Kitobni o'qish: «Психология переживания»

Name: Психология переживания
Author: Федор Ефимович Василюк
ISBN: 978-5-4461-4127-2

Shrift:

Предисловие

Дорогой читатель!

В твоих руках удивительная книга. Написанная 40 лет назад, она с каждым годом становится как будто все более актуальной и близкой. То, что первоначально казалось в ней странным и необычным, сегодня воспринимается как своего рода откровение. При этом возникает ощущение какой-то временной метаморфозы. Слово автора предстает не как отзвук прошлого в актуальном настоящем, а как живой голос современности, оживляющий и приводящий в движение исторические пласты прошлого психологической науки. Его радикальная смелость, филигранная отточенность и ясность ума, особый дар перспективного видения буквально «взрывают» сознание. И ты стоишь, пораженный, на руинах, казалось, нерушимого здания привычных представлений, как платоновский узник, впервые увидевший свет.

* * *

Это книга о переживании. И сама она представляет собой стремительно и мощно разворачивающееся на наших глазах эмоционально заряженное, интеллектуально насыщенное переживание ее автора, творящего новую, обращенную к живому, ищущему человеку отечественную психологию и вместе с ней самого себя как ученого и как личность.

Сам Федор Ефимович представлял свою работу как развитие общепсихологической теории А.Н. Леонтьева. Таким же образом оценивал вклад Василюка автор предисловия к первому изданию монографии, вышедшей в 1984 году, Владимир Петрович Зинченко, приложивший значительные усилия для того, чтобы эта нестандартная для своего времени книга увидела свет. Однако с позиции сегодняшнего дня значение книги «Психология переживания» для отечественной психологии может быть осмыслено уже несколько иначе.

Начнем с того, что отношение предложенной Василюком концепции переживания к отечественной теории деятельности в действительности являлось гораздо более сложным и неоднозначным, чем пытался (или решался) показать тогдашнему читателю сам автор. На словах речь шла о введении в концептуальный аппарат психологической теории деятельности новой категории – переживания, охватывающей широкий пласт процессов, отвечающих ни много ни мало за перестройку всего смыслового строения сознания человека, оказавшегося в критической ситуации. Эти процессы Василюк назвал переживанием-деятельностью в противоположность переживанию-созерцанию как явлению сознания, хорошо известному традиционной психологии. На самом деле категория переживания не была совсем уж чуждой теории деятельности. В середине 1930-х годов А.Н. Леонтьев обращался к понятию переживания в рамках заочной дискуссии с Л.С. Выготским о роли переживания в развитии личности, не имевшей своего продолжения ввиду кончины Льва Семеновича. Подготовленная им статья, долгое время хранившаяся в архиве Психологического института РАО, была впервые опубликована в журнале «Вопросы психологии» только в 1998 году. Она не была известна никому из исследователей, и в списках научных работ Леонтьев ее не упоминал. В этой статье он настойчиво проводил мысль о том, что переживание как единица сознания лишено собственного движения. Он считал ошибкой Выготского признание им переживания в качестве первичного и исходного психологического факта, определяющего характер влияния средовых воздействий на личность. Само переживание понималось Леонтьевым вполне традиционно как «особое внутреннее состояние субъекта». И в этом своем качестве переживание, по его мнению, всегда и везде является фактом вторичным и производным по отношению к практическому, материальному действию¹. Таким образом, как мы видим, для самого создателя теории деятельности реальность переживания не выходила за пределы той его трактовки, которую Василюк определил как переживание-созерцание. Объяснение природы переживания вполне укладывалось в общее деятельностное определение психики как «функционального органа деятельности». Концепция переживания Василюка, выдвинутая в середине 1980-х, представляла собой попытку донести принципиально иное понимание соотношения переживания и деятельности.

Заметим, что в момент своего появления «Психология переживания» Василюка была понята и принята далеко не всеми. Аудитория разделилась на тех, кто видел в ней революционный прорыв, новый, свежий взгляд в отечественной психологии, и тех, кто вычитал в ней только апологетику деятельностного подхода и недозрелые мысли автора с туманной перспективой их развития. Последующая практическая разработка концепции переживания, вылившаяся к концу 1990-х в создание нового подхода понимающей психотерапии, оправдала надежды первых и опровергла скептические оценки других.

Основная трудность в принятии научным сообществом новой теории переживания была обусловлена не всегда адекватным пониманием той объективной реальности, которую Василюк обозначил термином деятельность переживания. Выделяемый им аспект психической реальности не просто «просматривался» деятельностным подходом, но в принципе не улавливался им, поскольку сама эта реальность обнаруживала себя в особых (нестандартных) условиях невозможности реализации актуальных мотивов, установок и ценностей посредством познания и преобразования внешней действительности. Леонтьевская трактовка деятельности как способа существования телесного материального субъекта уравнивала невозможность деятельности с прекращением самой жизни. И в животном мире это действительно так. Однако, как показал Василюк, такая «ситуация невозможности» является неотъемлемым фактом человеческой жизни. В критической ситуации (тяжелая болезнь, смерть близкого и т. д.) человек, не имея возможности по факту ничего изменить, тем не менее что-то делает, преодолевает чувство беспомощности и бессмысленности существования (феноменологическую смерть) и в итоге продолжает жить. И если пытаться сохранить в теории общую трактовку деятельности как единицы жизни, необходимо расширить ее понимание, допустив наряду с внешней предметной и познавательной деятельностью существование особой деятельности, обеспечивающей преодоление субъектом критических ситуаций. Такова, по Василюку, деятельность переживания.

Понятие «переживание-деятельность» иногда ошибочно интерпретировалось как деятельность по формированию переживания-созерцания как явления сознания (по аналогии с перцептивной деятельностью как деятельностью по построению образа). Такое понимание в корне неверно. Под переживанием-деятельностью Василюк подразумевает широкий класс внешних и внутренних действий, осуществляющих перестройку смысловой сферы сознания человека. Специфическим продуктом деятельности переживания выступает производство смыслов. Переживание-созерцание является не продуктом, а «одним из уровней построения переживания-деятельности» (с. 180)². Введение в отечественную психологию категории переживания-деятельности принципиально меняло представление о соотношении переживания и деятельности, сложившееся в рамках теории деятельности А.Н. Леонтьева. Положению Леонтьева о первичности деятельности и вторичности переживания Василюк противопоставляет:

• взгляд на деятельность как одну из форм течения переживания (например, работа может выступать для индивида психологическим средством облегчения тяжелых эмоциональных состояний);

• рассуждение о возможности перетекания переживания и деятельности друг в друга и даже реализации их в одном и том же акте (см. с. 176);

• вывод об особой функции переживания по отношению к деятельности. Переживание не ведет непосредственно к реализации внутренних необходимостей жизни, замечает он, но «оно направлено на восстановление психологической возможности деятельности по их реализации» (с. 175).

Вышесказанное свидетельствует о том, что концепция переживания Василюка в той же мере развивала теорию деятельности, в какой и полемизировала с ней. Эта полемическая сторона его взглядов по отношению к теории деятельности в значительной степени усиливалась благодаря введению им в оборот ряда положений культурно-исторической теории Л.С. Выготского – главного оппонента Леонтьева в его заочной дискуссии о природе переживания.

* * *

Вопрос о культурно-исторической детерминации переживания поднимается Василюком в последней главе монографии после изложения основных идей собственной концепции. Он утверждает историчность сложных человеческих переживаний, иллюстрируя свой тезис леонтьевским примером сравнения характера переживаний узников Шлиссельбургской крепости, страдающих от невозможности осуществления свободной сознательной деятельности, и переживаний античного раба, в принципе не знающего иного положения. «Реализация культурно-исторического подхода в изучении переживания, – развивает он далее свою мысль, – предполагает анализ трех взаимосвязанных вопросов: (а) каковы специфические культурные средства переживания? (б) каковы особенности процесса их освоения? (в) каков характер участия других людей в этом освоении и в переживании индивида?» (с. 160). Василюк говорит о культурных «схематизмах сознания», отражающих исторически накопленный опыт переживания типичных жизненных ситуаций. Эти «схематизмы» выступают формой осмысления человеком обстоятельств его жизни и составляют культурно заданную форму индивидуального переживания. Работа переживания в ситуации кризиса связана с вхождением в новый «схематизм» и глубинной перестройкой всего сознания. Подобная работа не может быть проведена индивидуально. Для ее осуществления необходим Другой как живое воплощение иного миропонимания, соответствующего новому «схематизму». Процесс смены культурных «схематизмов сознания» и обусловленная этой сменой динамика переживания прослеживаются Василюком на примере переживаний Родиона Раскольникова, проходящего путь от болезненной разобщенности с людьми и стремления возвыситься над ними (индивидуалистический «схематизм сознания») к чувству единения и служения людям («схематизм» христианской любви к ближнему, воплощенный в образе Сони). Несмотря на яркость литературной иллюстрации, заключительная глава монографии в целом оставляет впечатление предварительного наброска в разработке данной темы. Это признает и сам автор, отмечая, что «ни эрудиция автора, ни рамки настоящей работы не позволяют дать исчерпывающие ответы на эти вопросы» (с. 160). Насколько нам известно, намеченная в книге собственно историческая линия исследований переживания не получила у Василюка теоретического продолжения. Однако идея вовлечения человека в новые области человеческой жизни и практики (философскую, научную, сферу искусства), новые «миры» переживания нашла практическое воплощение при разработке им позднее базовых техник понимающей психотерапии (эмпатия актуализирует клиента как поэта своего переживания, кларификация – как его исследователя, майевтика – как философа переживания). Итак, в своей концепции переживания Василюк опирается на три главных принципа культурно-исторической теории: принцип историзма, идею знакового опосредствования, представление об интерпсихической стадии развития высших психических процессов.

Федор Ефимович неоднократно отмечал, что в своем анализе переживания он отталкивался от той линии его исследований в психологии, которую заложил Л.С. Выготский. Кратко суть учения Выготского о переживании можно выразить в следующем. В переживании, в отличие от отдельных функций, дана связь сознания. Поэтому именно переживание является подлинной единицей сознания. В переживании отражаются особенности среды в ее отношении к личности. Переживание есть единство среды и личности. Переживание сопряжено с конфликтной ситуацией, через которую в данный момент проходит индивид. Поворотные пункты в развитии переживания отражают изменения личности в целом. Соответственно, переживание может рассматриваться также как единица личности.

Василюк перенимает выделенную Выготским триаду: переживание – сознание – личность. Переживание понимается им как разворачивающееся на разных уровнях сознания: бессознательное, собственно переживание, сознавание, рефлексия. А предлагаемая концепция переживания мыслится как вклад в разработку теоретических оснований новой психологической практики – «личностной» практики, профессионально взаимодействующей не с больным, учащимся, работником производства и проч., а «с человеком во всей полноте, конкретности и напряженности его жизненных проблем» (с. 29). Одновременно Василюк проблематизирует тезис Выготского о переживании как единстве среды и личности. Именно это единство становится предметом его специального исследования. Он поднимает вопрос о носителях переживания. В качестве таковых он выделяет:

• органы тела;

• психические функции (это может быть забывание, иллюзии восприятия, усиленная, но непродуктивная работа мысли – «мыслемешалка»);

• нарушения поведения (так, подросток, испытывающий недостаток внимания, может совершить асоциальный поступок, привлекая тем самым внимание окружающих);

• различные формы деятельности (в частности, в XIX веке путешествие считалось лучшим средством пережить неразделенную любовь).

Все перечисленные явления являются «знаком», формой течения переживания. В данной трактовке переживание переставало быть только явлением сознания – переживанием-созерцанием, каким оно по-прежнему оставалось у Выготского, но превращалось в переживание-деятельность.

Новые страницы истории культурно-исторической традиции исследования переживания открыли в XXI веке публикации записных книжек Л.С. Выготского. В одной из них, датированной октябрем 1933 года, мы читаем: «Структура переживания: внутренняя структура (осмысленность и ее разные степени + разная степень внутренней свободы + пассивная и активная стороны переживания – passiones и actiones – в переживании единство страдания и действования) (выделено мной. – М.Ч.) + системная связь переживания (то есть ткань, в которой дана клетка). Суть: системное и смысловое строение переживания»³. Значение этого фрагмента невозможно переоценить. Этот небольшой отрывок представлял собой квинтэссенцию принципиально нового взгляда на природу переживания и содержал революционную для классической психологии мысль: переживание действенно. Данные материалы впервые стали известны широкому читателю в 2015 году, в то время как теория переживания как деятельности в критических ситуациях была выдвинута Василюком в середине 1980-х годов. Следовательно, 30-летний молодой ученый, сам того не ведая, буквально шел по следам Выготского, двигаясь в русле его идей. Этот факт говорит о том, что Выготский и Василюк жили и мыслили в некоем общем ментальном поле, в единой логике, очерченной методологией культурно-исторического подхода. До сих пор идея переживания-деятельности генетически связывалась, в том числе самим Василюком, с теорией деятельности А.Н. Леонтьева (логику его рассуждений мы описывали выше). Приведенный фрагмент показывает, что понимание переживания как действия (причем не опосредованно, а вполне буквально) присутствовало уже у Выготского. Вторая важная мысль, содержащаяся в указанном отрывке, заключалась в утверждении, что переживание существует не изолированно, а в некой системе, в рамках которой оно может обладать разной степенью осмысленности и свободы. Эта система способна перестраиваться. Этим и обусловлена динамика переживания.

Василюк считал «производство смысла» главным продуктом деятельности переживания. В «Психологии переживания» категория смысла автором специально не анализируется. Ее содержание он черпает у своего учителя А.Н. Леонтьева, попутно указывая на неоднозначность этого понятия в теории деятельности. Он выделяет у Леонтьева три значения понятия «смысл», задаваемые тремя основными оппозициями: (1) значение (как единица знания о действительности) – смысл (как единица отношения к ней); (2) эмоция – смысл; (3) бессмысленность – осмысленность.

Особенно высоко Василюк оценивал представление Леонтьева о смыслообразующих мотивах, побуждающих и вдохновляющих человека, придающих смысл его жизни и деятельности. Смысл также рассматривался Леонтьевым как одна из образующих сознания. Однако изменения в смысловой сфере он в соответствии со своей основной идеей считал производными от деятельности человека во внешнем мире. Динамика сознания есть «внутреннее движение его “образующих”, включенное в общее движение деятельности, осуществляющей реальную жизнь индивида в обществе»⁴.

Идея смыслового строения сознания являлась центральной и для Л.С. Выготского. Более того, весь завершающий этап развития культурно-исторической теории (1932–1934) был напрямую связан с разработкой им понятия «смысл» в рамках по существу новой теории динамических смысловых систем⁵. Смысл, считал Выготский, связывает отдельные функции внутри сознания. Смысл есть единство аффекта и интеллекта. За пределами сознания смысл предстает как общая интегральная характеристика отношения человека к миру. Василюк, отталкиваясь от идей Леонтьева, приходит, по существу, к тем же выводам. Смысл, утверждает он, есть «эмоция с-мыслью, эмоция, просветленная мыслью» (с. 42, сноска 30). «В рамках отношения сознания к бытию работа переживания состоит в достижении смыслового соответствия сознания и бытия» (с. 45). В записных книжках Л.С. Выготского можно обнаружить еще один аспект рассмотрения проблематики смысла. Отдельный смысл, отмечает Выготский, дискретно не проявляется. Реально существует континуальное поле смыслов, или смысловое поле. И каждый смысл этого континуума упирается в смысл целого мира. Мышление может двигаться как в рамках уже сложившегося смыслового поля, так и против тенденций смыслового поля, но в осознании этих полей. Ограниченность свободы мышления сложившимися смыслами оборачивается несвободой на уровне действия. Фактически это то, что Василюк называет критической ситуацией, когда ни познание, ни действие психологически ничего не могут в ней изменить. Это смысловой тупик. Каков же выход из этого тупика? Выготский связывает его с обретением свободы мышления, преодолевающего смысловые стереотипы. «Главное в мышлении – свобода: ich kann was ich will. Отсюда она переносится в действие. Но зарождается свобода в мысли»⁶. Таким образом, в отличие от Леонтьева, полагающего, что выход из любой проблемной ситуации лежит в плоскости «общего движения деятельности», Выготский видит его в способности человека подняться в своем мышлении над смысловым полем, преодолеть ранее сложившуюся систему смыслов. Между этими двумя вариантами ответа на вопрос о путях выхода из критической ситуации Василюк, на наш взгляд, тяготеет не к Леонтьеву, а к Выготскому. Подобно Выготскому, основания возникновения критической ситуации и выхода из нее он усматривает в перестройке смысловой сферы личности. Однако, в отличие от Выготского, главную роль в открытии новых смыслов он возлагает не на мышление, а на переживание как интегральную единицу сознания.

