Kitobni o'qish: «В особо охраняемой зоне. Дневник солдата ставки Гитлера. 1939– 1945»

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2021

© Художественное оформление серии, ЗАО «Центрполиграф», 2021

Предисловие

Многочисленные документальные материалы по Второй мировой войне носят характер дневниковых записей и уже опубликованы именно в такой форме. Ведь тот, кто хотел защитить свою внутреннюю свободу, находясь в массе ничего толком не знавших людей и под давлением тоталитарного военного руководства, мог это сделать относительно безопасно только в виде описания личных наблюдений и скрытого изложения своего мнения по поводу увиденного.

Мрачные законы, принуждавшие людей к молчанию, и атмосфера всеобщей подозрительности обрекали отдельные личности на все более усиливавшуюся изоляцию и превращали внутренний монолог в форме дневника в своеобразное духовное приключение, придавая даже абсолютно нейтральным и чисто человеческим высказываниям характер шифровок. Тем не менее некоторые дневники содержали документально-исторические даты и факты военной истории или являлись наглядной хроникой военных преступлений. Другие же, наоборот, выглядели попыткой убежать от мрачной действительности в тихую обитель придуманного мира, а некоторые представляли собой записки, в которых ужасам войны противопоставлялось желание сохранить свою человеческую личность.

Предлагаемая читателю книга по многим причинам занимает среди этих документальных материалов, имеющих форму дневника, особое место. Ее автор, ставший после обучения в университете военным историком и обладавший несомненным литературным талантом и являвшийся страстным, хотя и никому не известным писателем, у которого гитлеровский режим отнял возможность публиковаться, был вынужден несколько лет вести безликий образ солдатской жизни и заниматься эфемерной деятельностью в некой парижской исторической архивной комиссии. Однако по неожиданной прихоти судьбы он, уже будучи обер-ефрейтором, оказался в особо охраняемой зоне ставки Гитлера.

Там он вел картотеку журнала боевых действий вермахта и тайно делал записи в своем дневнике, отображая наэлектризованную атмосферу этого высшего военного штаба, которую он сам как-то раз назвал «безветренным мертвым центром тайфуна». Его документальные свидетельства показывают Вторую мировую войну с неожиданного ракурса, рисуя картину ведения тотальной войны.

Книга не раскрывает, таким образом, личных впечатлений о непосредственном театре военных действий и не является хроникой страданий воевавших на фронте солдат или ужаса, который переживало гражданское население во время бомбежек. То, что в ней описывается, находилось вне зоны огня и скрывалось в тайной, холодной и равнодушной, особо охраняемой зоне ставки фюрера, наэлектризованном воздухе оккупированного Парижа, тупой монотонности безликой солдатской жизни где-то на периферии огромного театра военных действий.

Атмосфера описываемых в книге мест была отравлена войной, а бытие отдельно взятых личностей состояло из анонимных функций, которыми управляли из скрытых ото всех глаз командных центров. В самих же этих центрах никто толком не знал, что именно двигало походившими на марионеток ординарцами, офицерами и генштабистами. У зрителя, наблюдавшего за ними, как сторонний статист, постоянно возникало чувство призрачности всего происходящего и оторванности от реальной жизни в этом искусственном мирке «под стеклянным колпаком».

А ведь «от каждой буквы, печатавшейся на громоздких пишущих машинках», как отмечалось в одном из писем автора, отправленных из ставки фюрера в последний год войны, «зависят судьбы тысяч людей. Но вопрос „быть или не быть“ уже стал не важным. Все распадается на бесчисленное множество картотек, среди которых собственные порывы странным образом часто почти незаметны, а последствия становятся случайными. При непрерывном поступлении служебных записок и аккуратном распределении набора текстов реальная жизнь кажется находящейся на другой планете».

Из скудных и кратких заметок дневника о первых годах войны, проведенных в заградительном батальоне воздушных аэростатов на канале имени кайзера Вильгельма в Рурской области и возле Вильгемсхафена, сменяющихся хватающими за душу впечатлениями об оккупированном Париже и заканчивающихся описанием жуткой атмосферы, царившей в ставке фюрера, складывается довольно полный образ тогдашней действительности, отличающийся все более растущей непосредственностью и выразительностью. Это внутренне динамичное повествование ненавязчиво раскрывает внешнюю сторону хода войны, которая показывается сначала как зарисовка скучной солдатской жизни в глухой периферии, а потом поэтапно демонстрирует бешеную суету в оккупированных странах, вызванную по воле беспощадного и сошедшего с ума командного центра, который сам себя и уничтожит.

Из этих порой не связанных между собой обрывочных заметок и литературных набросков, сделанных в последние дни, наполненных напряженной работой в атмосфере глубокого одиночества, возникает внутреннее единство, которое позволяет опубликовать их без каких-либо связующих вставок.

Произведение Феликса Хартлауба можно рассматривать как дневник, в котором отсутствует собственное «я» его автора – настолько глубоко спрятана личность писавшего за объективными наблюдениями внешнего мира. Полемика со своими проблемами, радостями и страданиями, обычно занимающими столь обширное место в мемуарной литературе, как и философские, моральные или художественные рассуждения общего плана, в этом необычном дневнике полностью отсутствуют. Нет также и комментариев или прямых оценок, показывающих личное отношение автора к тем или иным событиям.

Их можно прочесть только между строк, что частично объясняется необходимостью маскировать и шифровать подобные тексты. Склонность выключить присутствие собственной персоны простирается настолько далеко, что в местах, где должно стоять «я», появляется обезличенное «он» – некая фигура, которая имеет до некоторой степени сходные, но никогда целиком и полностью не совпадающие с автором позиции и оценки. Более того, эта фигура изображается, как правило, либо в ироническом, либо вообще в карикатурном виде.

Непредвзятому читателю временами может даже показаться, что автор просто растворился в своем окружении. И действительно, некоторые записи в дневнике доказывают, что писатель вполне осознавал опасность своего сопереживания или, наоборот, негативного отношения к описываемым событиям.

И все же как раз в обезличенности манеры изложения материала и проявляется оригинальность, во многом явившаяся отражением веяний того времени. Этот своеобразный отход от общепринятых норм, стремление к чрезмерной детализации и верность качествам летописца создают у читателя впечатление наличия у автора выдающегося художественного стиля. Одновременно внешняя объективность подчеркивает в высшей степени субъективное и неповторимое описание событий, характерное для рукописи. «Лучше, изображая увиденное, я буду писать просто, и, возможно, мне удастся, таким образом, максимально приблизиться к невидимому, что, конечно, является самым важным» – так в одном из писем из Парижа сформулировал автор свой метод магического реализма.

Ближе к концу дневника появляется ощущение, что его автор все больше превращается из историка в летописца, который, описывая события дня, находится от них на солидной дистанции и занимается их классификацией. «Широкие полномочия при историческом описании, – подчеркивает он в одном из своих писем, – стали мне понятны только при изложении этих событий. Никто из современников не знает и мало кто из них понимает, как оценивать происходящее. Мне, по крайней мере, кажется, что мы самым бессовестным образом привязаны к собственным представлениям. Следовало бы записывать как можно больше событий, поскольку позже другие частные источники могут и не найтись или окажутся недостоверными».

Затем с ноткой легкой и печальной иронии по отношению к самому себе, что зачастую являлось своеобразным личным комментарием к излагаемому им материалу, он признает: «К сожалению, я часто бываю больше историком, чем сам себе в этом признаюсь. Развитие военных событий и осознание того сказочно удобного положения, в каком я оказался в качестве наблюдателя, переполняют меня». А в одном из его последних писем содержится такое высказывание: «Основной упор и чистый вес учреждения все больше давят друг на друга, подгоняя одно под другое и превращая его в хорошо смазанный автомат, в котором он так нуждается».

Дневник прерывается прямо на полуслове, и фигура безымянного летописца исчезает – с пугающей последовательностью он разделил общую судьбу распада и гибели. Когда ведение журнала боевых действий в условиях хаоса при грядущем поражении потеряло свой смысл, в услугах незаменимого работника перестали нуждаться и отправили его за пределы особо охраняемой зоны ставки, командировав в пехотную часть, которой предстояло принять участие в решающих боях за Берлин. В результате в самые последние дни войны Феликс Хартлауб был подхвачен огненным вихрем разразившейся катастрофы, и его след потерялся на пути следования к казарме, располагавшейся в Шпандау, где ему предстояло доложить о своем прибытии. Больше о нем никто ничего не слышал.

Предлагаемая читателям книга впервые знакомит с полным текстом дневниковых записей автора, сделанных им во время войны. Причем отдельные его замечания позволяют сделать вывод, что в будущем он планировал использовать свои наблюдения при написании большого труда по истории Второй мировой войны под углом зрения малозаметного сотрудника в самом главном штабе вермахта, для чего наряду со своими личными дневниковыми записями Феликс Хартлауб собирался использовать и материалы из официального журнала боевых действий, которые ему удалось раздобыть при работе над ним.

Тщательное изучение автором языка составления служебных документов и солдатского жаргона времен Второй мировой войны, скорее всего, послужило бы важным подспорьем для написания в будущем беллетризованного исторического произведения. Однако с большой уверенностью о его дальнейших планах больше сказать ничего нельзя.

Часть первая
Германия. 1939–1940 годы
(В качестве солдата противовоздушной обороны в заградительных частях воздушных аэростатов.)

Устье Одера, сентябрь 1939 года

Табачный фронт

Гряда холмов возле Одера. По утрам выпадает обильная роса и довольно холодно. Провинциальные газеты пестрят первыми сообщениями с фронта. Время от времени в воздухе появляются возвращающиеся одиночные самолеты, держа курс на запад.

