня не будет здесь все лето.

Миссис Медлок явилась так быстро, что Мэри подумала: не ожидала ли она в коридоре за дверью?

– Миссис Медлок, – сказал ей мистер Крейвен, – теперь, увидев девочку, я понял, о чем толковала миссис Соуэрби. Девочке нужно окрепнуть, прежде чем начинать учить ее. Кормите ее простой здоровой пищей. Позволяйте сколько угодно бегать в саду. Не слишком опекайте. Ей нужны свобода, свежий воздух и возможность вволю порезвиться. Миссис Соуэрби будет время от времени навещать ее, и пусть девочка иногда ходит погостить к ним в коттедж.

1.Няня-туземка. – Здесь и далее примеч. пер.

2.Почтительное обращение к европейской женщине в колониальной Индии.

3.Осталица, осталец – сирота.

4.Ажно – даже.

5.Штамбовые розы – искусственная форма, созданная с помощью прививки: выбранный сорт прививается на побег морозостойкого шиповника, чтобы получить эффектное деревце с пышной кроной, состоящей из роз.

6.Весень – первые весенние цветы.

7.«Джек и бобовый стебель» – наиболее известная из серии историй о корнуолльском и английском герое Джеке. Джек, бедный деревенский парень, обменивает семейную корову на пригоршню волшебных бобов, которые вырастают до облаков. Джек взбирается по ним на небо, оказывается в замке злого великана и побеждает его.

Bepul matn qismi tugad.