* * *

Еще одна важная линия, прослеживающаяся в монографии «Психология переживания» и выходящая за рамки разработки собственно проблематики переживания, связана с общим развитием логики автора в направлении сближения ее с экзистенциальной научно-философской мыслью. Это выразилось прежде всего во введении им понятия «жизненный мир». Переход от «онтологии изолированного индивида» к «онтологии жизненного мира» Василюк обосновывает через обращение к леонтьевскому понятию мотива как предмета потребности и репрезентанта (в его интерпретации) жизненного мира личности. Параллельно он ссылается на понятие жизненного пространства и психологического поля К. Левина.

Категория «мир» имеет в западной философии и психологии свои традиции, восходящие к Э. Гуссерлю, М. Хайдеггеру, У. Джемсу, Г. Зиммелю, Э. Трелчу, Р. Ойкену, Л. Бинсвангеру, М. Боссу, Р. Мэю. Так, для Хайдеггера мир не равен физическому пространству вещей. Он обладает значимостью для человека, где каждый предмет «отсылает» к определенному способу взаимодействия с ним. Человеческий мир – это осмысленный мир. Л. Бинсвангер, отталкиваясь от идей Хайдеггера, ввел в экзистенциальную психологию понятие «миропроект», настаивая, что каждый проект индивидуален и центрируется вокруг ведущей потребности человека. В отечественной психологии понятие «мир» как «совокупность вещей и явлений, соотнесенных с людьми», пытался ввести С.Л. Рубинштейн⁷. Наконец, «смысловое поле» Л.С. Выготского, как мы показали выше, также может быть сопоставлено с понятием «жизненный мир». Разработанная Василюком типология жизненных миров (инфантильный, реалистический, ценностный и творческий) объективно продолжает эту традицию, позволяя рассматривать взгляды ее автора в контексте не только отечественной, но и мировой психологии.

Другая особенность стиля научного мышления Василюка, сближающая его с экзистенциалистами, состоит в особом интересе к жанру литературно-психологического исследования и ориентации на междисциплинарный подход. «Что касается метода, адекватного теории переживания, – пишет он, – то вполне очевидно, что он не может быть чисто исследовательским, реализующим одно лишь познавательное отношение к своему объекту. Он должен быть методом психотехническим… Разработка подобного метода, как и вся проблема переживания с теоретической и практической стороны, является делом многоаспектным, междисциплинарным» (с. 182).

Подробный анализ динамики переживаний Родиона Раскольникова, приведенный в монографии, позволил автору не только наглядно продемонстрировать на конкретном примере действие абстрактных законов работы переживания, но и косвенно выразить свои духовные и нравственные приоритеты, в отношении чего на этапе подготовки книги к публикации возникли определенные сложности. «Высшие инстанции» потребовали от Василюка изъять слово «милосердие» как имеющее подозрительный религиозный оттенок и заменить его словосочетанием «служение людям». Однако по недосмотру редактора в одном месте это слово все-таки осталось, сохранив весь тот объем смыслов, который был в нем изначально заложен⁸. В русской культурной традиции слово «милосердие», «милость к падшим», по выражению А.С. Пушкина, имело для читателя особый смысл, указывало на особую, обретаемую через страдание духовную высоту. В.Г. Белинский в своей статье о Пушкине определил ее как «лелеющую душу гуманность». Наконец, Василюк убедительно показал, что перестройка сознания человека возможна только при условии столкновения его с иным образом жизни, мировоззрением и мироощущением, воплотившимся для Раскольникова в образе Сони Мармеладовой. И это также вполне экзистенциальная мысль. Еще С. Кьеркегор настойчиво проводил идею о том, что развитие личности человека происходит через столкновение с носителем иного, альтернативного ему способа бытия, что впервые выталкивает индивида за пределы непосредственного, привычного существования в сферу религии и нравственности. Такая перестройка сознания не происходит в один момент. Необходимо время, и нередко немало времени, для того чтобы внутренне принять для себя новый мир и «поселиться» в нем (см. с. 171). Таким образом, ключевым в выходе из кризиса оказывается изменение на основе новых смыслов и ценностей жизненных отношений человека с миром и другими людьми, обретение нового способа переживания своей жизни.

* * *

Помимо монографии «Психология переживания» данное издание включает в качестве приложения еще несколько работ Федора Ефимовича, публиковавшихся с 1988 по 1995 год. Они отражают важные вехи развития его подхода, получившего окончательное оформление в докторской диссертации «Понимающая психотерапия как психотехническая система» (2007).

В 1988 году он публикует статью «Уровни построения переживания и методы психологической помощи». Эта статья стала знаковой в творчестве Василюка. В ней он, по его собственным словам, осуществил переход от «практической теории», представленной в «Психологии переживания», к «теоретической» практике – психотехнической теории психологической помощи человеку. Каждому уровню переживания была поставлена в соответствие определенная техника работы с ним:

• уровню бессознательного – интерпретация;

• уровню непосредственного переживания – эмпатия;

• уровню сознавания – кларификация;

• уровню рефлексии – майевтика.

Переживание, взятое в единстве с используемой техникой, образует психотехническую единицу, а по сути, особый «микромир» взаимоотношений и взаимодействий клиента и терапевта. Так, понятие жизненный мир было распространено Василюком на сферу психотерапевтических отношений. По своему значению данный шаг можно было бы сравнить с экзистенциальным поворотом. Философия экзистенциализма строилась на различении знания о предмете и знания предмета как такового с выбором в пользу последнего. В статье «Уровни построения переживания и методы психологической помощи» Василюк перешел от выстраивания системы знаний о переживании к созданию системы научно обоснованной работы с ним. Идея особого «микромира» взаимоотношений клиента и терапевта приводит Василюка к анализу модусов общения между ними. Эмпатия и интерпретация определяются им как монологические формы общения, кларификация и майевтика – как формы диалога, соответственно, внешнего и внутреннего. Понимание коммуникативных особенностей применяемой техники важно в психотерапевтической работе в силу диалогической природы самого переживания. В 1991 году «Психология переживания» выходит на английском языке за рубежом, и данная статья в качестве отдельной главы была включена Василюком в это издание⁹.

Краткое учебно-методическое пособие «Психотехника переживания» (1991) продолжает линию, намеченную в предыдущей статье. В нем термин «психотехника» прямо вынесен в название, что говорит о его принципиальной важности для автора. Эта работа, адресованная студенческой аудитории, проста и доступна по изложению, что отличает ее от большинства текстов Василюка, фундаментально обоснованных и академичных. В ней он отталкивается от метода «парадоксальной интенции» В. Франкла, из которого выводит «парадоксальность» природы самого переживания, исчезающего при произвольном усилении и усиливающегося при перенесении внимания с переживания на объект. В конце предлагаются психотехнические приемы и упражнения (авторские и заимствованные) по работе с прошлым. При выраженной практической направленности этот учебный текст имеет и другой смысл – укрепление пока еще тонкой связи между теорией и практикой психологии переживания. Дихотомия «переживание-созерцание» – «переживание-деятельность» сменяется дихотомией «переживание-испытывание» – «работа переживания». Переход от понятия переживания-созерцания как составляющей сознания в классической психологии к понятию переживания-испытывания, принятому в экзистенциальном подходе, отражает перемещение фокуса внимания Василюка из плоскости сознания в плоскость реального бытия человека. Введение понятия «переживание-испытывание» стало первым шагом к последующему пересмотру им леонтьевской модели структуры образа за счет увеличения в ней удельного веса чувственной ткани¹⁰. Переживание – не бесплотный образ сознания, оно чувствуется и испытывается. Василюк повторяет уже известную по «Психологии переживания» идею множественности «носителей переживания», подчеркивая, что работа переживания включает как внешние (дневниковые записи, молитвенные поклоны), так и внутренние (мысли, чувства, воспоминания) процессы.

Одновременно с этим Василюк проводит мысль о принципиальной свободе переживания. В последней статье 2017 года в соавторстве с Т.Д. Карягиной это положение будет возведено в ранг основного кредо развиваемого им подхода понимающей психотерапии: «…мы хотим свободы личности и свободы переживания»¹¹. И в этом Василюк также совпадает с экзистенциалистами. Однако в отличие от них он не абсолютизирует личностную свободу. Свобода личности по отношению к своему переживанию не абсолютная, а относительная. Она расположена в широком диапазоне, «на одном полюсе которого попустительство своему переживанию, в пределе достигающее степени рабства», на другом – попытка «волюнтаристски управлять своим переживанием»¹². Василюк говорит о необходимости овладения своим переживанием – тезис, за которым явно просматривается влияние культурно-исторической теории Л.С. Выготского. Из свободы переживания вытекает его творческий характер. Мы буквально создаем свое переживание, морща лоб, сжимая кулаки, прокручивая образ травмировавшей ситуации, полемизируя с воображаемым оппонентом и т. д. И этому творчеству необходимо дать свободу¹³. Поэтому восхождение к творческому жизненному миру в определенном смысле заложено в природе переживания, является закономерным итогом его развития, его «энтелехией». В последние годы жизни Л.С. Выготский размышлял над новым проектом «психологии в терминах драмы». Отзвук этого проекта ощущается и в работах Василюка. Драма имеет автора и исполнителя. И мы являемся одновременно авторами и исполнителями драмы своей жизни. Творить свою жизнь как произведение искусства призывал С. Кьеркегор. Побуждение к «эстетической работе над собственной жизнью» и «преобразованию ее по законам красоты» составляет внутренний пафос «Психотехники переживания».

Статья «Пережить горе» (1991) – одна из самых известных работ Ф.Е. Василюка. В свое время она была включена в обновленную хрестоматию по «Психологии мотивации и эмоций» на факультете психологии МГУ и с тех пор неизменно оказывает глубокое духовно-нравственное воздействие на новые и новые поколения студентов. Модель переживания утраты, предложенная Василюком более 30 лет назад, и сегодня представляет научный интерес. Посвященная конкретной теме – процессу горевания, статья К.Л. Куликова развивает концепцию жизненных миров, вскрывая их динамику в этом процессе¹⁴. Переживание проходит стадии от гедонистического избегания страдания и «бегства от реальности» к ценностному преобразованию практических и этических отношений с умершим и восстановлению на этой основе закономерностей реалистического жизненного мира и, наконец, к эстетизации образа ушедшего человека, оформлению памяти о нем (инфантильный → ценностный → реалистический → творческий жизненный мир). Проблема человеческой памяти – сквозная тема, объединяющая статью «Пережить горе» с «Психотехникой переживания». Василюк представляет память как творческую способность человека, увязывающую разрозненные страницы его жизни в целостное произведение. В «Психотехнике переживания» он говорит о двух формах непосредственного функционирования памяти. Их условно можно обозначить как «память-восприятие» (когда мы проваливаемся в прошлое и ощущаем его как настоящее) и «память-мысль» (схематичное воспоминание, скорее знание о том, что нечто произошло)¹⁵. И то и другое представляет собой «сырое», непережитое прошлое. Задача работы переживания состоит в том, чтобы связать прошлое и настоящее в единую историю человеческой жизни. Так возникает культурная и историческая память. Отсюда понятна проводимая Федором Ефимовичем параллель между памятью и памятниками. Исторические памятники – память народа. В концепции памяти Василюка удивительным образом соединились различные понимания механизма памяти, предлагавшиеся в истории психологии. Это и трактовка памяти как ослабленного восприятия И.М. Сеченовым¹⁶, и представление экзистенциальных психологов о зависимости реконструкций прошлого от актуального представления о себе в настоящем (Э. Спинелли, И. Ялом и др.), и понятие памяти-рассказа П. Жане. Узловым событием становления исторической памяти личности Василюк считает момент внутреннего разделения Я на автора и героя. Герой переживает и действует, автор наблюдает и связывает сменяющие друг друга «сцены» жизни и ипостаси личности героя в одну большую жизненную историю. Эффективность этого разделения и высвобождения позиции автора определяет успешность процесса переживания утраты.

Другим важным условием продуктивного переживания горя является формирование эстетической установки по отношению к жизни. Эстетическое отношение к миру в известном смысле противоположно реалистическому. Любуясь закатом, мы не стремимся что-либо в нем изменить. Но эстетизация переживания имеет и другой смысл. Лучше всего его выразил Р. Мэй. Творчество, пишет он, это «мольба о бессмертии», «бунт против изначальной несправедливости – несправедливости смерти». Суть творчества – вызывание к существованию¹⁷. Необратимость смерти в реалистическом жизненном мире можно пережить, только выйдя за границы этого мира. Эстетическая переработка образа умершего есть вызывание его к бытию из небытия, но не в физическом, а в духовном плане. И этот одухотворенный образ обеспечивает «связь времен» прошлого, настоящего и будущего, превращая смерть близкого человека в часть собственной биографии.

Две другие статьи, помещенные в этом издании, – «Жизненный мир и кризис: типологический анализ критических ситуаций» (1995) и «Типология переживания различных критических ситуаций» (1995), в свою очередь, взаимосвязаны.

Статья «Жизненный мир и кризис: типологический анализ критических ситуаций» начинается с постановки практического вопроса о способах оценки тяжести критической ситуации клиента консультирующим психологом. Василюк констатирует невозможность прямого использования в данных условиях ни так называемых объективных, ни субъективных критериев и видит свою задачу в том, чтобы «предложить понятийные средства для анализа и оценки критических жизненных ситуаций» (см. с. 242). Заметим, что успешно развивающаяся в настоящее время проблематика совладания с трудными жизненными ситуациями (ТЖС) по факту сталкивается с той же проблемой. Научное исследование, в отличие от психотерапевтического, всегда руководствовалось критерием объективности. Однако современные исследователи приходят к выводу, что объективная оценка трудных жизненных ситуаций, по существу, невозможна. Внешние оценки экспертов-психологов на деле оказываются далеки от объективности и обнаруживают большой разброс мнений, варьирующих в зависимости от жизненного и профессионального опыта, ценностей и культурной принадлежности оценивающего. Таким образом, «объективная трудность “в чистом виде”, без оценки субъективных и контекстных характеристик, является абстрактной величиной»¹⁸. Все исследования неизменно строятся на данных субъективных отчетов самих испытуемых, переживающих трудную жизненную ситуацию. Причем субъективная трудность ситуации в западной традиции изучается как «стрессогенность» жизненного события. Василюк, опираясь на концепцию жизненных миров, показывает, как одни и те же объективные обстоятельства в разных жизненных мирах превращаются в разные ситуации. Соответственно, трудная или критическая ситуация есть не абсолютная, а относительная величина. А «сдвиги» жизненных миров являются важным механизмом трансформации и переживания критической ситуации, «стрессогенность» которой может меняться при переходе из одного жизненного мира в другой. Василюк развивает предложенную ранее в «Психологии переживания» типологию критических ситуаций. Он различает трудные, критические и кризисные ситуации. Так, в инфантильном жизненном мире стресс феноменологически является кризисом. В реалистическом жизненном мире стресс впервые выделяется как таковой и образует критическую ситуацию. В ценностном жизненном мире стресс отражает «напряженную сложность жизни, а не невозможность, то есть не является критической ситуацией» – это трудная жизненная ситуация (см. с. 249). Поэтому можно говорить о разных типах стресса – принципиальный момент, полностью игнорируемый современными исследователями трудных жизненных ситуаций. Тип стресса, по Василюку, определяет и способ совладания с ним. В настоящее время большинство копинг-стратегий, оцениваемых как успешные (активный, проблемно-ориентированный копинг, связанный с планированием и поиском социальной поддержки, и т. д.), отражают преимущественно репертуар реалистического жизненного мира. Между тем реалистическое переживание, ориентированное на постановку и достижение целей, вполне может оказаться неудачной формой совладания¹⁹.

Аналогичным образом Федор Ефимович говорит о разных типах фрустрации, конфликта и кризиса.

Василюк подчеркивает нелинейный характер связи жизненных миров. Жизненные миры встраиваются друг в друга по типу «матрешки». Более «высокие» обнаруживают своеобразные «включения» и «соскальзывания» в более «низкие». Так возникают «микрокризисы» и «мерцающие кризисы», когда одно и то же событие попеременно воспринимается в разных жизненных мирах. Преодоление этих кризисов достигается восстановлением руководящей роли творческого жизненного мира. Особо стоит отметить образность языка научных работ Федора Василюка. В частности, статья «Жизненный мир и кризис» содержит обороты, за которыми легко усматривается христианская направленность мировоззрения ее автора («жертвенный труд», «искупительный подвиг», «готовность жертвой и подвигом сразу исправить и переделать всю жизнь»), наметившаяся в «Психологии переживания» и приведшая его позднее к идее синергийной психотерапии.