В армию забрали всех мужчин и увели лошадей. На полях, засеянных табаком, часами напролет трудятся сгорбившиеся женщины с маленькими детьми. Земля как шлак, и везде торчат одни только стебли табака без листьев. На них остались лишь верхние венцы, которые по утрам освещаются солнцем.

Женщины в помощь крестьянкам прибыли из города. Причем две из них, насквозь пропотевшие, одеты в светло-рыжие рабочие комбинезоны, которые им явно велики. На ногах у них сандалии. Другие же, исхудавшие, с платками на поседевших волосах, стараются засунуть руки поглубже в карманы.

Место: старые табачные хранилища, фахверковые дома из обожженного кирпича с деревянными балками и многочисленными окнами со створками. Надо всем этим возвышается замок маркграфа, а прямо по полям тянутся каштановые аллеи. Парк: близко друг к другу растущие старые серебристые тополя, обвязанные проволокой. Свист ветра, дующего с табачных полей, становится слышен, только когда он достигает парковых деревьев. Тополя беспрестанно шумят. Попытка спать под ними, укрывшись одеялом.

Виднеется поле, засеянное морковью. Ботва торчит из земли дружными и плотными рядами. Неподалеку стоит домик лесничего, в котором солдаты бреются. Рядом с ним растут сливовые деревья, охраняемые молодой дружелюбной охотничьей собакой. Доносятся обрывки радио из Грауденца¹ и Кракова.

Ноймарк. Город со средневековыми кирпичными башнями возле ворот, облюбованными голубями. Ветви фруктовых деревьев свисают прямо над дорогой, по которой проносятся колонны грузовиков. На востоке, где находится Кюстрин², сгущаются сумерки. Прямо на мостах расположились зенитные батареи, и машинам приходится ехать среди орудийных позиций. Оттуда доносятся окрики. Быстро темнеет. Это первый затемненный город, который мы наблюдаем. Стоит теплый сентябрьский вечер, и все люди высыпали на улицу. Колонну автомашин буквально бомбардируют маленькие груши. В сумерках возле воды проступают очертания старых бастионов, на которых стоят зенитные орудия. Видны также мосты через Одер и казарменные улицы. Погрузка на машины продолжается до двух часов ночи. А над ними висит усеянное звездами небо. Светят также дуговые лампы, с которых сняли защитные экраны.

«Монплезир»

Первый вечер. Работали до глубокой ночи – сказывалось отсутствие какого-нибудь планирования. У всех промокли ноги, и мы окоченели. Над нами висит звездное небо, а каштановые аллеи на табачных полях подсвечиваются бесчисленными карманными фонариками. Уверенные в своей безопасности рядовые солдаты поодиночке бредут на ночлег в места постоя. А вот и парковый ресторан «Монплезир».

Обслуживающий персонал все еще на ногах. На кухне, куда ведут все пути, наблюдается большое оживление. Всех встречает жизнерадостный хозяин заведения – товарищ по оружию и фронтовик. На кухне с печальным лицом суетится пышнотелая дама в белой рабочей блузе, а в зале – тощая и косоглазая официантка.

На втором этаже расположены три маленькие отдельные комнаты. Мебель из них вынесли, а полы застелили соломой. При этом из бесчисленных небольших окошек сильно дует.

«Он»³ мучается от бессонницы, тогда как вокруг стены буквально сотрясаются от храпа. Так ему впервые стало понятно, что на войне не бывает настоящего сна. Сапоги, недавно доставленные со складов, еще воняют краской для кожи. У каждого второго ноги распухли, и все помогали друг другу их стянуть. Невдалеке расположился бывший владелец лавки колониальных бакалейных товаров из Бабельсберга. Его полное лицо смотрит прямо в потолок, а сам он, лежа на спине, глубоко засунул руки в карманы шинели, вытянув голые ноги. На округлом животике поблескивают пришитые в два ряда пуговицы.

Главной темой разговоров всегда является еда. Пока еще можно что-то себе заказать, например, белокочанную капусту со свининой. А вот канонир Энге проглотил сразу четыре порции котлет, запив их лимонадом с неприятным привкусом, который можно налить из бака, стоящего у стены.

Последние плитки молочного шоколада. Столики в саду и неумолкающий громкоговоритель на дереве, из которого после каждого выпуска новостей раздается уже опостылевший всем «Марш немцев в Польше». Голос диктора новостей и комментарии Фрича⁴ – политический обзор газет, содержание которого заранее известно. Между тем громкоговоритель никак не хочет падать с дерева.

Воскресное утро. Каркасное сооружение – туалет с облаком мух. У туалета «он» повстречал радиста Эртера – пожилого женатого человека с большими, широко распахнутыми жизнерадостными глазами, который огорошил его известием – Англия объявила нам войну. Эту новость остальные узнали только вечером.

Ясное воскресенье, ветер перегоняет массы теплого воздуха. Прогуливающиеся по воскресеньям рабочие пьют вместе со многими солдатами приготовленное на огне кофе.

Два дня спустя. Утро. «Он» попытался после ночного дежурства заснуть, зарывшись в солому. Куда там! Поступила команда всем строиться и собирать вещи для смены позиции – англичане произвели бомбардировку городов Куксхафен и Вильгельмсхафен.

Канал имени кайзера Вильгельма, сентябрь 1939 года

Береговая охрана

Небольшие замаскированные строения на дамбе вблизи групп вековых деревьев. Прожектора и орудия, расчеты которых составляют 8—10 солдат морской пехоты. Все пожилые резервисты, по большей части из близлежащих местностей. Часть из них до сих пор не переодета в военную форму. В рабочих комбинезонах с желтыми нарукавными повязками, они несут патрульную службу вдоль канала.

В трактире возле переправы расположилось одно из их отделений, состоящее по большей части из ветеранов Первой мировой войны. Все они полны решимости устроить свою жизнь как можно удобнее и превратить свое пребывание здесь в своеобразный отпуск, в котором на самом деле находится добрая их половина, в основном из Гамбурга. Некоторые даже пригласили к себе жен, и теперь они вместе с детьми проживают либо в гостинице, либо снимают комнаты в небольших одноэтажных кирпичных домиках возле канала.

Женщины вместе с детьми часто сидят за столиками в общем зале трактира. У одной из них, с мощным подбородком и довольно толстой, платье грозит разойтись по швам.

Жены вместе с мужьями часто поют песни. При этом одна из них, повязав передник, помогает трактирщику по хозяйству. Супружеские пары в одиночку и часто тесно прижавшись друг к другу, совершают прогулки по дамбе, где постоянно дует ветер. Мужчины, в невероятно плохо подогнанной форме резервиста и грубых солдатских сапогах, весьма комично смотрятся на фоне по-городскому разряженных дам в туфлях на шпильках. Не чувствуется ни настоящего расставания, ни подлинной радости от встречи после разлуки. Какое-то бессмысленное ожидание.

Происходящее воспринимается не совсем серьезно: «Скорее бы прикрыли всю эту лавочку». К рождественским праздникам, а то и раньше, когда хорошая погода закончится, все намереваются быть уже дома. О войне в Польше предпочитают не говорить, но просматривается явное желание отрезать Восток от остального мира. Всем все ясно. В общем, почти все с нетерпением ждут дальнейшего развития событий.

Один старик, на которого пришла бумага об освобождении его от военной службы, начал пить с утра до вечера и приставать к на все согласной и, между прочим, уже помолвленной дочери хозяина. Ее жених Юпп служит в Киле. Сама она собирается унаследовать все хозяйство отца с примыкающим к нему магазином и уже во всем ведет себя как хозяйка.

Луга

Луга покрыты коровьим навозом, чья толщина с каждым днем становится все больше. Канавы, которые крестьянин ежедневно чистит. Чибисы и удоды. Скачущие по лугам лошади с жеребятами. По ночам, овеянные всеми ветрами и тяжело дыша, они возвращаются.

Коровы постоянно съедают всю маскировку. Некоторые из них по ночам кашляют – сказывается прошлогодняя эпидемия. Нагнув голову, они внимательно наблюдают за поднимающимися и опускающимися аэростатами. В палатку то и дело просовывают свое рыло огромные, покрытые черными пятнами свиньи.

Над ямами проложено слишком мало досок, и нужно знать, где они лежат. Обер-лейтенант немногословен. Лошадь с серой головой во время грозы угодила в наполненную дождевой водой яму и до утренних сумерек стояла по шею в воде, безуспешно пытаясь выбраться из нее. Надо было видеть ее глаза, которыми она с тихим ржанием смотрела на проходивших мимо солдат. Вытащить ее удалось лишь десяти крестьянам и солдатам. Оба академика считают, что животное искало в яме спасения от грозы.

Иногда по ночам сгущается сильный туман, а по утрам выпадает иней, покрывая собой каждую травинку. Начались осенние ветра, которые гонят по небу свинцовые тучи. Возникающие порой синие разрывы в облаках быстро исчезают при очередном порыве ветра. Солнце скрывается, и сразу становится холодно.

Создается впечатление, что военные катера, которые постоянно медленно проходят по каналу, плывут непосредственно по лугам. Появляются также переоборудованные под плавучие госпитали большие пароходы спортивно-туристской организации «Сила через радость», окрашенные в белый цвет с громадными красными крестами, но и с пушками на заколоченных дощатых прогулочных палубах.