Статья «Типология переживания различных критических ситуаций» является логическим продолжением предыдущей. Обе статьи решают задачу, которую сам Василюк определял как «математическую». «Замысел обеих статей состоит в том, чтобы вывести ряд следствий из психологических “теорем”, описанных в свое время в книге “Психология переживания”», – пишет он (с. 258). Подобная заявка содержит неявную отсылку читателя к «геометрическому методу» Спинозы²⁰ и характеризует исследовательскую позицию Василюка в данный период как рационалистическую и объективистскую. В этой статье внимание автора переносится с анализа типов критических ситуаций на анализ переживания разных типов критических ситуаций. Утверждается возможность как однотипного переживания разных критических ситуаций, так и разного переживания одних и тех же ситуаций. Василюк особо подчеркивает ограниченность принципа реальности в психологии переживания (contra психоанализу и современным исследованиям совладания). Неуспешное переживание – это не то, которое не дает результатов, а то, которое тормозит развитие личности. Внешние и внутренние перемены сами по себе не дают разрешения критической ситуации. Первые требуют дополнительной смысловой переработки, а вторые – своего воплощения в реальную жизнь. Существенно изменение не внешних или внутренних условий, а жизненного мира. «Сдвиг» жизненного мира вызывает изменение статуса критической ситуации, переработку события в новом контексте. Василюк отмечает продуктивность переживания конфликта для развития личности. Конфликт отражает в сознании объективные противоречия жизни. «Поэтому неврозом заболевает не тот, кто переживает конфликт, а как раз тот, кто “отказывается” переживать конфликт, пытаясь отделаться внешними преобразованиями ситуации» (с. 267). Конфликт преодолевается на основе ценностной оценки. Ценность «собирает», «оцельняет» личность. Восхождение к творческому жизненному миру связано с изменением мотивации деятельности. Это уже не столько мотивация цели как в реалистическом жизненном мире, сколько альтруистическая мотивация любви. На наш взгляд, подход Василюка составляет реальную альтернативу методологии современных исследований копинга, исходящих из константного понимания личности и трудной жизненной ситуации и руководствующихся принципом адаптации. Василюк в своих работах неизменно ставил на первый план развитие личности и свободу переживания, позволяющих творить мир, в котором невозможное становится возможным.

* * *

Завершая наш краткий очерк, подчеркнем, что все намеченные в работах Ф.Е. Василюка основные тенденции: интерес к личности и способу проживания ею своей жизни, переход от гносеологической к экзистенциальной парадигме, развитие новой, ориентированной на развитие личности психологической практики, сближение отечественной и мировой психологии – сохраняют свою актуальность и сегодня.

Надеемся, что и для современного читателя знакомство с новым, расширенным изданием книги Ф.Е. Василюка «Психология переживания» будет столь же полезным в профессиональном плане, сколь и увлекательным.

Кандидат психологических наукМ. Г. Чеснокова

Психология переживания
Анализ преодоления критических ситуаций

Предисловие к первому изданию

В классической психологии феноменальный мир сознания, мир субъективных человеческих переживаний рассматривался как изначально внутренний и не имеющий никакой связи с внешней предметной деятельностью. Одновременно с этим и действие рассматривалось как машинообразное исполнение команд, а движение – как сокращение мышц и растягивание сухожилий. Потому классическая психология не пускала действие на порог психологических лабораторий. Последующая история психологической науки полна хитроумных попыток преодолеть дихотомию человеческого сознания и человеческого бытия в мире и вывести психологию из замкнутого в себе феноменального мира сознания. Решающий шаг в преодолении разрыва между внешним и внутренним был сделан Л.С. Выготским, А.В. Запорожцем, А.Н. Леонтьевым, А.Р. Лурией, С.Л. Рубинштейном и их учениками и последователями, положившими начало созданию психологической теории деятельности. Согласно этой теории, возникновение опосредствованной структуры психологических процессов человека есть продукт его деятельности как общественного человека. Психические процессы порождаются деятельностью и становятся ее функциональными органами. Вначале эта теория развивалась на материале познавательных процессов, таких как восприятие, внимание, память, мышление. В ее рамках перечисленные процессы рассматриваются как особые формы перцептивных, мнемических, умственных действий, проходящих сложный путь становления и развития. Накопленные данные свидетельствуют о том, что нечто в сознании обладает бытийными (и поддающимися объективному анализу) характеристиками, источником которых является человеческое предметное действие, обладающее, в свою очередь, биодинамической и чувственной тканью. Именно в этом состоит действительное содержание принципа единства сознания и деятельности. Анализ классической психологии сознания, проделанный А.Н. Леонтьевым, показал бесперспективность исследования индивидуального сознания вне его связей, во-первых, с конкретным бытием человека и, во-вторых, с общественным сознанием.

Вместе с тем в психологической теории деятельности существовал известный разрыв между деятельностной трактовкой познавательных процессов и деятельностной трактовкой сознания. Нельзя перейти от познавательных процессов к сознанию, минуя деятельностную трактовку человеческих эмоций и переживаний. Конечно, представители психологической теории деятельности обращались и к сфере эмоций, и к миру субъективных переживаний. Здесь в первую очередь может быть названо имя Л.С. Выготского, который в конце жизни предпринял большое теоретическое исследование, посвященное учению Б. Спинозы о страстях. Он писал о том, что в системе значений обобщается, осознается мир внутренних переживаний – человек выходит из «рабства аффектов» и обретает внутреннюю свободу. С.Л. Рубинштейну принадлежит положение о том, что эмоции рождаются в действии и поэтому в каждом действии заключены хотя бы зачатки эмоциональности. А.В. Запорожец начал исследования генезиса детских эмоций и рассматривал последние как функциональные органы индивида, как специфические формы действия. Более сорока лет назад А.Н. Леонтьев и А.Р. Лурия писали о том, что необходимо рассматривать сложные человеческие переживания как продукт исторического развития. Другими словами, при разработке психологической теории деятельности неоднократно высказывались определенные методологические положения о том, как строить деятельностную теорию человеческих эмоций и переживаний. К этому вела логика развития самой психологической теории деятельности. И именно эту задачу поставил перед собой автор настоящей книги Ф.Е. Василюк, являющийся непосредственным учеником А.Н. Леонтьева.

Значит ли это, что перед нами книга об эмоциях? Нет. Понять ее таким образом – это вырядить новое психологическое содержание в старые, привычные одежды. Проблема переживания, так, как она поставлена в книге, не вписывается в традиционную проблематику эмоциональных процессов. Дело в том, что теория деятельности вообще требует совсем не таких расчленений, как те, которые достались нам в наследство от классической психологии.

В качестве объекта своего исследования автор избрал процессы, с помощью которых человек преодолевает критические жизненные ситуации. Указанная проблема в работе Ф.Е. Василюка поставлена смело и широко. Главную суть замысла можно сформулировать так: исследовать с психологической точки зрения, что человек делает, когда сделать уже ничего нельзя, когда он попадает в ситуацию невозможности реализации своих потребностей, установок, ценностей и т. д. Чтобы теоретически зафиксировать этот объект, автор вводит в концептуальный аппарат психологической теории деятельности новую категорию – категорию переживания. Переживание рассматривается в книге не как отблеск в сознании субъекта тех или иных его состояний, не как особая форма созерцания, а как особая форма деятельности, направленная на восстановление душевного равновесия, утраченной осмысленности существования, словом – на «производство смысла».

Основная цель исследования – установление закономерностей, которым подчиняются процессы переживания. Для достижения этой цели Ф.Е. Василюк использует метод категориальной типологии. Этот метод является одной из возможных конкретизаций Марксова метода восхождения от абстрактного к конкретному, и именно этим объясняется успех содержащегося в работе типологического анализа закономерностей переживания. В работе выделены четыре принципа, которым подчиняются процессы переживания. Это принципы удовольствия, реальности, ценности и творчества. Нужно подчеркнуть, что речь идет об установлении (можно даже сказать об открытии) системы психологических закономерностей, а не о простой механической добавке новых для психологии переживания принципов ценности и творчества к двум, издавна известным. Принципы удовольствия и реальности в рамках этой системы критически переосмыслены, они фактически заново открыты, поскольку впервые объяснена их внутренняя, психологическая структура. Не менее важно и то, что включение их в целостную систему закономерностей показывает их действительное место в психике человека, демонстрируя тем самым принципиальную философско-методологическую ограниченность психоаналитической теории, абсолютизировавшей принципы удовольствия и реальности и вследствие этого сводившей высшие, духовные закономерности психической жизни к низшим.

В книге убедительно показана опосредствованность процессов переживания определенными структурами, или «схематизмами», общественного сознания и подчеркнуто, что эти структуры являются не натуральными, как считал, например, К.Г. Юнг, а историко-культурными образованиями.

Очень важным и ценным для психологической теории деятельности в целом (а не только для теории переживания) представляется проделанный в работе переход от схемы отдельной деятельности к схеме жизненного мира. Идея эта не нова, но тут она впервые проведена не декларативно, а на деле. В этой онтологии жизненного мира и построено представление о переживании как особой деятельности по переделыванию человеком себя в мире и мира в себе в критических жизненных ситуациях. Понятие жизненного мира важно для преодоления еще очень живучих в психологии пережитков классического гносеологизма, мыслившего субъект и объект отделенными и противопоставленными друг другу в бытийном плане и встречающимися только в познавательной плоскости. Понятие жизненного мира фиксирует тот факт, что мы нигде, кроме наших теоретических конструкций, не встречаем человека до и вне мира, в котором он живет, и рассмотрение его в абстракции от этого мира есть ложный теоретический ход, приведший в свое время психологию к кризису, последствия которого ощутимы в ней до сих пор.

Психологическая теория деятельности имеет высокий практический потенциал. Ее концептуальные схемы успешно используются в детской и педагогической психологии, психологии труда и эргономике, социальной и медицинской психологии. Книга Ф.Е. Василюка чисто теоретическая. Однако по своей основной направленности она ориентирована на совершенно определенную практику психологической помощи человеку, оказавшемуся в ситуации жизненного кризиса. Она как бы «тянется» к этой практике, что продемонстрировано в заключительной части, где автор описывает свои первые шаги в качестве психолога-практика.

Книга Ф.Е. Василюка вносит существенный вклад в развитие психологической теории деятельности и тем самым расширяет сферу практического приложения этой теории, включая в нее то, что носит наименование жизненной психологии. Напомним слова Л.С. Выготского: «Не только жизнь нуждается в психологии и практикует ее в других формах везде, но и в психологии надо ждать подъема от этого соприкосновения с жизнью».

Профессор В.П. Зинченко

От автора

Отечественная психология давно перестала быть чисто академической дисциплиной, но она все еще в большом долгу перед практикой. В различных областях общественной жизни этот долг активно выплачивается – фигура психолога становится все более привычной на современном заводе и в медицинском учреждении, в педагогике и юриспруденции. Но потребность в психологической помощи существует не только в социальной практике, но и в личной, и семейной жизни, и эта потребность удовлетворяется пока совершенно недостаточно. С другой стороны, сама психология, особенно так называемая «интересная психология», исследующая мотивы, эмоции, личность человека, не может далее продуктивно развиваться только в стенах лаборатории, не принимая деятельного участия в реальной человеческой жизни [1]²¹.

Под влиянием этой обоюдной заинтересованности сейчас открывается новый (и долгожданный) период в развитии отечественной практической психологии: буквально на наших глазах зарождается сфера психологической помощи населению – служба семьи, суицидологическая служба с сетью кабинетов социально-психологической помощи и кризисных стационаров, психологическая служба в сфере образования и т. д. (Амбрумова и др., 1978; Амбрумова, Бородин, 1981; Бодалев и др., 1979 и др.).

Еще не вполне ясны конкретные организационные формы выделения «личностной» психологической службы в самостоятельную практику, но каковы бы они ни были, сам факт ее появления ставит перед общей психологией задачу разработки принципиальных теоретических основ, которыми эта практика могла бы руководствоваться.

Сами эти основы должны опереться на осознание той не совсем еще привычной профессиональной позиции, которую занимает психолог, практически работающий с личностью. Если в рамках педагогической, юридической, медицинской и других сфер деятельности психолог выступал как консультант и помощник педагога, врача или юриста, обслуживающий этих специалистов, то, занимая собственную профессиональную позицию, он становится ответственным производителем работ, непосредственно обслуживающим обратившегося к нему за помощью человека. И если раньше психолог видел его сквозь призму вопросов, стоящих перед другими специалистами (уточнение диагноза, определение вменяемости и т. д.), или своих собственных теоретических вопросов, то теперь, в качестве ответственного субъекта самостоятельной психологической практики, он впервые профессионально сталкивается не с больным, учащимся, подозреваемым, оператором, испытуемым и проч., а с человеком во всей полноте, конкретности и напряженности его жизненных проблем. Это не значит, конечно, что психолог-профессионал должен действовать, так сказать, чисто «по-человечески», главный вопрос как раз в том и состоит, чтобы из этой жизненной проблематики выделить собственно психологический аспект и очертить тем самым зону компетенции психолога.

Принципиальное ограничение этой зоны задается тем, что профессиональная деятельность психолога не совпадает по своему направлению с прагматической или этической устремленностью обратившегося за помощью человека, с направленностью в мир его эмоционально-волевой установки: психолог не может прямо заимствовать свои профессиональные цели из набора актуальных целей и желаний пациента, и, соответственно, его профессиональные действия и реакции на события жизни пациента не могут автоматически определяться тем, чего хочет пациент.

Это не означает, разумеется, что психолог должен убить в себе сочувствие и сопереживание и раз и навсегда отказать себе в праве отреагировать на «крик о помощи» (Farberow, Shneidman, 1965) не как специалист, а просто как человек, то есть этически: дать дружеский совет, утешить, оказать практическое содействие. Эти действия лежат в таком измерении жизни, где ни о каком профессиональном долженствовании речи быть не может, как не может быть речи о предписании или запрещении врачу давать больному свою собственную кровь.

Что психолог действительно должен, если он хочет быть полезен человеку как специалист, это, сохранив способность к состраданию, образующую эмоционально-мотивационную почву, которая питает его практическую деятельность, научиться подчинять свои непосредственные этические реакции, прямо вытекающие из сострадания, позитивно определенной программе психологической помощи, как это умеет в своей области делать хирург во время операции или учитель, применяющий то или иное воспитательное воздействие, отнюдь не всегда приятное для воспитанника.

Но почему, собственно, необходимо это умение? Почему утешение, совет и практическое содействие не совсем то (а часто и совсем не то), чем психолог может помочь пациенту в преодолении кризиса?

Утешению, как мы наблюдаем его в обыденной жизни, почти всегда свойственны нетерпеливость, поверхностность, манипулятивность. Утешение торопится переменить плохое состояние на хорошее, не заботясь о том, насколько обеспечена эта перемена реальными, глубинными изменениями, насколько оно надежно, устранены ли причины плохого состояния. И потому утешение неразборчиво в средствах («Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало»), не хочет ждать пусть нескорого, но органичного человеку выхода из болезненного состояния. Утешение не уважает боль, не хочет вникнуть в открываемую болью реальность, просто боится чужой боли. Нередко утешение связано с вполне понятным стремлением человека, утешив другого, избавиться самому от тяготы сострадательного присутствия в чужой беде.

Не менее опасностей для психологической помощи таит в себе и совет. Житейские советы, которых ждет пациент, впервые пришедший на психологическую консультацию, большей частью просто бесполезны или даже вредны для него, способствуя бессознательному стремлению снять с себя ответственность за свою собственную жизнь. Психолог вообще не специалист по житейским советам, полученное им образование отнюдь не совпадает с обретением мудрости, и, стало быть, факт наличия диплома не дает ему морального права выдавать конкретные рекомендации, как поступить в той или иной жизненной ситуации. И еще: прежде чем обратиться к психологу, пациент обычно уже обдумал все возможные пути выхода из затруднительного положения и нашел их неудовлетворительными. Нет оснований полагать, что, обсуждая с пациентом в той же плоскости его жизненную ситуацию, психолог сумеет найти не замеченный им выход. Сам факт такого обсуждения поддерживает в пациенте нереалистические надежды на то, что психолог может решить за него жизненные проблемы, а почти неизбежная неудача ударяет по авторитету психолога, уменьшая шансы на конечный успех его дела, не говоря уже о том, что пациент зачастую испытывает нездоровое удовлетворение от выигранной у психолога «игры», описанной Э. Берном (Berne, 1966) под названием «Почему бы вам не… – Да, но…» И, наконец, третья из возможных непосредственных этических реакций на беду другого человека – практическая помощь ему – не может входить в арсенал профессионально-психологических действий просто потому, что психолог при всем желании не в состоянии улучшить его материальное или социальное положение, исправить внешность или вернуть утраченного близкого человека, то есть не способен воздействовать на внешний, бытийный аспект его проблем.

Все эти моменты очень важны для формирования трезвого отношения пациентов (да и самого психолога) к возможностям и задачам психологической помощи. Однако главная причина, которая заставляет психолога выходить за пределы непосредственного этического реагирования в поисках собственно психологических средств помощи, заключается в том, что человек всегда сам и только сам может пережить события, обстоятельства и изменения своей жизни, породившие кризис. Никто за него этого сделать не может, как не может самый искушенный учитель понять за своего ученика объясняемый материал.

Но процессом переживания можно в какой-то мере управлять – стимулировать его, организовать, направлять, обеспечивать благоприятные для него условия, стремясь к тому, чтобы этот процесс в идеале вел к росту и совершенствованию личности или, по крайней мере, не шел патологическим или социально неприемлемым путем (алкоголизм, невротизация, психопатизация, самоубийство, преступление и т. д.). Переживание, таким образом, составляет основной предмет приложения усилий практического психолога, помогающего личности в ситуации жизненного кризиса. А раз так, то для построения теоретического фундамента этой практики вполне естественно процесс переживания сделать центральным предметом общепсихологического исследования проблемы преодоления критических ситуаций.

Читатель, вероятно, уже заметил, что термин «переживание» используется нами не в привычном для научной психологии смысле как непосредственная, чаще всего эмоциональная форма данности субъекту содержаний его сознания, а для обозначения особой внутренней деятельности, внутренней работы, с помощью которой человеку удается перенести те или иные (обычно тяжелые) жизненные события и положения, восстановить утраченное душевное равновесие, словом, справиться с критической ситуацией.

Почему для обозначения предмета нашего исследования мы сочли возможным воспользоваться уже «занятым» термином, на этот вопрос мы ответим позже. Но почему вообще приходится идти на терминологическое нововведение? Дело, конечно, не в том, что исследуемая нами область психической реальности является для психологии Terra incognita и должна быть впервые названа, а в том, что существующие имена ее – психологическая защита, компенсация, совладающее поведение (coping behavior) и проч. – нас не устраивают, поскольку выражаемые ими категории фиксируют лишь частные аспекты видящейся нам здесь целостной проблемы, и ни одна из них, значит, не может претендовать на роль общей категории. С другой стороны, новый термин требуется потому, что мы хотим сразу же, с порога, отмежеваться от теоретически ограниченной методологии, доминирующей в изучении этой сферы психической реальности, и вести анализ с позиций определенной психологической концепции – теории деятельности А.Н. Леонтьева (1972; 1975), а в ее арсенале просто нет соответствующего понятия.

Последнее обстоятельство неслучайно. Хотя многие исследования в рамках этой теории в той или иной мере затрагивают интересующую нас тематику (Асмолов, 1979; Братусь, 1981; Вилюнас, 1976 и др.), попытки отчетливо сформулировать эту проблему в самом общем теоретическом плане пока еще предпринято не было. Вероятная причина того, что теория деятельности до сих пор только мимоходом касалась этой сферы психической реальности, заключается в том, что эта теория основное внимание уделяла изучению предметно-практической деятельности и психического отражения, а необходимость в переживании возникает как раз в таких ситуациях, которые не могут быть непосредственно разрешены практической деятельностью, каким бы совершенным отражением она ни была обеспечена. Когда к человеку приходит беда, ни практическое воздействие на ситуацию, ни познание ситуации не помогают ему с ней справиться. Ему нужно проделать работу переживания. Переживание не является ни практической, ни познавательной деятельностью, но это не значит, что оно вообще не является деятельностью и, следовательно, «по природе» выпадает из общей теоретико-деятельностной картины; наоборот, переживание дополняет эту картину, представляя собой наряду с внешней практической и познавательной деятельностями особый тип деятельностных процессов²², которые специфицируются в первую очередь своим продуктом. Продукт работы переживания всегда нечто внутреннее и субъективное – душевное равновесие, осмысленность, умиротворенность, новое ценностное сознание и т. д., в отличие от внешнего продукта практической деятельности и внутреннего, но объективного (не в смысле непременной истинности по содержанию, а в смысле отнесенности к внешнему по форме) продукта познавательной деятельности (знания, образа).

Итак, в проблеме переживания теория деятельности обнаруживает новое для себя измерение. Это и определило основную цель исследования – с позиций деятельностного подхода разработать систему теоретических представлений о закономерностях преодоления человеком критических жизненных ситуаций и тем самым расширить границы общепсихологической теории деятельности, выделив в ней психологию переживания как особый предмет теоретических исследований и методических разработок.

Понятно, что такая цель не может быть достигнута эмпирическим путем, путем накопления и без того многочисленных фактов. Ее достижение предполагает применение теоретического метода. В качестве такового мы использовали Марксов метод «восхождения от абстрактного к конкретному» (Ильенков, 1960; Щедровицкий, 1975). На конкретно-методическом уровне наше теоретическое движение организовывалось методикой категориально-типологического анализа, принципы и приемы которого мы заимствовали из работ и устных выступлений О.И. Генисаретского (1968; 1975; 1981)²³.

Сформулированная таким образом цель, избранный метод ее достижения и наличные историко-научные условия определили вот какую последовательность задач, решавшихся в нашем исследовании.

Сначала необходимо было поставить проблему переживания в контексте психологической теории деятельности, систематически ввести категорию переживания в этот контекст. Слово «ввести», может быть, не совсем точно выражает внутреннюю суть этой задачи, ибо категорию переживания мы не взяли в готовом виде за пределами теории деятельности из какой-либо другой теории, а скорее пытались вненаучную, интуитивно понятную идею переживания «огранить» понятиями и категориями психологической теории деятельности. Такая огранка сродни процессу вспоминания, когда мы не можем точно назвать некое содержание, но постепенно сужаем зону поиска, определяя, к чему оно относится и чем оно не является.

Только выкристаллизовав в теле «материнской» общепсихологической теории идею интересующего нас объекта и получив таким образом определенную точку опоры, можно было приступить к обзору имеющихся в психологической литературе представлений о нем, не рискуя потонуть в обилии материала, завязнуть в деталях и упустить главное. Обзор почти лишен историчности, он строится строго систематически. Читатель, надеющийся ознакомиться с оригинальными представлениями о стрессе, конфликте, фрустрации и кризисе, о психологической защите и компенсации, будет, видимо, разочарован этим обзором. Он обнаружит в первой главе не галерею самостоятельных теоретических позиций, а скорее строительную площадку, где готовятся отдельные элементы и целые блоки будущей, кое-где уже угадываемой конструкции.

Цель второй главы заключалась в том, чтобы, взяв исходные абстракции психологической теории деятельности и руководствуясь, с одной стороны, общей идеей переживания, а с другой – данными аналитического обзора, развернуть эти абстракции в направлении интересующей нас эмпирии с целью ее теоретического воспроизведения в такого рода знании, которое фиксирует закономерности процессов, а не их общие признаки.

Выделением этих закономерностей «восхождение к конкретному», разумеется, не заканчивается.

В третьей, заключительной, главе ставится проблема культурно-исторической детерминации переживания, разработка которой должна, по нашему замыслу, перебросить один из мостов от общих закономерностей этого процесса, то есть от переживания вообще, переживания некоего абстрактного индивида, к переживанию конкретного человека, живущего среди людей в определенную историческую эпоху. В этой главе содержится гипотеза об опосредованности процесса переживания определенными структурами общественного сознания, а также подробный анализ конкретного случая переживания, выполненный на материале художественной литературы. Этот анализ призван не столько доказать гипотезу (для доказательства его явно недостаточно), сколько проиллюстрировать ее, а заодно и целый ряд положений предыдущих частей работы.

Автор считает своим долгом почтить словами благодарности светлую память А.Н. Леонтьева, под руководством которого начиналось это исследование; выразить искреннюю признательность профессору В.П. Зинченко, без участия и поддержки которого эта книга не могла бы увидеть свет; а также отметить Н.А. Алексеева, Л.М. Хайруллаеву и И.А. Питляр за их участие и помощь в работе.

Введение

Два понятия переживания

Предметом нашего анализа являются процессы, которые в обыденном языке удачно выражаются словом «переживание» (в том значении, в котором «пережить» – значит перенести какие-либо, обычно тягостные, события, преодолеть какое-нибудь тяжелое чувство или состояние, вытерпеть, выдержать и т. д.) и в то же время не нашли своего отражения в научном психологическом понятии переживания.

Когда мы обеспокоены тем, как небезразличный нам человек переживет постигшую его утрату, это тревога не о его способности чувствовать страдание, испытывать его (то есть не о способности переживать в традиционном психологическом смысле термина), а совсем о другом – о том, как ему удастся преодолеть страдание, выдержать испытание, выйти из кризиса и восстановить душевное равновесие, словом, психологически справиться с ситуацией. Речь идет о некотором активном, результативном внутреннем процессе, реально преобразующем психологическую ситуацию, о переживании-деятельности.

Достаточно взглянуть на традиционное психологическое понятие переживания, чтобы убедиться, что оно имеет мало общего с идеей переживания-деятельности. Это традиционное понятие задается через категорию психического явления. Всякое психическое явление характеризуется с внешней стороны своей отнесенностью к той или иной «модальности» (чувству, воле, представлению, памяти, мышлению и т. д.), а со стороны внутренней структуры, во-первых, наличием того, что Ф. Брентано назвал «имманентной предметностью» (Брентано, 1996)²⁴ и что в современной психологии именуется предметным содержанием психического явления (Рубинштейн, 1946), и, во-вторых, тем, что оно непосредственно испытывается субъектом, дано ему. Последний аспект психического явления и зафиксирован в понятии переживания. Таким образом, переживание в психологии понимается как непосредственная внутренняя субъективная данность психического явления в отличие от его содержания и «модальности». С этой точки зрения теоретически осмысленны, хотя и режут слух, такие изредка употребляемые выражения, как «мыслительное переживание», «зрительное переживание» и т. п. (Бехтерев, 1926; Ветров, 1972)²⁵.

Чтобы точнее уяснить смысл этого понятия, необходимо рассмотреть переживание в его отношении к сознанию. Оба структурных компонента психического явления – предметное содержание и переживание – как-то даны сознанию, но даны по-разному, в совершенно различных режимах наблюдения. При активных формах восприятия, мышления, памяти сознаваемое предметное содержание выступает как пассивный объект, на который направлена психическая деятельность. То есть предметное содержание дано нам в сознавании, которое является особым актом наблюдения, где Наблюдаемое предстает как объект, а Наблюдатель – как субъект этого акта. В случае же переживания эти отношения оборачиваются. Каждому из внутреннего опыта хорошо известен факт, что наши переживания протекают спонтанно, не требуя от нас специальных усилий, даны нам непосредственно, сами собой (ср.: декартово «воспринимаем сами собой»). Сказать о переживании, что оно «дано само собой», – значит подчеркнуть, что оно именно дано само, своей силой, а не берется усилием акта сознавания или рефлексии, иначе говоря, что Наблюдаемое здесь активно и является, следовательно, логическим субъектом, а Наблюдатель, наоборот, лишь испытывает, претерпевает воздействие данности, пассивен и поэтому выступает как логический объект.

Чтобы четче оттенить специфику переживания как особого режима функционирования сознания, нужно назвать две оставшиеся комбинаторные возможности. Когда сознание функционирует как активный Наблюдатель, схватывающий свою собственную активность, то есть и Наблюдатель, и Наблюдаемое обладают активной, субъектной природой, мы имеем дело с рефлексией. И, наконец, последний случай – когда и Наблюдатель, и Наблюдаемое являются объектами и, значит, само наблюдение как таковое исчезает – фиксирует логическую структуру понятия бессознательного. С этой точки зрения становятся понятными распространенные физикалистские представления о бессознательном как о месте молчаливого взаимодействия психологических сил и вещей (Зинченко, Мамардашвили, 1979).

В итоге этого рассуждения мы получаем категориальную типологию, указывающую на место переживания среди других режимов функционирования сознания.

Рис. 1. Типология режимов функционирования сознания

Мы не имеем возможности останавливаться на подробной интерпретации этой типологии, она слишком далеко увела бы нас от основной темы, тем более что главное и без того достигнуто – сформулирована система со- и противопоставлений, задающих основной смысл традиционного психологического понятия переживания.

В рамках этого общего смысла наибольшее распространение в современной психологии получил вариант этого понятия, ограничивающий переживание сферой субъективно значимого. Переживание при этом понимается в его противопоставлении объективному знанию: переживание – это особое, субъективное, пристрастное отражение, причем отражение не окружающего предметного мира самого по себе, а мира, взятого в отношении к субъекту, с точки зрения предоставляемых им (миром) возможностей удовлетворения актуальных мотивов и потребностей субъекта. В этом понимании нам важно подчеркнуть не то, что отличает переживание от объективного знания, а то, что объединяет их, а именно, что переживание мыслится здесь как отражение, что речь идет о переживании-созерцании, а не о переживании-деятельности, которому посвящено наше исследование.

Особое место в психологической литературе по переживанию занимают работы Ф.В. Бассина (1971; 1972), с именем которого в отечественной психологии 1970-х годов ассоциируются, во-первых, сама проблематика «значащих переживаний» (термин Бассина) и, во-вторых, попытка представить их как «преимущественный предмет психологии» (Бассин, 1971, 107). В этих работах понятие переживания получало, если можно так выразиться, серьезную встряску, в результате которой границы его были размыты (но и расширены!) сближением этого понятия с большой и неоднородной массой феноменов и механизмов (среди них «комплекс неполноценности» А. Адлера, эффект «незавершенности действия» Б.В. Зейгарник, механизмы психологической защиты, механизм «сдвига мотива на цель» А.Н. Леонтьева и т. д.), что позволило Ф.В. Бассину (1969; 1971) выдвинуть ряд перспективных гипотез, выходящих за пределы традиционного понятия переживания, к одной из которых мы в свое время вернемся. Главное же в работах Ф.В. Бассина заключается, по нашему мнению, в наметившемся, хотя явно не сформулированном переходе к «экономической» точке зрения на переживание, то есть к усмотрению за поверхностью феноменально ощущаемого потока переживания проделываемой им работы, производящей реальные и жизненно важные, значимые изменения сознания человека. Если бы такой переход удалось проделать строго и систематически, мы бы имели теорию переживания, объединяющую переживание-созерцание и переживание-деятельность в едином представлении.

Ни Ф.В. Бассину, ни кому-либо другому сделать это на уровне целостной теории пока не удалось; исследования переживания-созерцания, ведущиеся в основном в русле изучения эмоций, и исследования переживания-деятельности, осуществляемые в теориях психологической защиты, психологической компенсации, совладающего поведения и замещения, идут большей частью параллельно. Однако в истории психологии существуют образцы удачного сочетания этих двух категорий в клинических анализах конкретных переживаний – например, в анализе З. Фрейдом (1923) «работы печали», Э. Линдеманном (Lindemann, 1944) «работы горя», в сартровском понимании эмоции как «магического действия» (Сартр, 1984), – и это дает повод надеяться, что рано или поздно объединяющая теория переживания будет построена.

Введение понятия переживания в категориальный аппарат теории деятельности

Построение такой объединяющей теории – дело будущего. Перед нами стоит куда более скромная задача – разработка представлений о переживании-деятельности с позиций деятельностного подхода в психологии. Вводимое понятие, таким образом, не претендует на то, чтобы заменить собой или включить в себя традиционное понятие переживания²⁶. Оно вводится не вместо него, а рядом с ним как самостоятельное и независимое понятие.

В западной психологии проблема переживания активно изучается в рамках исследования процессов психологической защиты, компенсации, совладающего поведения. Там описана масса фактов, создана развитая техника теоретической работы с ними, накоплен большой методический опыт практической работы с личностью, находящейся в критической жизненной ситуации. В последние годы эта область стала предметом пристального внимания многих отечественных психологов и психиатров. Теория же деятельности оставалась несколько в стороне от этой проблематики.

А между тем, раз эта теория претендует на роль общей психологии, она не может безучастно смотреть на существование целых пластов психологических фактов (известных другим психологическим системам) и целых областей практической психологической работы без того, чтобы попытаться теоретически ассимилировать эти факты и соответствующий им интеллектуальный и методический опыт.

Нельзя, разумеется, утверждать, что психологическая теория деятельности до сих пор совсем не замечала этой сферы психологической реальности. Ход исследования не раз приводил многих авторов, развивающих теоретико-деятельностный подход, к проблеме переживания. Мы обнаруживаем в их трудах анализ конкретных случаев переживания. Вспомним, например, описание А.Н. Леонтьевым «психологического выхода», который нашли революционеры-узники Шлиссельбургской крепости, чтобы пережить необходимость исполнения тяжелого принудительного труда (Леонтьев, 1971)²⁷; разработку представлений о психологических ситуациях и состояниях, являющихся причинами процессов переживания, к которым относятся «дезинтегрированность сознания» (Леонтьев, 1972), кризис развития личности (Зейгарник, Братусь, 1980), состояние психической напряженности (Наенко, 1976), конфликт личностных смыслов (Столин, 1980). К идее переживания приходят и при исследовании отдельных психических функций – назовем представление В.К. Вилюнаса (1976, 128–130) об «эмоциональном способе разрешения ситуаций», попытку Е.Т. Соколовой (1980) объяснить такие феномены восприятия, как перцептивная защита и др., с помощью понятия личностного смысла, – и при изучении общих механизмов функционирования психики, например при изучении с деятельностных позиций феномена установки (Асмолов, 1979). Кроме того, мы находим в теории деятельности ряд общих понятий, которые могут быть непосредственно использованы для развития представлений о переживании. Среди них следует особо выделить понятие «внутренней работы» или «работы сознания» (Зейгарник, Братусь, 1980, 139; Леонтьев, 1975, 206, 222).