Ночные дежурства

Ветки тополей на крестьянском подворье никак не успокоятся от ветра. На самом же дворе темно, хоть глаз выколи. Весь огород усеян падалицей. Кажется, что рассвет никогда не наступит. В темноте слышатся голоса, зовущие коров на дойку и кур на кормежку. Только что, как всегда строго по расписанию, прокричали петухи. На дороге же стали появляться первые тусклые лучи фар велосипедов, развозящих бидоны с молоком.

Смена каждое утро встречает молодую крестьянку, едущую на велосипеде в населенный пункт с двумя тяжелыми молочными бидонами.

Населенный пункт

Маленькие, по большей части крытые соломой кирпичные дома, в которых оконные рамы и двери зачастую окрашены в синий цвет. Ранний час, и солдаты начинают стучать в окна. Школьницы сгребают граблями опавшие листья у памятника павшим воинам. Лучшая ученица с высоким лбом и давно не мытыми волосами. Учитель, почти беззубый, маленький, проворный, седовласый, но еще очень молодой человечек, с широкой улыбкой смотрит на солдат, издавая звуки, похожие на смех.

Мимо широко расставленных рук солдат противовоздушной обороны, прибывших из Берлина, проносятся стайки белокурых детей. Они не очень любят, когда до них дотрагиваются и пытаются взять на руки. Вырвавшись же, возвращаются не скоро. Их беспомощные светлые глаза не носят отпечатка печали.

Все очень банально. Солдаты часто шутят: «Неужели мы все еще в Германии? Почему не в Дании или Голландии? Там, где Германия заканчивает, настоящие германцы только начинают!»

Мы перешли через канал, проследовали Виндберген, мимо колокольни Мельдорфа, вблизи городка Вессельбурен, пройдя по поросшим дроком и вереском небольшим возвышенностям. Ветряные мельницы протянули свои крылья к небу. В ясную погоду виден большой высокий мост через канал.

На восток следуют одиночные корабли и целые флотилии, направляясь в спокойное Балтийское море. Но их экипажи находятся на боевых местах. Проследовала одиночная подводная лодка. Торговых и транспортных средств не наблюдается. Появляются только отдельные нейтральные скандинавские суда с большим числом флагов и надписей на бортах. Виден также снующий взад и вперед громко трещащий рыболовный катер.

Деревья возле школы усеяны скворцами. А вот и пекарша, дела которой ввиду введения карточной системы безнадежно ухудшились. Ее походка изо дня в день становится все более безрадостной. Появился также хозяин гостиницы, с лживыми водянистыми глазами и бычьим затылком, вынашивающий планы поживиться на сельскохозяйственном поприще и выдающий себя за «инспектора». Его письменный стол в общем зале завален бумагами.

В гостиной, где на помосте стоит барабан вместе с литаврами, для солдат постелили солому.

По хозяйству постоянно хлопочет жена хозяина гостиницы – рослая и полная пожилая женщина со старомодной датской прической и живыми блестящими глазами на пышущем здоровьем округлом лице. Она старше и выше, чем ее муж.

На кухне работают в основном девушки-подростки и незамужние деревенские женщины с размалеванными лицами, которые, крепко привязав своих маленьких детей к коляскам, занимаются подсобными работами. Там же всегда толпятся солдаты с торопливыми улыбками, у которых всегда много дел и нет ни минуты времени.

Полы в доме моет жена столяра – рыжеватая блондинка. То она с босыми ногами протирает мокрый кафель, то в сером халате, напоминающем мужскую рубашку, доит корову. У нее красивое лицо с тонкими морщинками на лбу. Солдаты замечают ее медлительную походку, когда ей приходится надевать свои деревянные башмаки. Она говорит на диалекте, который парни из Берлина совсем не понимают.

Солдат она угощает падалицей с фруктовых деревьев, доверху набив ею ведра, и всегда подает почти остывшую кофейную гущу в фаянсовом кувшине. Ей помогает низкорослая девушка-подросток с испещренным оспинками личиком, с которой многие солдаты с удовольствием полежали бы в придорожной канаве. Когда обе дамы находятся вместе, то предпочитают молчать.

По ночам солдаты начинают призывать малышку свистом, но вместо нее в окошке появляется жена хозяина, а сам он, притаившись за дверью, немедленно гасит внешнее освещение.

Здесь же находится и маленький ребенок с жуткими выцветшими голубыми глазами, а также мужчина, один из немногих, кого не призвали в армию. По ночам он должен нести дежурство в пожарной команде.

Напротив гостиницы расположены два крестьянских хозяйства – одно бедное, а другое богатое. Причем бедняк ведет себя как-то странно, когда замерзшие солдаты утром, как сонные мухи, выбираются из своих палаток, их встречают его плоские шуточки.

Совсем иное можно сказать о богатом крестьянском дворе, где, по слухам, раньше стояла развалюха с соломенной крышей. Теперь же на ее месте возвышается современное здание, крытое железом. Его хозяином является сухощавый пожилой мужичок с розовым свежим лицом, на длинных ногах которого всегда надеты резиновые сапоги.

Во время Первой мировой войны он воевал и едва не погиб.

– На моем лугу собрались все правительства, ну и я с дубиной вдобавок. В результате на следующий день наступил мир, – любит говаривать он.

У него нет радио, и с ним можно поговорить, но по отношению к солдатам, он так же, как и его сын со снохой, держится несколько замкнуто.

Сын – розовощекий блондин – служит в войсках ПВО, но почти каждую ночь проводит дома. В одной рубашке без кителя и в тщательно вычищенных летных брюках, затянутых ремнем, с тугими подтяжками, этот молодой человек частенько в вечерних сумерках бывает вместе со своей женой во фруктовом саду, наблюдая оттуда за бегающими взад и вперед солдатами. И хотя работы по хозяйству хоть отбавляй, трудиться он не любит. Его отличает высокий голос и какая-то беспомощная улыбка.

Он женат на блеклой блондинке с мужским телосложением и ломкими тусклыми волосами уже пять лет, но детей у них нет. В семье остро ощущается нехватка рабочей силы, а денег на наем батраков не хватает. Им помогает из чисто дружеских чувств лишь слабоумная дочка продавца молока. Ее характеризует несколько одутловатое, слегка загорелое детское лицо и всегда полуоткрытый рот.

Обычно видна только ее спина, ведь она постоянно занята прополкой сорняков или мытьем молочной посуды. При этом голова у нее всегда повернута в сторону солдат. Однако говорить с ней практически не о чем. Когда солдаты приходят на сверкающую от чистоты кухню побриться, она постоянно смотрит широко раскрытыми от испуга глазами на их грязные шеи. Как-то раз мы видели ее на улице в развевающемся на ветру длинном красном шелковом платье, но танцевать с ней никто не решился.

В провинциальных газетах появились первые некрологи павших, которых наградили Железным крестом. Среди них и высокий чин – фюрер СА этой местности. При этом сообщение о его гибели жители прочитали с явным удовлетворением.

Мы сидим с обрывками газет на лугу и читаем: польский город Кутно полностью разрушен, а его гарнизон окружен и уничтожен… Клещи сжимаются… Противник откатывается назад… Бои за Варшаву… В общем, все в таком духе. Затем совсем неожиданно следует новая информация о готовящейся блокаде Англии, список королевских контрагентов, корабельные сплетни и всевозможный давно устаревший словесный хлам. А рядом напечатаны местные новости – быка убило при соприкосновении с оборвавшимся электрическим проводом высокого напряжения, пожилая женщина стала жертвой переехавшего ее мотоцикла и так далее.

Внезапно раздается чей-то голос: «Послушайте, это все же война!» Констатацией того, что началось нечто ужасное, заканчивается в принципе и каждое газетное сообщение, и тогда всем становится окончательно ясно: это действительно война, настоящая война!

Крестьяне и солдаты

Молчаливый крестьянский дом, перед которым стоит наполовину выгруженная машина. Тем временем начали прибывать другие грузовики. Из кузовов солдаты стали спрыгивать на землю, чтобы начать разгрузку. При этом они повалили одну секцию забора, образовав дыру.

Одна машина застряла на лугу и, буксуя, стала увязать в мягком грунте все глубже. К тому времени весь луг покрылся бороздами. В надежде засыпать ямы, наполненные водой, в них стали бросать ветки кустарника и солому, взятую из стога возле дома.

Внезапно появился и сам хозяин дома и стал бегать туда-сюда, стремясь спасти свое добро и отвлечь от него солдат. Затем он принялся помогать выталкивать увязший грузовик, косясь на проделанную брешь в заборе. На просьбы принести лопаты и доски он, смущенно улыбнувшись, бросился обратно во двор и, посмотрев на свои инструменты, констатировал, что они исчезают с непостижимой скоростью. При этом он заметил, что солдаты, сплошь городские жители, все делают неумело.

Тем временем через проделанную дыру в заборе на дорогу вырвались коровы, и некоторые солдаты, закурив сигареты, нерешительно пошли за ними, чтобы загнать их обратно.

За происходящим из кухонного оконца внимательно наблюдали женщины. Тут на кухне появился солдат и попросил молока. Другой же принялся очищать свои сапоги от налипшей грязи, а еще один начал с ними торговаться, желая купить петуха, чтобы затем отправить его себе домой. Четвертый стал накачивать шины велосипеда, намереваясь сгонять на нем к ручью.

Не обращая внимания на наносимую ими грязь, комками падавшую с сапог на пол, солдаты, засунув руки в карманы и с высоко поднятыми воротниками шинелей, один за другим стали протискиваться в низкую дверь, ведущую на кухню, громыхая коваными сапогами по половицам. Женщины же покорились судьбе и с каменными лицами принесли им желаемое, вымученными улыбками отвечая на плоские солдатские шутки.

Вошедший вместе с ними крестьянин хотел было сделать им замечание, но вместо этого принялся давать советы и разъяснения. При этом соседские дети и соседи, с которыми у него отношения явно не сложились, наблюдали за происходящим, столпившись на улице.

Все солдаты оказались простодушными берлинцами – в прошлом это были рассыльные, служащие и даже академики. Однако за последние пару недель они уже успели понюхать пороха. Эти люди уже научились одним взглядом оценивать крестьянские дворы, вычленять наличие в них коров, кур и плодовых деревьев и под защитой военной формы реквизировать все, что попадалось им под руку, словно предчувствуя грядущие голодные годы. Они уже успели привыкнуть есть все, что шевелится, и забирать все приглянувшееся для своих нужд.

Вот и сейчас одни из них начали валить столбы, в то время как другие, закурив, уселись на ящики. В это время на дороге остановилась легковушка, и унтер-офицер рысцой побежал к ней. Показалась лейтенантская фуражка с серебряным шнуром, и была развернута карта. Затем машина уехала, а унтер-офицер понуро медленно двинулся назад. Оказалось, что позиция выбрана не в том месте. Поэтому солдатам надлежало все загрузить обратно, занять места в грузовике и следовать в назначенный пункт.

Рурская область, октябрь 1939 года

Защита промышленных предприятий

Жалкие и грязные луга, жнивье, бедно засеянные и наполовину затопленные поля. Кругом полно камней и везде валяются английские листовки, отпечатанные на хорошей бумаге.

Виднеются остатки букового леса, окрасившегося в осенние краски. В нем вырублена большая площадь под строительство аэродрома. На заднем плане, словно кулисы для съемки фильма, торчат трубы доменной печи, завода по производству ядовитых газов с наклонной нависающей крышей, похожего на гигантскую хижину. Перед каждой из шести огромных дымовых труб рядами посажены тополя. При этом откуда-то изнутри вырываются красные языки пламени. По ночам кажется, что они блуждают, медленно растворяясь в небе, чтобы затем показаться вновь.

От предприятия во все стороны тянутся высоковольтные линии, а над низкими домиками рабочего поселка протянута подвесная канатная дорога. И над всем этим стоит густой многоцветный дым, соединяющийся с облаками и разносимый ветрами в разном направлении, по которому часто можно легко определить направление течения воздушных масс. Причем порой этот дым занимает добрую четверть всего неба.

Здесь не бывает ясной погоды, и часто отмечаются длительные осадки в виде сажи, смешанной с туманом и дождем. Всю эту грязь с крыш домов поселка приходится соскребать при помощи лопат.

Повсюду виднеются горы бурого угля и огромные экскаваторы. При этом стальной каркас горного предприятия возвышается над лесом. Под ним непрерывным потоком идут нагруженные доверху вагонетки. По ночам же постоянно слышен скрежет и стук, а также свистки ползущих по узкоколейке паровозов.

Работы ведутся открытым способом, и поэтому здесь образовался огромный многоярусный и постоянно расширяющийся котлован. Если встать на его краю среди деревьев, то будут видны их обнаженные корни, свешивающиеся в пустоту.

Часть котлована залита водой, в которой по ночам отражается свет ламп и звезд. А по узкоколейке, с которой постоянно доносятся пронзительные звуки, неутомимо снуют паровозы, выпуская облака пара при подъеме наверх. Эти облака нехотя поднимаются к небу и постепенно растворяются в воздухе. В середине дня гремят взрывы, вздыбливая огромные массы рыхлого грунта.

Солнцу довольно трудно пробиться через толщу пара и дыма. Поэтому здесь царят бесконечные сумерки.

Под моросящим дождем в полной темноте на проселке стоит солдат. К нему приближается множество мерцающих в ночи огоньков – это рабочая смена по мокрой дороге едет на работу. Свет от фар велосипедов рабочих то и дело отражается от каски и пришитых в ряд пуговиц на солдатской шинели. При этом не слышно никаких звуковых сигналов и разговоров. Многие едут вообще без света.

Часть рабочих приветствует солдата. Навстречу им бьет луч от фар мотоцикла, предупреждающего велосипедистов, которые едут на своих дребезжащих развалюхах, о приближении устремившихся на запад загруженных гравием грузовиков вермахта.

Кнапзак⁵

Богобоязненные средневековые представления о том, что шахт не хватает, не соответствуют действительности. К тому же католицизм, с его проповедями о положении рабочих промышленных предприятий, берлинцам просто чужд.

Первые впечатления рабочих – священник и мальчик, поющий на клиросе. Последнее соборование в маленьком деревянном черном домике, монашки, опекающие детей рабочих и водящие с ними хоровод, распятия во время крестного хода, церкви и школы, являющиеся государственными строениями.

Поселок, состоящий сплошь из низких домов рабочих, крытых черным шифером, и вечная сырость. Кованые сапоги и длинные ноги, растущие чуть ли не из живота солдат, доступные девушки.

После начала войны должны состояться первые воскресные танцы, и поэтому молодые работницы понесли свои деньги в парикмахерские. У девушек, идущих на исповедь, сплошь польские и югославские имена.

Воскресенье! Солдат из батальона воздушных аэростатов окружила толпа праздно шатающихся пешеходов. Не поддающиеся описанию крестьянские мальчишки в коротеньких штанишках, приехавшие на велосипедах из деревень позади леса. Потные прихожане, вытянутые бархатные школьные фуражки. Запомнились два блеклых, опухших и прыщавых школьника из Кёльна, снисходительно расспрашивавших солдат об их оружии. Ведь они знают все – и то, что на западе вот-вот начнется, и то, что с англичанами практически покончено, и то, что у нас есть секретное новое оружие и так далее.

Рабочие с военных заводов, мечтающие о снятии с них брони, чтобы записаться добровольцами в армию. Только они еще не определились, где хотят служить – в летных войсках или на подводных лодках. Однако один ефрейтор их разочаровал, заявив, что они физически к этому не готовы и поэтому, чтобы поправить свою физическую форму, должны принести солдатам печенье от пекаря. Тогда возмущенные таким заявлением рабочие уселись на свои велосипеды и скрылись за углом, чтобы подкатить с нескромным предложением к какой-нибудь шустрой девушке.

Вокруг много стаек девушек-подростков на велосипедах, которые, остановившись на обочине и болтая разный вздор, только и ждут, чтобы им кто-нибудь подмигнул, а затем с хохотом нажать на педали.

Пехотинцы, побывавшие в Польше и теперь находящиеся здесь на отдыхе. Среди них выделяется молодой альпийский стрелок с невинным взглядом подручного мясника. На его еще безусом и полном лице ничего не отражается. Появился также пожилой санитар, держа за руки детей хозяина квартиры, в которой он остановился на постой.

Прогуливаются и инженеры, шествующие под ручку со своими вторыми половинами и щеголяющие своими гражданскими костюмами, муфтами, меховыми шапками и зонтиками.

Иногда, когда ветер разгоняет висящий над поселком смог, становятся видны башни Кёльнского собора, а сквозь разрывы облаков проступают очертания двух вышек высоковольтных линий электропередач и двух фабричных труб.

По Варшаве звонят колокола. Начались ранние сумерки, и дети на велосипедах тоже со звоном разъехались пить кофе.

Ночи

Четырехугольная глубиной в один метр яма, засыпанная соломой, а поверх нее – палатка. Прилипающая ко всему влажная глинистая почва. Яма постепенно наполняется дождевой водой. Однако это не мешало двадцатидвухлетнему ефрейтору спать на мокрой соломе глубоким, сладким детским сном. «Он» просыпается, клацая зубами от холода, понимает, что, судя по всему, простудился, но мгновенно вновь засыпает.

Ему вообще всегда хочется спать. Поэтому после смены позиций, не обращая внимания на нестерпимый жар, исходящий от громадной кафельной печи, «он» спит, расположившись рядом с ней в комнате, до носа натянув на себя одеяло.

Затем «он» встает и начинает листать похищенную у библиотекарши богато иллюстрированную книжку под названием «Женщины у первобытных народов». Перед ним фотография готтентотки⁶, надорвавшейся от работы негритянки с высохшей и отвислой грудью. За ней следует фото похожей на мальчишку берберской⁷ девушки из Самоа с венком на голове. Будучи верным женихом, «он» с испугом читает о болезненных обрядах посвящения и операциях над вступающими в зрелый возраст юношами. Ведь его история обручения с дочерью начальника гарнизона в маленьком городке проста и прямолинейна – «он» сразу же отправился к ее отцу, пожилому ветерану Первой мировой войны, переговорил с ним, получил согласие и отправил короткую телеграмму своей матери, в которой значилось: «В воскресенье приезжаю с невестой».

В гарнизонном городе «он» был всего лишь неуверенным новобранцем, парнишкой из саксонской рабочей семьи, длинноногим и широким в кости, с выражением внутренней жесткости на лице. Сейчас же при написании письма невесте «он», высоко подняв брови и наморщив лоб, подыскивает слова, которые характеризовали бы его как настоящего вояку.

Ему довелось провести полгода в парашютном полку Германа Геринга, и теперь, командуя резервистами, которые намного старше его, «он» неустанно старается не ударить в грязь лицом, надев на него непроницаемую маску. Порой, правда, ему приходится делать все самому, но зачастую «он» все же командует, «не снимая перчаток».