Однако все эти сами по себе ценные идеи и представления носят разрозненный относительно нашей проблемы характер, поскольку они выдвигались, так сказать, попутно, при решении совсем других теоретических задач, и их, конечно, совершенно недостаточно для теоретического освоения такой важной темы, какой является переживание²⁸. Чтобы это освоение носило систематический характер, чтобы оно не было механическим пересаживанием понятий из других концептуальных систем на новую теоретическую почву, а было осуществлено за счет органического роста самой теории деятельности, необходимо ввести в нее новую категорию, вокруг которой группировалась бы разработка этой проблемы. В качестве таковой мы и предлагаем категорию переживания.

Но что значит ввести новую категорию в сложившуюся понятийную систему? Это значит, во-первых, показать такое состояние или качество объекта, изучаемого этой системой, перед описанием и объяснением которого она становится в тупик, то есть продемонстрировать внутреннюю нужду системы в новой категории, а во-вторых, соотнести ее с основными категориями этой системы.

Достаточно взять одну из классических для теорий психологической защиты и совладающего поведения ситуаций, скажем, ситуацию смерти близкого человека, чтобы обнаружить, что теория деятельности относительно легко может ответить на вопросы, почему при этом возникает психологический кризис и как он феноменологически проявляется, но она даже не задаст самого главного вопроса: как человек выходит из кризиса?

Разумеется, это не принципиальная неспособность теории; просто исторически сложилось так, что ее основные интересы лежали до сих пор в другой плоскости – в плоскости предметно-практической деятельности и психического отражения. Эти категории и определяли характер основных вопросов, с которыми исследователь подходил к психологическому анализу реальности. Но в самой этой реальности, в жизни, существуют ситуации, главная проблема которых не может быть решена ни самым оснащенным предметно-практическим действием, ни самым совершенным психическим отражением. Если человеку угрожает опасность, пишет Р. Питерс, он может попытаться спастись бегством, «но если он охвачен горем: у него умерла жена, то каким особым действием можно исправить эту ситуацию?» (Peters, 1970, 192). Такого действия не существует, потому что нет такого предметного преобразования действительности, которое разрешало бы ситуацию, и, соответственно, невозможна постановка внутренне осмысленной и в то же время внешне адекватной ситуации (то есть осуществимой) цели. Значит, предметно-практическое действие бессильно. Но так же бессильно и психическое отражение, как рациональное (что очевидно), так и эмоциональное. В самом деле, эмоция, коль скоро она является особым отражением²⁹, может только выразить субъективный смысл ситуации, предоставив субъекту возможность рационально осознать его, смысл, молчаливо предполагающийся наличным до и независимо от этого выражения и осознания. Иначе: эмоция только констатирует отношение между «бытием и долженствованием», но не властна изменить его. Так мыслится дело в теории деятельности. Не обладает способностью разрешить подобную психологическую ситуацию и развертывающийся на основе эмоции процесс решения «задачи на смысл» (Леонтьев, 1971, 27), поскольку он как бы продолжает на другом уровне отражение, начатое эмоцией.

Итак, предложенная нами «экзаменационная» ситуация оказывается неразрешимой ни для процессов предметно-практической деятельности, ни для процессов психического отражения. Как далеко бы мы ни шли по линиям этих процессов, нигде не наступит такой момент, когда благодаря им человек справится с непоправимой бедой, вновь обретет утраченный смысл существования, «духовно оправится», по выражению М. Шолохова. Он может в лучшем случае очень точно и глубоко осознать, что произошло в его жизни, что значит для него это событие, то есть осознать то, что психолог назовет «личностным смыслом» события и что сам человек в данной ситуации может ощутить как лишение смысла, как бессмыслицу³⁰. Подлинная проблема, стоящая перед ним, ее критический пункт состоят не в осознании смысла ситуации, не в выявлении скрытого, но имеющегося смысла, а в его созидании, в смыслопорождении, смыслостроительстве.

Процессы этого рода и составляют то искомое измерение психологической реальности, для которого в теории деятельности нет соответствующей категории. Предлагая на это место понятие переживания и переходя таким образом ко второй, «позитивной», фазе его введения, необходимо отвести возможные претензии на роль этой категории со стороны понятия смыслообразования. Последнее в том виде, в котором оно обращается в теории деятельности, часто употребляется применительно к процессу возникновения любого личностного смысла (а не применительно к возникновению осмысленности), то есть безотносительно к выделению особых, смыслообразующих мотивов. Но главное даже не в этом: смыслообразование рассматривается как функция мотива (Коченов, Николаева, 1978; Леонтьев, 1975 и др.), а когда мы говорим о смыслопорождении, то имеем в виду особую деятельность субъекта³¹.

Специфика этой деятельности определяется особенностями жизненных ситуаций, ставящих субъекта перед необходимостью переживания. Мы будем называть такие ситуации критическими. Если бы требовалось одним словом определить характер критической ситуации, следовало бы сказать, что это ситуация невозможности. Невозможности чего? Невозможности жить, реализовывать внутренние необходимости своей жизни.

Борьба против этой невозможности за создание ситуации возможности реализации жизненных необходимостей и есть переживание. Переживание – это преодоление некоторого «разрыва» жизни, это некая восстановительная работа, как бы перпендикулярная линии реализации жизни. Если психологическая теория деятельности изучает, образно говоря, то, как человек идет по жизненному пути, то теория переживания изучает, как он падает и поднимается, чтобы продолжить движение. То, что процессы переживания противопоставляются реализации жизни, то есть деятельности, не означает, что это какие-то мистические внежизненные процессы: по своему психофизиологическому составу это те же процессы жизни и деятельности, но по своему психологическому смыслу и назначению это процессы, направленные на самое жизнь, на обеспечение психологической возможности ее реализации. Таково предельно абстрактное понимание переживания на бытийном уровне описания, то есть в отвлечении от сознания.

То, что на уровне бытия предстает как возможность реализации жизненных необходимостей, как возможность жизнеутверждения, то на уровне сознания, точнее одного, самого «низкого» его слоя – «бытийного сознания»³², предстает как осмысленность жизни. Осмысленность жизни есть общее имя (получаемое на уровне феноменологического описания) для целого ряда конкретных психологических состояний, непосредственно опознаваемых в сознании в соответствующем ряде переживаний* – от удовольствия до чувства «оправданности существования», составляющего, по словам А.Н. Леонтьева, «смысл и счастье жизни» (Леонтьев, 1975, 222). «Невозможность» также имеет свою позитивную феноменологию, имя которой – бессмысленность, а конкретные состояния – отчаяние, безнадежность, несбыточность, неизбежность и проч.

Поскольку жизнь может обладать различными видами внутренних необходимостей, естественно предположить, что реализуемости каждой из них соответствует свой тип состояний возможности, а нереализуемости – свой тип состояний невозможности. Каковы конкретно эти типы необходимостей и эти состояния, предрешить нельзя – это один из основных вопросов всего исследования. Можно только сказать, что в ситуации невозможности (бессмысленности) перед человеком в той или иной форме встает «задача на смысл» – не та задача на воплощение в значениях объективно наличного в индивидуальном бытии, но не ясного сознанию смысла, о которой только и идет речь в теории деятельности А.Н. Леонтьева³³, а задача добывания осмысленности, поиска источников смысла, «разработки» этих источников, деятельного извлечения из них смысла и т. д. – словом, производства смысла.

Именно эта общая идея производства смысла позволяет говорить о переживании как о продуктивном процессе, как об особой работе. Хотя заранее можно предположить, что идея производства в разной мере и в разном виде приложима к различным типам переживания, она является для нас онтологически, гносеологически и методологически центральной. Онтологически потому, что идея переживания как продуктивного акта является выражением общей идеи человека как существа, призванного и способного быть свободным и творческим, причем творческим по отношению не только к внешнему миру, но и к самому себе. Продуктивность, а в пределе – творческий характер переживания, является, как мы увидим в дальнейшем, неотъемлемым свойством высших, наиболее развитых его типов. В гносеологическом плане именно высшие формы развития изучаемого объекта дают ключ к пониманию низших его форм. И наконец, в методологическом – потому что в этой идее, как ни в какой другой, сконцентрирована сущность деятельностного подхода в психологии, методологическим образцом и ориентиром которого является Марксово представление о производстве и его сущностном «превосходстве» над потреблением (Леонтьев, 1975, 192–193).

Если на уровне бытия переживание – это восстановление возможности реализации внутренних необходимостей жизни, а на уровне сознания – обретение осмысленности, то в рамках отношения сознания к бытию работа переживания состоит в достижении смыслового соответствия сознания и бытия, что в отнесенности к бытию суть обеспечение его смыслом, а в отнесенности к сознанию – смысловое принятие им бытия.

Что касается соотнесения понятия переживания с понятием деятельности, то утверждение, что необходимость в переживании возникает в ситуациях, неразрешимых непосредственно предметно-практической деятельностью, каким бы совершенным отражением она ни была обеспечена, как уже говорилось, нельзя понять так, что к переживанию вообще неприложима категория деятельности и что оно, следовательно, либо является вспомогательным функциональным механизмом внутри деятельности и отражения, либо по своей «природе» выпадает из теоретико-деятельностной картины психологической реальности. В действительности переживание дополняет эту картину, представляя собой наряду с внешней практической и познавательной деятельностями особый тип деятельностных процессов, специфицируемых в первую очередь своим продуктом – смыслом (осмысленностью)³⁴.

Переживание является именно деятельностью, то есть самостоятельным процессом, соотносящим субъекта с миром и решающим его реальные жизненные проблемы, а не особой психической «функцией», стоящей в одном ряду с памятью, восприятием, мышлением, воображением или эмоциями. Эти «функции» вместе с внешними предметными действиями включаются в реализацию работы переживания точно так же, как и в реализацию всякой человеческой деятельности, но значение как интрапсихических, так и поведенческих процессов, участвующих в осуществлении переживания, может быть выяснено только исходя из общей задачи и направления переживания, из производимой им целостной работы по преобразованию психологического мира, которая одна способна разрешить ситуацию невозможности, где внешняя деятельность бессильна.

Обращаясь к вопросу о носителях, или реализаторах, переживания, остановимся в первую очередь на внешнем поведении. Внешние действия осуществляют работу переживания не прямо, достижением некоторых предметных результатов, а через изменения сознания субъекта и вообще его психологического мира. Это поведение иногда носит ритуально-символический характер, действуя в этом случае за счет подключения индивидуального сознания к организующим его движение особым символическим структурам, отработанным в культуре и сконцентрировавшим в себе опыт человеческого переживания типических событий и обстоятельств жизни.

Участие в работе переживания различных интрапсихических процессов можно наглядно объяснить, перефразировав «театральную» метафору З. Фрейда: в «спектаклях» переживания занята обычно вся труппа психических функций, но каждый раз одна из них может играть главную роль, беря на себя основную часть работы переживания, то есть работы по разрешению неразрешимой ситуации. В этой роли часто выступают эмоциональные процессы: отвращение к «слишком зеленому» винограду устраняет противоречие между желанием его съесть и невозможностью это сделать (Сартр, 1984), однако в противовес той прочной ассоциации (а порой и отождествлению) между словами «эмоция» и «переживание», которая бытует в психологии, нужно специально подчеркнуть, что эмоция не обладает никакой прерогативой на исполнение главной роли в реализации переживания. Основным исполнителем могут стать и восприятие – в разнообразных феноменах «перцептивной защиты» (Соколова, 1976; Hоlmes, 1978 и др.), и мышление – в случае «рационализации» своих побуждений, так называемой интеллектуальной переработки травмирующих событий (Савенко, 1974), и внимание – «защитное переключение внимания на посторонние травмирующему событию моменты» (Рожнов, Бурно, 1978, 349)³⁵, и другие психические «функции». Нужно только подчеркнуть, что, осуществляя работу переживания, психические процессы выступают в особом качестве – как процессы сознания (но не обязательно сознательные процессы)³⁶.

Итак, переживание как деятельность реализуется и внешними, и внутренними действиями. Это положение чрезвычайно важно с методологической и мировоззренческой точек зрения. Традиционная психология в ее идеалистических вариантах замыкала переживание в узком мире индивидуальной субъективности, в то время как вульгарно-материалистические течения понимали переживание как эпифеномен, тем самым оставляя его за пределами научного изучения. Деятельностный подход способен преодолеть казавшуюся самоочевидной для традиционной психологии приуроченность переживания исключительно к внутренним, душевным процессам. Человеку удается пережить жизненный кризис часто не столько за счет специфической внутренней переработки травмирующих событий (хотя без нее и не обойтись), сколько с помощью творческой деятельности, которая, реализуя в качестве предметно-практической деятельности сознательную цель субъекта и производя общественно-значимый внешний продукт, одновременно выступает и как деятельность переживания, порождая и наращивая запас осмысленности индивидуальной жизни человека.

Резюмируем сказанное. Существуют особые жизненные ситуации, которые неразрешимы процессами предметно-практической и познавательной деятельности. Их решают процессы переживания. Переживание следует отличать от традиционного психологического понятия переживания*, означающего непосредственную данность психических содержаний сознанию. Переживание понимается нами как особая деятельность, особая работа по перестройке психологического мира, направленная на установление смыслового соответствия между сознанием и бытием, общей целью которой является повышение осмысленности жизни.

Таковы самые общие, предварительные положения о переживании с точки зрения психологической теории деятельности.

Глава 1
Современные представления о переживании

В данной главе нам предстоит поставить перед теориями, исследующими проблему переживания, два основных вопроса. Первый из них связан с пониманием природы критических ситуаций, порождающих необходимость в переживании. Второй относится к представлениям о самих этих процессах.

1.1. Проблема критической ситуации

Как уже отмечалось, критическая ситуация в самом общем плане должна быть определена как ситуация невозможности, то есть такая ситуация, в которой субъект сталкивается с невозможностью реализации внутренних необходимостей своей жизни (мотивов, стремлений, ценностей и проч.) [3].

Существуют четыре ключевых понятия, которыми в современной психологии описываются критические жизненные ситуации. Это понятия стресса, фрустрации, конфликта и кризиса. Несмотря на огромную литературу по данному вопросу, теоретические представления о критических ситуациях развиты недостаточно. Особенно это касается теорий стресса и кризиса, где многие авторы ограничиваются простым перечислением конкретных событий, в результате которых создаются стрессовые или кризисные ситуации, или пользуются для характеристики этих ситуаций такими общими схемами, как нарушение равновесия (психического, душевного, эмоционального), никак их теоретически не конкретизируя. Несмотря на то что темы фрустрации и конфликта, каждая в отдельности, проработаны намного лучше, установить ясные отношения хотя бы между двумя этими понятиями не удается, не говоря уже о полном отсутствии попыток соотнести одновременно все четыре названных понятия, установить, не перекрещиваются ли они, каковы логические условия употребления каждого из них и т. д. Положение таково, что исследователи, которые изучают одну из этих тем, любую критическую ситуацию подводят под излюбленную категорию, так что для психоаналитика всякая такая ситуация является ситуацией конфликта, для последователей Г. Селье – ситуацией стресса и т. д., а авторы, чьи интересы специально не связаны с этой проблематикой, при выборе понятия стресса, конфликта, фрустрации или кризиса исходят в основном из интуитивных или стилистических соображений. Все это приводит к большой терминологической путанице.

Ввиду такого положения первоочередной теоретической задачей, которая и будет решаться на последующих страницах, является выделение за каждой из понятийных фиксаций критической ситуации специфического категориального поля, задающего сферу ее приложения. Решая эту задачу, мы будем исходить из общего представления, что тип критической ситуации определяется характером состояния «невозможности», в котором оказалась жизнедеятельность субъекта. «Невозможность» же эта определяется, в свою очередь, тем, какая жизненная необходимость оказывается парализованной в результате неспособности имеющихся у субъекта типов активности справиться с наличными внешними и внутренними условиями жизнедеятельности. Итак, внешние и внутренние условия жизни, тип активности субъекта и специфическая жизненная необходимость и являются теми главными пунктами, по которым мы будем характеризовать основные типы критических ситуаций и отличать их друг от друга.

Стресс

Непроясненность категориальных оснований и ограничений более всего сказалась на понятии стресса. Сначала оно означало неспецифический ответ организма на воздействие вредных агентов, проявляющийся в симптомах общего адаптационного синдрома (Селье, 1960; 1979). Теперь это понятие относят ко всему что угодно, так что в критических работах по стрессу сложилась даже своеобразная жанровая традиция начинать обзор исследований с перечисления чудом уживающихся под шапкой этого понятия таких совершенно разнородных явлений, как реакция на температурные воздействия и на услышанную в свой адрес критику, гипервентиляция легких в условиях форсированного дыхания и радость успеха, усталость и унижение (Вилюнас, 1972; Лазарус, 1970 и др.). По замечанию Р. Люфта, «многие считают стрессом все, что происходит с человеком, если он не лежит на своей кровати» (Люфт, 1970, 317), а Г. Селье полагает, что «даже в состоянии полного расслабления спящий человек испытывает некоторый стресс» (Селье, 1979, 30), и приравнивает отсутствие стресса к смерти (там же). Если к этому добавить, что стрессовые реакции присущи, по Селье, всему живому, в том числе и растениям, то это понятие вместе со своими нехитрыми производными (стрессор, микро- и макростресс, хороший и плохой стресс) становится центром чуть ли не космологической по своим притязаниям системы, вдруг обретая достоинство не больше и не меньше, чем «ведущего стимула жизнеутверждения, созидания, развития» (Ушакова, Ушаков и др., 1977, 7), «основы всех сторон жизнедеятельности человека» (там же, 14), или выступая в качестве фундамента для доморощенных философско-этических построений (Селье, 1979).

Подобные превращения конкретно-научного понятия в универсальный принцип и закономерности такого процесса хорошо знакомы из истории психологии и подробно описаны Л.С. Выготским (1982), так что состояние, в котором находится сейчас анализируемое понятие, вполне можно характеризовать его словами, сказанными по другому поводу задолго до начала «стрессового бума»: «Это открытие, раздувшееся до мировоззрения, как лягушка, раздувшаяся в вола, этот мещанин во дворянстве, попадает в самую опасную… стадию своего развития: оно легко лопается, как мыльный пузырь³⁷; во всяком случае оно вступает в стадию борьбы и отрицания, которые оно встречает теперь со всех сторон» (там же, 304).

И в самом деле, в современных психологических работах по стрессу предпринимаются настойчивые попытки так или иначе ограничить притязания этого понятия, подчинив его традиционной психологической проблематике и терминологии. Р. Лазарус с этой целью вводит представление о психологическом стрессе, который, в отличие от физиологической высокостереотипизированной стрессовой реакции на вредность, является реакцией, опосредованной оценкой угрозы и защитными процессами (Лазарус, 1970). Дж. Эверилл вслед за С. Сэллсом (Sells, 1970) считает сущностью стрессовой ситуации утрату контроля, то есть отсутствие адекватной данной ситуации реакции при значимости для индивида последствий отказа от реагирования (Averill, 1973, 286). П. Фресс предлагает называть стрессом особый вид эмоциогенных ситуаций, а именно «употреблять этот термин применительно к ситуациям повторяющимся, или хроническим, в которых могут появиться нарушения адаптации» (Фресс, 1975, 145). Ю.С. Савенко определяет психический стресс как «состояние, в котором личность оказывается в условиях, препятствующих ее самоактуализации» (Савенко, 1974, 97).

Этот список можно было бы продолжить, но главная тенденция в освоении психологией понятия стресса видна и из этих примеров. Она состоит в отрицании неспецифичности ситуаций, порождающих стресс. Не любое требование среды вызывает стресс, а лишь то, которое оценивается как угрожающее (Лазарус), которое нарушает адаптацию (Фресс), контроль (Эверилл), препятствует самоактуализации (Савенко). «Вряд ли кто-либо думает, – апеллирует к здравому смыслу Р.С. Разумов, – что любое мышечное напряжение должно явиться для организма стрессорным агентом. Спокойную прогулку… никто не воспринимает как стрессорную ситуацию» (Разумов, 1976, 16).

Однако не кто иной, как сам отец учения о стрессе Ганс Селье, даже состояние сна, не говоря уже о прогулке, считает не лишенным стресса. Стресс, по Г. Селье, это «неспецифический ответ организма на любое (подчеркнем: любое. – Ф.В.) предъявленное ему требование» (Селье, 1979, 27).

Реакцию психологов можно понять: действительно, как примирить эту формулировку с неустранимым из понятия стресса представлением, что стресс – это нечто необычное, из ряда вон выходящее, превышающее пределы индивидуальной нормы функционирования? Как совместить в одной мысли «любое» с «экстремальным»? Казалось бы, это невозможно, и психологи, да и физиологи (Губачев, Иовлев и др., 1976, 12–16) отбрасывают «любое», то есть идею неспецифичности стресса, противопоставляя ей идею специфичности. Но устранить идею неспецифичности стресса (ситуаций и реакций) – значит убить в этом понятии то, ради чего оно создавалось, его основной смысл. Пафос этого понятия не в отрицании специфического характера стимулов и ответов организма на них (Селье, 1979, 27–28; Selye, 1979, 12), а в утверждении того, что любой стимул наряду со своим специфическим действием предъявляет организму неспецифические требования, ответом на которые является неспецифическая реакция во внутренней среде организма.

Из сказанного следует, что если уж психология берет на вооружение понятие «стресс», то ее задача состоит в том, чтобы, отказавшись от неоправданного расширения объема этого понятия, тем не менее сохранить основное его содержание – идею неспецифичности стресса. Чтобы решить эту задачу, нужно эксплицировать те мыслимые психологические условия, при которых эта идея точно отражает задаваемый ими срез психологической реальности. Мы говорим о точности вот почему. Спору нет, нарушения самоактуализации, контроля и т. д. вызывают стресс, это его достаточные условия. Но дело состоит в том, чтобы обнаружить минимально необходимые, точнее специфические, условия порождения неспецифического образования – стресса.

Любое требование среды может вызвать критическую, экстремальную ситуацию только у существа, которое не способно справиться ни с какими требованиями вообще и в то же время внутренней необходимостью жизни которого является неотложное («здесь-и-теперь») удовлетворение всякой потребности, иначе говоря, у существа, нормальный жизненный мир которого «прост» и «легок», то есть таков, что удовлетворение любой потребности происходит прямо и непосредственно, не встречая препятствий ни со стороны внешних сил, ни со стороны других потребностей и, стало быть, не требуя от индивида никакой активности.

Полную реализацию такого гипотетического существования, когда блага даны прямо и непосредственно и вся жизнь сведена к непосредственной витальности, можно усмотреть, да и то с известными оговорками, только в пребывании плода в чреве матери, однако частично оно присуще всякой жизни, проявляясь в виде установки на «здесь-и-теперь» удовлетворение или в том, что З. Фрейд называл «принципом удовольствия».

Понятно, что реализация такой установки сплошь и рядом прорывается самыми обычными, любыми требованиями реальности; и если такой прорыв квалифицировать как особую критическую ситуацию – стресс, мы приходим к такому понятию стресса, в котором очевидным образом удается совместить идею «экстремальности» и идею «неспецифичности». При описанных содержательно-логических условиях вполне ясно, как можно считать стресс критическим событием и в то же время рассматривать его как перманентное жизненное состояние.

Итак, категориальное поле, которое стоит за понятием стресса, можно обозначить термином «витальность», понимая под ним неустранимое измерение бытия, «законом» которого является установка на «здесь-и-теперь» удовлетворение.

Фрустрация

Необходимыми признаками фрустрирующей ситуации, согласно большинству определений, являются наличие сильной мотивированности достичь цели (удовлетворить потребность) и преграды, препятствующей этому достижению (Ньюттен, 1975; Kisker, 1972; Lewin, 1935 и др.).

В соответствии с этим фрустрирующие ситуации классифицируются по характеру фрустрируемых мотивов и «барьеров». К классификациям первого рода относится, например, проводимое А. Маслоу (2019) различение базовых, «врожденных» психологических потребностей (в безопасности, уважении и любви), фрустрация которых носит патогенный характер, и «приобретенных потребностей», фрустрация которых не вызывает психических нарушений.

Барьеры, преграждающие путь индивида к цели, могут быть физическими (например, стены тюрьмы), биологическими (болезнь, старение), психологическими (страх, интеллектуальная недостаточность) и социокультурными (нормы, правила, запреты). Упомянем также деление барьеров на внешние и внутренние, использованное Т. Дембо (2001) для описания своих экспериментов: внутренними барьерами она называла те, которые препятствуют достижению цели, а внешними – те, которые не дают испытуемым выйти из ситуации. К. Левин, анализируя внешние в этом смысле барьеры, применяемые взрослыми для управления поведением ребенка, различает «физически-вещественные», «социологические» – «орудия власти, которыми обладает взрослый в силу своей социальной позиции» (Lewin, 1935, 126), и «идеологические» барьеры – вид социальных, отличающийся включением «целей и ценностей, признаваемых самим ребенком» (там же, 127). Иллюстрация: «Помни, ты же девочка!»

Сочетание сильной мотивированности к достижению определенной цели и препятствий на пути к ней, несомненно, является необходимым условием фрустрации, однако порой мы преодолеваем значительные трудности, не впадая при этом в состояние фрустрации. Значит, должен быть поставлен вопрос о достаточных условиях фрустрации, или – что то же самое – о переходе ситуации затрудненности деятельности в ситуацию фрустрации (ср.: Левитов, 1967). Ответ на него естественно искать в характеристиках состояния фрустрированности, ведь именно его наличие отличает ситуацию фрустрации от ситуации затрудненности. Однако в литературе по проблеме фрустрации мы не находим анализа психологического смысла этого состояния, большинство авторов ограничиваются описательными констатациями, что человек, будучи фрустрирован, испытывает беспокойство и напряжение, ярость и враждебность (Hilgard, Atkinson, 1967), чувства безразличия, апатии и утраты интереса (Sarnoff, 1962), вину и тревогу (Kisker, 1972), зависть и ревность (Фромм, 1992) и т. д. Сами по себе эти эмоции не проясняют нашего вопроса, а кроме них, у нас остается единственный источник информации – поведенческие «следствия» фрустрации, или фрустрационное поведение. Может быть, особенности этого поведения могут пролить свет на то, что происходит при переходе от ситуации затрудненности к ситуации фрустрации?

Обычно выделяют следующие виды фрустрационного поведения: (а) двигательное возбуждение – бесцельные и неупорядоченные реакции; (б) апатия – в известном исследовании Р. Баркера, Т. Дембо и К. Левина (Barker, Dembo, Lewin, 1941) один из детей в фрустрирующей ситуации лег на пол и смотрел в потолок; (в) агрессия и деструкция; (г) стереотипия – тенденция к слепому повторению фиксированного поведения; (д) регрессия, которая понимается либо «как обращение к поведенческим моделям, доминировавшим в более ранние периоды жизни индивида» (Sarnoff, 1962, 246–247), либо как «примитивизация» поведения (измерявшаяся в вышеупомянутом эксперименте снижением «конструктивности» поведения), или падение «качества исполнения» (Child, Waterhous, 1952).

Таковы виды фрустрационного поведения. Каковы же его наиболее существенные, центральные характеристики? Монография Н. Майера (Maier, 1949) отвечает на этот вопрос уже своим названием – «Фрустрация: поведение без цели». В другой работе Н. Майер разъяснял, что базовое утверждение его теории состоит не в том, что «фрустрированный человек не имеет цели», а в том, «что поведение фрустрированного человека не имеет цели, то есть что оно утрачивает целевую ориентацию» (Maier, 1956, 370–371). Майер иллюстрирует свой тезис примером, в котором двое людей, спешащих купить билет на поезд, затевают в очереди ссору, затем драку и оба в итоге опаздывают. Это поведение не содержит в себе цели добывания билета, поэтому, по определению Майера, оно является не адаптивным (= удовлетворяющим потребность), а «фрустрационно спровоцированным поведением». Новая цель не замещает здесь старой (там же).

Для уточнения позиции этого автора нужно оттенить ее другими мнениями. Так, Э. Фромм полагает, что фрустрационное поведение (в частности, агрессия) «представляет собой попытку, зачастую напрасную, приобрести силой то, чего… был лишен» (Фромм, 1992, 22), то есть достичь фрустрированной цели. К. Гольдштейн, наоборот, утверждает, что поведение этого рода не подчинено не только фрустрированной цели, но вообще никакой цели, оно дезорганизовано и беспорядочно. Он называет это поведение «катастрофическим» (Goldstein, 1939).

На таком фоне точка зрения Н. Майера может быть сформулирована следующим образом: необходимым признаком фрустрационного поведения является утрата ориентации на исходную, фрустрированную цель (в противоположность мнению Э. Фромма), этот же признак является и достаточным (в противоположность мнению К. Гольдштейна) – фрустрационное поведение не обязательно лишено всякой целенаправленности, внутри себя оно может содержать некоторую цель (скажем, побольнее уязвить соперника в фрустрационно спровоцированной ссоре). Важно то, что достижение этой цели лишено смысла относительно исходной цели или мотива данной ситуации.

Разногласия этих авторов помогают нам выделить два важнейших параметра, по которым должно характеризоваться поведение во фрустрирующей ситуации. Первый из них, который можно назвать «мотивосообразностью», заключается в наличии осмысленной перспективной связи поведения с мотивом, конституирующим психологическую ситуацию. Второй параметр – организованность поведения какой бы то ни было целью, независимо от того, ведет ли достижение этой цели к реализации указанного мотива. Предполагая, что тот и другой параметры поведения могут в каждом отдельном случае иметь положительное либо отрицательное значение – то есть что текущее поведение может быть либо упорядочено и организовано целью, либо дезорганизовано, и одновременно оно может быть либо сообразным мотиву, либо не быть таковым – получим следующую типологию возможных «состояний» поведения.

Рис. 2. Типология «состояний» поведения

В затруднительной для субъекта ситуации мы можем наблюдать формы поведения, соответствующие каждому из этих четырех типов.

Поведение первого типа, мотивосообразное и подчиненное организующей цели, заведомо не является фрустрационным. Причем здесь важны именно эти внутренние его характеристики, ибо сам по себе внешний вид поведения (будь то наблюдаемое безразличие субъекта к только что манившей его цели, деструктивные действия или агрессия) не может однозначно свидетельствовать о наличии у субъекта состояния фрустрации: ведь мы можем иметь дело с произвольным использованием той же агрессии (или любых других, обычно автоматически относящихся к фрустрационному поведению актов) – с использованием, сопровождающимся, как правило, самоэкзальтацией с разыгрыванием соответствующего эмоционального состояния (ярости) и исходящим из сознательного расчета таким путем достичь цели.

Такое псевдофрустрационное поведение может перейти в форму поведения второго типа: умышленно «закатив истерику» в надежде добиться своего, человек теряет контроль над своим поведением, он уже не волен остановиться, вообще регулировать свои действия. Произвольность, то есть контроль со стороны воли, утрачен, однако это не значит, что полностью утрачен контроль со стороны сознания. Поскольку это поведение более не организуется целью, оно теряет психологический статус целенаправленного действия, но тем не менее сохраняет еще статус средства реализации исходного мотива ситуации, иначе говоря, в сознании сохраняется смысловая связь между поведением и мотивом, надежда на разрешение ситуации. Хорошей иллюстрацией этого типа поведения могут служить рентные истерические реакции, которые образовались в результате «добровольного усиления рефлексов» (Кречмер, 1928, 72), но впоследствии стали непроизвольными. При этом, как показывают, например, наблюдения военных врачей, солдаты, страдавшие истерическими гиперкинезами, хорошо осознавали связь усиленного дрожания с возможностью избежать возвращения на поле боя.

Для поведения третьего типа характерна как раз утрата связи, через которую от мотива действию передается смысл. Человек лишается сознательного контроля над связью своего поведения с исходным мотивом: хотя отдельные действия его остаются еще целенаправленными, он действует уже не «ради чего-то», а «вследствие чего-то». Таково упоминавшееся поведение человека, целенаправленно дерущегося у кассы со своим конкурентом, в то время как поезд отходит от станции. «Мотивация здесь, – говорит Н. Майер, – как объясняющее понятие отделяется от причинения» (Maier, 1956, 371).

Поведение четвертого типа, пользуясь термином К. Гольдштейна, можно назвать «катастрофическим». Это поведение не контролируется ни волей, ни сознанием субъекта, оно и дезорганизовано, и не стоит в содержательно-смысловой связи с мотивом ситуации. Последнее, важно заметить, не означает, что прерваны и другие возможные виды связей между мотивом и поведением (в первую очередь «энергетические»), поскольку, будь это так, не было бы никаких оснований рассматривать это поведение в отношении фрустрированного мотива и квалифицировать как «мотивонесообразное». Предположение, что психологическая ситуация продолжает определяться фрустрированным мотивом, является необходимым условием рассмотрения поведения как следствия фрустрации.

Возвращаясь теперь к поставленному выше вопросу о различении ситуации затрудненности и ситуации фрустрации, можно сказать, что первой из них соответствует поведение первого типа нашей типологии, а второй – остальных трех типов. С этой точки зрения видна неадекватность линейных представлений о фрустрационной толерантности, с помощью которых обычно описывается переход ситуации затрудненности в ситуацию фрустрации. На деле он осуществляется в двух измерениях – по линии утраты контроля со стороны воли, то есть дезорганизации поведения, и/или по линии утраты контроля со стороны сознания, то есть утраты «мотивосообразности» поведения, что на уровне внутренних состояний выражается соответственно в потере терпения и надежды. Мы ограничимся пока этой формулой, ниже нам еще представится случай остановиться на отношениях между этими двумя феноменами.