Зенитчики

На поле перед промышленным предприятием была выкопана большая яма для орудия, а затем бруствер аккуратно выложили дерном. Рядом же из досок соорудили будку для отдыха расчета, провели в нее свет, натаскали воду. Будку построила заводская строительная команда.

На водонапорных и других башнях предприятия расположили легкие зенитные установки, защищенные от ветра деревянными парапетными стенками. Они часто исчезают в облаках густого дыма. И теперь по ночам там можно увидеть фигуры солдат, которые в отблесках окрашивающих небо в розовый цвет огней, вырывающихся из гигантских труб доменных печей, превращаются в какие-то фантастические образы.

Солдаты принимают душ вместе с горняками в помывочной с синими окошками. Это стало возможным после того, как командир взвода поселился у вахтера. Теперь вдоволь наевшись, но до конца не выспавшись, эти двое вместе присутствуют на пересменке и совместно изучают последствия от многочисленных взрывов в пластах предприятия Германа Геринга⁸. А поскольку мы находимся в «районе операций», то эти господа ежедневно получают по две сигары и частенько шнапс.

Горняки должны теперь работать по восемь часов. Время на дорогу до предприятия и обратно, естественно, не учитывается. Многие же дети на велосипедах и роликовых коньках или просто бегающие в деревянных башмаках постоянно заняты выполнением солдатских поручений. При этом маленькие девочки беспрерывно носятся по территории завода. В результате жены горняков вынуждены постоянно штопать и стирать их одежду. Причем чем больше детей в семье, тем больше им приходится возиться с бельем.

Солдаты, расположившиеся на позициях в охранной зоне завода, требуют приносить им пиво ящиками. При своем последнем посещении позиций лейтенант оставил пять марок. И надо сказать, что этот визит всех полностью удовлетворил. После этого, хорошо подгуляв, солдаты стали стрелять по зайцам на полях сахарной свеклы и тетеревам, а также сворачивать шеи домашним гусям. Кроме того, они начали водить в свой бункер девиц, а одну из них раздели догола и покрасили как зебру.

За такое безобразие их лишили отпуска всего лишь на три дня.

Дети

Позиция расположена рядом с бараком для многодетных семей горнорабочих. Сплошь польские фамилии. Отцов не видно. Часть из них призвали в армию, а других не тронули. На одного такого счастливчика дети указали, когда он на велосипеде ехал на свою смену.

Десятки ребятишек слоняются без дела возле палатки, и солдат зовет их войти. Дети его слышали, что-то напевая про себя, но виду не подавали. Когда же он заснул, читая газету, они все-таки решились прокрасться внутрь палатки. Проснувшись от производимого ими шума, он стал с ними играть, сажая себе на закорки и позволяя трогать свое оружие, а также звонить по телефону.

Затем внезапно солдат с окриком оборвал игру и стряхнул детишек с себя, сопровождая это легкими подзатыльниками. Видимо, он заметил подходящего к палатке начальника или сослуживца, который в свободное от службы время прогуливался возле палатки с какой-то девушкой.

Дети, ничуть не обидевшись, сначала бросились врассыпную, но затем появились вновь и стали с шумом бороться за место в палатке. Ведь они сразу же почувствовали добродушие этого «солдата поневоле». Поэтому ребятишки предупредили его о приближении унтер-офицера и, незаметно спрятавшись в близлежащих кустах, тихонько хихикая, наблюдали, как он, спотыкаясь, выбрался из палатки и начал ему докладывать по полной форме, убрав служебный свисток в свою вместительную сумку.

Некоторое время дети в палатке не появлялись, и в следующий раз из озорства они все же позволили унтер-офицеру незаметно подойти к ней и застать врасплох клевавшего носом солдата за чтением газеты.

Когда «разнос» закончился и проверяющий удалился, четверо нечесаных парнишек с одинаково крепкими и округлыми головами вернулись. При этом они принялись барахтаться в палатке на уже по-осеннему холодной земле, с жадностью пытаясь отнять у младшего черствый кусок покрытого плесенью хлеба. Причем старший из них постоянно оглядывался на слегка сбитого с толку, но все еще доброжелательного солдата.

Как видно, старшему, самому худому и бледному мальчику, было поручено приглядывать за младшими, и ему чаще всего доставалось от взрослых «на орехи». Этого парнишку, с торчащими ушами и с тревогой смотрящими на мир светлыми глазами, зовут Эгон. Оглядев разорванные штанины своих братьев, он с трудом подавил начавшую подниматься у него злость. От подзатыльников их спасла вовремя подошедшая сестричка, чтобы позвать мальчишек домой.

Эта слезливая и тихая девочка чувствовала себя в палатке неуютно и стремилась скорее вновь оказаться дома. Однако ее братья не обращали на нее никакого внимания, как будто бы ее и не было вовсе.

Тем временем возле палатки с компрессом на шее и признаками отклонения в умственном развитии появилась девчушка лет семи-восьми с широким лицом. Она явно недавно плакала, отчего на ее немытых щеках остались борозды от слез. Другие же маленькие девочки, игравшие неподалеку, с громкими криками бросились ей навстречу, схватили ее и стали таскать за обе руки по лугу.

За ними со стороны с чувством собственного превосходства наблюдал какой-то более прилично одетый сопляк. Его родители временно тоже проживали в бараке, платя за жилье шесть марок в месяц. Мать поручила ему принести солдату печенье, молоко и яйца. Мальчик прекрасно знает местность и все новости, выполняя самые ответственные поручения. У него – светлое интеллигентное лицо, на котором написана готовность оказать любую услугу. Он старше своих сестер и каждый день снабжает солдат известиями обо всем происшедшем в округе. Звучит это примерно так: «К счастью для горняков, в одной из штолен начался пожар».

Появился и двенадцатилетний мальчик по фамилии Хайн. Он проживает вместе с тремя женщинами – матерью, женой старшего брата и старшей сестрой – в квартирке, состоящей из кухни и гостиной. Старшего брата и мужа сестры призвали в армию. Женщины постоянно следят за ним, ругают за малейшую провинность, но он знает, как отвести их гнев от себя и натравить одну на другую.

Его красивая восемнадцатилетняя сестрица Мария будит самые разные фантазии у солдат. Некоторые из них частенько торчат возле ее двери, наблюдая, как она босиком гладит белье с розовым спросонья и от идущего от печи жара личиком. Накануне вечером Мария вместе с унтер-офицером ходила в кино и поздно пришла домой! Она любит всем благосклонно улыбаться, осознавая свою женскую притягательность. Эта молодая девушка часто остается ночевать у подруги в городе, заставляя брата выкручиваться за нее и молчать обо всем, что ему известно.

Мать же относится к солдатам с подозрением и одновременно неуклюжей фамильярностью, строго отличая женатых от холостых, интересуясь их гражданской профессией. Она всегда смотрит на них, наморщив лоб, на который беспорядочно спадают седые волосы. У нее – массивный подбородок и натруженные руки, а своих многочисленных взрослых детей она называет не иначе как «батальон». Ее муж уже давно находится в какой-то больнице, и ей приходится его постоянно навещать. Больше о нем ничего не известно.

А вот ее потерявшая после родов много сил невестка озабочена тем, что будет с ними, когда придет первая военная зима. Маленький ребенок этой женщины выглядит каким-то хилым и безжизненным. Он беспрерывно плачет и кашляет.

В их тесной квартирке всегда очень сильно натоплено, а на печи сушатся пеленки малыша. По словам солдат, в этом жилище стоит такая жара, что нижнее белье прилипает к телу. И между этими женщинами, «дикарками», как окрестили их солдаты, постоянно носится туда-сюда почти все понимающий и очень серьезный мальчик. Когда к ним приходят солдаты, он становится нелюдимым, а если надо его куда-нибудь послать, то он внезапно исчезает. Парнишку явно что-то мучает, о чем свидетельствует появляющаяся порой на его устах какая-то жалкая и беспомощная улыбка.

Постой

Очищенный от мебели танцевальный зал на мансардном этаже деревенского трактира. Слегка покатый деревянный пол и деревянные цилиндрические своды. На стенах повсюду висят транспаранты «Вступайте в общество „Национал-социалистическая народная благотворительность!“», «Народ должен помочь себе сам!» и им подобные. Сзади находится дверь, ведущая на недостроенную лестницу, при спуске с которой ночью, чтобы попасть в сортир в темном дворе после хорошей пьянки, можно легко свалиться. В зале же вдоль стен беспорядочно наставлены грубые низкие скамейки без подлокотников и старомодный плюшевый диван. В центре зала набросана солома, на которой развалились солдаты.

Осталась и барная стойка, возле которой навалено грязное белье. Неподалеку от нее возвышается подиум с барабаном и пианино. На этих инструментах недавно был дан показательный концерт силами Мугги, в прошлом молочника и почтальона из города Пазевальк, любителя приговаривать, что он с детства мечтал стать музыкантом, а также литейщика свинца из Нойкельна, всегда подчеркивающего, что пролетарии непобедимы, и Зафта, водителя трамвая с рябым и недобрым лицом испуганной обезьяны. Это произошло серым воскресным утром после ночного дежурства, завершившегося крепким возлиянием. И теперь мы часто напеваем веселую песенку, начинающуюся словами: «Как мне спуститься с крыши».

Между прочим, по многочисленным просьбам за пианино довольно часто садится бывший подручный рабочий на имперской железной дороге Хаазе по прозвищу Купец, правильно угадывающий только каждую третью ноту, но зато весьма комично ерзающий задом на кресле.