Определение категориального поля понятия фрустрации не составляет труда. Вполне очевидно, что оно задается категорией деятельности. Это поле может быть изображено как жизненный мир, главной характеристикой условий существования в котором является трудность, а внутренней необходимостью этого существования – реализация мотива. Деятельное преодоление трудностей на пути к «мотивосообразным» целям – «норма» такой жизни, а специфическая для него критическая ситуация возникает, когда трудность становится непреодолимой (Левитов, 1967, 119, 120), то есть переходит в невозможность.

Конфликт

Задача определения психологического понятия конфликта довольно сложна. Если задаться целью найти дефиницию, которая не противоречила бы ни одному из имеющихся взглядов на конфликт, она звучала бы психологически абсолютно бессодержательно: конфликт – это столкновение чего-то с чем-то. Два основных вопроса теории конфликта – что именно сталкивается в нем и каков характер этого столкновения – решаются совершенно по-разному у разных авторов.

Решение первого из этих вопросов тесно связано с общей методологической ориентацией исследователя. Приверженцы психодинамических концептуальных схем определяют конфликт как одновременную актуализацию двух или более мотивов (побуждений) (Хорни, 2019; Kisker, 1972). Бихевиористски ориентированные исследователи утверждают, что о конфликте можно говорить только тогда, когда имеются альтернативные возможности реагирования. Наконец, с точки зрения когнитивной психологии в конфликте сталкиваются идеи, желания, цели, ценности – словом, феномены сознания (Трусов, 1980; Фестингер, 2018). Эти три парадигмы рассмотрения конфликта сливаются у отдельных авторов в компромиссные «синтагматические» конструкции (см., например, Sarnoff, 1962), и если конкретные воплощения таких сочетаний чаще всего оказываются эклектическими, то сама идея подобного синтеза выглядит очень перспективной: в самом деле, ведь за тремя названными парадигмами легко угадываются три фундаментальные для развития современной психологии категории – мотив, действие и образ (Ярошевский, 1974), которые в идеале должны органически сочетаться в каждой конкретной теоретической конструкции.

Не менее важным является и второй вопрос – о характере отношений конфликтующих сторон. Он распадается на три подвопроса, первый из которых касается сравнительной интенсивности противостоящих в конфликте сил и разрешается чаще всего утверждением о приблизительном равенстве этих сил (Lewin, 1935; Miller, Swanson, 1960 и др.).

Второй подвопрос связан с определением ориентированности друг относительно друга противоборствующих тенденций. Большинство авторов даже не обсуждают альтернатив обычной трактовке конфликтующих побуждений как противоположно направленных. К. Хорни проблематизировала это представление, высказав интересную идею, что только невротический конфликт (то есть такой, который, по ее определению, отличается несовместимостью конфликтующих сторон, навязчивым и бессознательным характером побуждений) может рассматриваться как результат столкновения противоположно направленных сил. «Угол» между направлениями побуждений в нормальном, не невротическом, конфликте меньше 180°, и потому при известных условиях может быть найдено поведение, в большей или меньшей мере удовлетворяющее обоим побуждениям (Хорни, 2018).

Третий подвопрос касается содержания отношений между конфликтующими тенденциями. Здесь, по нашему мнению, следует различать два основных вида конфликтов: в одном случае тенденции внутренне противоположны, то есть противоречат друг другу по содержанию, в другом – они несовместимы не принципиально, а лишь по условиям места и времени.

Для выяснения категориального основания понятия «конфликт» следует вспомнить, что онтогенетически конфликт – это достаточно позднее образование (Rangell, 1963). Р. Шпиц (Spitz, 1961) полагает, что действительный интрапсихический конфликт возникает только с появлением «идеационных» понятий. К. Хорни в качестве необходимых условий конфликта называет осознание своих чувств и наличие внутренней системы ценностей, а Д. Миллер и Г. Свэнсон – «способность чувствовать себя виновным за те или иные импульсы» (Miller, Swanson, 1960, 14). Все это доказывает, что конфликт возможен только при наличии у индивида сложного внутреннего мира и актуализации этой сложности.

Здесь проходит теоретическая граница между ситуациями фрустрации и конфликта. Ситуация фрустрации, как мы видели, может создаваться не только материальными, но и идеальными преградами, например запретом на осуществление некоторой деятельности. Эти преграды, и запрет в частности, когда они выступают для сознания субъекта как нечто самоочевидное и, так сказать, необсуждаемое, являются по существу психологически внешними барьерами и порождают ситуацию фрустрации, а не конфликта, несмотря на то что при этом сталкиваются две, казалось бы, внутренние силы. Запрет может перестать быть самоочевидным, стать внутренне проблематичным, и тогда ситуация фрустрации преобразуется в конфликтную ситуацию.

Так же как трудности внешнего мира противостоит деятельность субъекта, так сложности внутреннего мира – то есть перекрещенности жизненных отношений субъекта – противостоит активность его сознания. Внутренняя необходимость, или устремленность активности сознания, состоит в достижении согласованности и непротиворечивости внутреннего мира. Сознание призвано соизмерять мотивы, выбирать между ними, находить компромиссные решения и т. д., словом, преодолевать сложность. Критической ситуацией здесь является такая, когда субъективно невозможно ни выйти из ситуации конфликта, ни разрешить ее, найдя компромисс между противоречащими побуждениями или пожертвовав одним из них.

Подобно тому как выше мы различали ситуацию затруднения деятельности и ситуацию невозможности ее реализации, следует различать ситуацию осложнения и критическую конфликтную ситуацию, наступающую, когда сознание капитулирует перед субъективно неразрешимым противоречием мотивов.

Кризис

Хотя проблематика кризиса индивидуальной жизни всегда была в поле внимания гуманитарного мышления, в том числе и психологического (см., например, Джеймс, 2017), в качестве самостоятельной теории, развиваемой в основном в рамках превентивной психиатрии, теория кризисов появилась на психологическом горизонте сравнительно недавно. Ее начало принято вести от замечательной статьи Э. Линдеманна (Lindemann, 1944), посвященной анализу острого горя.

«Исторически на теорию кризисов повлияли в основном четыре интеллектуальных движения: теория эволюции и ее приложения к проблемам общей и индивидуальной адаптации; теория достижения и роста человеческой мотивации; подход к человеческому развитию с точки зрения жизненных циклов и интерес к совладанию с экстремальными стрессами…» (Moos, Tsu, 1977, 7). Среди идейных истоков теории кризисов называют также психоанализ (и в первую очередь такие его понятия, как психическое равновесие и психологическая защита), некоторые идеи К. Роджерса и теорию ролей (Jacobson, 1974, 815).

Обратимся сначала к эмпирическому уровню описания кризиса в этой концепции.

На эмпирическом уровне к причинам кризиса относят такие события, как смерть близкого человека, другие виды отделения от близких (развод, например), тяжелое заболевание, возрастные изменения в организме, резкие изменения условий жизни и обязанностей (например, вступление в брак, потерю социального статуса, выход в отставку) и многое другое (Caplan, 1963; Moos, Tsu, 1977; Lindemann, 1944; Hamburg, 1967; Семичев, 1972 и др.).

Проявления кризиса принято делить на соматические (головная боль, потеря аппетита, нарушения сна, сексуальные дисфункции и проч.), психические (тревога, депрессия, душевная боль, дереализация и деперсонализация и проч.) и поведенческие (снижение продуктивности деятельности, агрессивные и аутоагрессивные реакции, нарушение общения, дезорганизация сложившихся моделей поведения и проч.). Почти все называемые в такого рода списках явления могут возникать и при других видах критических ситуаций – стрессе, конфликте, фрустрации – и, следовательно, не являются специфическими для кризиса. Более специфичны – ощущение «невозможности так жить», чувства бессмысленности существования, утраты себя, суицидальные намерения или попытки и подобные глобальные переживания*, тематически охватывающие всю жизнь в целом или самые существенные, базовые основания индивидуальной жизни.

В исследованиях различных жизненных кризисов накоплен богатый эмпирический материал. По сравнению с ним теоретическая проработка этой проблемы выглядит настолько бедной, что говорить о психологической теории кризисов в собственном смысле слова пока еще рано. Относительную самостоятельность концепция кризисов получила не столько благодаря оригинальным теоретическим конструкциям, сколько потому, что она является составной частью интенсивно развивающейся во многих странах практики краткосрочной и доступной широким слоям населения (в отличие от дорогостоящего психоанализа) психолого-психиатрической помощи человеку, оказавшемуся в критической ситуации. Эта концепция неотделима от службы психического здоровья, кризисно-превентивных программ и т. п., что объясняет как ее очевидные достоинства – непосредственные взаимообмены с практикой, клиническую конкретность понятий, так и не менее очевидные недостатки – эклектичность, неразработанность собственной системы категорий и непроясненность связи используемых понятий с академическими психологическими представлениями.

Попытаемся выделить доминирующие теоретические схемы описания кризисов.

Клиническая схема. Наиболее отчетливо она представлена в ставшей классической статье Е. Линдеманна (Lindemann, 1944). Событие, служащее причиной кризиса, интерпретируется в рамках этой схемы как психотравмирующее воздействие (чаще всего внешнее). Что касается самого кризиса, то он, хотя и считается состоянием нормальным, непатологическим, все же сообразно медицинской парадигме описывается как своего рода заболевание (точнее, синдром со своими патогномичными симптомами, характерным течением и возможными исходами), требующее порой кратковременного лечения, прежде всего психотерапевтического. Выход из кризиса осмысляется, соответственно, как выздоровление, выражающееся в исчезновении симптомов, восстановлении работоспособности и нормального функционирования.

Гомеостатическая адаптационная схема. Ее приверженцем является, например, такой авторитет в области изучения кризисов, как Дж. Каплан. Причиной кризиса в пределах этой схемы считается столкновение индивида с проблемой, от которой он не может уйти и которую не способен решить (Caplan, 1963; Caplan, Grunebaum, 1967), то есть возникновение кризиса понимается как следствие недостаточности имеющихся у субъекта навыков адаптивного поведения. Сам кризис описывается как «кратковременная утрата психологического равновесия» (Caplan, 1963, 521). Дж. Каплан пишет: «В кризисе гомеостатические механизмы оказываются временно неспособными поддерживать обычное равновесие вследствие изменений в окружении… Это ведет к росту напряжения… и к временному снижению эффективности системы вследствие того, что различные ее части не действуют больше гармонично» (Ibid., 522). Отметим специально эту последнюю формулировку: с одной стороны, состояние кризиса характеризуется как внутренняя дисгармоничность системы, с другой – как нарушение ее направленной вовне деятельности. Борьба с кризисом интерпретируется как развитие «внутренних приспособительных изменений, а также изменений в отношениях системы с внешним миром», а выход из кризиса – как возникновение «нового равновесия между измененной системой и ее измененным окружением» (Ibid.).

Первые две схемы разработаны в превентивной психиатрии и относятся главным образом к ситуационным кризисам, возникающим относительно случайно вследствие резких изменений во внешнем мире субъекта. До и независимо от превентивной психиатрии, в рамках возрастной психологии разработана третья схема.

Схема развития жизни личности. Эта схема представляет собой попытку сделать предметом психологического анализа не фрагментарные акты и ситуации человеческой жизни, а саму эту жизнь как целое. Это целое понимается по-разному у разных авторов – как жизненный путь, как биография, как жизненный цикл, как индивидуальная судьба, как история жизни. В определении движущих сил и детерминант хода жизни также нет единства: одни авторы делают акцент на биологических факторах, другие – на социально-исторических, третьи – на собственно психологических. Отвлекаясь от всех этих различий, можно сказать, что в указанной схеме ход жизни индивида мыслится как процесс развития, заключающийся в закономерной смене фаз или этапов, переходы между которыми происходят в виде кризисов. Причина кризиса понимается как исчерпание одной из фаз развития, наступающее вследствие того, что возможности личности перестают соответствовать социальным или собственным ожиданиям и требованиям к ней на данном этапе развития. Сам кризис описывается как период ломки отжившей целостности личности, во время которой она испытывает болезненные чувства утраты самотождественности. Преодоление кризиса понимается как процесс развития личностных новообразований, формирования новой целостности, новой внутренней организации, а выход из кризиса – как наступление новой фазы развития.

Какая из этих теоретических схем наиболее адекватна реальности кризиса и наиболее продуктивна для разработки теоретических представлений о кризисе?

Первая, клиническая, схема внесла большой вклад в изучение кризисов, ибо, организуя изощренную наблюдательность клиницистов, она позволила дать яркие эмпирические описания проявлений кризиса. Однако на нынешнем этапе развития эта клиническая схема кажется теоретически и практически бесперспективной, так как ее последовательное проведение потребовало бы выделения бесчисленного множества эмпирически обнаруживаемых кризисных «синдромов» (синдрома горя, синдрома увечья, синдрома ревности, синдрома увольнения и т. д.), каждый из которых соответствовал бы конкретной жизненной проблеме и распадался бы, естественно, на большое число различных вариантов. Может быть, такое выделение и описание отдельных синдромов и осмысленно, но оно должно исходить из общего содержательно-психологического понимания кризиса, а не из формальной медицинской парадигмы. Последняя, согласно своей имманентной логике, выросшей из изучения соматических заболеваний, склонна к натурализации человеческого переживания. На деле же закономерности человеческого переживания невыводимы из общих законов нормального и патологического функционирования организма.

Вторая, гомеостатическая, схема также ведет свое происхождение от исследований физиологии организма. К счастью, она настолько психологически бессодержательна, что почти не мешает реальной практике психологического анализа и психологической помощи людям в ситуации кризиса. Авторы, придерживающиеся этой схемы, фактически лишь декларируют ее (ибо надо же иметь какую-то общепсихологическую конструкцию!), а переходя к реальному анализу, опираются на схему адаптации (отнюдь не совпадающую с гомеостатической).

Главное в оценке клинической и гомеостатической схем в контексте проблемы кризиса состоит в том, что они не способны ухватить специфику этой критической ситуации, ее существенные отличия от других критических, да и не только критических ситуаций. Например, приведенное выше гомеостатическое описание кризиса может быть с равным успехом отнесено и к ситуации фрустрации, и к ситуации стресса.

Нам представляется, что третья из названных схем – схема развития жизни личности – является наиболее продуктивной и адекватной для описания такой особой критической ситуации, какой является кризис. Основание для этого утверждения состоит в том, что в схеме развития человек понимается не как организм, а как личность, и главное, что он рассматривается в этой схеме с точки зрения его специфически человеческой целостности – с одной стороны, синхронной, структурной целостности его личности, с другой – диахронной, темпоральной целостности его жизни. А ведь главным интуитивным признаком кризиса и является его глобальный характер: когда мы говорим, что человек охвачен кризисом, то невольно представляем, что он весь подвергнут кардинальным изменениям, что затронута не какая-то его часть, а весь его состав в целом, что в нем потрясается самое существенное, что происходящие процессы важны не только в данный изолированный момент, но и для всей его жизненной перспективы.

Но если принять, что именно схема развития жизни является наиболее адекватной и специфичной для описания кризиса, то мы столкнемся с проблемой объединения кризисов развития и ситуационных кризисов. С одной стороны, теоретики, разрабатывающие представления о нормативных кризисах, или кризисах развития, строго отграничивают их от ситуационных, травматических кризисов (Erikson, 1968) главным образом на основании случайности последних, в отличие от закономерности, подготовленности развитием первых. С другой стороны, теоретики ситуационных кризисов принципиально отвлекаются от анализа целостной линии развития личности, извлекая как бы под микроскопом рассматриваемый кризисный период из долговременной перспективы развития (Jacobson, 1974).

Если суммировать основные различия между этими двумя видами кризисов, нашедшие свое отражение в соответствующих теориях, то они могут быть сведены к различию их истоков и исходов.

Различие в причинах возникновения состоит в том, что ситуационные кризисы возникают случайно, под действием внешних, непредвиденных факторов, а кризисы развития – закономерно, в результате внутренних перестроек. Различие в исходах состоит в том, что выход из ситуационных кризисов мыслится преимущественно как восстановление уже бывшего прежде состояния, нарушенного кризисными событиями (не случайно теория кризисов так активно использует идеи гомеостазиса), а выход из «нормативных» кризисов понимается как переход на новый этап развития личности.

При всей важности и реальности указанных различий их нельзя, на наш взгляд, абсолютизировать настолько, чтобы кризисы обоих видов оказывались отъединенными друг от друга и разведенными по двум разным теоретическим департаментам. Дело в том, что внутренняя закономерность наступления «нормативных» кризисов весьма относительна, во-первых, потому, что переход на следующую фазу развития зачастую осуществляется не кризисным, а постепенным, эволюционным путем, и, во-вторых, потому, что для развязывания подготовленного ходом развития кризиса всегда нужен внешний повод, и нередко он сам по себе настолько существен, что считать его всего лишь «спусковым крючком» кризиса не представляется возможным. Вместе с тем и случайность ситуационных кризисов, как показывает психотерапевтический опыт, иногда довольно сомнительна. Конечно, чаще всего травмирующее событие, дающее толчок кризису, происходит независимо от намерений субъекта, но конкретный анализ случаев показывает, что порой сами пациенты бессознательно способствуют (или недостаточно препятствуют) возникновению этого события и зачастую оно не воспринимается ими как совершенно неожиданное.