Особенно любят солдаты единственный оставшийся от мягкой мебели диван. За завтраком одна парочка садится на него в углу и долго и громко чавкает, не обращая внимания на спящих у ее ног в соломе товарищей. На том же диване рядом с этой парочкой спит и низкорослый сердечник, бывший бухгалтер по расчету заработной платы, с вечно потным лицом, укутавшись в громадную шинель.

Между прочим, он всегда готов идти на дежурство, и ему не требуется долгий сон для отдыха. Его не терпящий возражений командный голос по вечерам слышится дольше всего и вклинивается в разговоры в дальнем углу зала.

На лестничной площадке стоит стол и три сильно потертые салонные кресла. Там после ночного дежурства всегда завтракает наводящая на всех страх троица – бывший подручный рабочий на имперской железной дороге с бесцветным, как у калмыка, лицом, оказавшийся стукачом, каменщик с набрякшими жилками на висках и желтыми, словно янтарь, глазами, а также перебравшийся из Шварцвальда в Берлин щербатый бодряк с тонко очерченным, как у старухи, ртом, густыми седыми волосами и дряблым морщинистым лбом, постоянно пишущий длинные письма и получающий почту от детей. Наслаждаясь мягкими креслами, они демонстративно громко разговаривают по пустякам и специально держат открытой дверь в зал, откуда время от времени раздаются просящие о тишине голоса. Эта троица напоминает пауков в банке, поскольку на самом деле они ненавидят друг друга.

Они чувствуют себя после ночного дежурства бодрыми и продолжают разговоры до тех пор, пока их не станет клонить ко сну. После этого вся троица направляется в зал и, засыпая уже прямо на ходу, ложится на пол и застывает как изваяния.

Между тем хозяева трактира продолжают использовать зал для своих нужд. Так, однажды утром, несмотря на то что он был полон спящими солдатами, две юные помощницы по хозяйству, громко разговаривая и смеясь, принялись разбирать грязное белье. Среди них была и приехавшая сюда издалека Герда, единственная черноволосая девушка в округе с заплетенными тяжелыми упругими косами, уложенными по кругу на голове и усталым детским личиком.

Ей приходится очень много работать – еще ранним утром, в пять часов, при свете лампы ее можно застать за мытьем полов в общем зале трактира на первом этаже. Изредка днем ей все же удается прикорнуть в тесной комнатенке, над окном которой постоянно свешиваются громадные перины. В ее обязанности входит и забота о детях. Каждый солдат к тому же норовит пристать к ней с различными просьбами.

Вначале некоторые старались ей помочь. Девушке же оставалось только отвечать им укоряющими взглядами и уворачиваться от их рук. Но теперь никто даже не пошевелился, чтобы освободить ее от тяжкого труда. Ее худощавое тело больше не привлекало мужчин, и солдаты, облокотившись на барную стойку, смотрели поверх ее тощей спины и мимо костлявых бедер. Так и пришлось ей целый день трудиться, сгорбившись в три погибели.

Она была остроумна, как настоящая горожанка, и любила давать всем прозвища. Так, например, академик получил от нее кличку «храбрый». Обладая хорошей интуицией, как-то раз, почувствовав неладное, она внезапно бросилась на кухню, где маленький сынишка хозяйки как раз собирался засунуть в рот горячую золу из печки.

Некоторые худощавые мужчины, такие как бывший бухгалтер по расчету заработной платы, спят недолго и бесшумно и никогда полностью не погружаются в глубокий сон. А вот блаженные толстяки дрыхнут как убитые – у одного лампа висит прямо над головой, другой же улегся непосредственно рядом с жарко натопленной печкой, и тем не менее у обоих на губах во сне играет безмятежная улыбка. У других же сон похож на короткий обморок, в который они впадают мгновенно.

Во сне большинство солдат охватывает чувство нереальности происходящего, чего-то вымышленного, и наутро они не могут припомнить, что им снилось. Только изредка канонир Абель, человек, умеющий сформулировать свои мысли, проснувшись, говорит: «Я спал хорошо и видел прекрасный сон».

Вести из Польши

Ефрейтор машинного отделения огромного броненосца Оскар, выходец из Рейнской области и слесарь по профессии, угодил ногой в рулевой привод и получил множество ран. Он никак не хочет смириться с тем положением, в каком оказался после того, как военврач назначил ему пересадку кожи. Вызвано это тем, что после неудачной операции, проведенной по совету корабельного врача, у него остался большой рубец на подбородке и шрам на шее.

Их корабль стоял в Готенхафене⁹, и он там много чего наслушался, в частности того, что рассказывали солдаты «Лейбштандарта»¹⁰. Они говорили, что если какая-нибудь деревня оказывала упорное сопротивление, то танкисты начинали давить на углы домов своими тяжелыми танками, и глинобитные стенки изб складывались словно карточные домики, накрывая собой сопротивлявшихся жителей – мужчин, женщин и детей, которые не могли выбраться из-под обломков. Затем, когда наступало затишье после боя, их продолжали утюжить гусеницами.

Если же поблизости от села находили изуродованное тело немецкого солдата, то применялись такие меры: доставались тяжелые стальные тросы, какие танкисты всегда возят с собой, и прикреплялись к корме танка. Затем к другому концу привязывалось по 30–40 жителей деревни, и танки с таким «прицепом» начинали ехать прямо по полям. Вскоре от этого «прицепа» оставалось одно только мокрое место.

Использовали и другие методы, например, жителей села заставляли выкопать яму – подобие воронки от снаряда. Затем их раздевали, загоняли в эту яму и под громкий хохот солдат засыпали землей. Таким же способом очищались от трупов и бывшие вражеские позиции, которые затем планировалось использовать в своих целях.

Запомнился один унтер-офицер из «Лейбштандарта». Он находился на действительной военной службе уже два года и в эту часть попал перед самым началом войны. Жутко «симпатичный» вояка. Высокого роста громила с крепким черепом, крутым затылком и огрубелой кожей на лице, покрытом прыщами. Его небольшой рот при кульминационных моментах рассказа постоянно кривился в усмешке и перекашивался, поднимая вверх один из уголков губ. Говорил он на франкфуртском диалекте, напоминавшем говор солдат Первой мировой. Но когда он злился, его голос походил на тявканье зениток и звуки проводимых горных работ.

Этот унтер-офицер возвращался в часть из отпуска, который провел со своей женой, и его вещмешок был набит различными бутербродами. Бросались в глаза плохо застиранные пятна на брюках и жеваная, явно меньшего размера пилотка, которая причудливым образом держалась на его непокорных отросших каштановых волосах. Для полноты описания этого человека стоит привести всего лишь конец его рассказа: «С двумя станковыми пулеметами ночью мы отбили наступление целых двух полков. При этом поляки постоянно тупо предпринимали фронтальные атаки. С ними были и беженцы – железнодорожники с женами, которых они всегда посылали вперед. А утром среди трупов мы обнаружили живых и невредимых, но совершенно пьяных солдат. Да здравствует Польша!..»

У Вильгемсхафена, зима 1939/40 года

Кабак у канала

Кабак расположен у дороги, идущей по дамбе, вдалеке от города. Зимой клиентов здесь мало. В основном это корабелы, решившие пропустить стаканчик-другой матросы с плавучего дока и солдаты из находящихся поблизости позиций. Дорога ведет к напоминающему деревню предместью. По ней часами не проходит ни одна машина. Только по утрам в глубокой темноте горят огоньки фар от велосипедов рабочих и полевых кухонь на грузовиках. А в обеденное время каждый день повторяется одно и то же – медленно проезжает запряженная гнедыми тяжеловозами повозка с песком.

На канале же больше жизни – у шлюза лежат две лодки, которые скоро вмерзнут в лед, проходят баркасы, набитые рабочими с военного завода, расположенного по другую сторону канала. На них видны мужчины в фуражках и женщины, повязавшие голову платком.

Через четверть часа пути на восток канал заканчивается в акватории порта, над которым возвышается высокое здание портовой администрации из красного клинкера с закрашенными в синий цвет окнами. На плоской крыше разместились зенитные установки, возле которых суетятся крошечные солдаты.

В порту снуют многочисленные мелкие баркасы, а больших кораблей не видно. Целыми днями над каналом моросит осенний дождик, поднимая уровень воды, которая всего на пядь не доходит до дороги, идущей по дамбе. Яростные порывы осеннего ветра отгоняют воду прочь, а в первые морозные ясные дни она замерзает, и во льду отражается голубое небо.

Возле шлюза лед начинает нарастать. Вначале подходили тяжелые моторки и ломали лед, ведь на противоположном берегу находятся сараи с боеприпасами, а подходы к ним по льду не предусмотрены. Но в скором времени попытки убрать лед прекратились, и на несколько месяцев канал превратился в своеобразную сушу. А поскольку уровень воды постоянно снижается, лед снова и снова начинает ломаться.

Непроходимую ледяную пустыню, состоящую из глыб льда, обрамляют кирпичные откосы, между которыми лежат огромные снежные валы. По акватории же порта теперь проложена утоптанная тропинка, и при пересменке по грязно-серому льду стали тянуться бесконечные черные цепочки сгорбленных, продрогших и быстро шагающих людей.

На противоположном берегу в хилых ивовых зарослях расположились длинные сараи с прочными односкатными крышами, в которых хранятся боеприпасы. Над ними возвышаются рукотворные земляные холмы, на которых без устали вращаются вентиляторы – ведь там хранится порох. Повсюду видны заросли камыша, блеклые проплешины замерзшей и устало шуршащей травы, короткие железнодорожные пути, внезапно обрывающиеся участки дорог, проржавевшие вагонетки, а в камышах и промерзших до земли лужах – груды трофейных польских орудий. При этом почва покрыта грязно-серым, слежавшимся снегом. Ил-Таун¹¹, одним словом.