Второе различие, различие исходов, – также не абсолютно. Категориальной подоплекой этого различия является архетипическая оппозиция человеческого тождества и человеческих метаморфоз (Бахтин, 1975, 262). Анализ конкретных случаев человеческих кризисов показывает, что в реальных процессах имеет место диалектика тождества (сохранения) и метаморфозы (развития).

В самом деле, ситуативные проблемы потому, собственно, и становятся кризисными, что они делают невозможным для личности реализовывать себя в прежнем виде. Из ситуативного кризиса нельзя выйти неизменным. Даже если человеку и удается удержать свою личностную целостность, сохранить свою самотождественность, то это удержание и сохранение как раз и возможны только ценой развития (или деградации). Для того чтобы остаться самим собой, ему нужно стать другим. Подобная же логика справедлива и для нормативных кризисов: развитие личности и переход ее на следующий этап своего жизненного пути немыслимы без сохранения своей личностной самотождественности, без исторической преемственности своей личности – иначе в результате каждого кризиса развития человек не «находил бы себя», а, наоборот, «терял себя».

Итак, различия между кризисами развития и ситуационными кризисами не являются абсолютными. Разумеется, все эти различия реальны и важны и их необходимо иметь в виду при разработке общих теоретических представлений о кризисе как противоположные, но диалектически объединяемые моменты.

Нам остается определить основные характеристики понятия кризиса как особой критической ситуации. Категориальное поле, в рамках которого осмысляется специфика кризиса, задается понятием «человеческая жизнь как целое». Это поле в онтологической плоскости может быть изображено как такой жизненный мир, субъектом которого является личность, а специфической внутренней необходимостью – ее самоосуществление, реализация своего жизненного пути, своего жизненного замысла. Нормальными условиями этого существования являются: а) сложность личности, требующая от нее борьбы за свою целостность; и б) трудность ее бытия, требующая усилий по реальному воплощению, реализации этой целостности. Психологическим «органом», проводящим целостный замысел личности о себе и своей жизни в условиях трудности и сложности мира, является воля (пока мы утверждаем это аксиоматически, с тем чтобы в дальнейшем обосновать это утверждение). Воля – это орудие преодоления «умноженных» друг на друга сил трудности и сложности. Когда в ходе жизни и развития человека создаются условия, разрушающие его личностную целостность, его самотождественность и/или препятствующие реализации, и воля оказывается бессильной перед лицом этих условий, причем не в данный изолированный момент, а в перспективе реализации жизненного замысла, – создается специфическая для этого измерения жизни критическая ситуация – кризис.

* * *

Итак, каждому из понятий, фиксирующих идею критической ситуации, соответствует особое категориальное поле, задающее нормы функционирования этого понятия, которые необходимо учитывать для его точного теоретического употребления. Такое категориальное поле в плане онтологии отражает особое измерение жизнедеятельности человека, обладающее собственными закономерностями и характеризуемое присущими ему условиями жизнедеятельности, типом активности и специфической внутренней необходимостью. Сведем все эти характеристики в таблицу (табл. 1).

Таблица 1. Типология критических ситуаций

Каково значение этих различений для анализа критических ситуаций и для теории переживания вообще? Данная типология дает возможность более дифференцированно описывать экстремальные жизненные ситуации.

Разумеется, конкретное событие может затронуть сразу все «измерения» жизни, вызвав одновременно и стресс, и фрустрацию, и конфликт, и кризис, но именно эта эмпирическая интерференция разных критических ситуаций и создает необходимость их строгого различения.

Конкретная критическая ситуация – не застывшее образование, она имеет сложную внутреннюю динамику, в которой различные типы ситуаций невозможности влияют друг на друга через внутренние состояния, внешнее поведение и его объективные следствия. Скажем, затруднения при попытке достичь некоторой цели в силу продолжительного неудовлетворения потребности могут вызвать нарастание стресса, которое, в свою очередь, отрицательно скажется на осуществляемой деятельности и приведет к фрустрации; далее агрессивные побуждения или реакции, порожденные фрустрацией, могут вступить в конфликт с моральными установками субъекта, конфликт вновь вызовет увеличение стресса и т. д. Основная проблематичность критической ситуации может при этом смещаться из одного «измерения» в другое.

Кроме того, с момента возникновения критической ситуации начинается психологическая борьба с нею процессов переживания, и общая картина динамики критической ситуации еще более осложняется этими процессами, которые могут, оказавшись выгодными в одном измерении, только ухудшить положение в другом. Впрочем, это уже тема следующего раздела.

Остается подчеркнуть практическую важность установленных понятийных различений. Они способствуют более точному описанию характера критической ситуации, в которой оказался человек, а от этого во многом зависит правильный выбор стратегии психологической помощи.

1.Леонтьев А.Н. Учение о среде в педологических работах Л.С. Выготского (критическое исследование) // Вопросы психологии. 1998. № 1.С. 120.

2.Здесь и далее в круглых скобках указаны страницы, относящиеся к настоящему изданию. – Примеч. ред.

3.Записные книжки Л.С. Выготского. Избранное / Под общ. ред. Е.Ю. Завершневой и Р. ван дер Веера. М.: Канон+, 2017. С. 456.

4.Леонтьев А.Н. Деятельность, сознание, личность. М.: Смысл, 2004. С. 121.

5.См. в частности: Завершнева Е.Ю. Две линии развития категории «смысл» в работах Л.С. Выготского // Вопросы психологии. 2015. № 3.С. 116–132; Завершнева Е.Ю. Представление о смысловом поле в теории динамических смысловых систем Л.С. Выготского // Вопросы психологии. 2015. № 4.С. 119–135.

6.Записные книжки Л.С. Выготского. Избранное / Под общ. ред. Е.Ю. Завершневой и Р. ван дер Веера. М.: Канон+, 2017. С. 465.

7.Рубинштейн С.Л. Человек и мир // Проблемы общей психологии. М.: Педагогика, 1973. С. 264.

8.Василюк Ф.Е. В чем сила? // Нескучный сад. 2004. № 3 (10). С. 28–31.

9.Vasilyuk F. The Psychology of Experiencing. L.: Harvester Wheatsheaf, 1991. 258 p.

10.Василюк Ф.Е. Структура образа: к 90-летию со дня рождения А.Н. Леонтьева // Вопросы психологии. 1993. № 5.С. 5–19.

11.Василюк Ф.Е., Карягина Т.Д. Личность и переживание в контексте экспириентальной психотерапии // Консультативная психология и психотерапия. 2017. Т. 25. № 3.С. 27.

12.Там же. С. 25.

13.Творческая способность человека формировать собственное переживание позднее будет использована Ф.Е. Василюком при создании техники «Режиссерская постановка симптома» (см.: Василюк Ф.Е. Режиссерская постановка симптома (психотерапевтическая методика) // Московский психотерапевтический журнал. 1992. № 2.С. 105–144).

14.Куликов К.Л. Тематический анализ публикаций, развивающих концепцию переживания утраты, предложенную Ф.Е. Василюком // II Международная конференция памяти Ф.Е. Василюка «Консультативная психология: вызовы практики»: Сб. материалов / Под ред. Е.В. Букшиной, В.А. Земцовой. М.: ПИ РАО, 2020. С. 153–159.

15.Термины «память-восприятие» и «память-мысль» введены мной. – М.Ч.

16.Ср. утверждение И.М. Сеченова: «Между действительным впечатлением с его последствиями и воспоминанием об этом впечатлении, со стороны процесса, в сущности нет ни малейшей разницы. Это тот же самый психический рефлекс с одинаковым психическим содержимым…» (Рефлексы головного мозга. М.; Л.: АН СССР, 1942. С. 109) и замечание Ф.Е. Василюка: «Это первое, только-только родившееся воспоминание еще очень похоже на восприятие (“я вижу нас”), но в нем уже есть главное – разделение и согласование времен (“вижу нас в прошлом”)…» (с. 237).

17.Мэй Р. Мужество творить. СПб.: Питер, 2020. 160 с.

18.Битюцкая Е.В. Определение критериев трудности жизненных ситуаций на основе экспертных оценок // Человек, субъект, личность: перспективы психологических исследований: Материалы конференции, посвященной 90-летию со дня рождения А.В. Брушлинского и 300-летию основания РАН, 12–14 октября 2023 г., Москва / Отв. ред. Д.В. Ушаков, А.Л. Журавлев и др. М.: ИП РАН, 2023. С. 1113–1118.

19.См. описание клиентского случая А.А. (с. 268–270).

20.См.: Спиноза Б. Этика. М.: Рипол Классик, 2022. 328 с.

21.Здесь и далее цифры в квадратных скобках означают отсылку к соответствующему номеру раздела «Комментарии и дополнения».

22.В этом ряду не упомянуты эмоциональные процессы не потому, что их здесь замещает переживание, это не так. Просто они в этот ряд вообще не входят как равноправный его член, так как не являются процессами деятельности. Действительно, специфически деятельностные проблемы «как?», «с помощью каких средств?» и проч. могут стоять в практической плоскости, познавательной и в плоскости переживания («Нынче весной, – рассказывает герой пьесы А.Н. Островского “Не было ни гроша, да вдруг алтын”, – один закладчик повесился: обокрали его на двадцать тысяч. Да и есть от чего. Как это пережить? Как пережить?»), в эмоциональной же сфере они неосмысленны: нет такой озадаченности – как, с помощью каких средств ощутить радость, боль, тоску; не вызвать в себе, а именно ощутить уже возникшее чувство?

23.Пользуясь случаем, автор выражает признательность О.И. Генисаретскому за необычайную щедрость, с которой он делился своими знаниями и методологическим искусством [2].

24.За время, прошедшее с момента первой публикации «Психологии переживания», появились новые издания и переводы книг из библиографического списка. В отдельных случаях ссылки обновлены редакторами. – Примеч. ред.

25.В таком самом общем определении понятие переживания совпадает с картезианским «cogito». «Под словом мышление (cogitatio), – пояснял Декарт, – я разумею все то, что происходит в нас таким образом, что мы воспринимаем его сами собой; и поэтому не только понимать, желать, воображать, но также и чувствовать означает здесь то же самое, что и мыслить» (Декарт, 1950, 429).

26.Далее вместо термина «переживание-деятельность» мы будем пользоваться термином «переживание», помечая «звездочкой» случаи, когда слово будет употребляться в традиционном для психологии значении.

27.Они стали рассматривать установленное тюремным начальством наказание – бессмысленную переноску земли – как средство поддержания своих физических и нравственных сил для продолжения своего дела.

28.Не случайно А.Н. Леонтьев, обсуждая перспективные проблемы отечественной психологии, написал о том, что вопросы о конфликтных переживаниях и психологической компенсации до сих пор незаслуженно игнорировались (Леонтьев, 1975).

29.А в теории деятельности эмоция рассматривается именно так и только так. Хотя среди авторов, исследовавших эмоции, существуют разногласия по вопросу об их функциях, но то, что эмоция – это отражение, пусть особое, имеющее особый объект (не внешнюю действительность, а отношение ее к потребностям субъекта), особую форму (непосредственного переживания* или так называемой эмоциональной окраски), но все-таки отражение и ничто иное – в этом пункте все они едины (Божович, 1968, 157; Запорожец, Неверович, 1974, 64; Леонтьев, 1975, 198 и др.).

30.Здесь необходим небольшой экскурс в область представлений о смысле. Это понятие в концепции А.Н. Леонтьева неоднозначно. Для наших целей важно различить три его значения, которые задаются тремя оппозициями: 1) смысл – значение; 2) смысл – эмоция; 3) наличие смысла (осмысленность) – отсутствие его (бессмысленность). Первая из них является производной от фундаментальной оппозиции знания и отношения (Леонтьев, 1975, 123): как значение – единица объективного знания о действительности, так смысл – единица субъективного (пристрастного) отношения к ней. Это первое значение понятия «смысл» абстрагируется от конкретной формы его существования в сознании. Второе противопоставление – смысла и эмоции – как раз и различает две основные формы этого существования. Эмоция – это непосредственное выражение отношения человека к тем или иным событиям и ситуациям, а смысл – это уже нечто опосредованное значениями и вообще знанием, познанием самого себя и своей жизни: смысл – это эмоция с-мыслью, эмоция, просветленная мыслью. Третья оппозиция (осмысленность – бессмысленность) имеет совсем другое происхождение. Ее истоком является понятие смыслообразующего мотива. Только когда деятельность субъекта и вообще ход событий развертываются в направлении реализации смыслообразующих мотивов, тогда ситуация является осмысленной, имеющей смысл. В противном случае она становится бессмысленной.

31.В теории деятельности, кстати сказать, уже существует образец подхода к смыслообразованию как деятельности, реализованный на материале псевдоскопического зрения (Пузырей, 1976; 1980).

32.Идея о существовании такого слоя достаточно хорошо отработана в философской литературе, скажем, в понятии дорефлексивного сознания. Эта идея в разных видах неоднократно использовалась и при построении психологических теорий. Не чужда она и теории деятельности, неявно реализуясь в понятии мотива и явно используясь группой авторов, попытавшихся поставить во главу угла теоретико-деятельностного подхода к личности понятие смысловых образований (Асмолов, Братусь и др., 1979). Современная психология не может уже, по словам В.П. Зинченко и М.К. Мамардашвили, игнорировать мысль о том, что «нечто в сознании обладает бытийными (и поддающимися объективному анализу) характеристиками по отношению к сознанию в смысле индивидуально-психологической реальности (Зинченко, Мамардашвили, 1979, 279).

33.Справедливости ради надо сказать, что А.Н. Леонтьев прекрасно понимал, что «задача на смысл» оборачивается для личности «задачей на соотношение мотивов» (Леонтьев, 1975, 206), что она не заканчивается осознанием этих соотношений, а требует для своего решения особой преобразующей работы над своими мотивами: «Нужна особая внутренняя работа, чтобы решить такую задачу и, может быть, отторгнуть от себя то, что обнажилось» (там же). Однако перед нами только приподнимают полог, за которым открывается чудесная (иначе не скажешь) психологическая область, где не мотивы властвуют над человеком, а он сам становится хозяином, больше того – творцом своих мотивов.

34.Ср. с глубокой идеей В.К. Вилюнаса, высказанной в отношении «биологического смысла»: «Смысловые образования, хотя они также (как и “познавательные психологические образования”. – Ф.В.) возникают в результате деятельности, однако ею самой по себе не порождаются и не представляют того продукта, который фиксирует ее предметное содержание» (Вилюнас, 1976, 87–88). «Смыслообразует не предметная деятельность…» – пишет он далее.

35.В приводимой В.Е. Рожновым и М.Е. Бурно иллюстрации из «Войны и мира» Л.Н. Толстого описывается реакция Пьера Безухова на смерть Каратаева, состоявшая в том, что он, услышав выстрел, означавший, что Каратаев убит, «в то же мгновение вспомнил, что он не кончил еще начатое перед проездом маршала вычисление того, сколько переходов оставалось до Смоленска. И он стал считать». «Теперь только Пьер понял всю силу жизненности человека и спасительную силу перемещения внимания, вложенную в человека, подобную тому спасительному клапану в паровиках, который выпускает лишний пар, как только плотность его превышает известную норму».

36.Что значит рассматривать некий процесс как психический и как процесс сознания? Не имея возможности обсуждать здесь этот вопрос систематически, обратимся к примеру. Один и тот же факт, допустим, забывание некоторого содержания, может пониматься (а в классической психологии иначе и не понимался) как чисто натуральное событие, результат естественных причин, подчиняющееся во всех отношениях только имманентным законам одной из сфер психики – памяти, и тот же самый факт может быть осмыслен как результат особого процесса сознания – «вытеснения», являющегося мотивированной попыткой субъекта разрешить конфликт своих жизненных отношений. Иначе говоря, как психический факт он рассматривается в пространстве некоторой абстрагированной от произвольности субъекта психической «функции», а как факт сознания он понимается в пространстве человеческой жизни и деятельности, в «онтологии человеческой жизни» (Рубинштейн, 1976) – как событие значимое для осуществления реального жизненного процесса и значащее – способное нечто «сказать» (или, наоборот, «умолчать», но в принципе – «говорящее») об индивидуальном бытии. В качестве процесса сознания забывание может получить характеристику умышленности, намеренности (Фрейд, 1925), то есть считаться не натуральным фактом, а актом, своего рода поступком личности.

37.Этим образом Л.С. Выготский передает переходящее всякие пределы возрастание объема понятия, но, конечно, не исчезновение его содержания и не упразднение его из научного обихода.

Bepul matn qismi tugad.