Бой между чайками и утками

У шлюза в морозном небе продолжается вечный бой между чайками и утками. Возле проталины, где к поверхности воды поднялось много рыбы, слышны крики и кряканье.

К верху из глубины почти без сознания медленно поднимаются извивающиеся, как змеи, угри, демонстрируя свое переливающееся коричневыми и золотистыми цветами брюшко. Заметив их, чайки камнем падают в воду и, схватив добычу острыми когтями, вновь взмывают в небо. Пронеся бьющихся в конвульсиях змей поближе к берегу или дальше над каналом, они садятся на лед и начинают терзать жертву клювами, одновременно отгоняя других чаек. При этом угри нередко целиком исчезают в их широко раскрытых клювах. И в целом стремление удовлетворить голод напоминает панику, сопровождающуюся громкими криками.

Разновидностей чаек много. Причем старые взъерошенные серые птицы обладают мощными клювами и при подходе человека лишь с большой неохотой поднимаются в воздух.

У кромки льда, встречая потоки воздуха грудным оперением и тихо крякая, плавают утки. Некоторые из них замерзают. Изредка, гонимые суровыми зимними условиями, тучами налетают целые эскадры норвежских морянок, занимая узкие открытые участки воды и сверкая своими красными и желтыми лапками. Миг – и все покрывается хлопающими крыльями и фонтанчиками воды. Затем, громко крякая, потряхивая гузками и блестя своими черными кроткими круглыми глазами, они начинают подгребать к кромке льда. При этом одинокие серые цапли, осознающие, что они защищены самой природой, часами стоят на льду с вытянутыми шеями.

Семья Жана

На дамбе всем распоряжается владелец кабака Жан. Но главным источником его доходов являются грузоперевозки. В прошлом он был капитаном торгового судна, однако сейчас – это согбенный от старости старик с богатырской фигурой, которая с возрастом, кажется, продолжает только совершенствоваться.

Он носит туго облегающую фигуру одежду с узкими брюками, с которыми контрастирует огромная лысая голова с набухшими жилами и глубоко посаженными, налитыми кровью глазами. При этом создается впечатление, что эти глаза с усилием сосредотачиваются на объекте его внимания.

У него обвислые щеки, большой полуоткрытый рот со слегка выдающейся вперед нижней губой и грубым подбородком, как у Щелкунчика. Плечи же у этого богатыря покатые и широкие, а длинные, раскачивающиеся при ходьбе обезьяньи руки заканчиваются огромными красноватыми кулачищами. А вот ноги слушаются уже плохо. Зато его отличает громкий голос, в котором проскальзывают визгливые нотки. Слова он произносит нараспев и говорит на англизированном диалекте.

Кроме кабака он также владеет транспортным предприятием и скопил кругленькую сумму денег. Пятеро его женатых детей живут в Америке, а сам Жан хорошо разбирается в англосаксонском мире и заявляет каждому встречному, что нам никогда не удастся поставить Британскую империю на колени. Размахивая огромными ручищами, он рисует мрачную картину будущего – катастрофический дефицит всего и вся и грядущее убожество.

– Да! Да! Вот увидите! – заканчивает он мрачные предсказания, протирая воспаленные глаза, неуклюже бродя по пустому длинному залу и глядя в окно на серое зимнее небо.

При этом впечатленные такой его пламенной речью щуплые матросы у стойки лишь поеживаются, боязливо глядя друг на друга, и робко ему возражают.

Уже при первом разговоре он начинает выдавать себя за старого либерала, заявляя:

– Нас здесь всегда отличало свободомыслие…

Вокруг него имеют свойство аккумулироваться все портовые слухи. Он неспешно и не обращая ни на кого внимания, крутит ручку древнего радиоприемника, из пустых трубок которого постоянно раздается треск и жужжащий звук, как в кабинете зубного врача. Жан понимает английский и голландский, а его бесстрашие и позиция по отношению к услышанному известны даже последней крысе на канале.

По хозяйству ему помогает незамужняя дочка, но никто никогда не слышал, чтобы отец с ней разговаривал. У нее заостренный носик, на котором красуются очки в золотой оправе, как бы оттеняя ее маленькое бледное и изможденное личико. Она бесшумно и целомудренно двигается по залу, обслуживая широко рассевшихся кутил, а пробираясь между постоянно толкущимися на кухне солдатами, не замечает и пропускает мимо ушей их сальные шутки. В общем, сама невинность. Однако со временем ее глаза цвета морской волны, возможно, могут сделаться очень злыми, ведь у нее уже появилась особая манера покусывать свои тонкие губы.

У Жана есть внук, рожденный другой его, уже замужней, дочерью, проживающей поблизости и часто появляющейся на кухне. Его белокурая головка с розовым личиком – единственное, что привлекает громадные ручищи деда. Жан провожает его в комнатку между стойкой и буфетом, приводит малыша из этой клетушки назад и сажает на хозяйскую мебель, изредка прижимая к себе, когда тот сидит на диване возле окна и наблюдает за небом.

В следующем году мальчик должен пойти в школу и будет вынужден преодолевать зимой на велосипеде довольно долгую дорогу. Его красивая, но несколько потрепанная одежда плохо подходит к холодам. Тем не менее наступившей зимой он еще долго носил короткий английский матросский костюмчик, с какими другие постепенно расставались. На Рождество ему подарили множество оловянных солдатиков, среди них и санитара с носилками. Надо было видеть его довольно крупную голову, еще не приобретшую правильные формы, его несколько увеличенный пробор в тонких прилизанных белокурых волосах, его нежные края век, прикрывавших ничего не выражающие невыносимо голубые и в то же время безжизненные глаза, в уголках которых застыло выражение некоего испуга, его персикового цвета щечки.

Его розовый ротик уже научился выговаривать общепринятые у мальчишек слова, в том числе и заверения в том, что он непременно хочет стать солдатом. Но речи о желании соответствовать уровню принца у его молодой бесцветной тети явно вызывали неукротимую ярость. Ведь только ей одной было понятно его истинное настроение, что несколько своеобразно выражалось в коротких фразах и глухом голосе, когда она с ним разговаривала.

В доме проживала еще одна женщина – вечно сгорбленная старушка. И нам было непонятно, кем она являлась – то ли экономкой, то ли уборщицей, то ли женой, но спросить мы не решались. Это так и осталось загадкой. Ее лицо прорезали глубокие морщины, гладкие волосы давно подернулись сединой, а в уголках всегда широко распахнутых серо-коричневых глаз таился страх.

Мы видели, как она, кряхтя, разводила огонь в печи или мыла холодные ступени лестницы. Утром, когда солдаты спали после ночного дежурства, часами был слышен один только ее надсадный кашель и шарканье старушечьих башмаков. И так продолжалось до тех пор, пока Жан, осматривая свое хозяйство, не начинал реветь на кухне, как медведь.

Кабак

Летом, скорее всего, у хозяев дел было по горло. Сейчас же посетителей, предпочитавших посидеть в саду, не наблюдалось. Да и сам сад был завален отходами солдатской жизнедеятельности. Дом сильно пришел в упадок, особенно после того, как солдаты стали располагаться на ночлег в застекленной веранде и Жан перестал ухаживать за ним. В подвале накопилось полно воды, и причал завалили брикетами угля.

Влажные стены с выбитыми стеклами покрылись слизью. Из-за щелей же в двери черного хода на кафеле перед ней стал образовываться лед. Там валяются забытые внуком игрушки, а места, где он любил прятаться, покрылись толстым слоем пыли.

На крутой лестнице, представляющей собой убогое замкнутое пространство, шаблонно отделанное деревом, из-за того, что по ней почти перестали ходить, пахнет затхлостью. Желтая краска на ней местами облупилась, и везде висит грязная паутина. Сами же ступени, выполненные из пихты и выкрашенные в красно-коричневый цвет, изрядно поизносились. На стене там висит некое подобие кофемолки, приводящейся в действие маховиком. На нижней же ступени стоят деревянные башмаки и детские шлепанцы. И везде царит запустенье, пыльная серость упадка и беспорядка.

В зале для посетителей пахнет чем-то кислым и несвежим. Аппетитные запахи в нем исчезли вот уже несколько месяцев назад. Сейчас здесь еду не предлагают, поскольку ресторанное обслуживание закрыто. В стеклянной витрине рядом со стойкой, где даже в самых бедных заведениях такого рода всегда выставлены сосиски, заливные отбивные, окорока и несколько плиток шоколада, – пусто. Последние леденцы и бутылки мятного ликера солдаты съели и выпили еще в первый же вечер. Осталась только выпивка, но пиво – слабое, а галерея с бутылками ликера в буфете – исчезла. Нет больше также и привычных для моряков джина, рома, тминной водки и других горячительных напитков. В наличии есть только безвкусный дешевый шнапс, слабый грог, время от времени коньяк и отвратительно сладкий малинового цвета глинтвейн. Но иногда даже это заканчивается, и тогда Жан, которому уже далеко за семьдесят, садится на велосипед. Со своими еле гнущимися коленями, нацепив неизменную фуражку и поношенный костюм, преодолевая ледяные порывы ветра, он направляется вдоль скользкой дамбы в город, чтобы раздобыть там что-нибудь подходящее, что еще можно достать, и возвращается назад, притулив к рулю небольшую коробку.

В нише у окна висят две грязные, покрытые пылью и лопнувшие в нескольких местах по длине картины. На одной из них изображена молодая женщина в неглиже и кружевном капюшоне, держащая возле груди зажженную свечу и защищающую ее рукой от ветра, а на другой – пожилой мужчина с длинной глиняной курительной трубкой и спускающейся на грудь белой, как у патриарха, бородой. После шестой кружки пива, когда глаза начинают сами собой смыкаться, эти поделки уже невозможно отличить от подлинных шедевров Рембрандта, и на ум приходит соответствующая обстановке история прелюбодеяния.

Остальной же интерьер заведения вообще отличается изощренным убожеством. Здесь присутствует неизменный бильярд, пианино с рядом запавших клавиш, на котором может что-то изобразить лишь новобранец, провалившийся на выпускных экзаменах сын школьного учителя из баварского Ноймаркта, или исполнить свою сногсшибательную программу наш ухарь, бывший подручный рабочий на имперской железной дороге Хаазе.

В зале холодно, и сюда постоянно проникает сквозь стены из соседних помещений шум, производимый солдатами. Дверь же в туалет каждую секунду со скрипом открывается и захлопывается сама собой.

Посетители

Завсегдатаями являются исключительно знакомые и почитатели старого Жана. Да и те из-за неуютной обстановки заведения, отсутствия возбуждающих средств и нерасторопного обслуживания стараются побыстрее отсюда убраться. Но все это не важно. Важным является лишь соблюдение принятых здесь обрядов занятия места за столиком, подхода к стойке и так далее.

Даже тогда, когда не остается ни капли спиртного и кабак закрывается, некоторые продолжают сидеть за столиками и вертеть пивными кружками. Это так называемые «лесничие канала» – резервисты военно-морских сил в зеленых широких шинелях с пришитыми на рукавах личными знаками и обвязанными шарфами головами, вынужденные нести патрульную службу вдоль канала. Они основательно обосновываются у Жана, прислонив свои винтовки к дивану, и контролирующим офицерам стоит немалого труда, чтобы не застать их за неразрешенным отдыхом. От них исходит негодующее ворчанье, пар при выдохе и неприятно пахнущие клубы дыма от трубок. Их военное использование кажется им смешным, поскольку они являются сплошь молоденькими унтер-офицерами, стремящимися стать лейтенантами. Эти вояки ничего не воспринимают всерьез и считают сложившуюся обстановку походящей на военное положение.

К Жану заходит и один солдат, якобы закончивший войну в 1918 году в звании фельдфебеля, что, однако, ему при новом призыве доказать не удалось. По его словам, он служил под командованием адмирала Шредера, получившего прозвище «лев Фландрии», ходил на торпедном катере и эсминце и много раз тонул. Он часто рассказывает о том, как «томми»¹² своими длинными штыками били по пальцам немецких солдат, цеплявшихся за их лодки, чтобы спастись. Свой рассказ этот солдат всегда сопровождает различными ужимками, а пытаясь передать шумы от разрывов бомб и подходящих торпед, издает фыркающие и гортанные звуки.

Также изображает он и флиртующих солдат, смешно копируя хихиканье и тисканье, поцелуи, ласки и прочий вздор, какой, по его мнению, настоящий мужчина позволить себе не может. Но наибольшую ненависть у него вызывает один свежеиспеченный лейтенант, которого этот вояка, прогуливаясь под ручку со своей возлюбленной, часто встречает на дамбе. Как-то раз он обозвал его даже «воскресным охотником».

Затем солдат изобразил звук разорвавшейся бомбы и как его возлюбленная, словно «пушечное мясо», приклеилась к откосу канала, не забыв подчеркнуть, что раньше он частенько гулял с девушками, но теперь это себе не позволяет. Вся эта тайная обходительность солдат, находящихся здесь на пересылке, их покупки и отсылаемые домой посылки, посещения домашних – все казалось ему каким-то фарсом. При этом у него всегда находились подходящие цитаты, характеризовавшие сущность войны.

Он утверждает, что недавно прочитал о Валленштейне¹³, и выражает искреннее уважение «томми», подробно описывая вооружение Британской империи.

– Увидите, что будет, когда летом прибудут канадские летчики! – восклицает мнимый фельдфебель, изображая раскинутыми руками плоскости самолетов, подражая губами звуку их моторов и показывая, как они опрокидываются при сбросе бомб.

В заключение он твердо заявляет:

– Но мы никогда не сдадимся! Каждый выполняет свой долг там, где он поставлен. Жан! Еще коньяку!

У этого солдата с желтоватым лицом и горящими глазами полностью седые волосы с ниспадающим на лоб юношеским локоном, который забавно шевелится при малейшем дуновении ветерка.

Новогодним утром, едва держась на ногах, в кабак завалилась целая толпа владельцев садовых домов из близлежащих окрестностей. Сплошь согбенные старцы в меховых шапках с развязанными наушниками и с трубками в зубах. Это были последние члены какого-то солдатского союза, которые храбро выпили за здоровье солдат, располагавшихся на постое в их небольших садовых участках. Бесправные люди с надломленной судьбой, но заявлявшие, что вермахт сломит всех.

Зашел на огонек и работающий почтальоном шахматист в синем костюме. У него узкое лицо с залысинами около лба и интеллигентный нос. Своему партнеру по шахматам он отвесил глубокий поклон, соблюдая церемонию, еще сохранившуюся в удаленных от городского предместья кафе. Почтальон снабжает солдат частными адресами доступных девушек, ускоряет отправку и получение их почтовых отправлений и знает содержание телеграмм задолго до того, как они попадут в руки адресата.

Приходят группами по два-три человека и матросы с больших кораблей, находящихся в плавучих доках. Несмотря на ледяной холод, грудь у них нараспашку, выпирая из облегающих фигуру курток. Один моложе другого, эти стройные матросы смотрятся как полная противоположность в отношении облаченных в бесформенные мундиры и мятые сапоги как на подбор миниатюрных и узкогрудых солдат. Надо было видеть, как они помогали друг другу одеваться, строго следя за тем, чтобы матросский воротник не загнулся вверх.

Матросы используют заведение Жана как промежуточный пункт на пути к такому же убогому загородному ресторану, расположенному в четверти часа ходьбы отсюда, но где можно потанцевать. Они хорошо знают друг друга, и у всех у них одинаково розовые щеки и пустые глаза.

Войдя, матросы сразу же начинают накачиваться слабым пивом. Пьют жадно, не разговаривая и погружая в пену свои усы и невероятно короткие бородки. Светлое пиво воздействует медленно, но у них много времени, и они спокойно осматриваются в зале. Оказываемое им уважение нарушается только возней детей, свободных по воскресеньям от школьных занятий.

В манере матросов делать заказ и выбирать столик проявляется властность и потребность стать хозяевами положения, которая, однако, быстро исчезает, поскольку все они хорошо знают старого Жана.

По соседству расположились рабочие, положив на столик свои большие натруженные руки. Они обмениваются задумчивыми взглядами и, наморщив лоб, рассеянно о чем-то беседуют, беспрерывно пуская в потолок густые облака табачного дыма из своих трубок.

Когда Жан решил поймать по радио музыку или завести граммофон, они успокоились и стали усаживаться поудобнее, двигая ногами, обутыми в элегантные полуботинки или полусапожки. Кружки пива сменяются рюмками коньяка, цвет которого в слабом свете зимнего вечера только усиливается.

Постепенно всем начинает казаться, что тепло от него, медленно разливающееся по всем членам, распространяется на всех окружающих – старый Жан двигается уже не так устало, пение работающего радио, разговоры рабочих, свои собственные голоса звучат уже не одиноко, а все больше вписываются в обстановку бедно обставленного помещения. Небо же за окном начинает покрываться сплошными темными облаками, и Жан торопится закрыть его погнувшимся от близости к отоплению листом фанеры.

Кабак же, который гости намеревались навестить, начинает все более отдаляться, и становится ясно, что тот, кто туда доберется по темной и скользкой дороге вдоль дамбы, должен будет снова обогреваться, привыкать к обстановке и начинать все сначала. И тогда находящиеся там девушки уже больше не манят к себе, поскольку начинает казаться, что не ради них матросы отправились в путь-дорогу. После этого они дают себе клятву возвратиться ночью на корабль пьяными в стельку и пытаются наверстать упущенное время.

И тут в проеме двери черного хода появляется один из расположившихся в доме на постой зенитчиков, нацепив на ноги шлепанцы и покуривая трубку. Причем его наспех одетая одежда никак не вписывается в окружающую обстановку. Некоторое время, не обращая ни на кого внимания, он стоит, зевая, словно хозяин, а потом усаживается за пианино.

Перед ним в мгновение ока вырастает кружка пива и рюмка с коньяком, а когда он с удивлением оборачивается, то замечает матросов, которые энергично машут ему руками, – его приглашают сыграть. И пианино начинает наигрывать нехитрую мелодию, родившихся этой зимой и ставших очень популярными песен: «Эрика»¹⁴, «Это не может поколебать моряка»¹⁵, «Там, на крыше мира, находится гнездо аиста», «Да, да, да, подари мне пенни» и других.

Посетителям сразу не удается хором подхватить песню, ведь настроение к этому не располагает. В самом начале подпевает только один женский голос, старательно выводя мелодию и строго придерживаясь текста, но немного запаздывая, словно в церкви. Тогда все взоры обращаются на угол дивана, где сидит девочка и, полностью уйдя в себя, поет с закрытыми глазами. После этого возникшая было неловкость сразу же исчезает, и задающие тон музыкант и девушка превращаются в своеобразных зрителей, а песни начинает исполнять все более крепнущий и заглушающий все остальное хор мужских голосов.